(1)Бог знает, по­че­му он вдруг как живой воз­ник в моей па­мя­ти во весь рост, что у него имел­ся. (2)Крас­ный мятый кол­пак, крас­ные же ша­ро­ва­ры, свёрну­тый набок, а из­на­чаль­но по­бе­до­нос­ный нос. (3)Пер­во­на­чаль­ных, фаб­рич­ных глаз

его я, ка­жет­ся, так и не видел. (4)Когда мы по­зна­ко­ми­лись, он смот­рел на меня равно вы­ра­зи­тель­ны­ми, но аб­со­лют­но раз­ны­ми гла­за­ми. (5)Один из них был ко­стя­ной пу­гов­кой от ма­ми­но­го бюст­галь­те­ра, вто­рой – был тоже пу­гов­кой, но уже от па­пи­ных каль­сон, да и по­круп­нее. (6)Так два ро­ди­тель­ских тепла сли­лись в нём, как и во мне. (7)Он был мне бра­том, он был кра­са­вец, его звали Петя.

(8)Я тас­кал его в авось­ке, как без­душ­ную вещь. (9)Я лупил его бам­бу­ко­вой лыж­ной пал­кой за соб­ствен­ные про­вин­но­сти. (10)Я сажал его за стол и изу­вер­ски за­став­лял пить не­на­вист­ный рыбий жир. (11)Я за­став­лял его учить таб­ли­цу умно­же­ния, ко­то­рую сам не вы­учил до сих пор. (12)Я его любил.

(13)Он уто­нул в реке Волге, по водам ко­то­рой мы с мамой плыли на па­ро­хо­де «Ста­ню­ко­вич» в город Горь­кий в гости к дяде Вове, пол­ков­ни­ку тан­ко­вых войск. (14)Петя уто­нул, по­то­му что мои руки не су­ме­ли удер­жать его над без­дной. (15)Что я буду рас­ска­зы­вать о глу­би­не моего от­ча­я­ния – кто же этого не знает?

(16)До сих пор не ре­ше­но, как лучше – когда у ребёнка много иг­ру­шек или когда мало. (17)В смыс­ле, как лучше раз­ви­ва­ет­ся его во­об­ра­же­ние. (18)Кто ж его знает. (19)Мне ка­жет­ся: смот­ря чье во­об­ра­же­ние. (20)И я не знаю, имело ли от­но­ше­ние к раз­ви­тию моего во­об­ра­же­ния вы­гры­за­ние че­ло­веч­ков из пе­че­нья «При­вет» или ри­со­ва­ние рожиц на скор­лу­пе вы­пи­то­го яйца.

(21)Не то чтобы у меня не было иг­ру­шек. (22)Чего-то осо­бен­но во­жде­лен­но­го, – этого, ко­неч­но же, не было. (23)Не было у меня и, что глав­ное, уже ни­ко­гда не будет: де­ре­вян­но­го коня, крей­се­ра «Ав­ро­ра» с тру­ба­ми, пуш­ка­ми и мач­та­ми, же­лез­ной до­ро­ги, ла­тун­но­го пу­га­ча…

(24)О, эти за­вет­ные на­га­ны-пу­га­чи, ле­жав­шие на самом дне кра­шен­но­го синей мас­ля­ной крас­кой сун­ду­ка. (25)Сун­дук, в свою оче­редь, рас­по­ла­гал­ся под ват­ной зад­ни­цей дяди Серёжи, старьёвщика. (26)Старьёвщик дядя Серёжа въез­жал на ло­ша­ди во двор, спры­ги­вал с те­ле­ги, от­во­рял свой за­вет­ный сун­дук… (27)Нет, лучше не вспо­ми­нать. (28)Того не­подъёмного во­ро­ха тря­пья, что я копил чуть не пол­го­да, едва хва­та­ло на какой-то жал­кий мячик на ре­зи­ноч­ке. (29)На пугач с проб­ка­ми надо было ко­пить, ка­жет­ся, всю жизнь. (30)А она ведь так ко­рот­ка. (31)Да и о во­дя­ном пи­сто­ле­те лучше бы не вспо­ми­нать, хотя он-то как раз у меня был, по­да­рен­ный ро­ди­те­ля­ми к успеш­но­му окон­ча­нию пя­то­го клас­са. (32)Быть-то он у меня был, но был ох как не­дол­го. (33)Ну чем, ска­жи­те на ми­лость, плохо было пу­лять­ся, как все люди, водой? (34)Ну зачем эти чер­ни­ла? (35)И кому, ска­жи­те, было нужно, чтобы имен­но в этот мо­мент из-за угла воз­ник бе­же­вый плащ Елены Ил­ла­ри­о­нов­ны? (36)Нет, не могу. (37)Па­мять, молчи!

(38)Было у меня и ещё кой-чего. (39)По­ле­вой би­нокль без стёкол, про­ти­во­газ, шесть штук во­ен­ных пу­го­виц, пласт­мас­со­вая дудка, гар­мош­ка, виз­жав­шая на манер пья­ной Райки Гу­се­вой из со­сед­не­го подъ­ез­да. (40)Был синий же­стя­ной са­мо­свал без од­но­го ко­ле­са. (41)Куда оно де­лось – ума не при­ло­жу. (42)Вы не ви­де­ли, кста­ти? (43)Нет, кое-что все-таки было. (44)Жа­ло­вать­ся – грех.

(45)Но Петя, Петя… (46)Пер­вая из бес­ко­неч­ной че­ре­ды по­терь. (47)Где ты те­перь? (48)Не весь же ты умер? (49)По­ко­ит­ся ведь где-то на ке­ро­си­но­вом дне твоя ват­ная душа, слабо по­блес­ки­вая двумя фа­миль­ны­ми со­кро­ви­ща­ми. (50)Вспо­ми­най и ты обо мне, я часть из них.

Л. Ру­бин­штейн. «Петя». 2000 г.

(1)Бог знает, по­че­му он вдруг как живой воз­ник в моей па­мя­ти во весь рост, что у него имел­ся. (2)Крас­ный мятый кол­пак, крас­ные же ша­ро­ва­ры, свёрну­тый набок, а из­на­чаль­но по­бе­до­нос­ный нос. (3)Пер­во­на­чаль­ных, фаб­рич­ных глаз

его я, ка­жет­ся, так и не видел. (4)Когда мы по­зна­ко­ми­лись, он смот­рел на меня равно вы­ра­зи­тель­ны­ми, но аб­со­лют­но раз­ны­ми гла­за­ми. (5)Один из них был ко­стя­ной пу­гов­кой от ма­ми­но­го бюст­галь­те­ра, вто­рой – был тоже пу­гов­кой, но уже от па­пи­ных каль­сон, да и по­круп­нее. (6)Так два ро­ди­тель­ских тепла сли­лись в нём, как и во мне. (7)Он был мне бра­том, он был кра­са­вец, его звали Петя.

(8)Я тас­кал его в авось­ке, как без­душ­ную вещь. (9)Я лупил его бам­бу­ко­вой лыж­ной пал­кой за соб­ствен­ные про­вин­но­сти. (10)Я сажал его за стол и изу­вер­ски за­став­лял пить не­на­вист­ный рыбий жир. (11)Я за­став­лял его учить таб­ли­цу умно­же­ния, ко­то­рую сам не вы­учил до сих пор. (12)Я его любил.

(13)Он уто­нул в реке Волге, по водам ко­то­рой мы с мамой плыли на па­ро­хо­де «Ста­ню­ко­вич» в город Горь­кий в гости к дяде Вове, пол­ков­ни­ку тан­ко­вых войск. (14)Петя уто­нул, по­то­му что мои руки не су­ме­ли удер­жать его над без­дной. (15)Что я буду рас­ска­зы­вать о глу­би­не моего от­ча­я­ния – кто же этого не знает?

(16)До сих пор не ре­ше­но, как лучше – когда у ребёнка много иг­ру­шек или когда мало. (17)В смыс­ле, как лучше раз­ви­ва­ет­ся его во­об­ра­же­ние. (18)Кто ж его знает. (19)Мне ка­жет­ся: смот­ря чье во­об­ра­же­ние. (20)И я не знаю, имело ли от­но­ше­ние к раз­ви­тию моего во­об­ра­же­ния вы­гры­за­ние че­ло­веч­ков из пе­че­нья «При­вет» или ри­со­ва­ние рожиц на скор­лу­пе вы­пи­то­го яйца.

(21)Не то чтобы у меня не было иг­ру­шек. (22)Чего-то осо­бен­но во­жде­лен­но­го, – этого, ко­неч­но же, не было. (23)Не было у меня и, что глав­ное, уже ни­ко­гда не будет: де­ре­вян­но­го коня, крей­се­ра «Ав­ро­ра» с тру­ба­ми, пуш­ка­ми и мач­та­ми, же­лез­ной до­ро­ги, ла­тун­но­го пу­га­ча…

(24)О, эти за­вет­ные на­га­ны-пу­га­чи, ле­жав­шие на самом дне кра­шен­но­го синей мас­ля­ной крас­кой сун­ду­ка. (25)Сун­дук, в свою оче­редь, рас­по­ла­гал­ся под ват­ной зад­ни­цей дяди Серёжи, старьёвщика. (26)Старьёвщик дядя Серёжа въез­жал на ло­ша­ди во двор, спры­ги­вал с те­ле­ги, от­во­рял свой за­вет­ный сун­дук… (27)Нет, лучше не вспо­ми­нать. (28)Того не­подъёмного во­ро­ха тря­пья, что я копил чуть не пол­го­да, едва хва­та­ло на какой-то жал­кий мячик на ре­зи­ноч­ке. (29)На пугач с проб­ка­ми надо было ко­пить, ка­жет­ся, всю жизнь. (30)А она ведь так ко­рот­ка. (31)Да и о во­дя­ном пи­сто­ле­те лучше бы не вспо­ми­нать, хотя он-то как раз у меня был, по­да­рен­ный ро­ди­те­ля­ми к успеш­но­му окон­ча­нию пя­то­го клас­са. (32)Быть-то он у меня был, но был ох как не­дол­го. (33)Ну чем, ска­жи­те на ми­лость, плохо было пу­лять­ся, как все люди, водой? (34)Ну зачем эти чер­ни­ла? (35)И кому, ска­жи­те, было нужно, чтобы имен­но в этот мо­мент из-за угла воз­ник бе­же­вый плащ Елены Ил­ла­ри­о­нов­ны? (36)Нет, не могу. (37)Па­мять, молчи!

(38)Было у меня и ещё кой-чего. (39)По­ле­вой би­нокль без стёкол, про­ти­во­газ, шесть штук во­ен­ных пу­го­виц, пласт­мас­со­вая дудка, гар­мош­ка, виз­жав­шая на манер пья­ной Райки Гу­се­вой из со­сед­не­го подъ­ез­да. (40)Был синий же­стя­ной са­мо­свал без од­но­го ко­ле­са. (41)Куда оно де­лось – ума не при­ло­жу. (42)Вы не ви­де­ли, кста­ти? (43)Нет, кое-что все-таки было. (44)Жа­ло­вать­ся – грех.

(45)Но Петя, Петя… (46)Пер­вая из бес­ко­неч­ной че­ре­ды по­терь. (47)Где ты те­перь? (48)Не весь же ты умер? (49)По­ко­ит­ся ведь где-то на ке­ро­си­но­вом дне твоя ват­ная душа, слабо по­блес­ки­вая двумя фа­миль­ны­ми со­кро­ви­ща­ми. (50)Вспо­ми­най и ты обо мне, я часть из них.

Л. Ру­бин­штейн. «Петя». 2000 г.

(1)Бог знает, по­че­му он вдруг как живой воз­ник в моей па­мя­ти во весь рост, что у него имел­ся. (2)Крас­ный мятый кол­пак, крас­ные же ша­ро­ва­ры, свёрну­тый набок, а из­на­чаль­но по­бе­до­нос­ный нос. (3)Пер­во­на­чаль­ных, фаб­рич­ных глаз

его я, ка­жет­ся, так и не видел. (4)Когда мы по­зна­ко­ми­лись, он смот­рел на меня равно вы­ра­зи­тель­ны­ми, но аб­со­лют­но раз­ны­ми гла­за­ми. (5)Один из них был ко­стя­ной пу­гов­кой от ма­ми­но­го бюст­галь­те­ра, вто­рой – был тоже пу­гов­кой, но уже от па­пи­ных каль­сон, да и по­круп­нее. (6)Так два ро­ди­тель­ских тепла сли­лись в нём, как и во мне. (7)Он был мне бра­том, он был кра­са­вец, его звали Петя.

(8)Я тас­кал его в авось­ке, как без­душ­ную вещь. (9)Я лупил его бам­бу­ко­вой лыж­ной пал­кой за соб­ствен­ные про­вин­но­сти. (10)Я сажал его за стол и изу­вер­ски за­став­лял пить не­на­вист­ный рыбий жир. (11)Я за­став­лял его учить таб­ли­цу умно­же­ния, ко­то­рую сам не вы­учил до сих пор. (12)Я его любил.

(13)Он уто­нул в реке Волге, по водам ко­то­рой мы с мамой плыли на па­ро­хо­де «Ста­ню­ко­вич» в город Горь­кий в гости к дяде Вове, пол­ков­ни­ку тан­ко­вых войск. (14)Петя уто­нул, по­то­му что мои руки не су­ме­ли удер­жать его над без­дной. (15)Что я буду рас­ска­зы­вать о глу­би­не моего от­ча­я­ния – кто же этого не знает?

(16)До сих пор не ре­ше­но, как лучше – когда у ребёнка много иг­ру­шек или когда мало. (17)В смыс­ле, как лучше раз­ви­ва­ет­ся его во­об­ра­же­ние. (18)Кто ж его знает. (19)Мне ка­жет­ся: смот­ря чье во­об­ра­же­ние. (20)И я не знаю, имело ли от­но­ше­ние к раз­ви­тию моего во­об­ра­же­ния вы­гры­за­ние че­ло­веч­ков из пе­че­нья «При­вет» или ри­со­ва­ние рожиц на скор­лу­пе вы­пи­то­го яйца.

(21)Не то чтобы у меня не было иг­ру­шек. (22)Чего-то осо­бен­но во­жде­лен­но­го, – этого, ко­неч­но же, не было. (23)Не было у меня и, что глав­ное, уже ни­ко­гда не будет: де­ре­вян­но­го коня, крей­се­ра «Ав­ро­ра» с тру­ба­ми, пуш­ка­ми и мач­та­ми, же­лез­ной до­ро­ги, ла­тун­но­го пу­га­ча…

(24)О, эти за­вет­ные на­га­ны-пу­га­чи, ле­жав­шие на самом дне кра­шен­но­го синей мас­ля­ной крас­кой сун­ду­ка. (25)Сун­дук, в свою оче­редь, рас­по­ла­гал­ся под ват­ной зад­ни­цей дяди Серёжи, старьёвщика. (26)Старьёвщик дядя Серёжа въез­жал на ло­ша­ди во двор, спры­ги­вал с те­ле­ги, от­во­рял свой за­вет­ный сун­дук… (27)Нет, лучше не вспо­ми­нать. (28)Того не­подъёмного во­ро­ха тря­пья, что я копил чуть не пол­го­да, едва хва­та­ло на какой-то жал­кий мячик на ре­зи­ноч­ке. (29)На пугач с проб­ка­ми надо было ко­пить, ка­жет­ся, всю жизнь. (30)А она ведь так ко­рот­ка. (31)Да и о во­дя­ном пи­сто­ле­те лучше бы не вспо­ми­нать, хотя он-то как раз у меня был, по­да­рен­ный ро­ди­те­ля­ми к успеш­но­му окон­ча­нию пя­то­го клас­са. (32)Быть-то он у меня был, но был ох как не­дол­го. (33)Ну чем, ска­жи­те на ми­лость, плохо было пу­лять­ся, как все люди, водой? (34)Ну зачем эти чер­ни­ла? (35)И кому, ска­жи­те, было нужно, чтобы имен­но в этот мо­мент из-за угла воз­ник бе­же­вый плащ Елены Ил­ла­ри­о­нов­ны? (36)Нет, не могу. (37)Па­мять, молчи!

