Объ­яс­нить фе­но­мен ин­те­ре­са к твор­че­ству Э. Т. А. Гоф­ма­на толь­ко тем, что До­сто­ев­ский когда-то на­звал «все­мир­ной от­зыв­чи­во­стью» рус­ской ли­те­ра­ту­ры, едва ли до­ста­точ­но. Ху­до­же­ствен­ное со­зна­ние Гоф­ма­на ока­за­лось уди­ви­тель­но со­звуч­ным рус­ской ли­те­ра­ту­ре на раз­ных эта­пах её раз­ви­тия. В куль­тур­ную тра­ди­цию Рос­сии он вхо­дил раз­ны­ми сто­ро­на­ми сво­е­го ху­до­же­ствен­но­го мира. Более всего при­вле­ка­ло свой­ствен­ное ему чув­ство фан­та­стич­но­сти, за­ло­жен­ной как в ос­но­ве бытия, так и в про­яв­ле­ни­ях обык­но­вен­ной жизни.

Тема «Гоф­ман – Бул­га­ков»  — осо­бая стра­ни­ца рус­ской гоф­ма­ни­а­ны. Ти­по­ло­ги­че­ская бли­зость между обо­и­ми ху­дож­ни­ка­ми на­столь­ко оче­вид­на, что не нуж­да­ет­ся в по­дроб­ных до­ка­за­тель­ствах. Оба  — певцы го­ро­да. Обоим свой­ствен­но чув­ство из­на­чаль­ной двой­ствен­но­сти мира, вкус к пред­мет­ной ве­ще­ствен­но­сти, со­че­та­е­мой с ин­те­ре­сом к уни­вер­саль­ным  — бы­тий­ным  — про­бле­мам. Оба чутко ре­а­ги­ро­ва­ли на пест­ро­ту жизни, обо­ра­чи­ва­ю­щей­ся к на­блю­да­те­лю то тра­ге­дий­ной, то ко­ми­че­ской или даже фар­со­вой сто­ро­ной. Са­ти­ри­че­ский гро­теск и фан­та­сти­ка  — ху­до­же­ствен­ные прин­ци­пы Гоф­ма­на  — были и из­люб­лен­ны­ми сред­ства­ми бул­га­ков­ской прозы, на­чи­ная от «Дья­во­ли­а­ды» и «Ро­ко­вых яиц» и кон­чая «Ма­сте­ром и Мар­га­ри­той».

Ши­ро­ко из­ве­стен эпи­зод, когда Бул­га­ков «узнал» опи­са­ние соб­ствен­ной твор­че­ской ма­не­ры в ста­тье, по­свящённой Гоф­ма­ну. Более того, <...> ста­тья утвер­ди­ла Бул­га­ко­ва в право­те соб­ствен­ной эс­те­ти­ки. В пись­ме к жене от 6⁠–⁠7 ав­гу­ста 1938 года он писал: «Я слу­чай­но напал на ста­тью о фан­та­сти­ке Гоф­ма­на. Я бе­ре­гу её для тебя, зная, что она по­ра­зит тебя так же, как и меня. Я прав в “Ма­сте­ре и Мар­га­ри­те”! Ты по­ни­ма­ешь, чего стоит это со­зна­ние  — я прав!»