(1)В на­ча­ле июля, в чрез­вы­чай­но жар­кое время, под вечер, один мо­ло­дой че­ло­век вышел из своей ка­мор­ки, ко­то­рую на­ни­мал от своих жиль­цов в С-м пе­ре­ул­ке, на улицу и мед­лен­но, как бы в не­ре­ши­мо­сти, от­пра­вил­ся к К-ну мосту.

(2)Он бла­го­по­луч­но из­бег­нул встре­чи со своею хо­зяй­кой на лест­ни­це. (3)Ка­мор­ка его при­хо­ди­лась под самою кров­лей вы­со­ко­го пя­ти­этаж­но­го дома и по­хо­ди­ла более на шкаф, чем на квар­ти­ру. (4)Квар­тир­ная же хо­зяй­ка его, у ко­то­рой он на­ни­мал эту ка­мор­ку с обе­дом и при­слу­гой, по­ме­ща­лась одною лест­ни­цею ниже, в от­дель­ной квар­ти­ре, и каж­дый раз, при вы­хо­де на улицу, ему не­пре­мен­но надо было про­хо­дить мимо хо­зяй­ки­ной кухни, почти все­гда на­стежь отворённой на лест­ни­цу. (5)И каж­дый раз мо­ло­дой че­ло­век, про­хо­дя мимо, чув­ство­вал какое-то бо­лез­нен­ное и трус­ли­вое ощу­ще­ние, ко­то­ро­го сты­дил­ся и от ко­то­ро­го мор­щил­ся. (6)Он был дол­жен кру­гом хо­зяй­ке и бо­ял­ся с нею встре­тить­ся.

(7)Не то чтоб он был так трус­лив и забит, со­всем даже на­про­тив; но с не­ко­то­ро­го вре­ме­ни он был в раз­дра­жи­тель­ном и на­пряжённом со­сто­я­нии, по­хо­жем на ипо­хон­дрию. (8)Он до того углу­бил­ся в себя и уеди­нил­ся от всех, что бо­ял­ся даже вся­кой встре­чи, не толь­ко встре­чи с хо­зяй­кой. (9)Он был за­дав­лен бед­но­стью; но даже стеснённое по­ло­же­ние пе­ре­ста­ло в по­след­нее время тя­го­тить его. (10)На­сущ­ны­ми де­ла­ми сво­и­ми он со­всем пе­ре­стал и не хотел за­ни­мать­ся. (11)Ни­ка­кой хо­зяй­ки, в сущ­но­сти, он не бо­ял­ся, что бы та ни за­мыш­ля­ла про­тив

него. (12)Но оста­нав­ли­вать­ся на лест­ни­це, слу­шать вся­кий вздор про всю эту обы­ден­ную дре­бе­день, до ко­то­рой ему нет ни­ка­ко­го дела, все эти при­ста­ва­ния о пла­те­же, угро­зы, жа­ло­бы, и при этом са­мо­му из­во­ра­чи­вать­ся, из­ви­нять­ся, лгать, – нет уж, лучше про­скольз­нуть как-ни­будь кош­кой по лест­ни­це и улиз­нуть, чтобы никто не видал.

(13)На улице жара сто­я­ла страш­ная, к тому же ду­хо­та, тол­кот­ня, всюду извёстка, леса, кир­пич, пыль и та осо­бен­ная лет­няя вонь, столь из­вест­ная каж­до­му пе­тер­бурж­цу, не име­ю­ще­му воз­мож­но­сти на­нять дачу, – всё это разом не­при­ят­но по­тряс­ло и без того уже рас­стро­ен­ные нервы юноши. (14)Не­стер­пи­мая же вонь из рас­пи­воч­ных, ко­то­рых в этой части го­ро­да осо­бен­ное мно­же­ство, и пья­ные, по­ми­нут­но по­па­дав­ши­е­ся, не­смот­ря на буд­нее время, до­вер­ши­ли от­вра­ти­тель­ный и груст­ный ко­ло­рит кар­ти­ны. (15)Чув­ство глу­бо­чай­ше­го омер­зе­ния мельк­ну­ло на

