(1)Так и по­се­лил­ся я у Матрёны Ва­си­льев­ны. (2)Ком­на­ты мы не де­ли­ли. (3)Её кро­вать была в двер­ном углу у печки, а я свою рас­кла­душ­ку раз­вер­нул у окна и, от­тес­няя от света лю­би­мые Матрёнины фи­ку­сы, ещё у од­но­го окна по­ста­вил сто­лик. (4)Элек­три­че­ство же в де­рев­не было – его ещё в два­дца­тые годы под­тя­ну­ли от Ша­ту­ры. (5)В га­зе­тах пи­са­ли тогда «лам­поч­ки Ильи­ча», а му­жи­ки, глаза та­ра­ща, го­во­ри­ли: «Царь Огонь!»

(6)Может, кому из де­рев­ни, кто по­бо­га­че, изба Матрёны и не ка­за­лась доб­ро­жи­лой, нам же с ней в ту осень и зиму впол­не была хо­ро­ша: от до­ждей она ещё не про­те­ка­ла и вет­ра­ми студёными вы­ду­ва­ло из неё печ­ное грево не сразу, лишь под утро, осо­бен­но тогда, когда дул ветер с про­ху­див­шей­ся сто­ро­ны.

(7)Кроме Матрёны и меня, жили в избе ещё – кошка, мыши

и та­ра­ка­ны.

(8)Кошка была не­мо­ло­да, а глав­ное – кол­че­но­га. (9)Она из жа­ло­сти была Матрёной по­до­бра­на и при­жи­лась. (10)Хотя она и хо­ди­ла на четырёх ногах, но силь­но при­хра­мы­ва­ла: одну ногу она бе­рег­ла, боль­ная была нога. (11)Когда кошка пры­га­ла с печи на пол, звук ка­са­ния её о пол не был ко­ша­че-мягок, как у

всех, а – силь­ный од­но­вре­мен­ный удар трёх ног: туп! – такой силь­ный удар, что я не сразу при­вык, вздра­ги­вал. (12)Это она три ноги под­став­ля­ла разом, чтоб убе­речь четвёртую.

(13)Но не по­то­му были мыши в избе, что кол­че­но­гая кошка с ними не справ­ля­лась: она как мол­ния за ними пры­га­ла в угол и вы­но­си­ла в зубах. (14)А не­до­ступ­ны были мыши для кошки из-за того, что кто-то когда-то, ещё по хо­ро­шей жизни, окле­ил Матрёнину избу рифлёными зе­ле­но­ва­ты­ми обо­я­ми, да не про­сто в

слой, а в пять слоёв. (15)Друг с дру­гом обои скле­и­лись хо­ро­шо, от стены же во мно­гих ме­стах от­ста­ли – и по­лу­чи­лась как бы внут­рен­няя шкура на избе. (16)Между брёвнами избы и обой­ной шку­рой мыши и про­де­ла­ли себе ходы и нагло шур­ша­ли, бегая по ним даже и под по­тол­ком. (17)Кошка сер­ди­то смот­ре­ла

вслед их шур­ша­нью, а до­стать не могла.

(18)Ино­гда ела кошка и та­ра­ка­нов, но от них ей ста­но­ви­лось не­хо­ро­шо. (19)Един­ствен­ное, что та­ра­ка­ны ува­жа­ли, это чер­ту­пе­ре­го­род­ки, от­де­ляв­шей устье рус­ской печи и ку­хонь­ку от чи­стой избы. (20)В чи­стую избу они не пе­ре­пол­за­ли. (21)Зато в ку­хонь­ке по ночам ки­ше­ли, и, если позд­но ве­че­ром, зайдя ис­пить воды, я за­жи­гал там лам­поч­ку, пол весь, и ска­мья боль­шая, и даже стена были чуть не сплошь бу­ры­ми и ше­ве­ли­лись. (22)При­но­сил я из хи­ми­че­ско­го ка­би­не­та буры, и, сме­ши­вая с те­стом, мы их тра­ви­ли. (23)Та­ра­ка­нов ме­не­ло, но Матрёна бо­я­лась

отра­вить вме­сте с ними и кошку. (24)Мы пре­кра­ща­ли под­сып­ку яда, и та­ра­ка­ны пло­ди­лись вновь.