(38)Было у меня и ещё кой-чего. (39)По­ле­вой би­нокль без стёкол, про­ти­во­газ, шесть штук во­ен­ных пу­го­виц, пласт­мас­со­вая дудка, гар­мош­ка, виз­жав­шая на манер пья­ной Райки Гу­се­вой из со­сед­не­го подъ­ез­да. (40)Был синий же­стя­ной са­мо­свал без од­но­го ко­ле­са. (41)Куда оно де­лось – ума не при­ло­жу. (42)Вы не ви­де­ли, кста­ти? (43)Нет, кое-что все-таки было. (44)Жа­ло­вать­ся – грех.

(45)Но Петя, Петя… (46)Пер­вая из бес­ко­неч­ной че­ре­ды по­терь. (47)Где ты те­перь? (48)Не весь же ты умер? (49)По­ко­ит­ся ведь где-то на ке­ро­си­но­вом дне твоя ват­ная душа, слабо по­блес­ки­вая двумя фа­миль­ны­ми со­кро­ви­ща­ми. (50)Вспо­ми­най и ты обо мне, я часть из них.

Л. Ру­бин­штейн. «Петя». 2000 г.

(1)Бог знает, по­че­му он вдруг как живой воз­ник в моей па­мя­ти во весь рост, что у него имел­ся. (2)Крас­ный мятый кол­пак, крас­ные же ша­ро­ва­ры, свёрну­тый набок, а из­на­чаль­но по­бе­до­нос­ный нос. (3)Пер­во­на­чаль­ных, фаб­рич­ных глаз

его я, ка­жет­ся, так и не видел. (4)Когда мы по­зна­ко­ми­лись, он смот­рел на меня равно вы­ра­зи­тель­ны­ми, но аб­со­лют­но раз­ны­ми гла­за­ми. (5)Один из них был ко­стя­ной пу­гов­кой от ма­ми­но­го бюст­галь­те­ра, вто­рой – был тоже пу­гов­кой, но уже от па­пи­ных каль­сон, да и по­круп­нее. (6)Так два ро­ди­тель­ских тепла сли­лись в нём, как и во мне. (7)Он был мне бра­том, он был кра­са­вец, его звали Петя.

(8)Я тас­кал его в авось­ке, как без­душ­ную вещь. (9)Я лупил его бам­бу­ко­вой лыж­ной пал­кой за соб­ствен­ные про­вин­но­сти. (10)Я сажал его за стол и изу­вер­ски за­став­лял пить не­на­вист­ный рыбий жир. (11)Я за­став­лял его учить таб­ли­цу умно­же­ния, ко­то­рую сам не вы­учил до сих пор. (12)Я его любил.

(13)Он уто­нул в реке Волге, по водам ко­то­рой мы с мамой плыли на па­ро­хо­де «Ста­ню­ко­вич» в город Горь­кий в гости к дяде Вове, пол­ков­ни­ку тан­ко­вых войск. (14)Петя уто­нул, по­то­му что мои руки не су­ме­ли удер­жать его над без­дной. (15)Что я буду рас­ска­зы­вать о глу­би­не моего от­ча­я­ния – кто же этого не знает?

(16)До сих пор не ре­ше­но, как лучше – когда у ребёнка много иг­ру­шек или когда мало. (17)В смыс­ле, как лучше раз­ви­ва­ет­ся его во­об­ра­же­ние. (18)Кто ж его знает. (19)Мне ка­жет­ся: смот­ря чье во­об­ра­же­ние. (20)И я не знаю, имело ли от­но­ше­ние к раз­ви­тию моего во­об­ра­же­ния вы­гры­за­ние че­ло­веч­ков из пе­че­нья «При­вет» или ри­со­ва­ние рожиц на скор­лу­пе вы­пи­то­го яйца.

(21)Не то чтобы у меня не было иг­ру­шек. (22)Чего-то осо­бен­но во­жде­лен­но­го, – этого, ко­неч­но же, не было. (23)Не было у меня и, что глав­ное, уже ни­ко­гда не будет: де­ре­вян­но­го коня, крей­се­ра «Ав­ро­ра» с тру­ба­ми, пуш­ка­ми и мач­та­ми, же­лез­ной до­ро­ги, ла­тун­но­го пу­га­ча…

(24)О, эти за­вет­ные на­га­ны-пу­га­чи, ле­жав­шие на самом дне кра­шен­но­го синей мас­ля­ной крас­кой сун­ду­ка. (25)Сун­дук, в свою оче­редь, рас­по­ла­гал­ся под ват­ной зад­ни­цей дяди Серёжи, старьёвщика. (26)Старьёвщик дядя Серёжа въез­жал на ло­ша­ди во двор, спры­ги­вал с те­ле­ги, от­во­рял свой за­вет­ный сун­дук… (27)Нет, лучше не вспо­ми­нать. (28)Того не­подъёмного во­ро­ха тря­пья, что я копил чуть не пол­го­да, едва хва­та­ло на какой-то жал­кий мячик на ре­зи­ноч­ке. (29)На пугач с проб­ка­ми надо было ко­пить, ка­жет­ся, всю жизнь. (30)А она ведь так ко­рот­ка. (31)Да и о во­дя­ном пи­сто­ле­те лучше бы не вспо­ми­нать, хотя он-то как раз у меня был, по­да­рен­ный ро­ди­те­ля­ми к успеш­но­му окон­ча­нию пя­то­го клас­са. (32)Быть-то он у меня был, но был ох как не­дол­го. (33)Ну чем, ска­жи­те на ми­лость, плохо было пу­лять­ся, как все люди, водой? (34)Ну зачем эти чер­ни­ла? (35)И кому, ска­жи­те, было нужно, чтобы имен­но в этот мо­мент из-за угла воз­ник бе­же­вый плащ Елены Ил­ла­ри­о­нов­ны? (36)Нет, не могу. (37)Па­мять, молчи!

(38)Было у меня и ещё кой-чего. (39)По­ле­вой би­нокль без стёкол, про­ти­во­газ, шесть штук во­ен­ных пу­го­виц, пласт­мас­со­вая дудка, гар­мош­ка, виз­жав­шая на манер пья­ной Райки Гу­се­вой из со­сед­не­го подъ­ез­да. (40)Был синий же­стя­ной са­мо­свал без од­но­го ко­ле­са. (41)Куда оно де­лось – ума не при­ло­жу. (42)Вы не ви­де­ли, кста­ти? (43)Нет, кое-что все-таки было. (44)Жа­ло­вать­ся – грех.

(45)Но Петя, Петя… (46)Пер­вая из бес­ко­неч­ной че­ре­ды по­терь. (47)Где ты те­перь? (48)Не весь же ты умер? (49)По­ко­ит­ся ведь где-то на ке­ро­си­но­вом дне твоя ват­ная душа, слабо по­блес­ки­вая двумя фа­миль­ны­ми со­кро­ви­ща­ми. (50)Вспо­ми­най и ты обо мне, я часть из них.

Л. Ру­бин­штейн. «Петя». 2000 г.

(1)Бог знает, по­че­му он вдруг как живой воз­ник в моей па­мя­ти во весь рост, что у него имел­ся. (2)Крас­ный мятый кол­пак, крас­ные же ша­ро­ва­ры, свёрну­тый набок, а из­на­чаль­но по­бе­до­нос­ный нос. (3)Пер­во­на­чаль­ных, фаб­рич­ных глаз

его я, ка­жет­ся, так и не видел. (4)Когда мы по­зна­ко­ми­лись, он смот­рел на меня равно вы­ра­зи­тель­ны­ми, но аб­со­лют­но раз­ны­ми гла­за­ми. (5)Один из них был ко­стя­ной пу­гов­кой от ма­ми­но­го бюст­галь­те­ра, вто­рой – был тоже пу­гов­кой, но уже от па­пи­ных каль­сон, да и по­круп­нее. (6)Так два ро­ди­тель­ских тепла сли­лись в нём, как и во мне. (7)Он был мне бра­том, он был кра­са­вец, его звали Петя.

(8)Я тас­кал его в авось­ке, как без­душ­ную вещь. (9)Я лупил его бам­бу­ко­вой лыж­ной пал­кой за соб­ствен­ные про­вин­но­сти. (10)Я сажал его за стол и изу­вер­ски за­став­лял пить не­на­вист­ный рыбий жир. (11)Я за­став­лял его учить таб­ли­цу умно­же­ния, ко­то­рую сам не вы­учил до сих пор. (12)Я его любил.

(13)Он уто­нул в реке Волге, по водам ко­то­рой мы с мамой плыли на па­ро­хо­де «Ста­ню­ко­вич» в город Горь­кий в гости к дяде Вове, пол­ков­ни­ку тан­ко­вых войск. (14)Петя уто­нул, по­то­му что мои руки не су­ме­ли удер­жать его над без­дной. (15)Что я буду рас­ска­зы­вать о глу­би­не моего от­ча­я­ния – кто же этого не знает?

(16)До сих пор не ре­ше­но, как лучше – когда у ребёнка много иг­ру­шек или когда мало. (17)В смыс­ле, как лучше раз­ви­ва­ет­ся его во­об­ра­же­ние. (18)Кто ж его знает. (19)Мне ка­жет­ся: смот­ря чье во­об­ра­же­ние. (20)И я не знаю, имело ли от­но­ше­ние к раз­ви­тию моего во­об­ра­же­ния вы­гры­за­ние че­ло­веч­ков из пе­че­нья «При­вет» или ри­со­ва­ние рожиц на скор­лу­пе вы­пи­то­го яйца.

(21)Не то чтобы у меня не было иг­ру­шек. (22)Чего-то осо­бен­но во­жде­лен­но­го, – этого, ко­неч­но же, не было. (23)Не было у меня и, что глав­ное, уже ни­ко­гда не будет: де­ре­вян­но­го коня, крей­се­ра «Ав­ро­ра» с тру­ба­ми, пуш­ка­ми и мач­та­ми, же­лез­ной до­ро­ги, ла­тун­но­го пу­га­ча…

(24)О, эти за­вет­ные на­га­ны-пу­га­чи, ле­жав­шие на самом дне кра­шен­но­го синей мас­ля­ной крас­кой сун­ду­ка. (25)Сун­дук, в свою оче­редь, рас­по­ла­гал­ся под ват­ной зад­ни­цей дяди Серёжи, старьёвщика. (26)Старьёвщик дядя Серёжа въез­жал на ло­ша­ди во двор, спры­ги­вал с те­ле­ги, от­во­рял свой за­вет­ный сун­дук… (27)Нет, лучше не вспо­ми­нать. (28)Того не­подъёмного во­ро­ха тря­пья, что я копил чуть не пол­го­да, едва хва­та­ло на какой-то жал­кий мячик на ре­зи­ноч­ке. (29)На пугач с проб­ка­ми надо было ко­пить, ка­жет­ся, всю жизнь. (30)А она ведь так ко­рот­ка. (31)Да и о во­дя­ном пи­сто­ле­те лучше бы не вспо­ми­нать, хотя он-то как раз у меня был, по­да­рен­ный ро­ди­те­ля­ми к успеш­но­му окон­ча­нию пя­то­го клас­са. (32)Быть-то он у меня был, но был ох как не­дол­го. (33)Ну чем, ска­жи­те на ми­лость, плохо было пу­лять­ся, как все люди, водой? (34)Ну зачем эти чер­ни­ла? (35)И кому, ска­жи­те, было нужно, чтобы имен­но в этот мо­мент из-за угла воз­ник бе­же­вый плащ Елены Ил­ла­ри­о­нов­ны? (36)Нет, не могу. (37)Па­мять, молчи!

(38)Было у меня и ещё кой-чего. (39)По­ле­вой би­нокль без стёкол, про­ти­во­газ, шесть штук во­ен­ных пу­го­виц, пласт­мас­со­вая дудка, гар­мош­ка, виз­жав­шая на манер пья­ной Райки Гу­се­вой из со­сед­не­го подъ­ез­да. (40)Был синий же­стя­ной са­мо­свал без од­но­го ко­ле­са. (41)Куда оно де­лось – ума не при­ло­жу. (42)Вы не ви­де­ли, кста­ти? (43)Нет, кое-что все-таки было. (44)Жа­ло­вать­ся – грех.

(45)Но Петя, Петя… (46)Пер­вая из бес­ко­неч­ной че­ре­ды по­терь. (47)Где ты те­перь? (48)Не весь же ты умер? (49)По­ко­ит­ся ведь где-то на ке­ро­си­но­вом дне твоя ват­ная душа, слабо по­блес­ки­вая двумя фа­миль­ны­ми со­кро­ви­ща­ми. (50)Вспо­ми­най и ты обо мне, я часть из них.

Л. Ру­бин­штейн. «Петя». 2000 г.

(1)Бог знает, по­че­му он вдруг как живой воз­ник в моей па­мя­ти во весь рост, что у него имел­ся. (2)Крас­ный мятый кол­пак, крас­ные же ша­ро­ва­ры, свёрну­тый набок, а из­на­чаль­но по­бе­до­нос­ный нос. (3)Пер­во­на­чаль­ных, фаб­рич­ных глаз

его я, ка­жет­ся, так и не видел. (4)Когда мы по­зна­ко­ми­лись, он смот­рел на меня равно вы­ра­зи­тель­ны­ми, но аб­со­лют­но раз­ны­ми гла­за­ми. (5)Один из них был ко­стя­ной пу­гов­кой от ма­ми­но­го бюст­галь­те­ра, вто­рой – был тоже пу­гов­кой, но уже от па­пи­ных каль­сон, да и по­круп­нее. (6)Так два ро­ди­тель­ских тепла сли­лись в нём, как и во мне. (7)Он был мне бра­том, он был кра­са­вец, его звали Петя.

(8)Я тас­кал его в авось­ке, как без­душ­ную вещь. (9)Я лупил его бам­бу­ко­вой лыж­ной пал­кой за соб­ствен­ные про­вин­но­сти. (10)Я сажал его за стол и изу­вер­ски за­став­лял пить не­на­вист­ный рыбий жир. (11)Я за­став­лял его учить таб­ли­цу умно­же­ния, ко­то­рую сам не вы­учил до сих пор. (12)Я его любил.

(13)Он уто­нул в реке Волге, по водам ко­то­рой мы с мамой плыли на па­ро­хо­де «Ста­ню­ко­вич» в город Горь­кий в гости к дяде Вове, пол­ков­ни­ку тан­ко­вых войск. (14)Петя уто­нул, по­то­му что мои руки не су­ме­ли удер­жать его над без­дной. (15)Что я буду рас­ска­зы­вать о глу­би­не моего от­ча­я­ния – кто же этого не знает?

