Спра­ши­вать пи­са­те­ля о «тай­нах его твор­че­ства», мне ка­жет­ся, всё равно что спра­ши­вать от козла мо­ло­ка. Да­вать мо­ло­ко  — это дело козы. Так и о твор­че­стве надо спра­ши­вать жизнь, нужно жить, а не спра­ши­вать ху­дож­ни­ка, в неё влюб­лен­но­го, «каким спо­со­бом тоже влю­бить­ся».

Они спра­ши­ва­ют меня, как я жизнь по­лю­бил! Это <…> чисто лич­ное дело каж­до­го, и под­ра­жать этому, без риска стать обе­зья­ной, не­воз­мож­но. А между тем боль­шин­ство за­про­сов, по­лу­чен­ных мною за этот ли­те­ра­тур­ный сезон, сво­ди­лись к во­про­су: «Рас­крой­те нам тайну сво­е­го твор­че­ства».

Тре­тий во­прос ан­ке­ты был: «По­че­му и как вы на­пи­са­ли по­след­ний рас­сказ, где чер­па­ли для него ма­те­ри­а­лы?»

При­зна­юсь, что этот во­прос мне очень не­при­я­тен. Я ворчу: «И что они ко мне лезут! Мною дана вещь  — бе­ри­те её, раз­би­рай­те, из чего и как она сде­ла­на, об­ра­ти­тесь, на­ко­нец, к учи­те­лям и кри­ти­кам: они долж­ны знать, на­учить не по мне од­но­му, а по всем…»

Я с от­вра­ще­ни­ем от­швыр­нул ан­ке­ту, но через не­де­лю по­ду­мал: «Как-то всё-таки не­лов­ко, ведь если спра­ши­ва­ют, зна­чит, тобой ин­те­ре­су­ют­ся. Придёт время, за­бу­дут, и рад бы был, вот как об­ра­до­вал­ся бы, да никто не спро­сит…»

— Ладно,  — го­во­рю,  — рас­ска­жу, так и быть, рас­ска­жу о своём по­след­нем, ещё нигде не на­пе­ча­тан­ном ма­лень­ком дет­ском рас­ска­зе.

(По М. М. При­шви­ну)