(25)По ночам, когда Матрёна уже спала, а я за­ни­мал­ся за сто­лом, – ред­кое быст­рое шур­ша­ние мышей под обо­я­ми по­кры­ва­лось слит­ным, еди­ным, не­пре­рыв­ным, как да­ле­кий шум оке­а­на, шо­ро­хом та­ра­ка­нов за пе­ре­го­род­кой. (26)Но я свык­ся с ним, ибо в нём не было ни­че­го злого, в нём не было лжи. (27)Шур­ша­нье их – была их жизнь.

(28)И с гру­бой пла­кат­ной кра­са­ви­цей я свык­ся, ко­то­рая со стены по­сто­ян­но про­тя­ги­ва­ла мне Бе­лин­ско­го, Пан­фе­ро­ва и ещё стопу каких-то книг, но – мол­ча­ла. (29)Я со всем свык­ся, что было в избе Матрёны.

(30)Матрёна вста­ва­ла в че­ты­ре-пять утра. (31)Хо­ди­кам Матрёниным было два­дцать семь лет, как куп­ле­ны в сель­по. (32)Все­гда они шли вперёд, и Матрёна не бес­по­ко­и­лась – лишь бы не от­ста­ва­ли, чтоб утром не за­позд­нить­ся. (33)Она вклю­ча­ла лам­поч­ку за ку­хон­ной пе­ре­го­род­кой и тихо, веж­ли­во, ста­ра­ясь не шу­меть, то­пи­ла рус­скую печь, хо­ди­ла доить козу (все жи­во­ты её были – одна

эта гряз­но-белая кри­во­ро­гая коза) , по воду хо­ди­ла и ва­ри­ла в трёх чу­гун­ках: один чу­гу­нок – мне, один – себе, один – козе. (34)Козе она вы­би­ра­ла из под­по­лья самую мел­кую кар­тош­ку, себе – мел­кую, а мне – с ку­ри­ное яйцо. (35)Круп­ной же кар­тош­ки ого­род её пес­ча­ный, с до­во­ен­ных лет не удоб­рен­ный и все­гда за­са­жи­ва­е­мый кар­тош­кой, кар­тош­кой и кар­тош­кой, – круп­ной не давал.

(36)Мне почти не слы­ша­лись её утрен­ние хло­по­ты. (37)Я спал долго, про­сы­пал­ся на позд­нем зим­нем свету и по­тя­ги­вал­ся, вы­со­вы­вая го­ло­ву из-под оде­я­ла и ту­лу­па. (38)Они да ещё ла­гер­ная те­ло­грей­ка на ногах, а снизу мешок, на­би­тый со­ло­мой, хра­ни­ли мне тепло даже в те ночи, когда стужа тол­ка­лась с се­ве­ра в наши хилые окон­ца. (39)Услы­шав за пе­ре­го­род­кой сдер­жан­ный шумок, я вся­кий раз раз­ме­рен­но го­во­рил:

(40)– Доб­рое утро, Матрёна Ва­си­льев­на!

(41)И все­гда одни и те же доб­ро­же­ла­тель­ные слова раз­да­ва­лись мне из-за пе­ре­го­род­ки. (42)Они на­чи­на­лись каким-то низ­ким теп­лым мур­ча­ни­ем, как у ба­бу­шек в сказ­ках:

(43)– М-м-мм... также и вам!

(44)И не­мно­го по­го­дя:

(45)– А зав­трак вам при­спе-ел.

А. Сол­же­ни­цын. «Матрёнин двор». 1959"1960 гг.