(16)До сих пор не ре­ше­но, как лучше – когда у ребёнка много иг­ру­шек или когда мало. (17)В смыс­ле, как лучше раз­ви­ва­ет­ся его во­об­ра­же­ние. (18)Кто ж его знает. (19)Мне ка­жет­ся: смот­ря чье во­об­ра­же­ние. (20)И я не знаю, имело ли от­но­ше­ние к раз­ви­тию моего во­об­ра­же­ния вы­гры­за­ние че­ло­веч­ков из пе­че­нья «При­вет» или ри­со­ва­ние рожиц на скор­лу­пе вы­пи­то­го яйца.

(21)Не то чтобы у меня не было иг­ру­шек. (22)Чего-то осо­бен­но во­жде­лен­но­го, – этого, ко­неч­но же, не было. (23)Не было у меня и, что глав­ное, уже ни­ко­гда не будет: де­ре­вян­но­го коня, крей­се­ра «Ав­ро­ра» с тру­ба­ми, пуш­ка­ми и мач­та­ми, же­лез­ной до­ро­ги, ла­тун­но­го пу­га­ча…

(24)О, эти за­вет­ные на­га­ны-пу­га­чи, ле­жав­шие на самом дне кра­шен­но­го синей мас­ля­ной крас­кой сун­ду­ка. (25)Сун­дук, в свою оче­редь, рас­по­ла­гал­ся под ват­ной зад­ни­цей дяди Серёжи, старьёвщика. (26)Старьёвщик дядя Серёжа въез­жал на ло­ша­ди во двор, спры­ги­вал с те­ле­ги, от­во­рял свой за­вет­ный сун­дук… (27)Нет, лучше не вспо­ми­нать. (28)Того не­подъёмного во­ро­ха тря­пья, что я копил чуть не пол­го­да, едва хва­та­ло на какой-то жал­кий мячик на ре­зи­ноч­ке. (29)На пугач с проб­ка­ми надо было ко­пить, ка­жет­ся, всю жизнь. (30)А она ведь так ко­рот­ка. (31)Да и о во­дя­ном пи­сто­ле­те лучше бы не вспо­ми­нать, хотя он-то как раз у меня был, по­да­рен­ный ро­ди­те­ля­ми к успеш­но­му окон­ча­нию пя­то­го клас­са. (32)Быть-то он у меня был, но был ох как не­дол­го. (33)Ну чем, ска­жи­те на ми­лость, плохо было пу­лять­ся, как все люди, водой? (34)Ну зачем эти чер­ни­ла? (35)И кому, ска­жи­те, было нужно, чтобы имен­но в этот мо­мент из-за угла воз­ник бе­же­вый плащ Елены Ил­ла­ри­о­нов­ны? (36)Нет, не могу. (37)Па­мять, молчи!

(38)Было у меня и ещё кой-чего. (39)По­ле­вой би­нокль без стёкол, про­ти­во­газ, шесть штук во­ен­ных пу­го­виц, пласт­мас­со­вая дудка, гар­мош­ка, виз­жав­шая на манер пья­ной Райки Гу­се­вой из со­сед­не­го подъ­ез­да. (40)Был синий же­стя­ной са­мо­свал без од­но­го ко­ле­са. (41)Куда оно де­лось – ума не при­ло­жу. (42)Вы не ви­де­ли, кста­ти? (43)Нет, кое-что все-таки было. (44)Жа­ло­вать­ся – грех.

(45)Но Петя, Петя… (46)Пер­вая из бес­ко­неч­ной че­ре­ды по­терь. (47)Где ты те­перь? (48)Не весь же ты умер? (49)По­ко­ит­ся ведь где-то на ке­ро­си­но­вом дне твоя ват­ная душа, слабо по­блес­ки­вая двумя фа­миль­ны­ми со­кро­ви­ща­ми. (50)Вспо­ми­най и ты обо мне, я часть из них.

Л. Ру­бин­штейн. «Петя». 2000 г.

(1)Бог знает, по­че­му он вдруг как живой воз­ник в моей па­мя­ти во весь рост, что у него имел­ся. (2)Крас­ный мятый кол­пак, крас­ные же ша­ро­ва­ры, свёрну­тый набок, а из­на­чаль­но по­бе­до­нос­ный нос. (3)Пер­во­на­чаль­ных, фаб­рич­ных глаз

его я, ка­жет­ся, так и не видел. (4)Когда мы по­зна­ко­ми­лись, он смот­рел на меня равно вы­ра­зи­тель­ны­ми, но аб­со­лют­но раз­ны­ми гла­за­ми. (5)Один из них был ко­стя­ной пу­гов­кой от ма­ми­но­го бюст­галь­те­ра, вто­рой – был тоже пу­гов­кой, но уже от па­пи­ных каль­сон, да и по­круп­нее. (6)Так два ро­ди­тель­ских тепла сли­лись в нём, как и во мне. (7)Он был мне бра­том, он был кра­са­вец, его звали Петя.

(8)Я тас­кал его в авось­ке, как без­душ­ную вещь. (9)Я лупил его бам­бу­ко­вой лыж­ной пал­кой за соб­ствен­ные про­вин­но­сти. (10)Я сажал его за стол и изу­вер­ски за­став­лял пить не­на­вист­ный рыбий жир. (11)Я за­став­лял его учить таб­ли­цу умно­же­ния, ко­то­рую сам не вы­учил до сих пор. (12)Я его любил.

(13)Он уто­нул в реке Волге, по водам ко­то­рой мы с мамой плыли на па­ро­хо­де «Ста­ню­ко­вич» в город Горь­кий в гости к дяде Вове, пол­ков­ни­ку тан­ко­вых войск. (14)Петя уто­нул, по­то­му что мои руки не су­ме­ли удер­жать его над без­дной. (15)Что я буду рас­ска­зы­вать о глу­би­не моего от­ча­я­ния – кто же этого не знает?

(16)До сих пор не ре­ше­но, как лучше – когда у ребёнка много иг­ру­шек или когда мало. (17)В смыс­ле, как лучше раз­ви­ва­ет­ся его во­об­ра­же­ние. (18)Кто ж его знает. (19)Мне ка­жет­ся: смот­ря чье во­об­ра­же­ние. (20)И я не знаю, имело ли от­но­ше­ние к раз­ви­тию моего во­об­ра­же­ния вы­гры­за­ние че­ло­веч­ков из пе­че­нья «При­вет» или ри­со­ва­ние рожиц на скор­лу­пе вы­пи­то­го яйца.

(21)Не то чтобы у меня не было иг­ру­шек. (22)Чего-то осо­бен­но во­жде­лен­но­го, – этого, ко­неч­но же, не было. (23)Не было у меня и, что глав­ное, уже ни­ко­гда не будет: де­ре­вян­но­го коня, крей­се­ра «Ав­ро­ра» с тру­ба­ми, пуш­ка­ми и мач­та­ми, же­лез­ной до­ро­ги, ла­тун­но­го пу­га­ча…

(24)О, эти за­вет­ные на­га­ны-пу­га­чи, ле­жав­шие на самом дне кра­шен­но­го синей мас­ля­ной крас­кой сун­ду­ка. (25)Сун­дук, в свою оче­редь, рас­по­ла­гал­ся под ват­ной зад­ни­цей дяди Серёжи, старьёвщика. (26)Старьёвщик дядя Серёжа въез­жал на ло­ша­ди во двор, спры­ги­вал с те­ле­ги, от­во­рял свой за­вет­ный сун­дук… (27)Нет, лучше не вспо­ми­нать. (28)Того не­подъёмного во­ро­ха тря­пья, что я копил чуть не пол­го­да, едва хва­та­ло на какой-то жал­кий мячик на ре­зи­ноч­ке. (29)На пугач с проб­ка­ми надо было ко­пить, ка­жет­ся, всю жизнь. (30)А она ведь так ко­рот­ка. (31)Да и о во­дя­ном пи­сто­ле­те лучше бы не вспо­ми­нать, хотя он-то как раз у меня был, по­да­рен­ный ро­ди­те­ля­ми к успеш­но­му окон­ча­нию пя­то­го клас­са. (32)Быть-то он у меня был, но был ох как не­дол­го. (33)Ну чем, ска­жи­те на ми­лость, плохо было пу­лять­ся, как все люди, водой? (34)Ну зачем эти чер­ни­ла? (35)И кому, ска­жи­те, было нужно, чтобы имен­но в этот мо­мент из-за угла воз­ник бе­же­вый плащ Елены Ил­ла­ри­о­нов­ны? (36)Нет, не могу. (37)Па­мять, молчи!

(38)Было у меня и ещё кой-чего. (39)По­ле­вой би­нокль без стёкол, про­ти­во­газ, шесть штук во­ен­ных пу­го­виц, пласт­мас­со­вая дудка, гар­мош­ка, виз­жав­шая на манер пья­ной Райки Гу­се­вой из со­сед­не­го подъ­ез­да. (40)Был синий же­стя­ной са­мо­свал без од­но­го ко­ле­са. (41)Куда оно де­лось – ума не при­ло­жу. (42)Вы не ви­де­ли, кста­ти? (43)Нет, кое-что все-таки было. (44)Жа­ло­вать­ся – грех.

(45)Но Петя, Петя… (46)Пер­вая из бес­ко­неч­ной че­ре­ды по­терь. (47)Где ты те­перь? (48)Не весь же ты умер? (49)По­ко­ит­ся ведь где-то на ке­ро­си­но­вом дне твоя ват­ная душа, слабо по­блес­ки­вая двумя фа­миль­ны­ми со­кро­ви­ща­ми. (50)Вспо­ми­най и ты обо мне, я часть из них.

Л. Ру­бин­штейн. «Петя». 2000 г.

(1)Бог знает, по­че­му он вдруг как живой воз­ник в моей па­мя­ти во весь рост, что у него имел­ся. (2)Крас­ный мятый кол­пак, крас­ные же ша­ро­ва­ры, свёрну­тый набок, а из­на­чаль­но по­бе­до­нос­ный нос. (3)Пер­во­на­чаль­ных, фаб­рич­ных глаз

его я, ка­жет­ся, так и не видел. (4)Когда мы по­зна­ко­ми­лись, он смот­рел на меня равно вы­ра­зи­тель­ны­ми, но аб­со­лют­но раз­ны­ми гла­за­ми. (5)Один из них был ко­стя­ной пу­гов­кой от ма­ми­но­го бюст­галь­те­ра, вто­рой – был тоже пу­гов­кой, но уже от па­пи­ных каль­сон, да и по­круп­нее. (6)Так два ро­ди­тель­ских тепла сли­лись в нём, как и во мне. (7)Он был мне бра­том, он был кра­са­вец, его звали Петя.

(8)Я тас­кал его в авось­ке, как без­душ­ную вещь. (9)Я лупил его бам­бу­ко­вой лыж­ной пал­кой за соб­ствен­ные про­вин­но­сти. (10)Я сажал его за стол и изу­вер­ски за­став­лял пить не­на­вист­ный рыбий жир. (11)Я за­став­лял его учить таб­ли­цу умно­же­ния, ко­то­рую сам не вы­учил до сих пор. (12)Я его любил.

(13)Он уто­нул в реке Волге, по водам ко­то­рой мы с мамой плыли на па­ро­хо­де «Ста­ню­ко­вич» в город Горь­кий в гости к дяде Вове, пол­ков­ни­ку тан­ко­вых войск. (14)Петя уто­нул, по­то­му что мои руки не су­ме­ли удер­жать его над без­дной. (15)Что я буду рас­ска­зы­вать о глу­би­не моего от­ча­я­ния – кто же этого не знает?

(16)До сих пор не ре­ше­но, как лучше – когда у ребёнка много иг­ру­шек или когда мало. (17)В смыс­ле, как лучше раз­ви­ва­ет­ся его во­об­ра­же­ние. (18)Кто ж его знает. (19)Мне ка­жет­ся: смот­ря чье во­об­ра­же­ние. (20)И я не знаю, имело ли от­но­ше­ние к раз­ви­тию моего во­об­ра­же­ния вы­гры­за­ние че­ло­веч­ков из пе­че­нья «При­вет» или ри­со­ва­ние рожиц на скор­лу­пе вы­пи­то­го яйца.

(21)Не то чтобы у меня не было иг­ру­шек. (22)Чего-то осо­бен­но во­жде­лен­но­го, – этого, ко­неч­но же, не было. (23)Не было у меня и, что глав­ное, уже ни­ко­гда не будет: де­ре­вян­но­го коня, крей­се­ра «Ав­ро­ра» с тру­ба­ми, пуш­ка­ми и мач­та­ми, же­лез­ной до­ро­ги, ла­тун­но­го пу­га­ча…

(24)О, эти за­вет­ные на­га­ны-пу­га­чи, ле­жав­шие на самом дне кра­шен­но­го синей мас­ля­ной крас­кой сун­ду­ка. (25)Сун­дук, в свою оче­редь, рас­по­ла­гал­ся под ват­ной зад­ни­цей дяди Серёжи, старьёвщика. (26)Старьёвщик дядя Серёжа въез­жал на ло­ша­ди во двор, спры­ги­вал с те­ле­ги, от­во­рял свой за­вет­ный сун­дук… (27)Нет, лучше не вспо­ми­нать. (28)Того не­подъёмного во­ро­ха тря­пья, что я копил чуть не пол­го­да, едва хва­та­ло на какой-то жал­кий мячик на ре­зи­ноч­ке. (29)На пугач с проб­ка­ми надо было ко­пить, ка­жет­ся, всю жизнь. (30)А она ведь так ко­рот­ка. (31)Да и о во­дя­ном пи­сто­ле­те лучше бы не вспо­ми­нать, хотя он-то как раз у меня был, по­да­рен­ный ро­ди­те­ля­ми к успеш­но­му окон­ча­нию пя­то­го клас­са. (32)Быть-то он у меня был, но был ох как не­дол­го. (33)Ну чем, ска­жи­те на ми­лость, плохо было пу­лять­ся, как все люди, водой? (34)Ну зачем эти чер­ни­ла? (35)И кому, ска­жи­те, было нужно, чтобы имен­но в этот мо­мент из-за угла воз­ник бе­же­вый плащ Елены Ил­ла­ри­о­нов­ны? (36)Нет, не могу. (37)Па­мять, молчи!

(38)Было у меня и ещё кой-чего. (39)По­ле­вой би­нокль без стёкол, про­ти­во­газ, шесть штук во­ен­ных пу­го­виц, пласт­мас­со­вая дудка, гар­мош­ка, виз­жав­шая на манер пья­ной Райки Гу­се­вой из со­сед­не­го подъ­ез­да. (40)Был синий же­стя­ной са­мо­свал без од­но­го ко­ле­са. (41)Куда оно де­лось – ума не при­ло­жу. (42)Вы не ви­де­ли, кста­ти? (43)Нет, кое-что все-таки было. (44)Жа­ло­вать­ся – грех.

(45)Но Петя, Петя… (46)Пер­вая из бес­ко­неч­ной че­ре­ды по­терь. (47)Где ты те­перь? (48)Не весь же ты умер? (49)По­ко­ит­ся ведь где-то на ке­ро­си­но­вом дне твоя ват­ная душа, слабо по­блес­ки­вая двумя фа­миль­ны­ми со­кро­ви­ща­ми. (50)Вспо­ми­най и ты обо мне, я часть из них.

Л. Ру­бин­штейн. «Петя». 2000 г.

