(1)Од­на­ж­ды Ар­хи­мед сел в ванну и вдруг по­чув­ство­вал, будто стал легче. (2)Он и рань­ше са­дил­ся в ванну, и мно­гие до него де­ла­ли то же самое. (3)Но до этого ис­то­ри­че­ско­го слу­чая ни­ко­му и в го­ло­ву не при­хо­ди­ло, что тело, по­гружённое в жид­кость, те­ря­ет в своём весе столь­ко, сколь­ко весит вы­тес­нен­ная телом жид­кость. (4)Ар­хи­мед уди­вил­ся. (5)Когда он уди­вил­ся  — он за­ду­мал­ся. (6)А когда он за­ду­мал­ся – он от­крыл ве­ли­кую тайну при­ро­ды.

(7)Может быть, всё это про­ис­хо­ди­ло и не так. (8)Но факт остаётся фак­том: закон Ар­хи­ме­да су­ще­ству­ет, и те, кто по­лу­ча­ет «двой­ки» за не­зна­ние его, могут это под­твер­дить.

(9)Мне ка­жет­ся, что все от­кры­тия про­ис­хо­дят от­то­го, что люди не­рав­но­душ­ны. (10)Что они умеют удив­лять­ся.

(11)Ска­жем, сидел себе Нью­тон в саду. (12)Смот­рит  — упало яб­ло­ко. (13)Ну, упало и упало. (14)По­ды­ми и съешь. (15)Ни­ко­го не удив­ля­ло это ни­ко­гда. (16)А Нью­тон уди­вил­ся: «По­че­му это оно упало?» (17)Уди­вил­ся, за­ду­мал­ся и от­крыл закон все­мир­но­го тя­го­те­ния.

(18)Ко­неч­но, всё это го­раз­до слож­нее. (19)Всё это тре­бо­ва­ло огром­но­го труда, огром­ных зна­ний. (20)Я рас­ска­зы­ваю об этом так не­слож­но по­то­му, что это, на­вер­но, тебе из­вест­но. (21)И потом я хочу ска­зать, что, если ты не уме­ешь удив­лять­ся, если ты рав­но­ду­шен, скуч­но тебе будет жить на свете.

(22)Если бы люди не умели удив­лять­ся, я прямо не знаю, что с ними было бы. (23)Они ни­че­го бы не при­ду­ма­ли и ни­че­го бы не от­кры­ли. (24)Они не умели бы вы­ра­щи­вать хлеб, ле­тать в кос­мос. (25)И, кроме того, они не умели бы со­зда­вать му­зы­ку, со­чи­нять стихи, ри­со­вать кар­ти­ны.

(26)Вот идёт в лесу че­ло­век. (27)Слы­шит: поют птицы. (28)Ну, поют и поют, эка не­ви­даль! (29)А иной уди­вит­ся: очень не­обык­но­вен­но и слад­ко поют. (30)И за­ду­ма­ет­ся...

(31)А дру­гой че­ло­век уди­вит­ся крас­кам и цве­там при­ро­ды. (32)И начнёт сам про­бо­вать со­че­тать эти крас­ки. (33)По­лу­ча­ет­ся кар­ти­на.

(34)Тре­тий, слу­шая че­ло­ве­че­скую речь, вни­кая в раз­го­во­ры людей, вдруг уди­вит­ся, как увле­ка­тель­но и точно или, на­о­бо­рот, нудно и не­вер­но люди из­ла­га­ют свои мысли. (35)И сам на­чи­на­ет ду­мать над сло­ва­ми, про­бо­вать их в раз­ных со­че­та­ни­ях, стро­ить из них пред­ло­же­ния, при­ме­рять к дей­стви­тель­но­сти, ис­кать самые точ­ные и нуж­ные слова.

(36)Ко­неч­но, есть люди, ко­то­рых ничто не удив­ля­ет. (37)Они смот­рят на мир как-то од­но­бо­ко: чего бы по­ку­шать в этом мире или чего бы при­сво­ить? (38)У них явные рас­хож­де­ния с Нью­то­ном. (39)Они бы это яб­ло­ко про­сто сже­ва­ли без вся­ко­го все­мир­но­го тя­го­те­ния. (40)Они берут вол­шеб­ный ковёр-самолёт и при­би­ва­ют его на стен­ку, чтоб не летал. (41)Они цве­та­ми ко­ро­ву на­кор­мят, птицу и перья ощип­лют, а что ка­са­ет­ся слов, так они ни разу не об­ра­тят вни­ма­ния на то, о чём бол­та­ют.

(42)Очень скуч­ные люди. (43)Прямо жалко их и даже как-то стыд­но за них.

(44)А ты по­про­буй уди­вить­ся. (45)Всё в этом мире не­про­сто. (46)Всё на­хо­дит­ся во вза­и­мо­свя­зи. (47)По­это­му су­ще­ству­ют пре­крас­ные вещи и пре­крас­ные сказ­ки. (48)По­это­му су­ще­ству­ют мечты и ре­аль­ность.

(49)По­это­му су­ще­ству­ют друж­ба и борь­ба. (50)И на­сто­я­щая му­зы­ка, и на­сто­я­щая жи­во­пись, и на­сто­я­щие стихи.

(51)И по­это­му люди бы­ва­ют счаст­ли­вы.

(52)Жизнь уди­ви­тель­на. (53)И люди тоже уди­ви­тель­ны. (54)И каж­дый, если бы за­хо­тел, мог бы уви­деть и узнать в ты­ся­чу раз боль­ше, чем знает и видит.

(по Л.И. Ли­хо­де­е­ву*)

* Лео­нид Из­ра­и­ле­вич Ли­хо­де­ев (1921–1994) – рус­ский пи­са­тель, автор очер­ков, фе­лье­то­нов, ро­ма­на-эпо­пеи «Се­мей­ный ка­лен­дарь, или Жизнь от конца до на­ча­ла».

(1)Од­на­ж­ды Ар­хи­мед сел в ванну и вдруг по­чув­ство­вал, будто стал легче. (2)Он и рань­ше са­дил­ся в ванну, и мно­гие до него де­ла­ли то же самое. (3)Но до этого ис­то­ри­че­ско­го слу­чая ни­ко­му и в го­ло­ву не при­хо­ди­ло, что тело, по­гружённое в жид­кость, те­ря­ет в своём весе столь­ко, сколь­ко весит вы­тес­нен­ная телом жид­кость. (4)Ар­хи­мед уди­вил­ся. (5)Когда он уди­вил­ся  — он за­ду­мал­ся. (6)А когда он за­ду­мал­ся – он от­крыл ве­ли­кую тайну при­ро­ды.

