(1)Театр свёл меня с ума, сделал почти невменяемым. (2)Возвращаясь домой по пустынным улицам, видя, как редкие фонари подмигивают друг другу, я останавливался на тротуарах, вспоминал великолепные речи актёров и декламировал, подражая мимике и жестам каждого.
(3)Царица я, но — женщина и мать! — возглашал я в ночной тишине, к удивлению сонных сторожей.
(4)Дома я рассказывал матери о том, что видел. (5)Меня мучило желание передать ей хоть малую частицу радости, наполнявшей моё сердце. (6)Я говорил о Медее, Язоне, Катерине из «Грозы», об удивительной красоте людей в театре, но я чувствовал, что всё это не занимает мать, непонятно ей. (7)При всём желании открыть для матери мир, который теперь так интересовал меня, я не мог сделать этого. (8)Ведь я и сам не понимал простейшего: почему в театре Язон, а не Яков, Медея, а не Марья? (9)Где творится всё это действо, кто эти люди? (10)Что такое «золотое руно», Колхида?
— (11)Так, так, — говорила мать, — но всё-таки не надо бы тебе по театрам ходить. (12)Отец и то всё говорит, что ты ничего не делаешь. (13)Я тебя, конечно, прикрываю, а ведь правда, что бездельник ты!
(14)Я действительно ничего не делал и учился плохо. (15)Когда я спрашивал отца, можно ли идти в театр, он не пускал меня. (16)Отец говорил:
— В дворники надо идти! (17)В дворники, а не в театр! (18)Дворником надо быть, и будет у тебя кусок хлеба! (19)А что в театре хорошего? (20)Ты вот не захотел мастеровым быть и сгниёшь в тюрьме. (21)Мастеровые вон как живут: сыты, одеты, обуты, — говорил отец.
(22)Я видел мастеровых по большей части оборванными, босыми, полуголодными и пьяными и не верил ему.
(23)А театр всё более увлекал меня, и всё чаще я скрывал деньги, заработанные пением в церковном хоре. (24)А тут ещё приехала опера, и билеты поднялись в цене до 30 копеек. (25)Опера изумила меня; как певчий, я, конечно, не тем был изумлён, что люди поют, и поют не очень понятные слова (я сам пел на свадьбах: «Яви ми зрак!» — и тому подобное), но изумило меня то, что существует жизнь, в которой люди вообще обо всём поют, а не разговаривают, как это установлено на улицах и в домах Казани. (26)Необыкновенные люди, необыкновенно наряженные, спрашивая — пели, отвечая — пели, пели — думая, гневаясь, умирая, пели — сидя, стоя, хором, дуэтами и всячески!
(27)Изумлял меня этот порядок жизни и страшно нравился мне.
(28)«Господи, — думал я, — вот если бы везде так все пели: на улицах, в банях, в мастерских!»
(29)Например, городовой, схватив обывателя за шиворот, басом возглашает:
— Вот я тебя в участок отведу-у!
(30)А ведомый взывает тенорком:
— Помилуйте, помилуйте, служивый-й!
(31)Мечтая о такой прелестной жизни, я, естественно, начал превращать будничную жизнь в оперу. (32)Отец говорит мне:
— Федька, квасу!
(33)А я ему в ответ дискантом и на высоких нотах:
— Сей-час несу-у!
— (34)Ты чего орешь? — спрашивает он.
(35)Или пою:
— Папа-аша, вставай чай пи-ить!
(36)Он таращит глаза на меня и говорит матери:
— Видала? (37)Вот до чего они, театры, доводят.
(38)Театр уже стал для меня, подростка, необходимостью, и роль зрителя, место на галёрке2 теперь не удовлетворяли меня — хотелось проникнуть за кулисы. (39)Я несколько раз пытался прорваться в это царство чудес — какие-то свирепые люди с боем выгоняли меня вон. (40)Но однажды я всё-таки достиг желаемого: открыл какую-то маленькую дверь и очутился на тёмной, узкой лестнице, заваленной разным хламом, изломанными рамами, лохмотьями холста. (41)Вот он — путь к чудесам!
(42)Пробираясь среди этих обломков, я вдруг очутился под сценой, среди дьявольской путаницы верёвок, брусьев, машин; всё это двигалось, колебалось, скрипело. (43)В этой путанице шмыгали люди с молотками и топорами в руках, покрикивая друг на друга. (44)Пробираясь среди них, как мышь, я вылез на сцену, за кулисы и очутился во сне наяву — в компании краснокожих, испанцев, плотников и взъерошенных людей с тетрадками в руках. (45)Хотя индейцы и испанцы разговаривали, как плотники, тоже по-русски, но это не лишало их обаяния, я разглядывал крашеные лица и яркие костюмы с величайшим восторгом. (46)Всё это произвело на меня чарующее впечатление, незабвенное во веки веков — я понял, что жизнь моя обязательно будет связана с театром.
(47)Вскоре после этого я уже участвовал в спектакле статистом. (48)Меня одели в тёмный, гладкий костюм и намазали мне лицо жжёной пробкой3, обещав дать пятачок за это посрамление личности. (49)Я подчинился окрашиванию не только безбоязненно, но и с великим наслаждением, яростно кричал «ура» в честь Васко да Гама и вообще чувствовал себя превосходно. (50)Но вскоре мной овладело великое смущение. (51)Я убедился, что пробку с лица не так-то легко смыть. (52)Идя домой, я тёр лоб и щёки снегом, истратил его целый сугроб и всё-таки явился... с копчёной физиономией негра. (53)Родители очень серьёзно предложили мне объяснить, что это значит. (54)Я объяснил, но их не удовлетворило это, и отец жестоко выпорол меня, приговаривая:
— В дворники иди, в дворники!
2 Галёрка — верхний ярус в театре, в цирке и т. п. (разг.); задние ряды (шутл.).
3 Пробка — наружный слой коры некоторых древесных растений (преимущественно пробкового дуба).
Какие из высказываний соответствуют содержанию текста? Укажите номера ответов.
1) Возвращаясь вечером из театра после представления, рассказчик пытался напевать отрывки оперных арий.
2) Низкий уровень образованности не позволял рассказчику понять в полной мере новаторских черт театральных постановок.
3) Особое потрясение подросток испытал после посещения оперы: он впервые услышал, что люди поют малопонятные слова.
4) Когда мальчик попытался в бытовых ситуациях в семье не говорить, а петь, отец отнёсся к этому резко отрицательно.
5) Первая театральная роль рассказчика была роль чернокожего.
PDF-версии: 