(1)Бог знает, по­че­му он вдруг как живой воз­ник в моей па­мя­ти во весь рост, что у него имел­ся. (2)Крас­ный мятый кол­пак, крас­ные же ша­ро­ва­ры, свёрну­тый набок, а из­на­чаль­но по­бе­до­нос­ный нос. (3)Пер­во­на­чаль­ных, фаб­рич­ных глаз

его я, ка­жет­ся, так и не видел. (4)Когда мы по­зна­ко­ми­лись, он смот­рел на меня равно вы­ра­зи­тель­ны­ми, но аб­со­лют­но раз­ны­ми гла­за­ми. (5)Один из них был ко­стя­ной пу­гов­кой от ма­ми­но­го бюст­галь­те­ра, вто­рой – был тоже пу­гов­кой, но уже от па­пи­ных каль­сон, да и по­круп­нее. (6)Так два ро­ди­тель­ских тепла сли­лись в нём, как и во мне. (7)Он был мне бра­том, он был кра­са­вец, его звали Петя.

(8)Я тас­кал его в авось­ке, как без­душ­ную вещь. (9)Я лупил его бам­бу­ко­вой лыж­ной пал­кой за соб­ствен­ные про­вин­но­сти. (10)Я сажал его за стол и изу­вер­ски за­став­лял пить не­на­вист­ный рыбий жир. (11)Я за­став­лял его учить таб­ли­цу умно­же­ния, ко­то­рую сам не вы­учил до сих пор. (12)Я его любил.

(13)Он уто­нул в реке Волге, по водам ко­то­рой мы с мамой плыли на па­ро­хо­де «Ста­ню­ко­вич» в город Горь­кий в гости к дяде Вове, пол­ков­ни­ку тан­ко­вых войск. (14)Петя уто­нул, по­то­му что мои руки не су­ме­ли удер­жать его над без­дной. (15)Что я буду рас­ска­зы­вать о глу­би­не моего от­ча­я­ния – кто же этого не знает?

(16)До сих пор не ре­ше­но, как лучше – когда у ребёнка много иг­ру­шек или когда мало. (17)В смыс­ле, как лучше раз­ви­ва­ет­ся его во­об­ра­же­ние. (18)Кто ж его знает. (19)Мне ка­жет­ся: смот­ря чье во­об­ра­же­ние. (20)И я не знаю, имело ли от­но­ше­ние к раз­ви­тию моего во­об­ра­же­ния вы­гры­за­ние че­ло­веч­ков из пе­че­нья «При­вет» или ри­со­ва­ние рожиц на скор­лу­пе вы­пи­то­го яйца.

(21)Не то чтобы у меня не было иг­ру­шек. (22)Чего-то осо­бен­но во­жде­лен­но­го, – этого, ко­неч­но же, не было. (23)Не было у меня и, что глав­ное, уже ни­ко­гда не будет: де­ре­вян­но­го коня, крей­се­ра «Ав­ро­ра» с тру­ба­ми, пуш­ка­ми и мач­та­ми, же­лез­ной до­ро­ги, ла­тун­но­го пу­га­ча…

(24)О, эти за­вет­ные на­га­ны-пу­га­чи, ле­жав­шие на самом дне кра­шен­но­го синей мас­ля­ной крас­кой сун­ду­ка. (25)Сун­дук, в свою оче­редь, рас­по­ла­гал­ся под ват­ной зад­ни­цей дяди Серёжи, старьёвщика. (26)Старьёвщик дядя Серёжа въез­жал на ло­ша­ди во двор, спры­ги­вал с те­ле­ги, от­во­рял свой за­вет­ный сун­дук… (27)Нет, лучше не вспо­ми­нать. (28)Того не­подъёмного во­ро­ха тря­пья, что я копил чуть не пол­го­да, едва хва­та­ло на какой-то жал­кий мячик на ре­зи­ноч­ке. (29)На пугач с проб­ка­ми надо было ко­пить, ка­жет­ся, всю жизнь. (30)А она ведь так ко­рот­ка. (31)Да и о во­дя­ном пи­сто­ле­те лучше бы не вспо­ми­нать, хотя он-то как раз у меня был, по­да­рен­ный ро­ди­те­ля­ми к успеш­но­му окон­ча­нию пя­то­го клас­са. (32)Быть-то он у меня был, но был ох как не­дол­го. (33)Ну чем, ска­жи­те на ми­лость, плохо было пу­лять­ся, как все люди, водой? (34)Ну зачем эти чер­ни­ла? (35)И кому, ска­жи­те, было нужно, чтобы имен­но в этот мо­мент из-за угла воз­ник бе­же­вый плащ Елены Ил­ла­ри­о­нов­ны? (36)Нет, не могу. (37)Па­мять, молчи!

(38)Было у меня и ещё кой-чего. (39)По­ле­вой би­нокль без стёкол, про­ти­во­газ, шесть штук во­ен­ных пу­го­виц, пласт­мас­со­вая дудка, гар­мош­ка, виз­жав­шая на манер пья­ной Райки Гу­се­вой из со­сед­не­го подъ­ез­да. (40)Был синий же­стя­ной са­мо­свал без од­но­го ко­ле­са. (41)Куда оно де­лось – ума не при­ло­жу. (42)Вы не ви­де­ли, кста­ти? (43)Нет, кое-что все-таки было. (44)Жа­ло­вать­ся – грех.

(45)Но Петя, Петя… (46)Пер­вая из бес­ко­неч­ной че­ре­ды по­терь. (47)Где ты те­перь? (48)Не весь же ты умер? (49)По­ко­ит­ся ведь где-то на ке­ро­си­но­вом дне твоя ват­ная душа, слабо по­блес­ки­вая двумя фа­миль­ны­ми со­кро­ви­ща­ми. (50)Вспо­ми­най и ты обо мне, я часть из них.

Л. Ру­бин­штейн. «Петя». 2000 г.

(1)Бог знает, по­че­му он вдруг как живой воз­ник в моей па­мя­ти во весь рост, что у него имел­ся. (2)Крас­ный мятый кол­пак, крас­ные же ша­ро­ва­ры, свёрну­тый набок, а из­на­чаль­но по­бе­до­нос­ный нос. (3)Пер­во­на­чаль­ных, фаб­рич­ных глаз

его я, ка­жет­ся, так и не видел. (4)Когда мы по­зна­ко­ми­лись, он смот­рел на меня равно вы­ра­зи­тель­ны­ми, но аб­со­лют­но раз­ны­ми гла­за­ми. (5)Один из них был ко­стя­ной пу­гов­кой от ма­ми­но­го бюст­галь­те­ра, вто­рой – был тоже пу­гов­кой, но уже от па­пи­ных каль­сон, да и по­круп­нее. (6)Так два ро­ди­тель­ских тепла сли­лись в нём, как и во мне. (7)Он был мне бра­том, он был кра­са­вец, его звали Петя.

(8)Я тас­кал его в авось­ке, как без­душ­ную вещь. (9)Я лупил его бам­бу­ко­вой лыж­ной пал­кой за соб­ствен­ные про­вин­но­сти. (10)Я сажал его за стол и изу­вер­ски за­став­лял пить не­на­вист­ный рыбий жир. (11)Я за­став­лял его учить таб­ли­цу умно­же­ния, ко­то­рую сам не вы­учил до сих пор. (12)Я его любил.

(13)Он уто­нул в реке Волге, по водам ко­то­рой мы с мамой плыли на па­ро­хо­де «Ста­ню­ко­вич» в город Горь­кий в гости к дяде Вове, пол­ков­ни­ку тан­ко­вых войск. (14)Петя уто­нул, по­то­му что мои руки не су­ме­ли удер­жать его над без­дной. (15)Что я буду рас­ска­зы­вать о глу­би­не моего от­ча­я­ния – кто же этого не знает?

(16)До сих пор не ре­ше­но, как лучше – когда у ребёнка много иг­ру­шек или когда мало. (17)В смыс­ле, как лучше раз­ви­ва­ет­ся его во­об­ра­же­ние. (18)Кто ж его знает. (19)Мне ка­жет­ся: смот­ря чье во­об­ра­же­ние. (20)И я не знаю, имело ли от­но­ше­ние к раз­ви­тию моего во­об­ра­же­ния вы­гры­за­ние че­ло­веч­ков из пе­че­нья «При­вет» или ри­со­ва­ние рожиц на скор­лу­пе вы­пи­то­го яйца.

(21)Не то чтобы у меня не было иг­ру­шек. (22)Чего-то осо­бен­но во­жде­лен­но­го, – этого, ко­неч­но же, не было. (23)Не было у меня и, что глав­ное, уже ни­ко­гда не будет: де­ре­вян­но­го коня, крей­се­ра «Ав­ро­ра» с тру­ба­ми, пуш­ка­ми и мач­та­ми, же­лез­ной до­ро­ги, ла­тун­но­го пу­га­ча…

(24)О, эти за­вет­ные на­га­ны-пу­га­чи, ле­жав­шие на самом дне кра­шен­но­го синей мас­ля­ной крас­кой сун­ду­ка. (25)Сун­дук, в свою оче­редь, рас­по­ла­гал­ся под ват­ной зад­ни­цей дяди Серёжи, старьёвщика. (26)Старьёвщик дядя Серёжа въез­жал на ло­ша­ди во двор, спры­ги­вал с те­ле­ги, от­во­рял свой за­вет­ный сун­дук… (27)Нет, лучше не вспо­ми­нать. (28)Того не­подъёмного во­ро­ха тря­пья, что я копил чуть не пол­го­да, едва хва­та­ло на какой-то жал­кий мячик на ре­зи­ноч­ке. (29)На пугач с проб­ка­ми надо было ко­пить, ка­жет­ся, всю жизнь. (30)А она ведь так ко­рот­ка. (31)Да и о во­дя­ном пи­сто­ле­те лучше бы не вспо­ми­нать, хотя он-то как раз у меня был, по­да­рен­ный ро­ди­те­ля­ми к успеш­но­му окон­ча­нию пя­то­го клас­са. (32)Быть-то он у меня был, но был ох как не­дол­го. (33)Ну чем, ска­жи­те на ми­лость, плохо было пу­лять­ся, как все люди, водой? (34)Ну зачем эти чер­ни­ла? (35)И кому, ска­жи­те, было нужно, чтобы имен­но в этот мо­мент из-за угла воз­ник бе­же­вый плащ Елены Ил­ла­ри­о­нов­ны? (36)Нет, не могу. (37)Па­мять, молчи!

(38)Было у меня и ещё кой-чего. (39)По­ле­вой би­нокль без стёкол, про­ти­во­газ, шесть штук во­ен­ных пу­го­виц, пласт­мас­со­вая дудка, гар­мош­ка, виз­жав­шая на манер пья­ной Райки Гу­се­вой из со­сед­не­го подъ­ез­да. (40)Был синий же­стя­ной са­мо­свал без од­но­го ко­ле­са. (41)Куда оно де­лось – ума не при­ло­жу. (42)Вы не ви­де­ли, кста­ти? (43)Нет, кое-что все-таки было. (44)Жа­ло­вать­ся – грех.

(45)Но Петя, Петя… (46)Пер­вая из бес­ко­неч­ной че­ре­ды по­терь. (47)Где ты те­перь? (48)Не весь же ты умер? (49)По­ко­ит­ся ведь где-то на ке­ро­си­но­вом дне твоя ват­ная душа, слабо по­блес­ки­вая двумя фа­миль­ны­ми со­кро­ви­ща­ми. (50)Вспо­ми­най и ты обо мне, я часть из них.

Л. Ру­бин­штейн. «Петя». 2000 г.

(1)Бог знает, по­че­му он вдруг как живой воз­ник в моей па­мя­ти во весь рост, что у него имел­ся. (2)Крас­ный мятый кол­пак, крас­ные же ша­ро­ва­ры, свёрну­тый набок, а из­на­чаль­но по­бе­до­нос­ный нос. (3)Пер­во­на­чаль­ных, фаб­рич­ных глаз

его я, ка­жет­ся, так и не видел. (4)Когда мы по­зна­ко­ми­лись, он смот­рел на меня равно вы­ра­зи­тель­ны­ми, но аб­со­лют­но раз­ны­ми гла­за­ми. (5)Один из них был ко­стя­ной пу­гов­кой от ма­ми­но­го бюст­галь­те­ра, вто­рой – был тоже пу­гов­кой, но уже от па­пи­ных каль­сон, да и по­круп­нее. (6)Так два ро­ди­тель­ских тепла сли­лись в нём, как и во мне. (7)Он был мне бра­том, он был кра­са­вец, его звали Петя.

(8)Я тас­кал его в авось­ке, как без­душ­ную вещь. (9)Я лупил его бам­бу­ко­вой лыж­ной пал­кой за соб­ствен­ные про­вин­но­сти. (10)Я сажал его за стол и изу­вер­ски за­став­лял пить не­на­вист­ный рыбий жир. (11)Я за­став­лял его учить таб­ли­цу умно­же­ния, ко­то­рую сам не вы­учил до сих пор. (12)Я его любил.

(13)Он уто­нул в реке Волге, по водам ко­то­рой мы с мамой плыли на па­ро­хо­де «Ста­ню­ко­вич» в город Горь­кий в гости к дяде Вове, пол­ков­ни­ку тан­ко­вых войск. (14)Петя уто­нул, по­то­му что мои руки не су­ме­ли удер­жать его над без­дной. (15)Что я буду рас­ска­зы­вать о глу­би­не моего от­ча­я­ния – кто же этого не знает?

(16)До сих пор не ре­ше­но, как лучше – когда у ребёнка много иг­ру­шек или когда мало. (17)В смыс­ле, как лучше раз­ви­ва­ет­ся его во­об­ра­же­ние. (18)Кто ж его знает. (19)Мне ка­жет­ся: смот­ря чье во­об­ра­же­ние. (20)И я не знаю, имело ли от­но­ше­ние к раз­ви­тию моего во­об­ра­же­ния вы­гры­за­ние че­ло­веч­ков из пе­че­нья «При­вет» или ри­со­ва­ние рожиц на скор­лу­пе вы­пи­то­го яйца.

(21)Не то чтобы у меня не было иг­ру­шек. (22)Чего-то осо­бен­но во­жде­лен­но­го, – этого, ко­неч­но же, не было. (23)Не было у меня и, что глав­ное, уже ни­ко­гда не будет: де­ре­вян­но­го коня, крей­се­ра «Ав­ро­ра» с тру­ба­ми, пуш­ка­ми и мач­та­ми, же­лез­ной до­ро­ги, ла­тун­но­го пу­га­ча…

(24)О, эти за­вет­ные на­га­ны-пу­га­чи, ле­жав­шие на самом дне кра­шен­но­го синей мас­ля­ной крас­кой сун­ду­ка. (25)Сун­дук, в свою оче­редь, рас­по­ла­гал­ся под ват­ной зад­ни­цей дяди Серёжи, старьёвщика. (26)Старьёвщик дядя Серёжа въез­жал на ло­ша­ди во двор, спры­ги­вал с те­ле­ги, от­во­рял свой за­вет­ный сун­дук… (27)Нет, лучше не вспо­ми­нать. (28)Того не­подъёмного во­ро­ха тря­пья, что я копил чуть не пол­го­да, едва хва­та­ло на какой-то жал­кий мячик на ре­зи­ноч­ке. (29)На пугач с проб­ка­ми надо было ко­пить, ка­жет­ся, всю жизнь. (30)А она ведь так ко­рот­ка. (31)Да и о во­дя­ном пи­сто­ле­те лучше бы не вспо­ми­нать, хотя он-то как раз у меня был, по­да­рен­ный ро­ди­те­ля­ми к успеш­но­му окон­ча­нию пя­то­го клас­са. (32)Быть-то он у меня был, но был ох как не­дол­го. (33)Ну чем, ска­жи­те на ми­лость, плохо было пу­лять­ся, как все люди, водой? (34)Ну зачем эти чер­ни­ла? (35)И кому, ска­жи­те, было нужно, чтобы имен­но в этот мо­мент из-за угла воз­ник бе­же­вый плащ Елены Ил­ла­ри­о­нов­ны? (36)Нет, не могу. (37)Па­мять, молчи!