(7)Может быть, всё это про­ис­хо­ди­ло и не так. (8)Но факт остаётся фак­том: закон Ар­хи­ме­да су­ще­ству­ет, и те, кто по­лу­ча­ет «двой­ки» за не­зна­ние его, могут это под­твер­дить.

(9)Мне ка­жет­ся, что все от­кры­тия про­ис­хо­дят от­то­го, что люди не­рав­но­душ­ны. (10)Что они умеют удив­лять­ся.

(11)Ска­жем, сидел себе Нью­тон в саду. (12)Смот­рит  — упало яб­ло­ко. (13)Ну, упало и упало. (14)По­ды­ми и съешь. (15)Ни­ко­го не удив­ля­ло это ни­ко­гда. (16)А Нью­тон уди­вил­ся: «По­че­му это оно упало?» (17)Уди­вил­ся, за­ду­мал­ся и от­крыл закон все­мир­но­го тя­го­те­ния.

(18)Ко­неч­но, всё это го­раз­до слож­нее. (19)Всё это тре­бо­ва­ло огром­но­го труда, огром­ных зна­ний. (20)Я рас­ска­зы­ваю об этом так не­слож­но по­то­му, что это, на­вер­но, тебе из­вест­но. (21)И потом я хочу ска­зать, что, если ты не уме­ешь удив­лять­ся, если ты рав­но­ду­шен, скуч­но тебе будет жить на свете.

(22)Если бы люди не умели удив­лять­ся, я прямо не знаю, что с ними было бы. (23)Они ни­че­го бы не при­ду­ма­ли и ни­че­го бы не от­кры­ли. (24)Они не умели бы вы­ра­щи­вать хлеб, ле­тать в кос­мос. (25)И, кроме того, они не умели бы со­зда­вать му­зы­ку, со­чи­нять стихи, ри­со­вать кар­ти­ны.

(26)Вот идёт в лесу че­ло­век. (27)Слы­шит: поют птицы. (28)Ну, поют и поют, эка не­ви­даль! (29)А иной уди­вит­ся: очень не­обык­но­вен­но и слад­ко поют. (30)И за­ду­ма­ет­ся...

(31)А дру­гой че­ло­век уди­вит­ся крас­кам и цве­там при­ро­ды. (32)И начнёт сам про­бо­вать со­че­тать эти крас­ки. (33)По­лу­ча­ет­ся кар­ти­на.

(34)Тре­тий, слу­шая че­ло­ве­че­скую речь, вни­кая в раз­го­во­ры людей, вдруг уди­вит­ся, как увле­ка­тель­но и точно или, на­о­бо­рот, нудно и не­вер­но люди из­ла­га­ют свои мысли. (35)И сам на­чи­на­ет ду­мать над сло­ва­ми, про­бо­вать их в раз­ных со­че­та­ни­ях, стро­ить из них пред­ло­же­ния, при­ме­рять к дей­стви­тель­но­сти, ис­кать самые точ­ные и нуж­ные слова.

(36)Ко­неч­но, есть люди, ко­то­рых ничто не удив­ля­ет. (37)Они смот­рят на мир как-то од­но­бо­ко: чего бы по­ку­шать в этом мире или чего бы при­сво­ить? (38)У них явные рас­хож­де­ния с Нью­то­ном. (39)Они бы это яб­ло­ко про­сто сже­ва­ли без вся­ко­го все­мир­но­го тя­го­те­ния. (40)Они берут вол­шеб­ный ковёр-самолёт и при­би­ва­ют его на стен­ку, чтоб не летал. (41)Они цве­та­ми ко­ро­ву на­кор­мят, птицу и перья ощип­лют, а что ка­са­ет­ся слов, так они ни разу не об­ра­тят вни­ма­ния на то, о чём бол­та­ют.

(42)Очень скуч­ные люди. (43)Прямо жалко их и даже как-то стыд­но за них.

(44)А ты по­про­буй уди­вить­ся. (45)Всё в этом мире не­про­сто. (46)Всё на­хо­дит­ся во вза­и­мо­свя­зи. (47)По­это­му су­ще­ству­ют пре­крас­ные вещи и пре­крас­ные сказ­ки. (48)По­это­му су­ще­ству­ют мечты и ре­аль­ность.

(49)По­это­му су­ще­ству­ют друж­ба и борь­ба. (50)И на­сто­я­щая му­зы­ка, и на­сто­я­щая жи­во­пись, и на­сто­я­щие стихи.

(51)И по­это­му люди бы­ва­ют счаст­ли­вы.

(52)Жизнь уди­ви­тель­на. (53)И люди тоже уди­ви­тель­ны. (54)И каж­дый, если бы за­хо­тел, мог бы уви­деть и узнать в ты­ся­чу раз боль­ше, чем знает и видит.

(по Л.И. Ли­хо­де­е­ву*)

* Лео­нид Из­ра­и­ле­вич Ли­хо­де­ев (1921–1994) – рус­ский пи­са­тель, автор очер­ков, фе­лье­то­нов, ро­ма­на-эпо­пеи «Се­мей­ный ка­лен­дарь, или Жизнь от конца до на­ча­ла».

(1)Небо за­во­лок­ло злыми ту­ча­ми, дождь пе­чаль­но ко­ло­тил в стёкла и на­го­нял на душу тоску. (2)В за­дум­чи­вой позе, с расстёгну­тым жи­ле­том и за­ло­жив руки в кар­ма­ны, стоял у окна и смот­рел на хму­рую улицу хо­зя­ин го­род­ско­го лом­бар­да По­ли­карп Семёнович Иудин.

(3)«Ну что такое наша жизнь?  — рас­суж­дал он в уни­сон с пла­чу­щим небом.  — (4)Что она такое? (5)Книга какая-то с мас­сой стра­ниц, на ко­то­рых на­пи­са­но боль­ше стра­да­ний и горя, чем ра­до­стей… (6)На что она нам дана? (7)Ведь не для пе­ча­лей же Бог, бла­гой и все­мо­гу­щий, со­здал мир! (8)А вы­хо­дит на­о­бо­рот. (9)Слёз боль­ше, чем смеха…»

(10)Иудин вынул пра­вую руку из кар­ма­на и по­че­сал за­ты­лок.