миг в тон­ких чер­тах мо­ло­до­го че­ло­ве­ка. (16)Кста­ти, он был за­ме­ча­тель­но хорош собою, с пре­крас­ны­ми тем­ны­ми гла­за­ми, тёмно-рус, ро­стом выше сред­не­го, тонок и стро­ен. (17)Но скоро он впал как бы в глу­бо­кую за­дум­чи­вость, даже, вер­нее ска­зать, как бы в какое-то за­бытьё, и пошёл, уже не за­ме­чая окру­жа­ю­ще­го, да и не желая его за­ме­чать. (18)Из­ред­ка толь­ко бор­мо­тал он что-то про себя, от своей при­выч­ки к мо­но­ло­гам, в ко­то­рой он сей­час сам себе при­знал­ся. (19)В эту же ми­ну­ту он и сам со­зна­вал, что мысли его порою ме­ша­ют­ся и что он очень слаб: вто­рой день как уж он почти со­всем ни­че­го не ел.

(20)Он был до того худо одет, что иной, даже и при­выч­ный че­ло­век, по­со­ве­стил­ся бы днём вы­хо­дить в таких лох­мо­тьях на улицу. (21)Впро­чем, квар­тал был таков, что ко­стю­мом здесь было труд­но кого-ни­будь уди­вить. (22)Бли­зость Сен­ной, оби­лие из­вест­ных за­ве­де­ний и, по пре­иму­ще­ству, це­хо­вое и ре­мес­лен­ное на­се­ле­ние, ску­чен­ное в этих се­ре­дин­ных пе­тер­бург­ских ули­цах и пе­ре­ул­ках, пест­ри­ли ино­гда общую па­но­ра­му та­ки­ми субъ­ек­та­ми, что стран­но было бы и удив­лять­ся при встре­че с иной фи­гу­рой. (23)А между тем, когда один пья­ный,

ко­то­ро­го не­из­вест­но по­че­му и куда про­во­зи­ли в это время по улице в огром­ной те­ле­ге, за­пряжённой огром­ною ло­мо­вою ло­ша­дью, крик­нул ему вдруг, про­ез­жая: (24)«Эй, ты, не­мец­кий шляп­ник!» – и за­орал во всё горло, ука­зы­вая на него рукой, – мо­ло­дой че­ло­век вдруг оста­но­вил­ся и су­до­рож­но схва­тил­ся за шляпу. (25)Шляпа эта была вы­со­кая, круг­лая, цим­мер­ма­нов­ская, но вся уже из­но­шен­ная, со­всем рыжая, вся в дырах и пят­нах, без полей и самым без­об­раз­ней­шим углом за­ло­мив­ша­я­ся на сто­ро­ну. (26)Но не стыд, а со­всем дру­гое чув­ство, по­хо­жее на испуг, охва­ти­ло его.

(27)– Я так и знал! – бор­мо­тал он в сму­ще­нии, – я так и думал! (28)Это уж всего сквер­нее! (29)Вот эда­кая какая-ни­будь глу­пость, какая-ни­будь пош­лей­шая ме­лочь, весь за­мы­сел может ис­пор­тить! (30)Да, слиш­ком при­мет­ная шляпа… (31)Смеш­ная, по­то­му и при­мет­ная… (32)К моим лох­мо­тьям не­пре­мен­но нужна фу­раж­ка, хотя бы ста­рый блин какой-ни­будь, а не этот урод. (33)Никто таких не носит, за вер­сту за­ме­тят, за­пом­нят… глав­ное – потом за­пом­нят, ан и улика. (34)Тут нужно быть как можно не­при­мет­нее… (35)Ме­ло­чи, ме­ло­чи глав­ное!.. (36)Вот

эти-то ме­ло­чи и губят все­гда и всё…

Ф. До­сто­ев­ский. «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние», 1866 г