Как и всё в Си­би­ри  — че­ло­век, земля, кли­мат,  — си­бир­ская при­ро­да не может быть всюду на одно лицо. Пред­ставь­те толь­ко рас­сто­я­ния, о ко­то­рых при­ш­лось бы го­во­рить, чтобы вы­ра­зить их общим по­ня­ти­ем. И <...> зимой всё в ней из конца в конец оце­пе­не­ва­ет в одной тяжёлой не­до­ступ­ной думе. Оголённо и стыло лежат белые рав­ни­ны, успо­ко­ен­но, как остав­лен­ные по­гра­нич­ные пре­гра­ды, вы­сту­па­ют из сне­гов и скло­ня­ют­ся под сне­га­ми горы, дрем­лет в на­бряк­шем мо­роз­ном узоре тайга, за­кры­ва­ют­ся льдом озёра и реки. Всё об­ра­ще­но внутрь себя, всё за­во­ро­же­но одной ис­по­лин­ской охран­ной силой. В эту пору хо­ро­шо по­ни­ма­ешь, от­ку­да в про­шлом могли воз­ник­нуть ле­ген­ды не толь­ко о за­сы­па­ю­щих на зиму людях, но и о за­мер­за­ю­щих в воз­ду­хе, не до­ле­тев­ших до слуха сло­вах, ко­то­рые с ве­сен­ним теп­лом спо­соб­ны от­та­и­вать и зву­чать сами по себе, вдали от ска­зав­ше­го их че­ло­ве­ка. В Си­би­ри легко под­дать­ся та­ко­му на­стро­е­нию.

Весна у нас  — это ещё не весна, как её при­ня­то всюду по­ни­мать, а доб­рых два ме­ся­ца толь­ко рас­ка­чи­ва­ние зимы: тепло  — мороз, тепло  — мороз, пока не свернёт на­ко­нец на устой­чи­вое тепло. И тогда то­ро­пит­ся от­та­ять и рас­цве­сти, рас­пу­стить­ся и за­зе­ле­неть всё во­круг на­пе­ре­гон­ки. В се­вер­ных ши­ро­тах это по­хо­же на вы­стре­ли­ва­ние лета: ещё вчера было разор­но и голо, ещё толь­ко при­го­тов­ля­лось к пе­ре­ме­нам, а се­год­ня уже за­вы­гля­ды­ва­ло ото­всю­ду друж­ной всхо­же­стью, зав­тра  — за­го­рит­ся пол­ным лет­ним за­ре­вом. И за­по­лы­ха­ет кра­со­той яркой и от­ча­ян­ной, не­спо­соб­ной на огляд­ку: как мед­ли­тель­на зима, так то­роп­ли­во лето. Толь­ко-толь­ко на­ча­ло ав­гу­ста, а уж оно на сво­ро­те, и за­хо­дит в него по-свой­ски, как домой к себе, осень. С тем и живёт лето: с одной сто­ро­ны под­жи­ма­ет хо­лод­ная весна, с дру­гой  — осень.

(По В. Г. Рас­пу­ти­ну)