(11)«Н-да,  — про­дол­жал он за­дум­чи­во,  — в плане у ми­ро­зда­ния, оче­вид­но, не было ни­ще­ты, про­даж­но­сти и по­зо­ра, а на деле они есть. (12)Их со­зда­ло само че­ло­ве­че­ство. (13)Оно само по­ро­ди­ло этот бич. (14)А для чего, спра­ши­ва­ет­ся, для чего?»

(15)Он вынул левую руку и скорб­но провёл ею по лицу.

(16)«А ведь как легко можно было бы по­мочь люд­ско­му горю: сто­и­ло бы толь­ко паль­цем ше­вель­нуть. (17)Вот, на­при­мер, идёт бо­га­тая по­хо­рон­ная про­цес­сия. (18)Ше­стер­ня ло­ша­дей в чёрных по­по­нах везёт пыш­ный гроб, а сзади едет чуть ли не на вер­сту ве­ре­ни­ца карет. (19)Фа­кель­щи­ки важно вы­сту­па­ют с фо­на­ря­ми. (20)На ло­ша­дях бол­та­ют­ся кар­тон­ные гербы: хо­ро­нят важ­ное лицо, долж­но быть, са­нов­ник умер. (21)А сде­лал ли он во всю жизнь хоть одно доб­рое дело? (22)При­грел ли бед­ня­ка? (23)Ко­неч­но, нет… ми­шу­ра!»

— (24)Что вам, Семён Ива­ныч?

— (25)Да вот за­труд­ня­юсь оце­нить ко­стюм. (26)По-моему, боль­ше шести руб­лей под него дать нель­зя. (27)А она про­сит семь; го­во­рит, де­тиш­ки боль­ны, ле­чить надо.

— (28)И шесть руб­лей будет мно­го­ва­то. (29)Боль­ше пяти не да­вай­те, иначе мы так про­го­рим. (30)Толь­ко вы уж осмот­ри­тесь хо­ро­шень­ко, нет ли дыр и не оста­лись ли где пятна…

(31)«Нда-с, так вот  — жизнь, ко­то­рая за­став­ля­ет за­ду­мать­ся о при­ро­де че­ло­ве­ка. (32)За бо­га­тым ка­та­фал­ком тя­нет­ся под­во­да, на ко­то­рую взва­ли­ли сос­но­вый гроб. (33)Сзади неё плетётся, шлёпая по грязи, толь­ко одна ста­ру­шон­ка. (34)Эта ста­руш­ка, быть может, укла­ды­ва­ет в мо­ги­лу сына-кор­миль­ца… (35)А спро­сить-ка, даст ли ей хоть ко­пей­ку вот та дама, ко­то­рая сидит в ка­ре­те? (36)Ко­неч­но, не даст, хотя, может, вы­ра­зит свои со­бо­лез­но­ва­ния… »

—(37)Что там ещё?

— (38)Шубку ста­ру­ха при­нес­ла… сколь­ко дать?

— (39)Мех за­ячий… (40)Ни­че­го, креп­ка, руб­лей пять стоит. (41)Дайте три рубля, и про­цен­ты, ра­зу­ме­ет­ся, вперёд… (42)«Где же, в самом деле, люди, где их серд­ца? (43)Бед­ня­ки гиб­нут, а бо­га­чам и дела нет…»

(44)Иудин при­жал лоб к хо­лод­но­му стек­лу и за­ду­мал­ся. (45)На гла­зах его вы­сту­пи­ли слёзы – круп­ные, бле­стя­щие, кро­ко­ди­ло­вы слёзы.

(по А.П. Че­хо­ву*)

*Алек­сандр Пав­ло­вич Чехов (1855–1913) – рус­ский пи­са­тель, про­за­ик, пуб­ли­цист, стар­ший брат Ан­то­на Пав­ло­ви­ча Че­хо­ва.

(1)Небо за­во­лок­ло злыми ту­ча­ми, дождь пе­чаль­но ко­ло­тил в стёкла и на­го­нял на душу тоску. (2)В за­дум­чи­вой позе, с расстёгну­тым жи­ле­том и за­ло­жив руки в кар­ма­ны, стоял у окна и смот­рел на хму­рую улицу хо­зя­ин го­род­ско­го лом­бар­да По­ли­карп Семёнович Иудин.

(3)«Ну что такое наша жизнь?  — рас­суж­дал он в уни­сон с пла­чу­щим небом.  — (4)Что она такое? (5)Книга какая-то с мас­сой стра­ниц, на ко­то­рых на­пи­са­но боль­ше стра­да­ний и горя, чем ра­до­стей… (6)На что она нам дана? (7)Ведь не для пе­ча­лей же Бог, бла­гой и все­мо­гу­щий, со­здал мир! (8)А вы­хо­дит на­о­бо­рот. (9)Слёз боль­ше, чем смеха…»

(10)Иудин вынул пра­вую руку из кар­ма­на и по­че­сал за­ты­лок.

(11)«Н-да,  — про­дол­жал он за­дум­чи­во,  — в плане у ми­ро­зда­ния, оче­вид­но, не было ни­ще­ты, про­даж­но­сти и по­зо­ра, а на деле они есть. (12)Их со­зда­ло само че­ло­ве­че­ство. (13)Оно само по­ро­ди­ло этот бич. (14)А для чего, спра­ши­ва­ет­ся, для чего?»

(15)Он вынул левую руку и скорб­но провёл ею по лицу.

(16)«А ведь как легко можно было бы по­мочь люд­ско­му горю: сто­и­ло бы толь­ко паль­цем ше­вель­нуть. (17)Вот, на­при­мер, идёт бо­га­тая по­хо­рон­ная про­цес­сия. (18)Ше­стер­ня ло­ша­дей в чёрных по­по­нах везёт пыш­ный гроб, а сзади едет чуть ли не на вер­сту ве­ре­ни­ца карет. (19)Фа­кель­щи­ки важно вы­сту­па­ют с фо­на­ря­ми. (20)На ло­ша­дях бол­та­ют­ся кар­тон­ные гербы: хо­ро­нят важ­ное лицо, долж­но быть, са­нов­ник умер. (21)А сде­лал ли он во всю жизнь хоть одно доб­рое дело? (22)При­грел ли бед­ня­ка? (23)Ко­неч­но, нет… ми­шу­ра!»