(38)Было у меня и ещё кой-чего. (39)По­ле­вой би­нокль без стёкол, про­ти­во­газ, шесть штук во­ен­ных пу­го­виц, пласт­мас­со­вая дудка, гар­мош­ка, виз­жав­шая на манер пья­ной Райки Гу­се­вой из со­сед­не­го подъ­ез­да. (40)Был синий же­стя­ной са­мо­свал без од­но­го ко­ле­са. (41)Куда оно де­лось – ума не при­ло­жу. (42)Вы не ви­де­ли, кста­ти? (43)Нет, кое-что все-таки было. (44)Жа­ло­вать­ся – грех.

(45)Но Петя, Петя… (46)Пер­вая из бес­ко­неч­ной че­ре­ды по­терь. (47)Где ты те­перь? (48)Не весь же ты умер? (49)По­ко­ит­ся ведь где-то на ке­ро­си­но­вом дне твоя ват­ная душа, слабо по­блес­ки­вая двумя фа­миль­ны­ми со­кро­ви­ща­ми. (50)Вспо­ми­най и ты обо мне, я часть из них.

Л. Ру­бин­штейн. «Петя». 2000 г.

(1)Бог знает, по­че­му он вдруг как живой воз­ник в моей па­мя­ти во весь рост, что у него имел­ся. (2)Крас­ный мятый кол­пак, крас­ные же ша­ро­ва­ры, свёрну­тый набок, а из­на­чаль­но по­бе­до­нос­ный нос. (3)Пер­во­на­чаль­ных, фаб­рич­ных глаз

его я, ка­жет­ся, так и не видел. (4)Когда мы по­зна­ко­ми­лись, он смот­рел на меня равно вы­ра­зи­тель­ны­ми, но аб­со­лют­но раз­ны­ми гла­за­ми. (5)Один из них был ко­стя­ной пу­гов­кой от ма­ми­но­го бюст­галь­те­ра, вто­рой – был тоже пу­гов­кой, но уже от па­пи­ных каль­сон, да и по­круп­нее. (6)Так два ро­ди­тель­ских тепла сли­лись в нём, как и во мне. (7)Он был мне бра­том, он был кра­са­вец, его звали Петя.

(8)Я тас­кал его в авось­ке, как без­душ­ную вещь. (9)Я лупил его бам­бу­ко­вой лыж­ной пал­кой за соб­ствен­ные про­вин­но­сти. (10)Я сажал его за стол и изу­вер­ски за­став­лял пить не­на­вист­ный рыбий жир. (11)Я за­став­лял его учить таб­ли­цу умно­же­ния, ко­то­рую сам не вы­учил до сих пор. (12)Я его любил.

(13)Он уто­нул в реке Волге, по водам ко­то­рой мы с мамой плыли на па­ро­хо­де «Ста­ню­ко­вич» в город Горь­кий в гости к дяде Вове, пол­ков­ни­ку тан­ко­вых войск. (14)Петя уто­нул, по­то­му что мои руки не су­ме­ли удер­жать его над без­дной. (15)Что я буду рас­ска­зы­вать о глу­би­не моего от­ча­я­ния – кто же этого не знает?

(16)До сих пор не ре­ше­но, как лучше – когда у ребёнка много иг­ру­шек или когда мало. (17)В смыс­ле, как лучше раз­ви­ва­ет­ся его во­об­ра­же­ние. (18)Кто ж его знает. (19)Мне ка­жет­ся: смот­ря чье во­об­ра­же­ние. (20)И я не знаю, имело ли от­но­ше­ние к раз­ви­тию моего во­об­ра­же­ния вы­гры­за­ние че­ло­веч­ков из пе­че­нья «При­вет» или ри­со­ва­ние рожиц на скор­лу­пе вы­пи­то­го яйца.

(21)Не то чтобы у меня не было иг­ру­шек. (22)Чего-то осо­бен­но во­жде­лен­но­го, – этого, ко­неч­но же, не было. (23)Не было у меня и, что глав­ное, уже ни­ко­гда не будет: де­ре­вян­но­го коня, крей­се­ра «Ав­ро­ра» с тру­ба­ми, пуш­ка­ми и мач­та­ми, же­лез­ной до­ро­ги, ла­тун­но­го пу­га­ча…

(24)О, эти за­вет­ные на­га­ны-пу­га­чи, ле­жав­шие на самом дне кра­шен­но­го синей мас­ля­ной крас­кой сун­ду­ка. (25)Сун­дук, в свою оче­редь, рас­по­ла­гал­ся под ват­ной зад­ни­цей дяди Серёжи, старьёвщика. (26)Старьёвщик дядя Серёжа въез­жал на ло­ша­ди во двор, спры­ги­вал с те­ле­ги, от­во­рял свой за­вет­ный сун­дук… (27)Нет, лучше не вспо­ми­нать. (28)Того не­подъёмного во­ро­ха тря­пья, что я копил чуть не пол­го­да, едва хва­та­ло на какой-то жал­кий мячик на ре­зи­ноч­ке. (29)На пугач с проб­ка­ми надо было ко­пить, ка­жет­ся, всю жизнь. (30)А она ведь так ко­рот­ка. (31)Да и о во­дя­ном пи­сто­ле­те лучше бы не вспо­ми­нать, хотя он-то как раз у меня был, по­да­рен­ный ро­ди­те­ля­ми к успеш­но­му окон­ча­нию пя­то­го клас­са. (32)Быть-то он у меня был, но был ох как не­дол­го. (33)Ну чем, ска­жи­те на ми­лость, плохо было пу­лять­ся, как все люди, водой? (34)Ну зачем эти чер­ни­ла? (35)И кому, ска­жи­те, было нужно, чтобы имен­но в этот мо­мент из-за угла воз­ник бе­же­вый плащ Елены Ил­ла­ри­о­нов­ны? (36)Нет, не могу. (37)Па­мять, молчи!

(38)Было у меня и ещё кой-чего. (39)По­ле­вой би­нокль без стёкол, про­ти­во­газ, шесть штук во­ен­ных пу­го­виц, пласт­мас­со­вая дудка, гар­мош­ка, виз­жав­шая на манер пья­ной Райки Гу­се­вой из со­сед­не­го подъ­ез­да. (40)Был синий же­стя­ной са­мо­свал без од­но­го ко­ле­са. (41)Куда оно де­лось – ума не при­ло­жу. (42)Вы не ви­де­ли, кста­ти? (43)Нет, кое-что все-таки было. (44)Жа­ло­вать­ся – грех.

(45)Но Петя, Петя… (46)Пер­вая из бес­ко­неч­ной че­ре­ды по­терь. (47)Где ты те­перь? (48)Не весь же ты умер? (49)По­ко­ит­ся ведь где-то на ке­ро­си­но­вом дне твоя ват­ная душа, слабо по­блес­ки­вая двумя фа­миль­ны­ми со­кро­ви­ща­ми. (50)Вспо­ми­най и ты обо мне, я часть из них.

Л. Ру­бин­штейн. «Петя». 2000 г.

(1)Бог знает, по­че­му он вдруг как живой воз­ник в моей па­мя­ти во весь рост, что у него имел­ся. (2)Крас­ный мятый кол­пак, крас­ные же ша­ро­ва­ры, свёрну­тый набок, а из­на­чаль­но по­бе­до­нос­ный нос. (3)Пер­во­на­чаль­ных, фаб­рич­ных глаз

его я, ка­жет­ся, так и не видел. (4)Когда мы по­зна­ко­ми­лись, он смот­рел на меня равно вы­ра­зи­тель­ны­ми, но аб­со­лют­но раз­ны­ми гла­за­ми. (5)Один из них был ко­стя­ной пу­гов­кой от ма­ми­но­го бюст­галь­те­ра, вто­рой – был тоже пу­гов­кой, но уже от па­пи­ных каль­сон, да и по­круп­нее. (6)Так два ро­ди­тель­ских тепла сли­лись в нём, как и во мне. (7)Он был мне бра­том, он был кра­са­вец, его звали Петя.

(8)Я тас­кал его в авось­ке, как без­душ­ную вещь. (9)Я лупил его бам­бу­ко­вой лыж­ной пал­кой за соб­ствен­ные про­вин­но­сти. (10)Я сажал его за стол и изу­вер­ски за­став­лял пить не­на­вист­ный рыбий жир. (11)Я за­став­лял его учить таб­ли­цу умно­же­ния, ко­то­рую сам не вы­учил до сих пор. (12)Я его любил.

(13)Он уто­нул в реке Волге, по водам ко­то­рой мы с мамой плыли на па­ро­хо­де «Ста­ню­ко­вич» в город Горь­кий в гости к дяде Вове, пол­ков­ни­ку тан­ко­вых войск. (14)Петя уто­нул, по­то­му что мои руки не су­ме­ли удер­жать его над без­дной. (15)Что я буду рас­ска­зы­вать о глу­би­не моего от­ча­я­ния – кто же этого не знает?

(16)До сих пор не ре­ше­но, как лучше – когда у ребёнка много иг­ру­шек или когда мало. (17)В смыс­ле, как лучше раз­ви­ва­ет­ся его во­об­ра­же­ние. (18)Кто ж его знает. (19)Мне ка­жет­ся: смот­ря чье во­об­ра­же­ние. (20)И я не знаю, имело ли от­но­ше­ние к раз­ви­тию моего во­об­ра­же­ния вы­гры­за­ние че­ло­веч­ков из пе­че­нья «При­вет» или ри­со­ва­ние рожиц на скор­лу­пе вы­пи­то­го яйца.

(21)Не то чтобы у меня не было иг­ру­шек. (22)Чего-то осо­бен­но во­жде­лен­но­го, – этого, ко­неч­но же, не было. (23)Не было у меня и, что глав­ное, уже ни­ко­гда не будет: де­ре­вян­но­го коня, крей­се­ра «Ав­ро­ра» с тру­ба­ми, пуш­ка­ми и мач­та­ми, же­лез­ной до­ро­ги, ла­тун­но­го пу­га­ча…

(24)О, эти за­вет­ные на­га­ны-пу­га­чи, ле­жав­шие на самом дне кра­шен­но­го синей мас­ля­ной крас­кой сун­ду­ка. (25)Сун­дук, в свою оче­редь, рас­по­ла­гал­ся под ват­ной зад­ни­цей дяди Серёжи, старьёвщика. (26)Старьёвщик дядя Серёжа въез­жал на ло­ша­ди во двор, спры­ги­вал с те­ле­ги, от­во­рял свой за­вет­ный сун­дук… (27)Нет, лучше не вспо­ми­нать. (28)Того не­подъёмного во­ро­ха тря­пья, что я копил чуть не пол­го­да, едва хва­та­ло на какой-то жал­кий мячик на ре­зи­ноч­ке. (29)На пугач с проб­ка­ми надо было ко­пить, ка­жет­ся, всю жизнь. (30)А она ведь так ко­рот­ка. (31)Да и о во­дя­ном пи­сто­ле­те лучше бы не вспо­ми­нать, хотя он-то как раз у меня был, по­да­рен­ный ро­ди­те­ля­ми к успеш­но­му окон­ча­нию пя­то­го клас­са. (32)Быть-то он у меня был, но был ох как не­дол­го. (33)Ну чем, ска­жи­те на ми­лость, плохо было пу­лять­ся, как все люди, водой? (34)Ну зачем эти чер­ни­ла? (35)И кому, ска­жи­те, было нужно, чтобы имен­но в этот мо­мент из-за угла воз­ник бе­же­вый плащ Елены Ил­ла­ри­о­нов­ны? (36)Нет, не могу. (37)Па­мять, молчи!

(38)Было у меня и ещё кой-чего. (39)По­ле­вой би­нокль без стёкол, про­ти­во­газ, шесть штук во­ен­ных пу­го­виц, пласт­мас­со­вая дудка, гар­мош­ка, виз­жав­шая на манер пья­ной Райки Гу­се­вой из со­сед­не­го подъ­ез­да. (40)Был синий же­стя­ной са­мо­свал без од­но­го ко­ле­са. (41)Куда оно де­лось – ума не при­ло­жу. (42)Вы не ви­де­ли, кста­ти? (43)Нет, кое-что все-таки было. (44)Жа­ло­вать­ся – грех.

(45)Но Петя, Петя… (46)Пер­вая из бес­ко­неч­ной че­ре­ды по­терь. (47)Где ты те­перь? (48)Не весь же ты умер? (49)По­ко­ит­ся ведь где-то на ке­ро­си­но­вом дне твоя ват­ная душа, слабо по­блес­ки­вая двумя фа­миль­ны­ми со­кро­ви­ща­ми. (50)Вспо­ми­най и ты обо мне, я часть из них.

Л. Ру­бин­штейн. «Петя». 2000 г.

(1)Бог знает, по­че­му он вдруг как живой воз­ник в моей па­мя­ти во весь рост, что у него имел­ся. (2)Крас­ный мятый кол­пак, крас­ные же ша­ро­ва­ры, свёрну­тый набок, а из­на­чаль­но по­бе­до­нос­ный нос. (3)Пер­во­на­чаль­ных, фаб­рич­ных глаз

его я, ка­жет­ся, так и не видел. (4)Когда мы по­зна­ко­ми­лись, он смот­рел на меня равно вы­ра­зи­тель­ны­ми, но аб­со­лют­но раз­ны­ми гла­за­ми. (5)Один из них был ко­стя­ной пу­гов­кой от ма­ми­но­го бюст­галь­те­ра, вто­рой – был тоже пу­гов­кой, но уже от па­пи­ных каль­сон, да и по­круп­нее. (6)Так два ро­ди­тель­ских тепла сли­лись в нём, как и во мне. (7)Он был мне бра­том, он был кра­са­вец, его звали Петя.

(8)Я тас­кал его в авось­ке, как без­душ­ную вещь. (9)Я лупил его бам­бу­ко­вой лыж­ной пал­кой за соб­ствен­ные про­вин­но­сти. (10)Я сажал его за стол и изу­вер­ски за­став­лял пить не­на­вист­ный рыбий жир. (11)Я за­став­лял его учить таб­ли­цу умно­же­ния, ко­то­рую сам не вы­учил до сих пор. (12)Я его любил.

(13)Он уто­нул в реке Волге, по водам ко­то­рой мы с мамой плыли на па­ро­хо­де «Ста­ню­ко­вич» в город Горь­кий в гости к дяде Вове, пол­ков­ни­ку тан­ко­вых войск. (14)Петя уто­нул, по­то­му что мои руки не су­ме­ли удер­жать его над без­дной. (15)Что я буду рас­ска­зы­вать о глу­би­не моего от­ча­я­ния – кто же этого не знает?

