1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.