— (24)Что вам, Семён Ива­ныч?

— (25)Да вот за­труд­ня­юсь оце­нить ко­стюм. (26)По-моему, боль­ше шести руб­лей под него дать нель­зя. (27)А она про­сит семь; го­во­рит, де­тиш­ки боль­ны, ле­чить надо.

— (28)И шесть руб­лей будет мно­го­ва­то. (29)Боль­ше пяти не да­вай­те, иначе мы так про­го­рим. (30)Толь­ко вы уж осмот­ри­тесь хо­ро­шень­ко, нет ли дыр и не оста­лись ли где пятна…

(31)«Нда-с, так вот  — жизнь, ко­то­рая за­став­ля­ет за­ду­мать­ся о при­ро­де че­ло­ве­ка. (32)За бо­га­тым ка­та­фал­ком тя­нет­ся под­во­да, на ко­то­рую взва­ли­ли сос­но­вый гроб. (33)Сзади неё плетётся, шлёпая по грязи, толь­ко одна ста­ру­шон­ка. (34)Эта ста­руш­ка, быть может, укла­ды­ва­ет в мо­ги­лу сына-кор­миль­ца… (35)А спро­сить-ка, даст ли ей хоть ко­пей­ку вот та дама, ко­то­рая сидит в ка­ре­те? (36)Ко­неч­но, не даст, хотя, может, вы­ра­зит свои со­бо­лез­но­ва­ния… »

—(37)Что там ещё?

— (38)Шубку ста­ру­ха при­нес­ла… сколь­ко дать?

— (39)Мех за­ячий… (40)Ни­че­го, креп­ка, руб­лей пять стоит. (41)Дайте три рубля, и про­цен­ты, ра­зу­ме­ет­ся, вперёд… (42)«Где же, в самом деле, люди, где их серд­ца? (43)Бед­ня­ки гиб­нут, а бо­га­чам и дела нет…»

(44)Иудин при­жал лоб к хо­лод­но­му стек­лу и за­ду­мал­ся. (45)На гла­зах его вы­сту­пи­ли слёзы – круп­ные, бле­стя­щие, кро­ко­ди­ло­вы слёзы.

(по А.П. Че­хо­ву*)

*Алек­сандр Пав­ло­вич Чехов (1855–1913) – рус­ский пи­са­тель, про­за­ик, пуб­ли­цист, стар­ший брат Ан­то­на Пав­ло­ви­ча Че­хо­ва.

(1)Я по­лу­чил не­дав­но пись­мо, в ко­то­ром школь­ни­ца пишет о своей по­дру­ге. (2)Учи­тель­ни­ца ли­те­ра­ту­ры пред­ло­жи­ла этой по­дру­ге на­пи­сать со­чи­не­ние об очень круп­ном со­вет­ском пи­са­те­ле. (3)И в этом со­чи­не­нии школь­ни­ца, от­да­вая долж­ное и ге­ни­аль­но­сти пи­са­те­ля, и его зна­че­нию в ис­то­рии ли­те­ра­ту­ры, на­пи­са­ла, что у него были ошиб­ки. (4)Учи­тель­ни­ца сочла всё это не­умест­ным и очень её бра­ни­ла. (5)И вот по­дру­га той школь­ни­цы об­ра­ща­ет­ся ко мне с во­про­сом: можно ли пи­сать об ошиб­ках ве­ли­ких людей? (6)Я ей от­ве­тил, что не толь­ко можно, но и нужно пи­сать об ошиб­ках ве­ли­ких людей, что велик че­ло­век не тем, что он ни в чём не оши­бал­ся. (7)Никто не сво­бо­ден от оши­бок в нашей жизни, в нашей слож­ной жизни.

(8)Что че­ло­ве­ку важно? (9)Как про­жить жизнь? (10)Пре­жде всего – не со­вер­шить ни­ка­ких по­ступ­ков, ко­то­рые бы ро­ня­ли его до­сто­ин­ство. (11)Можно не очень много сде­лать в жизни, но если ты не де­ла­ешь ни­че­го, даже мел­ко­го, про­тив своей со­ве­сти, то уже этим самым ты при­но­сишь ко­лос­саль­ную поль­зу. (12)Даже в обы­ден­ной нашей, по­все­днев­ной жизни. (13)А ведь в жизни могут быть и тяжёлые, горь­кие си­ту­а­ции, когда перед че­ло­ве­ком стоит про­бле­ма вы­бо­ра – быть обес­че­щен­ным в гла­зах окру­жа­ю­щих или в своих соб­ствен­ных. (14)Уве­рен, что лучше быть обес­че­щен­ным перед дру­ги­ми, не­же­ли перед своей со­ве­стью. (15)Че­ло­век дол­жен уметь жерт­во­вать собой. (16)Ко­неч­но, такая жерт­ва  — это ге­ро­и­че­ский по­сту­пок. (17)Но на него нужно идти.

(18)Когда я го­во­рю о том, что че­ло­век не дол­жен идти про­тив своей со­ве­сти, не дол­жен со­вер­шать с ней сдел­ку, я вовсе не имею в виду, что че­ло­век не может или не дол­жен оши­бать­ся, осту­пать­ся. (19)Никто не сво­бо­ден от оши­бок в нашей слож­ной жизни. (20)Од­на­ко че­ло­ве­ка, ко­то­рый осту­пил­ся, под­сте­ре­га­ет серьёзней­шая опас­ность: он не­ред­ко при­хо­дит в от­ча­я­ние. (21)Ему на­чи­на­ет ка­зать­ся, что все кру­гом под­ле­цы, что все лгут и сквер­но по­сту­па­ют. (22)На­сту­па­ет разо­ча­ро­ва­ние, а разо­ча­ро­ва­ние, по­те­ря веры в людей, в по­ря­доч­ность  — это самое страш­ное.

(23)Да, го­во­рят: «Бе­ре­ги честь смо­ло­ду». (24)Но если даже не уда­лось сбе­речь честь смо­ло­ду, её нужно и можно вер­нуть себе в зре­лом воз­расте, пе­ре­ло­мить себя, найти в себе сме­лость и му­же­ство при­знать ошиб­ки.

