Ещё летал дождь, а уже по­яви­лась с не­уло­ви­мой вне­зап­но­стью ан­ге­ла ра­ду­га: сама себе томно ди­вясь, ро­зо­во-зелёная, с ли­ло­вой по­во­ло­кой по внут­рен­не­му краю, она по­вис­ла за ско­шен­ным полем, над и перед далёким лес­ком, одна доля ко­то­ро­го, дрожа, про­све­чи­ва­ла сквозь неё. Ред­кие стре­лы дождя, утра­тив­ше­го и строй, и вес, и спо­соб­ность шу­меть, нев­по­пад, вне­зап­но разом вспых­ну­ли на солн­це. В омы­том небе, сияя всеми по­дроб­но­стя­ми чу­до­вищ­но-слож­ной лепки, из-за во­ро­но­го об­ла­ка вы­пра­сты­ва­лось об­ла­ко упо­и­тель­ной бе­лиз­ны.

Отец од­на­ж­ды, под­ни­ма­ясь после грозы на холм, не­на­ро­ком вошёл в ос­но­ву ра­ду­ги  — ред­чай­ший слу­чай!  — и очу­тил­ся в цвет­ном воз­ду­хе, в иг­ра­ю­щем огне, будто в раю. Сде­лал ещё шаг  — и из рая вышел.

Ра­ду­га уже блед­не­ла. Дождь со­всем пе­ре­стал, пеклó, овод с шёлко­вы­ми гла­за­ми сел на рукав. Гро­мад­ная, плос­кая на лету ба­боч­ка, ис­си­ня-чёрная с белой пе­ре­вя­зью, опи­сав сверхъ­есте­ствен­но-плав­ную дугу и опу­стив­шись на сырую землю, сло­жи­лась, тем самым ис­чез­ла. Такую иной раз при­но­сит, зажав её <...> ру­ка­ми в кар­туз, со­пя­щий кре­стьян­ский маль­чиш­ка. Такая взмы­ва­ет из-под се­ме­ня­щих копыт при­мер­ной док­тор­ской ло­шад­ки, когда док­тор, держа на ко­ле­нях почти не­нуж­ные вожжи, за­дум­чи­во едет те­ни­стой до­ро­гой в боль­ни­цу. А из­ред­ка че­ты­ре чёрно-белых крыла с кир­пич­ной из­нан­кой на­хо­дишь рас­сы­пан­ны­ми, как иг­раль­ные карты, на лес­ной тропе: осталь­ным по­ла­ко­ми­лась не­из­вест­ная птица.

(По В. В. На­бо­ко­ву)