(16)До сих пор не ре­ше­но, как лучше – когда у ребёнка много иг­ру­шек или когда мало. (17)В смыс­ле, как лучше раз­ви­ва­ет­ся его во­об­ра­же­ние. (18)Кто ж его знает. (19)Мне ка­жет­ся: смот­ря чье во­об­ра­же­ние. (20)И я не знаю, имело ли от­но­ше­ние к раз­ви­тию моего во­об­ра­же­ния вы­гры­за­ние че­ло­веч­ков из пе­че­нья «При­вет» или ри­со­ва­ние рожиц на скор­лу­пе вы­пи­то­го яйца.

(21)Не то чтобы у меня не было иг­ру­шек. (22)Чего-то осо­бен­но во­жде­лен­но­го, – этого, ко­неч­но же, не было. (23)Не было у меня и, что глав­ное, уже ни­ко­гда не будет: де­ре­вян­но­го коня, крей­се­ра «Ав­ро­ра» с тру­ба­ми, пуш­ка­ми и мач­та­ми, же­лез­ной до­ро­ги, ла­тун­но­го пу­га­ча…

(24)О, эти за­вет­ные на­га­ны-пу­га­чи, ле­жав­шие на самом дне кра­шен­но­го синей мас­ля­ной крас­кой сун­ду­ка. (25)Сун­дук, в свою оче­редь, рас­по­ла­гал­ся под ват­ной зад­ни­цей дяди Серёжи, старьёвщика. (26)Старьёвщик дядя Серёжа въез­жал на ло­ша­ди во двор, спры­ги­вал с те­ле­ги, от­во­рял свой за­вет­ный сун­дук… (27)Нет, лучше не вспо­ми­нать. (28)Того не­подъёмного во­ро­ха тря­пья, что я копил чуть не пол­го­да, едва хва­та­ло на какой-то жал­кий мячик на ре­зи­ноч­ке. (29)На пугач с проб­ка­ми надо было ко­пить, ка­жет­ся, всю жизнь. (30)А она ведь так ко­рот­ка. (31)Да и о во­дя­ном пи­сто­ле­те лучше бы не вспо­ми­нать, хотя он-то как раз у меня был, по­да­рен­ный ро­ди­те­ля­ми к успеш­но­му окон­ча­нию пя­то­го клас­са. (32)Быть-то он у меня был, но был ох как не­дол­го. (33)Ну чем, ска­жи­те на ми­лость, плохо было пу­лять­ся, как все люди, водой? (34)Ну зачем эти чер­ни­ла? (35)И кому, ска­жи­те, было нужно, чтобы имен­но в этот мо­мент из-за угла воз­ник бе­же­вый плащ Елены Ил­ла­ри­о­нов­ны? (36)Нет, не могу. (37)Па­мять, молчи!

(38)Было у меня и ещё кой-чего. (39)По­ле­вой би­нокль без стёкол, про­ти­во­газ, шесть штук во­ен­ных пу­го­виц, пласт­мас­со­вая дудка, гар­мош­ка, виз­жав­шая на манер пья­ной Райки Гу­се­вой из со­сед­не­го подъ­ез­да. (40)Был синий же­стя­ной са­мо­свал без од­но­го ко­ле­са. (41)Куда оно де­лось – ума не при­ло­жу. (42)Вы не ви­де­ли, кста­ти? (43)Нет, кое-что все-таки было. (44)Жа­ло­вать­ся – грех.

(45)Но Петя, Петя… (46)Пер­вая из бес­ко­неч­ной че­ре­ды по­терь. (47)Где ты те­перь? (48)Не весь же ты умер? (49)По­ко­ит­ся ведь где-то на ке­ро­си­но­вом дне твоя ват­ная душа, слабо по­блес­ки­вая двумя фа­миль­ны­ми со­кро­ви­ща­ми. (50)Вспо­ми­най и ты обо мне, я часть из них.

Л. Ру­бин­штейн. «Петя». 2000 г.

(1)Бог знает, по­че­му он вдруг как живой воз­ник в моей па­мя­ти во весь рост, что у него имел­ся. (2)Крас­ный мятый кол­пак, крас­ные же ша­ро­ва­ры, свёрну­тый набок, а из­на­чаль­но по­бе­до­нос­ный нос. (3)Пер­во­на­чаль­ных, фаб­рич­ных глаз

его я, ка­жет­ся, так и не видел. (4)Когда мы по­зна­ко­ми­лись, он смот­рел на меня равно вы­ра­зи­тель­ны­ми, но аб­со­лют­но раз­ны­ми гла­за­ми. (5)Один из них был ко­стя­ной пу­гов­кой от ма­ми­но­го бюст­галь­те­ра, вто­рой – был тоже пу­гов­кой, но уже от па­пи­ных каль­сон, да и по­круп­нее. (6)Так два ро­ди­тель­ских тепла сли­лись в нём, как и во мне. (7)Он был мне бра­том, он был кра­са­вец, его звали Петя.

(8)Я тас­кал его в авось­ке, как без­душ­ную вещь. (9)Я лупил его бам­бу­ко­вой лыж­ной пал­кой за соб­ствен­ные про­вин­но­сти. (10)Я сажал его за стол и изу­вер­ски за­став­лял пить не­на­вист­ный рыбий жир. (11)Я за­став­лял его учить таб­ли­цу умно­же­ния, ко­то­рую сам не вы­учил до сих пор. (12)Я его любил.

(13)Он уто­нул в реке Волге, по водам ко­то­рой мы с мамой плыли на па­ро­хо­де «Ста­ню­ко­вич» в город Горь­кий в гости к дяде Вове, пол­ков­ни­ку тан­ко­вых войск. (14)Петя уто­нул, по­то­му что мои руки не су­ме­ли удер­жать его над без­дной. (15)Что я буду рас­ска­зы­вать о глу­би­не моего от­ча­я­ния – кто же этого не знает?

(16)До сих пор не ре­ше­но, как лучше – когда у ребёнка много иг­ру­шек или когда мало. (17)В смыс­ле, как лучше раз­ви­ва­ет­ся его во­об­ра­же­ние. (18)Кто ж его знает. (19)Мне ка­жет­ся: смот­ря чье во­об­ра­же­ние. (20)И я не знаю, имело ли от­но­ше­ние к раз­ви­тию моего во­об­ра­же­ния вы­гры­за­ние че­ло­веч­ков из пе­че­нья «При­вет» или ри­со­ва­ние рожиц на скор­лу­пе вы­пи­то­го яйца.

(21)Не то чтобы у меня не было иг­ру­шек. (22)Чего-то осо­бен­но во­жде­лен­но­го, – этого, ко­неч­но же, не было. (23)Не было у меня и, что глав­ное, уже ни­ко­гда не будет: де­ре­вян­но­го коня, крей­се­ра «Ав­ро­ра» с тру­ба­ми, пуш­ка­ми и мач­та­ми, же­лез­ной до­ро­ги, ла­тун­но­го пу­га­ча…

(24)О, эти за­вет­ные на­га­ны-пу­га­чи, ле­жав­шие на самом дне кра­шен­но­го синей мас­ля­ной крас­кой сун­ду­ка. (25)Сун­дук, в свою оче­редь, рас­по­ла­гал­ся под ват­ной зад­ни­цей дяди Серёжи, старьёвщика. (26)Старьёвщик дядя Серёжа въез­жал на ло­ша­ди во двор, спры­ги­вал с те­ле­ги, от­во­рял свой за­вет­ный сун­дук… (27)Нет, лучше не вспо­ми­нать. (28)Того не­подъёмного во­ро­ха тря­пья, что я копил чуть не пол­го­да, едва хва­та­ло на какой-то жал­кий мячик на ре­зи­ноч­ке. (29)На пугач с проб­ка­ми надо было ко­пить, ка­жет­ся, всю жизнь. (30)А она ведь так ко­рот­ка. (31)Да и о во­дя­ном пи­сто­ле­те лучше бы не вспо­ми­нать, хотя он-то как раз у меня был, по­да­рен­ный ро­ди­те­ля­ми к успеш­но­му окон­ча­нию пя­то­го клас­са. (32)Быть-то он у меня был, но был ох как не­дол­го. (33)Ну чем, ска­жи­те на ми­лость, плохо было пу­лять­ся, как все люди, водой? (34)Ну зачем эти чер­ни­ла? (35)И кому, ска­жи­те, было нужно, чтобы имен­но в этот мо­мент из-за угла воз­ник бе­же­вый плащ Елены Ил­ла­ри­о­нов­ны? (36)Нет, не могу. (37)Па­мять, молчи!

(38)Было у меня и ещё кой-чего. (39)По­ле­вой би­нокль без стёкол, про­ти­во­газ, шесть штук во­ен­ных пу­го­виц, пласт­мас­со­вая дудка, гар­мош­ка, виз­жав­шая на манер пья­ной Райки Гу­се­вой из со­сед­не­го подъ­ез­да. (40)Был синий же­стя­ной са­мо­свал без од­но­го ко­ле­са. (41)Куда оно де­лось – ума не при­ло­жу. (42)Вы не ви­де­ли, кста­ти? (43)Нет, кое-что все-таки было. (44)Жа­ло­вать­ся – грех.

(45)Но Петя, Петя… (46)Пер­вая из бес­ко­неч­ной че­ре­ды по­терь. (47)Где ты те­перь? (48)Не весь же ты умер? (49)По­ко­ит­ся ведь где-то на ке­ро­си­но­вом дне твоя ват­ная душа, слабо по­блес­ки­вая двумя фа­миль­ны­ми со­кро­ви­ща­ми. (50)Вспо­ми­най и ты обо мне, я часть из них.

Л. Ру­бин­штейн. «Петя». 2000 г.

(1)Бог знает, по­че­му он вдруг как живой воз­ник в моей па­мя­ти во весь рост, что у него имел­ся. (2)Крас­ный мятый кол­пак, крас­ные же ша­ро­ва­ры, свёрну­тый набок, а из­на­чаль­но по­бе­до­нос­ный нос. (3)Пер­во­на­чаль­ных, фаб­рич­ных глаз

его я, ка­жет­ся, так и не видел. (4)Когда мы по­зна­ко­ми­лись, он смот­рел на меня равно вы­ра­зи­тель­ны­ми, но аб­со­лют­но раз­ны­ми гла­за­ми. (5)Один из них был ко­стя­ной пу­гов­кой от ма­ми­но­го бюст­галь­те­ра, вто­рой – был тоже пу­гов­кой, но уже от па­пи­ных каль­сон, да и по­круп­нее. (6)Так два ро­ди­тель­ских тепла сли­лись в нём, как и во мне. (7)Он был мне бра­том, он был кра­са­вец, его звали Петя.

(8)Я тас­кал его в авось­ке, как без­душ­ную вещь. (9)Я лупил его бам­бу­ко­вой лыж­ной пал­кой за соб­ствен­ные про­вин­но­сти. (10)Я сажал его за стол и изу­вер­ски за­став­лял пить не­на­вист­ный рыбий жир. (11)Я за­став­лял его учить таб­ли­цу умно­же­ния, ко­то­рую сам не вы­учил до сих пор. (12)Я его любил.

(13)Он уто­нул в реке Волге, по водам ко­то­рой мы с мамой плыли на па­ро­хо­де «Ста­ню­ко­вич» в город Горь­кий в гости к дяде Вове, пол­ков­ни­ку тан­ко­вых войск. (14)Петя уто­нул, по­то­му что мои руки не су­ме­ли удер­жать его над без­дной. (15)Что я буду рас­ска­зы­вать о глу­би­не моего от­ча­я­ния – кто же этого не знает?

(16)До сих пор не ре­ше­но, как лучше – когда у ребёнка много иг­ру­шек или когда мало. (17)В смыс­ле, как лучше раз­ви­ва­ет­ся его во­об­ра­же­ние. (18)Кто ж его знает. (19)Мне ка­жет­ся: смот­ря чье во­об­ра­же­ние. (20)И я не знаю, имело ли от­но­ше­ние к раз­ви­тию моего во­об­ра­же­ния вы­гры­за­ние че­ло­веч­ков из пе­че­нья «При­вет» или ри­со­ва­ние рожиц на скор­лу­пе вы­пи­то­го яйца.

(21)Не то чтобы у меня не было иг­ру­шек. (22)Чего-то осо­бен­но во­жде­лен­но­го, – этого, ко­неч­но же, не было. (23)Не было у меня и, что глав­ное, уже ни­ко­гда не будет: де­ре­вян­но­го коня, крей­се­ра «Ав­ро­ра» с тру­ба­ми, пуш­ка­ми и мач­та­ми, же­лез­ной до­ро­ги, ла­тун­но­го пу­га­ча…

(24)О, эти за­вет­ные на­га­ны-пу­га­чи, ле­жав­шие на самом дне кра­шен­но­го синей мас­ля­ной крас­кой сун­ду­ка. (25)Сун­дук, в свою оче­редь, рас­по­ла­гал­ся под ват­ной зад­ни­цей дяди Серёжи, старьёвщика. (26)Старьёвщик дядя Серёжа въез­жал на ло­ша­ди во двор, спры­ги­вал с те­ле­ги, от­во­рял свой за­вет­ный сун­дук… (27)Нет, лучше не вспо­ми­нать. (28)Того не­подъёмного во­ро­ха тря­пья, что я копил чуть не пол­го­да, едва хва­та­ло на какой-то жал­кий мячик на ре­зи­ноч­ке. (29)На пугач с проб­ка­ми надо было ко­пить, ка­жет­ся, всю жизнь. (30)А она ведь так ко­рот­ка. (31)Да и о во­дя­ном пи­сто­ле­те лучше бы не вспо­ми­нать, хотя он-то как раз у меня был, по­да­рен­ный ро­ди­те­ля­ми к успеш­но­му окон­ча­нию пя­то­го клас­са. (32)Быть-то он у меня был, но был ох как не­дол­го. (33)Ну чем, ска­жи­те на ми­лость, плохо было пу­лять­ся, как все люди, водой? (34)Ну зачем эти чер­ни­ла? (35)И кому, ска­жи­те, было нужно, чтобы имен­но в этот мо­мент из-за угла воз­ник бе­же­вый плащ Елены Ил­ла­ри­о­нов­ны? (36)Нет, не могу. (37)Па­мять, молчи!

(38)Было у меня и ещё кой-чего. (39)По­ле­вой би­нокль без стёкол, про­ти­во­газ, шесть штук во­ен­ных пу­го­виц, пласт­мас­со­вая дудка, гар­мош­ка, виз­жав­шая на манер пья­ной Райки Гу­се­вой из со­сед­не­го подъ­ез­да. (40)Был синий же­стя­ной са­мо­свал без од­но­го ко­ле­са. (41)Куда оно де­лось – ума не при­ло­жу. (42)Вы не ви­де­ли, кста­ти? (43)Нет, кое-что все-таки было. (44)Жа­ло­вать­ся – грех.

(45)Но Петя, Петя… (46)Пер­вая из бес­ко­неч­ной че­ре­ды по­терь. (47)Где ты те­перь? (48)Не весь же ты умер? (49)По­ко­ит­ся ведь где-то на ке­ро­си­но­вом дне твоя ват­ная душа, слабо по­блес­ки­вая двумя фа­миль­ны­ми со­кро­ви­ща­ми. (50)Вспо­ми­най и ты обо мне, я часть из них.

Л. Ру­бин­штейн. «Петя». 2000 г.