(25)Я знаю че­ло­ве­ка, ко­то­рым сей­час все вос­хи­ща­ют­ся, ко­то­ро­го очень ценят, ко­то­ро­го и я в по­след­ние годы его жизни любил. (26)Между тем в мо­ло­до­сти он со­вер­шил дур­ной по­сту­пок, очень дур­ной. (27)И он мне потом рас­ска­зал об этом по­ступ­ке. (28)Сам при­знал­ся. (29)Позже мы плыли с ним на теп­ло­хо­де, и он ска­зал, опер­шись на по­руч­ни па­лу­бы: «А я думал, что вы со мной и раз­го­ва­ри­вать не ста­не­те». (30)Я даже не понял, о чём он: моё от­но­ше­ние к нему из­ме­ни­лось го­раз­до рань­ше, чем он при­знал­ся в гре­хах мо­ло­до­сти. (31)Я уже сам по­ни­мал, что он мно­гое не осо­зна­вал из того, что делал...

(32)Путь к рас­ка­я­нию может быть дол­гим и труд­ным. (33)Но как же укра­ша­ет му­же­ство при­знать свою вину – укра­ша­ет и че­ло­ве­ка, и об­ще­ство.

(34)Тре­во­ги со­ве­сти... (35)Они под­ска­зы­ва­ют, учат; они по­мо­га­ют не на­ру­шать эти­че­ских норм, со­хра­нять до­сто­ин­ство – до­сто­ин­ство нрав­ствен­но жи­ву­ще­го че­ло­ве­ка.

(по Д.С. Лихачёву*)

* Дмит­рий Сер­ге­е­вич Лихачёв (1906–1999) – со­вет­ский и рос­сий­ский фи­ло­лог, куль­ту­ро­лог, ис­кус­ство­вед, ака­де­мик РАН.

(1)Я по­лу­чил не­дав­но пись­мо, в ко­то­ром школь­ни­ца пишет о своей по­дру­ге. (2)Учи­тель­ни­ца ли­те­ра­ту­ры пред­ло­жи­ла этой по­дру­ге на­пи­сать со­чи­не­ние об очень круп­ном со­вет­ском пи­са­те­ле. (3)И в этом со­чи­не­нии школь­ни­ца, от­да­вая долж­ное и ге­ни­аль­но­сти пи­са­те­ля, и его зна­че­нию в ис­то­рии ли­те­ра­ту­ры, на­пи­са­ла, что у него были ошиб­ки. (4)Учи­тель­ни­ца сочла всё это не­умест­ным и очень её бра­ни­ла. (5)И вот по­дру­га той школь­ни­цы об­ра­ща­ет­ся ко мне с во­про­сом: можно ли пи­сать об ошиб­ках ве­ли­ких людей? (6)Я ей от­ве­тил, что не толь­ко можно, но и нужно пи­сать об ошиб­ках ве­ли­ких людей, что велик че­ло­век не тем, что он ни в чём не оши­бал­ся. (7)Никто не сво­бо­ден от оши­бок в нашей жизни, в нашей слож­ной жизни.

(8)Что че­ло­ве­ку важно? (9)Как про­жить жизнь? (10)Пре­жде всего – не со­вер­шить ни­ка­ких по­ступ­ков, ко­то­рые бы ро­ня­ли его до­сто­ин­ство. (11)Можно не очень много сде­лать в жизни, но если ты не де­ла­ешь ни­че­го, даже мел­ко­го, про­тив своей со­ве­сти, то уже этим самым ты при­но­сишь ко­лос­саль­ную поль­зу. (12)Даже в обы­ден­ной нашей, по­все­днев­ной жизни. (13)А ведь в жизни могут быть и тяжёлые, горь­кие си­ту­а­ции, когда перед че­ло­ве­ком стоит про­бле­ма вы­бо­ра – быть обес­че­щен­ным в гла­зах окру­жа­ю­щих или в своих соб­ствен­ных. (14)Уве­рен, что лучше быть обес­че­щен­ным перед дру­ги­ми, не­же­ли перед своей со­ве­стью. (15)Че­ло­век дол­жен уметь жерт­во­вать собой. (16)Ко­неч­но, такая жерт­ва  — это ге­ро­и­че­ский по­сту­пок. (17)Но на него нужно идти.

(18)Когда я го­во­рю о том, что че­ло­век не дол­жен идти про­тив своей со­ве­сти, не дол­жен со­вер­шать с ней сдел­ку, я вовсе не имею в виду, что че­ло­век не может или не дол­жен оши­бать­ся, осту­пать­ся. (19)Никто не сво­бо­ден от оши­бок в нашей слож­ной жизни. (20)Од­на­ко че­ло­ве­ка, ко­то­рый осту­пил­ся, под­сте­ре­га­ет серьёзней­шая опас­ность: он не­ред­ко при­хо­дит в от­ча­я­ние. (21)Ему на­чи­на­ет ка­зать­ся, что все кру­гом под­ле­цы, что все лгут и сквер­но по­сту­па­ют. (22)На­сту­па­ет разо­ча­ро­ва­ние, а разо­ча­ро­ва­ние, по­те­ря веры в людей, в по­ря­доч­ность  — это самое страш­ное.

(23)Да, го­во­рят: «Бе­ре­ги честь смо­ло­ду». (24)Но если даже не уда­лось сбе­речь честь смо­ло­ду, её нужно и можно вер­нуть себе в зре­лом воз­расте, пе­ре­ло­мить себя, найти в себе сме­лость и му­же­ство при­знать ошиб­ки.

(25)Я знаю че­ло­ве­ка, ко­то­рым сей­час все вос­хи­ща­ют­ся, ко­то­ро­го очень ценят, ко­то­ро­го и я в по­след­ние годы его жизни любил. (26)Между тем в мо­ло­до­сти он со­вер­шил дур­ной по­сту­пок, очень дур­ной. (27)И он мне потом рас­ска­зал об этом по­ступ­ке. (28)Сам при­знал­ся. (29)Позже мы плыли с ним на теп­ло­хо­де, и он ска­зал, опер­шись на по­руч­ни па­лу­бы: «А я думал, что вы со мной и раз­го­ва­ри­вать не ста­не­те». (30)Я даже не понял, о чём он: моё от­но­ше­ние к нему из­ме­ни­лось го­раз­до рань­ше, чем он при­знал­ся в гре­хах мо­ло­до­сти. (31)Я уже сам по­ни­мал, что он мно­гое не осо­зна­вал из того, что делал...

