М. М. Зо­щен­ко был не­боль­шо­го роста, стро­ен и очень хорош собой. Глаза у него были за­дум­чи­вые, тёмно-карие; руки  — ма­лень­кие, изящ­ные. Он ходил легко и быст­ро, с во­ен­ной вы­прав­кой  — ска­зы­ва­лись годы сна­ча­ла в цар­ской, <...> в Крас­ной Армии. По­сто­ян­ную блед­ность он объ­яс­нял тем, что был отрав­лен га­за­ми на фрон­те. Но мне ка­за­лось, что и от при­ро­ды он был смугл и ма­то­во-бле­ден.

Не думаю, что кто-ни­будь из нас уже тогда раз­га­дал его, ведь он и сам провёл в раз­га­ды­ва­нии са­мо­го себя не одно де­ся­ти­ле­тие. Мень­ше дру­гих его по­ни­мал я  — и это не­уди­ви­тель­но: мне было во­сем­на­дцать лет, а у него за пле­ча­ми была ост­рая, пол­ная стре­ми­тель­ных по­во­ро­тов жизнь. Но всё же я чув­ство­вал в нём не­яс­ное на­пря­же­ние, не­уве­рен­ность, тре­во­гу. Ка­за­лось, он давно и не­спра­вед­ли­во оскорблён, но сумел под­нять­ся выше этого оскорб­ле­ния, со­хра­нив врождённое ров­ное чув­ство не­мсти­тель­но­сти, ра­ду­шия, добра. Думаю, он уже и тогда был вы­со­ко­го мне­ния о своём зна­че­нии в ли­те­ра­ту­ре, но зна­ме­ни­тое в се­ра­пи­о­нов­ском кругу «Зо­щен­ко оби­дит­ся» было ос­но­ва­но и на дру­гом. Ма­лей­ший от­те­нок не­ува­же­ния бо­лез­нен­но за­де­вал его. Он был ка­ва­ле­ром в ста­рин­ном, ры­цар­ском зна­че­нии этого слова  — впро­чем, и в со­вре­мен­ном: по­лу­чил за храб­рость че­ты­ре ор­де­на и был пред­став­лен к пя­то­му в годы Пер­вой ми­ро­вой войны.

Он был полон ува­же­ния к людям и тре­бо­вал та­ко­го же ува­же­ния к себе.

(По В. А. Ка­ве­ри­ну)