(1)Бог знает, по­че­му он вдруг как живой воз­ник в моей па­мя­ти во весь рост, что у него имел­ся. (2)Крас­ный мятый кол­пак, крас­ные же ша­ро­ва­ры, свёрну­тый набок, а из­на­чаль­но по­бе­до­нос­ный нос. (3)Пер­во­на­чаль­ных, фаб­рич­ных глаз

его я, ка­жет­ся, так и не видел. (4)Когда мы по­зна­ко­ми­лись, он смот­рел на меня равно вы­ра­зи­тель­ны­ми, но аб­со­лют­но раз­ны­ми гла­за­ми. (5)Один из них был ко­стя­ной пу­гов­кой от ма­ми­но­го бюст­галь­те­ра, вто­рой – был тоже пу­гов­кой, но уже от па­пи­ных каль­сон, да и по­круп­нее. (6)Так два ро­ди­тель­ских тепла сли­лись в нём, как и во мне. (7)Он был мне бра­том, он был кра­са­вец, его звали Петя.

(8)Я тас­кал его в авось­ке, как без­душ­ную вещь. (9)Я лупил его бам­бу­ко­вой лыж­ной пал­кой за соб­ствен­ные про­вин­но­сти. (10)Я сажал его за стол и изу­вер­ски за­став­лял пить не­на­вист­ный рыбий жир. (11)Я за­став­лял его учить таб­ли­цу умно­же­ния, ко­то­рую сам не вы­учил до сих пор. (12)Я его любил.

(13)Он уто­нул в реке Волге, по водам ко­то­рой мы с мамой плыли на па­ро­хо­де «Ста­ню­ко­вич» в город Горь­кий в гости к дяде Вове, пол­ков­ни­ку тан­ко­вых войск. (14)Петя уто­нул, по­то­му что мои руки не су­ме­ли удер­жать его над без­дной. (15)Что я буду рас­ска­зы­вать о глу­би­не моего от­ча­я­ния – кто же этого не знает?

(16)До сих пор не ре­ше­но, как лучше – когда у ребёнка много иг­ру­шек или когда мало. (17)В смыс­ле, как лучше раз­ви­ва­ет­ся его во­об­ра­же­ние. (18)Кто ж его знает. (19)Мне ка­жет­ся: смот­ря чье во­об­ра­же­ние. (20)И я не знаю, имело ли от­но­ше­ние к раз­ви­тию моего во­об­ра­же­ния вы­гры­за­ние че­ло­веч­ков из пе­че­нья «При­вет» или ри­со­ва­ние рожиц на скор­лу­пе вы­пи­то­го яйца.

(21)Не то чтобы у меня не было иг­ру­шек. (22)Чего-то осо­бен­но во­жде­лен­но­го, – этого, ко­неч­но же, не было. (23)Не было у меня и, что глав­ное, уже ни­ко­гда не будет: де­ре­вян­но­го коня, крей­се­ра «Ав­ро­ра» с тру­ба­ми, пуш­ка­ми и мач­та­ми, же­лез­ной до­ро­ги, ла­тун­но­го пу­га­ча…

(24)О, эти за­вет­ные на­га­ны-пу­га­чи, ле­жав­шие на самом дне кра­шен­но­го синей мас­ля­ной крас­кой сун­ду­ка. (25)Сун­дук, в свою оче­редь, рас­по­ла­гал­ся под ват­ной зад­ни­цей дяди Серёжи, старьёвщика. (26)Старьёвщик дядя Серёжа въез­жал на ло­ша­ди во двор, спры­ги­вал с те­ле­ги, от­во­рял свой за­вет­ный сун­дук… (27)Нет, лучше не вспо­ми­нать. (28)Того не­подъёмного во­ро­ха тря­пья, что я копил чуть не пол­го­да, едва хва­та­ло на какой-то жал­кий мячик на ре­зи­ноч­ке. (29)На пугач с проб­ка­ми надо было ко­пить, ка­жет­ся, всю жизнь. (30)А она ведь так ко­рот­ка. (31)Да и о во­дя­ном пи­сто­ле­те лучше бы не вспо­ми­нать, хотя он-то как раз у меня был, по­да­рен­ный ро­ди­те­ля­ми к успеш­но­му окон­ча­нию пя­то­го клас­са. (32)Быть-то он у меня был, но был ох как не­дол­го. (33)Ну чем, ска­жи­те на ми­лость, плохо было пу­лять­ся, как все люди, водой? (34)Ну зачем эти чер­ни­ла? (35)И кому, ска­жи­те, было нужно, чтобы имен­но в этот мо­мент из-за угла воз­ник бе­же­вый плащ Елены Ил­ла­ри­о­нов­ны? (36)Нет, не могу. (37)Па­мять, молчи!

(38)Было у меня и ещё кой-чего. (39)По­ле­вой би­нокль без стёкол, про­ти­во­газ, шесть штук во­ен­ных пу­го­виц, пласт­мас­со­вая дудка, гар­мош­ка, виз­жав­шая на манер пья­ной Райки Гу­се­вой из со­сед­не­го подъ­ез­да. (40)Был синий же­стя­ной са­мо­свал без од­но­го ко­ле­са. (41)Куда оно де­лось – ума не при­ло­жу. (42)Вы не ви­де­ли, кста­ти? (43)Нет, кое-что все-таки было. (44)Жа­ло­вать­ся – грех.

(45)Но Петя, Петя… (46)Пер­вая из бес­ко­неч­ной че­ре­ды по­терь. (47)Где ты те­перь? (48)Не весь же ты умер? (49)По­ко­ит­ся ведь где-то на ке­ро­си­но­вом дне твоя ват­ная душа, слабо по­блес­ки­вая двумя фа­миль­ны­ми со­кро­ви­ща­ми. (50)Вспо­ми­най и ты обо мне, я часть из них.

Л. Ру­бин­штейн. «Петя». 2000 г.

(1)Бог знает, по­че­му он вдруг как живой воз­ник в моей па­мя­ти во весь рост, что у него имел­ся. (2)Крас­ный мятый кол­пак, крас­ные же ша­ро­ва­ры, свёрну­тый набок, а из­на­чаль­но по­бе­до­нос­ный нос. (3)Пер­во­на­чаль­ных, фаб­рич­ных глаз

его я, ка­жет­ся, так и не видел. (4)Когда мы по­зна­ко­ми­лись, он смот­рел на меня равно вы­ра­зи­тель­ны­ми, но аб­со­лют­но раз­ны­ми гла­за­ми. (5)Один из них был ко­стя­ной пу­гов­кой от ма­ми­но­го бюст­галь­те­ра, вто­рой – был тоже пу­гов­кой, но уже от па­пи­ных каль­сон, да и по­круп­нее. (6)Так два ро­ди­тель­ских тепла сли­лись в нём, как и во мне. (7)Он был мне бра­том, он был кра­са­вец, его звали Петя.

(8)Я тас­кал его в авось­ке, как без­душ­ную вещь. (9)Я лупил его бам­бу­ко­вой лыж­ной пал­кой за соб­ствен­ные про­вин­но­сти. (10)Я сажал его за стол и изу­вер­ски за­став­лял пить не­на­вист­ный рыбий жир. (11)Я за­став­лял его учить таб­ли­цу умно­же­ния, ко­то­рую сам не вы­учил до сих пор. (12)Я его любил.

(13)Он уто­нул в реке Волге, по водам ко­то­рой мы с мамой плыли на па­ро­хо­де «Ста­ню­ко­вич» в город Горь­кий в гости к дяде Вове, пол­ков­ни­ку тан­ко­вых войск. (14)Петя уто­нул, по­то­му что мои руки не су­ме­ли удер­жать его над без­дной. (15)Что я буду рас­ска­зы­вать о глу­би­не моего от­ча­я­ния – кто же этого не знает?

(16)До сих пор не ре­ше­но, как лучше – когда у ребёнка много иг­ру­шек или когда мало. (17)В смыс­ле, как лучше раз­ви­ва­ет­ся его во­об­ра­же­ние. (18)Кто ж его знает. (19)Мне ка­жет­ся: смот­ря чье во­об­ра­же­ние. (20)И я не знаю, имело ли от­но­ше­ние к раз­ви­тию моего во­об­ра­же­ния вы­гры­за­ние че­ло­веч­ков из пе­че­нья «При­вет» или ри­со­ва­ние рожиц на скор­лу­пе вы­пи­то­го яйца.

(21)Не то чтобы у меня не было иг­ру­шек. (22)Чего-то осо­бен­но во­жде­лен­но­го, – этого, ко­неч­но же, не было. (23)Не было у меня и, что глав­ное, уже ни­ко­гда не будет: де­ре­вян­но­го коня, крей­се­ра «Ав­ро­ра» с тру­ба­ми, пуш­ка­ми и мач­та­ми, же­лез­ной до­ро­ги, ла­тун­но­го пу­га­ча…

(24)О, эти за­вет­ные на­га­ны-пу­га­чи, ле­жав­шие на самом дне кра­шен­но­го синей мас­ля­ной крас­кой сун­ду­ка. (25)Сун­дук, в свою оче­редь, рас­по­ла­гал­ся под ват­ной зад­ни­цей дяди Серёжи, старьёвщика. (26)Старьёвщик дядя Серёжа въез­жал на ло­ша­ди во двор, спры­ги­вал с те­ле­ги, от­во­рял свой за­вет­ный сун­дук… (27)Нет, лучше не вспо­ми­нать. (28)Того не­подъёмного во­ро­ха тря­пья, что я копил чуть не пол­го­да, едва хва­та­ло на какой-то жал­кий мячик на ре­зи­ноч­ке. (29)На пугач с проб­ка­ми надо было ко­пить, ка­жет­ся, всю жизнь. (30)А она ведь так ко­рот­ка. (31)Да и о во­дя­ном пи­сто­ле­те лучше бы не вспо­ми­нать, хотя он-то как раз у меня был, по­да­рен­ный ро­ди­те­ля­ми к успеш­но­му окон­ча­нию пя­то­го клас­са. (32)Быть-то он у меня был, но был ох как не­дол­го. (33)Ну чем, ска­жи­те на ми­лость, плохо было пу­лять­ся, как все люди, водой? (34)Ну зачем эти чер­ни­ла? (35)И кому, ска­жи­те, было нужно, чтобы имен­но в этот мо­мент из-за угла воз­ник бе­же­вый плащ Елены Ил­ла­ри­о­нов­ны? (36)Нет, не могу. (37)Па­мять, молчи!

(38)Было у меня и ещё кой-чего. (39)По­ле­вой би­нокль без стёкол, про­ти­во­газ, шесть штук во­ен­ных пу­го­виц, пласт­мас­со­вая дудка, гар­мош­ка, виз­жав­шая на манер пья­ной Райки Гу­се­вой из со­сед­не­го подъ­ез­да. (40)Был синий же­стя­ной са­мо­свал без од­но­го ко­ле­са. (41)Куда оно де­лось – ума не при­ло­жу. (42)Вы не ви­де­ли, кста­ти? (43)Нет, кое-что все-таки было. (44)Жа­ло­вать­ся – грех.

(45)Но Петя, Петя… (46)Пер­вая из бес­ко­неч­ной че­ре­ды по­терь. (47)Где ты те­перь? (48)Не весь же ты умер? (49)По­ко­ит­ся ведь где-то на ке­ро­си­но­вом дне твоя ват­ная душа, слабо по­блес­ки­вая двумя фа­миль­ны­ми со­кро­ви­ща­ми. (50)Вспо­ми­най и ты обо мне, я часть из них.

Л. Ру­бин­штейн. «Петя». 2000 г.

(1)Бог знает, по­че­му он вдруг как живой воз­ник в моей па­мя­ти во весь рост, что у него имел­ся. (2)Крас­ный мятый кол­пак, крас­ные же ша­ро­ва­ры, свёрну­тый набок, а из­на­чаль­но по­бе­до­нос­ный нос. (3)Пер­во­на­чаль­ных, фаб­рич­ных глаз

его я, ка­жет­ся, так и не видел. (4)Когда мы по­зна­ко­ми­лись, он смот­рел на меня равно вы­ра­зи­тель­ны­ми, но аб­со­лют­но раз­ны­ми гла­за­ми. (5)Один из них был ко­стя­ной пу­гов­кой от ма­ми­но­го бюст­галь­те­ра, вто­рой – был тоже пу­гов­кой, но уже от па­пи­ных каль­сон, да и по­круп­нее. (6)Так два ро­ди­тель­ских тепла сли­лись в нём, как и во мне. (7)Он был мне бра­том, он был кра­са­вец, его звали Петя.

(8)Я тас­кал его в авось­ке, как без­душ­ную вещь. (9)Я лупил его бам­бу­ко­вой лыж­ной пал­кой за соб­ствен­ные про­вин­но­сти. (10)Я сажал его за стол и изу­вер­ски за­став­лял пить не­на­вист­ный рыбий жир. (11)Я за­став­лял его учить таб­ли­цу умно­же­ния, ко­то­рую сам не вы­учил до сих пор. (12)Я его любил.

(13)Он уто­нул в реке Волге, по водам ко­то­рой мы с мамой плыли на па­ро­хо­де «Ста­ню­ко­вич» в город Горь­кий в гости к дяде Вове, пол­ков­ни­ку тан­ко­вых войск. (14)Петя уто­нул, по­то­му что мои руки не су­ме­ли удер­жать его над без­дной. (15)Что я буду рас­ска­зы­вать о глу­би­не моего от­ча­я­ния – кто же этого не знает?

(16)До сих пор не ре­ше­но, как лучше – когда у ребёнка много иг­ру­шек или когда мало. (17)В смыс­ле, как лучше раз­ви­ва­ет­ся его во­об­ра­же­ние. (18)Кто ж его знает. (19)Мне ка­жет­ся: смот­ря чье во­об­ра­же­ние. (20)И я не знаю, имело ли от­но­ше­ние к раз­ви­тию моего во­об­ра­же­ния вы­гры­за­ние че­ло­веч­ков из пе­че­нья «При­вет» или ри­со­ва­ние рожиц на скор­лу­пе вы­пи­то­го яйца.

(21)Не то чтобы у меня не было иг­ру­шек. (22)Чего-то осо­бен­но во­жде­лен­но­го, – этого, ко­неч­но же, не было. (23)Не было у меня и, что глав­ное, уже ни­ко­гда не будет: де­ре­вян­но­го коня, крей­се­ра «Ав­ро­ра» с тру­ба­ми, пуш­ка­ми и мач­та­ми, же­лез­ной до­ро­ги, ла­тун­но­го пу­га­ча…

(24)О, эти за­вет­ные на­га­ны-пу­га­чи, ле­жав­шие на самом дне кра­шен­но­го синей мас­ля­ной крас­кой сун­ду­ка. (25)Сун­дук, в свою оче­редь, рас­по­ла­гал­ся под ват­ной зад­ни­цей дяди Серёжи, старьёвщика. (26)Старьёвщик дядя Серёжа въез­жал на ло­ша­ди во двор, спры­ги­вал с те­ле­ги, от­во­рял свой за­вет­ный сун­дук… (27)Нет, лучше не вспо­ми­нать. (28)Того не­подъёмного во­ро­ха тря­пья, что я копил чуть не пол­го­да, едва хва­та­ло на какой-то жал­кий мячик на ре­зи­ноч­ке. (29)На пугач с проб­ка­ми надо было ко­пить, ка­жет­ся, всю жизнь. (30)А она ведь так ко­рот­ка. (31)Да и о во­дя­ном пи­сто­ле­те лучше бы не вспо­ми­нать, хотя он-то как раз у меня был, по­да­рен­ный ро­ди­те­ля­ми к успеш­но­му окон­ча­нию пя­то­го клас­са. (32)Быть-то он у меня был, но был ох как не­дол­го. (33)Ну чем, ска­жи­те на ми­лость, плохо было пу­лять­ся, как все люди, водой? (34)Ну зачем эти чер­ни­ла? (35)И кому, ска­жи­те, было нужно, чтобы имен­но в этот мо­мент из-за угла воз­ник бе­же­вый плащ Елены Ил­ла­ри­о­нов­ны? (36)Нет, не могу. (37)Па­мять, молчи!