(32)Путь к рас­ка­я­нию может быть дол­гим и труд­ным. (33)Но как же укра­ша­ет му­же­ство при­знать свою вину – укра­ша­ет и че­ло­ве­ка, и об­ще­ство.

(34)Тре­во­ги со­ве­сти... (35)Они под­ска­зы­ва­ют, учат; они по­мо­га­ют не на­ру­шать эти­че­ских норм, со­хра­нять до­сто­ин­ство – до­сто­ин­ство нрав­ствен­но жи­ву­ще­го че­ло­ве­ка.

(по Д.С. Лихачёву*)

* Дмит­рий Сер­ге­е­вич Лихачёв (1906–1999) – со­вет­ский и рос­сий­ский фи­ло­лог, куль­ту­ро­лог, ис­кус­ство­вед, ака­де­мик РАН.

(1)Был канун рож­де­ства…

(2)Сто­рож пе­ре­се­лен­че­ско­го ба­ра­ка, от­став­ной сол­дат, с серою, как мы­ши­ная шерсть, бо­ро­дою, по имени Семён Дмит­ри­е­вич, или по­про­сту Мит­рич, подошёл к жене и ве­се­ло про­го­во­рил:

– (3)Ну, баба, какую я штуку на­ду­мал! (4)Я го­во­рю, празд­ник под­хо­дит... (5)И для всех он празд­ник, все ему ра­ду­ют­ся... (6)У вся­ко­го есть своё: у кого об­нов­ка к празд­ни­ку, у кого пиры пой­дут... (7)У тебя, к при­ме­ру, ком­на­та будет чи­стая, у меня тоже своё удо­воль­ствие: куплю себе кол­бас­ки!..

– (8)Так что ж? – рав­но­душ­но ска­за­ла ста­ру­ха.

– (9)А то, – вздох­нул снова Мит­рич, – что всем будет празд­ник как празд­ник, а вот, го­во­рю, ре­бя­тиш­кам-то, вы­хо­дит, и нет на­сто­я­ще­го празд­ни­ка... (10)Гляжу я на них – и серд­це кро­вью об­ли­ва­ет­ся: эх, думаю, не­пра­виль­но!.. (11)Из­вест­но, си­ро­ты... (12)Ни ма­те­ри, ни отца, ни род­ных... (13)Не­склад­но!.. (14)Вот и на­ду­мал я вот что: надо ре­бя­ти­шек по­те­шить!.. (15)Видал я много на­ро­ду... и наших, и вся­ких видал... (16)Видал, как они к празд­ни­ку детей любят по­за­ба­вить. (17)При­не­сут ёлку, убе­рут её свеч­ка­ми да го­стин­ца­ми, а ре­бят­ки-то ихние про­сто даже ска­чут от ра­до­сти!.. (18)Лес у нас близ­ко – сруб­лю ёлочку да такую по­те­ху ре­бя­тиш­кам устрою!

(19)Мит­рич ве­се­ло под­миг­нул, чмок­нул гу­ба­ми и вышел во двор.

(20)По двору, там и сям, были раз­бро­са­ны де­ре­вян­ные до­ми­ки, занесённые сне­гом, за­би­тые дос­ка­ми. (21)С ран­ней весны и до глу­бо­кой осени через город про­хо­ди­ли пе­ре­се­лен­цы. (22)Их бы­ва­ло так много, и так они были бедны, что доб­рые люди вы­стро­и­ли им эти до­ми­ки, ко­то­рые сто­ро­жил Мит­рич. (23)К осени дома осво­бож­да­лись, а к зиме не оста­ва­лось уже ни­ко­го, кроме Мит­ри­ча и Агра­фе­ны да ещё не­сколь­ких детей, не­из­вест­но чьих. (24)У этих детей ро­ди­те­ли либо умер­ли, либо ушли не­из­вест­но куда. (25)Всех таких детей на­бра­лось у Мит­ри­ча в эту зиму во­семь че­ло­век. (26)Он по­се­лил их всех вме­сте в один домик, где и со­би­рал­ся нынче устро­ить празд­ник.

(27)Пре­жде всего Мит­рич от­пра­вил­ся к цер­ков­но­му ста­ро­сте, чтобы вы­про­сить огар­ков цер­ков­ных све­чек для укра­ше­ния ёлки. (28)Потом он пошёл к пе­ре­се­лен­че­ско­му чи­нов­ни­ку. (29)Но чи­нов­ник был занят; не по­ви­дав Мит­ри­ча, он велел ска­зать ему «спа­си­бо» и вы­слал пол­тин­ник.

(30)Вер­нув­шись домой, Мит­рич ни слова не ска­зал жене, а толь­ко по­сме­и­вал­ся молча да, по­гля­ды­вая на мо­не­ту, при­ду­мы­вал, когда и как всё устро­ить.

(31)«Во­семь детей, – рас­суж­дал Мит­рич, за­ги­бая на руках ко­ря­вые паль­цы, – стало быть, во­семь кон­фет...»

(32)...Был ясный мо­роз­ный пол­день. (33)С то­по­ром за по­я­сом, в ту­лу­пе и шапке воз­вра­щал­ся Мит­рич из леса, таща на плече ёлку. (34)Ему было ве­се­ло, хотя он и устал. (35)Утром он ходил в город, чтобы ку­пить для детей кон­фет, а для себя с женой – кол­ба­сы, до ко­то­рой был страст­ный охот­ник, но по­ку­пал её редко и ел толь­ко по празд­ни­кам.

(36)Мит­рич принёс ёлку, то­по­ром за­ост­рил конец; потом при­ла­дил её, чтобы сто­я­ла, и, когда всё было го­то­во, по­та­щил её к детям в барак.

(37)Когда ёлка со­гре­лась, в ком­на­те за­пах­ло све­же­стью и смо­лой. (38)Дет­ские лица, пе­чаль­ные и за­дум­чи­вые, вне­зап­но по­ве­се­ле­ли... (39)Ещё никто не по­ни­мал, что де­ла­ет ста­рик, но все уже пред­чув­ство­ва­ли удо­воль­ствие, и Мит­рич ве­се­ло по­гля­ды­вал на устремлённые на него со всех сто­рон глаза.

(40)Когда свеч­ки и кон­фе­ты были уже на ёлке, Мит­рич за­ду­мал­ся: убран­ство было скуд­ным. (41)Как ни увле­кал­ся он своей за­те­ей, од­на­ко по­ве­сить на ёлку, кроме вось­ми кон­фет, он ни­че­го не мог.

(42)Вдруг ему при­ш­ла такая мысль, что он даже оста­но­вил­ся. (43)Хотя он очень любил кол­ба­су и до­ро­жил вся­ким ку­соч­ком, но же­ла­ние уго­стить на славу пе­ре­си­ли­ло все его со­об­ра­же­ния:

– (44)От­ре­жу вся­ко­му по кру­жоч­ку и по­ве­шу на ни­точ­ке. (45)И хлеб­ца по лом­ти­ку, и тоже на ёлку.

(46)Как толь­ко стем­не­ло, ёлку за­жгли. (47)За­пах­ло топлёным вос­ком, смо­лою и зе­ле­нью. (48)Все­гда угрю­мые и за­дум­чи­вые, дети ра­дост­но за­кри­ча­ли, глядя на огонь­ки. (49)Глаза их ожи­ви­лись, ли­чи­ки за­ру­мя­ни­лись. (50)Смех, крики и говор ожи­ви­ли в пер­вый раз эту мрач­ную ком­на­ту, где из года в год слы­ша­лись толь­ко жа­ло­бы да слёзы. (51)Даже Агра­фе­на в удив­ле­нии всплёски­ва­ла ру­ка­ми, а Мит­рич, ликуя от всего серд­ца, при­хлопы­вал в ла­до­ши. (52)Лю­бу­ясь ёлкой, ве­се­ля­щи­ми­ся детьми, он улы­бал­ся. (53)А потом ско­ман­до­вал:

– (54)Пуб­ли­ка! (55)Под­хо­ди! (56)Сни­мая с ёлки по куску хлеба и кол­ба­сы, Мит­рич оде­лил всех детей, затем снял себе и Агра­фе­не.

– (57)По­гля­ди, ведь жуют си­рот­ки-то! (58)По­гля­ди, жуют! (59)По­гля­ди! (60)Ра­дуй­ся! – кри­чал он. (61)А после Мит­рич взял гар­мо­ни­ку и, по­за­быв свою ста­рость, вме­сте с детьми пу­стил­ся пля­сать. (62)Дети пры­га­ли, ве­се­ло виз­жа­ли и кру­жи­лись, и Мит­рич не от­ста­вал от них. (63)Душа его пе­ре­пол­ни­лась такою ра­до­стью, что он не пом­нил, бывал ли ещё когда-ни­будь в его жизни эта­кий празд­ник.

– (64)Пуб­ли­ка! – вос­клик­нул он на­ко­нец. – (65)Свечи до­го­ра­ют. (66)Бе­ри­те сами себе по кон­фет­ке, да и спать пора!

(67)Дети ра­дост­но за­кри­ча­ли и бро­си­лись к ёлке, а Мит­рич, уми­лив­шись чуть не до слёз, шеп­нул Агра­фе­не:

– (68)Хо­ро­шо!.. (69)Прямо можно ска­зать: пра­виль­но!..

(по Н.Д. Те­ле­шо­ву*)

*Ни­ко­лай Дмит­ри­е­вич Те­ле­шо́в (1867–1957) – рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, поэт, ор­га­ни­за­тор из­вест­но­го круж­ка мос­ков­ских пи­са­те­лей «Среда» (1899– 1916). Рас­сказ «Ёлка Мит­ри­ча» (1897) вхо­дит в цикл «Пе­ре­се­лен­цы», по­свящённый боль­шо­му пе­ре­се­ле­нию за Урал, в Си­бирь, где кре­стья­нам да­ва­ли на­де­лы земли.

(1)Был канун рож­де­ства…

(2)Сто­рож пе­ре­се­лен­че­ско­го ба­ра­ка, от­став­ной сол­дат, с серою, как мы­ши­ная шерсть, бо­ро­дою, по имени Семён Дмит­ри­е­вич, или по­про­сту Мит­рич, подошёл к жене и ве­се­ло про­го­во­рил:

– (3)Ну, баба, какую я штуку на­ду­мал! (4)Я го­во­рю, празд­ник под­хо­дит... (5)И для всех он празд­ник, все ему ра­ду­ют­ся... (6)У вся­ко­го есть своё: у кого об­нов­ка к празд­ни­ку, у кого пиры пой­дут... (7)У тебя, к при­ме­ру, ком­на­та будет чи­стая, у меня тоже своё удо­воль­ствие: куплю себе кол­бас­ки!..

– (8)Так что ж? – рав­но­душ­но ска­за­ла ста­ру­ха.

– (9)А то, – вздох­нул снова Мит­рич, – что всем будет празд­ник как празд­ник, а вот, го­во­рю, ре­бя­тиш­кам-то, вы­хо­дит, и нет на­сто­я­ще­го празд­ни­ка... (10)Гляжу я на них – и серд­це кро­вью об­ли­ва­ет­ся: эх, думаю, не­пра­виль­но!.. (11)Из­вест­но, си­ро­ты... (12)Ни ма­те­ри, ни отца, ни род­ных... (13)Не­склад­но!.. (14)Вот и на­ду­мал я вот что: надо ре­бя­ти­шек по­те­шить!.. (15)Видал я много на­ро­ду... и наших, и вся­ких видал... (16)Видал, как они к празд­ни­ку детей любят по­за­ба­вить. (17)При­не­сут ёлку, убе­рут её свеч­ка­ми да го­стин­ца­ми, а ре­бят­ки-то ихние про­сто даже ска­чут от ра­до­сти!.. (18)Лес у нас близ­ко – сруб­лю ёлочку да такую по­те­ху ре­бя­тиш­кам устрою!

(19)Мит­рич ве­се­ло под­миг­нул, чмок­нул гу­ба­ми и вышел во двор.

(20)По двору, там и сям, были раз­бро­са­ны де­ре­вян­ные до­ми­ки, занесённые сне­гом, за­би­тые дос­ка­ми. (21)С ран­ней весны и до глу­бо­кой осени через город про­хо­ди­ли пе­ре­се­лен­цы. (22)Их бы­ва­ло так много, и так они были бедны, что доб­рые люди вы­стро­и­ли им эти до­ми­ки, ко­то­рые сто­ро­жил Мит­рич. (23)К осени дома осво­бож­да­лись, а к зиме не оста­ва­лось уже ни­ко­го, кроме Мит­ри­ча и Агра­фе­ны да ещё не­сколь­ких детей, не­из­вест­но чьих. (24)У этих детей ро­ди­те­ли либо умер­ли, либо ушли не­из­вест­но куда. (25)Всех таких детей на­бра­лось у Мит­ри­ча в эту зиму во­семь че­ло­век. (26)Он по­се­лил их всех вме­сте в один домик, где и со­би­рал­ся нынче устро­ить празд­ник.

(27)Пре­жде всего Мит­рич от­пра­вил­ся к цер­ков­но­му ста­ро­сте, чтобы вы­про­сить огар­ков цер­ков­ных све­чек для укра­ше­ния ёлки. (28)Потом он пошёл к пе­ре­се­лен­че­ско­му чи­нов­ни­ку. (29)Но чи­нов­ник был занят; не по­ви­дав Мит­ри­ча, он велел ска­зать ему «спа­си­бо» и вы­слал пол­тин­ник.

(30)Вер­нув­шись домой, Мит­рич ни слова не ска­зал жене, а толь­ко по­сме­и­вал­ся молча да, по­гля­ды­вая на мо­не­ту, при­ду­мы­вал, когда и как всё устро­ить.

(31)«Во­семь детей, – рас­суж­дал Мит­рич, за­ги­бая на руках ко­ря­вые паль­цы, – стало быть, во­семь кон­фет...»

(32)...Был ясный мо­роз­ный пол­день. (33)С то­по­ром за по­я­сом, в ту­лу­пе и шапке воз­вра­щал­ся Мит­рич из леса, таща на плече ёлку. (34)Ему было ве­се­ло, хотя он и устал. (35)Утром он ходил в город, чтобы ку­пить для детей кон­фет, а для себя с женой – кол­ба­сы, до ко­то­рой был страст­ный охот­ник, но по­ку­пал её редко и ел толь­ко по празд­ни­кам.

(36)Мит­рич принёс ёлку, то­по­ром за­ост­рил конец; потом при­ла­дил её, чтобы сто­я­ла, и, когда всё было го­то­во, по­та­щил её к детям в барак.

(37)Когда ёлка со­гре­лась, в ком­на­те за­пах­ло све­же­стью и смо­лой. (38)Дет­ские лица, пе­чаль­ные и за­дум­чи­вые, вне­зап­но по­ве­се­ле­ли... (39)Ещё никто не по­ни­мал, что де­ла­ет ста­рик, но все уже пред­чув­ство­ва­ли удо­воль­ствие, и Мит­рич ве­се­ло по­гля­ды­вал на устремлённые на него со всех сто­рон глаза.

(40)Когда свеч­ки и кон­фе­ты были уже на ёлке, Мит­рич за­ду­мал­ся: убран­ство было скуд­ным. (41)Как ни увле­кал­ся он своей за­те­ей, од­на­ко по­ве­сить на ёлку, кроме вось­ми кон­фет, он ни­че­го не мог.

(42)Вдруг ему при­ш­ла такая мысль, что он даже оста­но­вил­ся. (43)Хотя он очень любил кол­ба­су и до­ро­жил вся­ким ку­соч­ком, но же­ла­ние уго­стить на славу пе­ре­си­ли­ло все его со­об­ра­же­ния:

– (44)От­ре­жу вся­ко­му по кру­жоч­ку и по­ве­шу на ни­точ­ке. (45)И хлеб­ца по лом­ти­ку, и тоже на ёлку.

(46)Как толь­ко стем­не­ло, ёлку за­жгли. (47)За­пах­ло топлёным вос­ком, смо­лою и зе­ле­нью. (48)Все­гда угрю­мые и за­дум­чи­вые, дети ра­дост­но за­кри­ча­ли, глядя на огонь­ки. (49)Глаза их ожи­ви­лись, ли­чи­ки за­ру­мя­ни­лись. (50)Смех, крики и говор ожи­ви­ли в пер­вый раз эту мрач­ную ком­на­ту, где из года в год слы­ша­лись толь­ко жа­ло­бы да слёзы. (51)Даже Агра­фе­на в удив­ле­нии всплёски­ва­ла ру­ка­ми, а Мит­рич, ликуя от всего серд­ца, при­хлопы­вал в ла­до­ши. (52)Лю­бу­ясь ёлкой, ве­се­ля­щи­ми­ся детьми, он улы­бал­ся. (53)А потом ско­ман­до­вал:

– (54)Пуб­ли­ка! (55)Под­хо­ди! (56)Сни­мая с ёлки по куску хлеба и кол­ба­сы, Мит­рич оде­лил всех детей, затем снял себе и Агра­фе­не.

– (57)По­гля­ди, ведь жуют си­рот­ки-то! (58)По­гля­ди, жуют! (59)По­гля­ди! (60)Ра­дуй­ся! – кри­чал он. (61)А после Мит­рич взял гар­мо­ни­ку и, по­за­быв свою ста­рость, вме­сте с детьми пу­стил­ся пля­сать. (62)Дети пры­га­ли, ве­се­ло виз­жа­ли и кру­жи­лись, и Мит­рич не от­ста­вал от них. (63)Душа его пе­ре­пол­ни­лась такою ра­до­стью, что он не пом­нил, бывал ли ещё когда-ни­будь в его жизни эта­кий празд­ник.

– (64)Пуб­ли­ка! – вос­клик­нул он на­ко­нец. – (65)Свечи до­го­ра­ют. (66)Бе­ри­те сами себе по кон­фет­ке, да и спать пора!

(67)Дети ра­дост­но за­кри­ча­ли и бро­си­лись к ёлке, а Мит­рич, уми­лив­шись чуть не до слёз, шеп­нул Агра­фе­не:

– (68)Хо­ро­шо!.. (69)Прямо можно ска­зать: пра­виль­но!..

(по Н.Д. Те­ле­шо­ву*)

*Ни­ко­лай Дмит­ри­е­вич Те­ле­шо́в (1867–1957) – рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, поэт, ор­га­ни­за­тор из­вест­но­го круж­ка мос­ков­ских пи­са­те­лей «Среда» (1899– 1916). Рас­сказ «Ёлка Мит­ри­ча» (1897) вхо­дит в цикл «Пе­ре­се­лен­цы», по­свящённый боль­шо­му пе­ре­се­ле­нию за Урал, в Си­бирь, где кре­стья­нам да­ва­ли на­де­лы земли.