(38)Было у меня и ещё кой-чего. (39)По­ле­вой би­нокль без стёкол, про­ти­во­газ, шесть штук во­ен­ных пу­го­виц, пласт­мас­со­вая дудка, гар­мош­ка, виз­жав­шая на манер пья­ной Райки Гу­се­вой из со­сед­не­го подъ­ез­да. (40)Был синий же­стя­ной са­мо­свал без од­но­го ко­ле­са. (41)Куда оно де­лось – ума не при­ло­жу. (42)Вы не ви­де­ли, кста­ти? (43)Нет, кое-что все-таки было. (44)Жа­ло­вать­ся – грех.

(45)Но Петя, Петя… (46)Пер­вая из бес­ко­неч­ной че­ре­ды по­терь. (47)Где ты те­перь? (48)Не весь же ты умер? (49)По­ко­ит­ся ведь где-то на ке­ро­си­но­вом дне твоя ват­ная душа, слабо по­блес­ки­вая двумя фа­миль­ны­ми со­кро­ви­ща­ми. (50)Вспо­ми­най и ты обо мне, я часть из них.

Л. Ру­бин­штейн. «Петя». 2000 г.

(1)Бог знает, по­че­му он вдруг как живой воз­ник в моей па­мя­ти во весь рост, что у него имел­ся. (2)Крас­ный мятый кол­пак, крас­ные же ша­ро­ва­ры, свёрну­тый набок, а из­на­чаль­но по­бе­до­нос­ный нос. (3)Пер­во­на­чаль­ных, фаб­рич­ных глаз

его я, ка­жет­ся, так и не видел. (4)Когда мы по­зна­ко­ми­лись, он смот­рел на меня равно вы­ра­зи­тель­ны­ми, но аб­со­лют­но раз­ны­ми гла­за­ми. (5)Один из них был ко­стя­ной пу­гов­кой от ма­ми­но­го бюст­галь­те­ра, вто­рой – был тоже пу­гов­кой, но уже от па­пи­ных каль­сон, да и по­круп­нее. (6)Так два ро­ди­тель­ских тепла сли­лись в нём, как и во мне. (7)Он был мне бра­том, он был кра­са­вец, его звали Петя.

(8)Я тас­кал его в авось­ке, как без­душ­ную вещь. (9)Я лупил его бам­бу­ко­вой лыж­ной пал­кой за соб­ствен­ные про­вин­но­сти. (10)Я сажал его за стол и изу­вер­ски за­став­лял пить не­на­вист­ный рыбий жир. (11)Я за­став­лял его учить таб­ли­цу умно­же­ния, ко­то­рую сам не вы­учил до сих пор. (12)Я его любил.

(13)Он уто­нул в реке Волге, по водам ко­то­рой мы с мамой плыли на па­ро­хо­де «Ста­ню­ко­вич» в город Горь­кий в гости к дяде Вове, пол­ков­ни­ку тан­ко­вых войск. (14)Петя уто­нул, по­то­му что мои руки не су­ме­ли удер­жать его над без­дной. (15)Что я буду рас­ска­зы­вать о глу­би­не моего от­ча­я­ния – кто же этого не знает?

(16)До сих пор не ре­ше­но, как лучше – когда у ребёнка много иг­ру­шек или когда мало. (17)В смыс­ле, как лучше раз­ви­ва­ет­ся его во­об­ра­же­ние. (18)Кто ж его знает. (19)Мне ка­жет­ся: смот­ря чье во­об­ра­же­ние. (20)И я не знаю, имело ли от­но­ше­ние к раз­ви­тию моего во­об­ра­же­ния вы­гры­за­ние че­ло­веч­ков из пе­че­нья «При­вет» или ри­со­ва­ние рожиц на скор­лу­пе вы­пи­то­го яйца.

(21)Не то чтобы у меня не было иг­ру­шек. (22)Чего-то осо­бен­но во­жде­лен­но­го, – этого, ко­неч­но же, не было. (23)Не было у меня и, что глав­ное, уже ни­ко­гда не будет: де­ре­вян­но­го коня, крей­се­ра «Ав­ро­ра» с тру­ба­ми, пуш­ка­ми и мач­та­ми, же­лез­ной до­ро­ги, ла­тун­но­го пу­га­ча…

(24)О, эти за­вет­ные на­га­ны-пу­га­чи, ле­жав­шие на самом дне кра­шен­но­го синей мас­ля­ной крас­кой сун­ду­ка. (25)Сун­дук, в свою оче­редь, рас­по­ла­гал­ся под ват­ной зад­ни­цей дяди Серёжи, старьёвщика. (26)Старьёвщик дядя Серёжа въез­жал на ло­ша­ди во двор, спры­ги­вал с те­ле­ги, от­во­рял свой за­вет­ный сун­дук… (27)Нет, лучше не вспо­ми­нать. (28)Того не­подъёмного во­ро­ха тря­пья, что я копил чуть не пол­го­да, едва хва­та­ло на какой-то жал­кий мячик на ре­зи­ноч­ке. (29)На пугач с проб­ка­ми надо было ко­пить, ка­жет­ся, всю жизнь. (30)А она ведь так ко­рот­ка. (31)Да и о во­дя­ном пи­сто­ле­те лучше бы не вспо­ми­нать, хотя он-то как раз у меня был, по­да­рен­ный ро­ди­те­ля­ми к успеш­но­му окон­ча­нию пя­то­го клас­са. (32)Быть-то он у меня был, но был ох как не­дол­го. (33)Ну чем, ска­жи­те на ми­лость, плохо было пу­лять­ся, как все люди, водой? (34)Ну зачем эти чер­ни­ла? (35)И кому, ска­жи­те, было нужно, чтобы имен­но в этот мо­мент из-за угла воз­ник бе­же­вый плащ Елены Ил­ла­ри­о­нов­ны? (36)Нет, не могу. (37)Па­мять, молчи!

(38)Было у меня и ещё кой-чего. (39)По­ле­вой би­нокль без стёкол, про­ти­во­газ, шесть штук во­ен­ных пу­го­виц, пласт­мас­со­вая дудка, гар­мош­ка, виз­жав­шая на манер пья­ной Райки Гу­се­вой из со­сед­не­го подъ­ез­да. (40)Был синий же­стя­ной са­мо­свал без од­но­го ко­ле­са. (41)Куда оно де­лось – ума не при­ло­жу. (42)Вы не ви­де­ли, кста­ти? (43)Нет, кое-что все-таки было. (44)Жа­ло­вать­ся – грех.

(45)Но Петя, Петя… (46)Пер­вая из бес­ко­неч­ной че­ре­ды по­терь. (47)Где ты те­перь? (48)Не весь же ты умер? (49)По­ко­ит­ся ведь где-то на ке­ро­си­но­вом дне твоя ват­ная душа, слабо по­блес­ки­вая двумя фа­миль­ны­ми со­кро­ви­ща­ми. (50)Вспо­ми­най и ты обо мне, я часть из них.

Л. Ру­бин­штейн. «Петя». 2000 г.

(1)Бог знает, по­че­му он вдруг как живой воз­ник в моей па­мя­ти во весь рост, что у него имел­ся. (2)Крас­ный мятый кол­пак, крас­ные же ша­ро­ва­ры, свёрну­тый набок, а из­на­чаль­но по­бе­до­нос­ный нос. (3)Пер­во­на­чаль­ных, фаб­рич­ных глаз

его я, ка­жет­ся, так и не видел. (4)Когда мы по­зна­ко­ми­лись, он смот­рел на меня равно вы­ра­зи­тель­ны­ми, но аб­со­лют­но раз­ны­ми гла­за­ми. (5)Один из них был ко­стя­ной пу­гов­кой от ма­ми­но­го бюст­галь­те­ра, вто­рой – был тоже пу­гов­кой, но уже от па­пи­ных каль­сон, да и по­круп­нее. (6)Так два ро­ди­тель­ских тепла сли­лись в нём, как и во мне. (7)Он был мне бра­том, он был кра­са­вец, его звали Петя.

(8)Я тас­кал его в авось­ке, как без­душ­ную вещь. (9)Я лупил его бам­бу­ко­вой лыж­ной пал­кой за соб­ствен­ные про­вин­но­сти. (10)Я сажал его за стол и изу­вер­ски за­став­лял пить не­на­вист­ный рыбий жир. (11)Я за­став­лял его учить таб­ли­цу умно­же­ния, ко­то­рую сам не вы­учил до сих пор. (12)Я его любил.

(13)Он уто­нул в реке Волге, по водам ко­то­рой мы с мамой плыли на па­ро­хо­де «Ста­ню­ко­вич» в город Горь­кий в гости к дяде Вове, пол­ков­ни­ку тан­ко­вых войск. (14)Петя уто­нул, по­то­му что мои руки не су­ме­ли удер­жать его над без­дной. (15)Что я буду рас­ска­зы­вать о глу­би­не моего от­ча­я­ния – кто же этого не знает?

(16)До сих пор не ре­ше­но, как лучше – когда у ребёнка много иг­ру­шек или когда мало. (17)В смыс­ле, как лучше раз­ви­ва­ет­ся его во­об­ра­же­ние. (18)Кто ж его знает. (19)Мне ка­жет­ся: смот­ря чье во­об­ра­же­ние. (20)И я не знаю, имело ли от­но­ше­ние к раз­ви­тию моего во­об­ра­же­ния вы­гры­за­ние че­ло­веч­ков из пе­че­нья «При­вет» или ри­со­ва­ние рожиц на скор­лу­пе вы­пи­то­го яйца.

(21)Не то чтобы у меня не было иг­ру­шек. (22)Чего-то осо­бен­но во­жде­лен­но­го, – этого, ко­неч­но же, не было. (23)Не было у меня и, что глав­ное, уже ни­ко­гда не будет: де­ре­вян­но­го коня, крей­се­ра «Ав­ро­ра» с тру­ба­ми, пуш­ка­ми и мач­та­ми, же­лез­ной до­ро­ги, ла­тун­но­го пу­га­ча…

(24)О, эти за­вет­ные на­га­ны-пу­га­чи, ле­жав­шие на самом дне кра­шен­но­го синей мас­ля­ной крас­кой сун­ду­ка. (25)Сун­дук, в свою оче­редь, рас­по­ла­гал­ся под ват­ной зад­ни­цей дяди Серёжи, старьёвщика. (26)Старьёвщик дядя Серёжа въез­жал на ло­ша­ди во двор, спры­ги­вал с те­ле­ги, от­во­рял свой за­вет­ный сун­дук… (27)Нет, лучше не вспо­ми­нать. (28)Того не­подъёмного во­ро­ха тря­пья, что я копил чуть не пол­го­да, едва хва­та­ло на какой-то жал­кий мячик на ре­зи­ноч­ке. (29)На пугач с проб­ка­ми надо было ко­пить, ка­жет­ся, всю жизнь. (30)А она ведь так ко­рот­ка. (31)Да и о во­дя­ном пи­сто­ле­те лучше бы не вспо­ми­нать, хотя он-то как раз у меня был, по­да­рен­ный ро­ди­те­ля­ми к успеш­но­му окон­ча­нию пя­то­го клас­са. (32)Быть-то он у меня был, но был ох как не­дол­го. (33)Ну чем, ска­жи­те на ми­лость, плохо было пу­лять­ся, как все люди, водой? (34)Ну зачем эти чер­ни­ла? (35)И кому, ска­жи­те, было нужно, чтобы имен­но в этот мо­мент из-за угла воз­ник бе­же­вый плащ Елены Ил­ла­ри­о­нов­ны? (36)Нет, не могу. (37)Па­мять, молчи!

(38)Было у меня и ещё кой-чего. (39)По­ле­вой би­нокль без стёкол, про­ти­во­газ, шесть штук во­ен­ных пу­го­виц, пласт­мас­со­вая дудка, гар­мош­ка, виз­жав­шая на манер пья­ной Райки Гу­се­вой из со­сед­не­го подъ­ез­да. (40)Был синий же­стя­ной са­мо­свал без од­но­го ко­ле­са. (41)Куда оно де­лось – ума не при­ло­жу. (42)Вы не ви­де­ли, кста­ти? (43)Нет, кое-что все-таки было. (44)Жа­ло­вать­ся – грех.

(45)Но Петя, Петя… (46)Пер­вая из бес­ко­неч­ной че­ре­ды по­терь. (47)Где ты те­перь? (48)Не весь же ты умер? (49)По­ко­ит­ся ведь где-то на ке­ро­си­но­вом дне твоя ват­ная душа, слабо по­блес­ки­вая двумя фа­миль­ны­ми со­кро­ви­ща­ми. (50)Вспо­ми­най и ты обо мне, я часть из них.

Л. Ру­бин­штейн. «Петя». 2000 г.

(1)Бог знает, по­че­му он вдруг как живой воз­ник в моей па­мя­ти во весь рост, что у него имел­ся. (2)Крас­ный мятый кол­пак, крас­ные же ша­ро­ва­ры, свёрну­тый набок, а из­на­чаль­но по­бе­до­нос­ный нос. (3)Пер­во­на­чаль­ных, фаб­рич­ных глаз

его я, ка­жет­ся, так и не видел. (4)Когда мы по­зна­ко­ми­лись, он смот­рел на меня равно вы­ра­зи­тель­ны­ми, но аб­со­лют­но раз­ны­ми гла­за­ми. (5)Один из них был ко­стя­ной пу­гов­кой от ма­ми­но­го бюст­галь­те­ра, вто­рой – был тоже пу­гов­кой, но уже от па­пи­ных каль­сон, да и по­круп­нее. (6)Так два ро­ди­тель­ских тепла сли­лись в нём, как и во мне. (7)Он был мне бра­том, он был кра­са­вец, его звали Петя.

(8)Я тас­кал его в авось­ке, как без­душ­ную вещь. (9)Я лупил его бам­бу­ко­вой лыж­ной пал­кой за соб­ствен­ные про­вин­но­сти. (10)Я сажал его за стол и изу­вер­ски за­став­лял пить не­на­вист­ный рыбий жир. (11)Я за­став­лял его учить таб­ли­цу умно­же­ния, ко­то­рую сам не вы­учил до сих пор. (12)Я его любил.

(13)Он уто­нул в реке Волге, по водам ко­то­рой мы с мамой плыли на па­ро­хо­де «Ста­ню­ко­вич» в город Горь­кий в гости к дяде Вове, пол­ков­ни­ку тан­ко­вых войск. (14)Петя уто­нул, по­то­му что мои руки не су­ме­ли удер­жать его над без­дной. (15)Что я буду рас­ска­зы­вать о глу­би­не моего от­ча­я­ния – кто же этого не знает?

(16)До сих пор не ре­ше­но, как лучше – когда у ребёнка много иг­ру­шек или когда мало. (17)В смыс­ле, как лучше раз­ви­ва­ет­ся его во­об­ра­же­ние. (18)Кто ж его знает. (19)Мне ка­жет­ся: смот­ря чье во­об­ра­же­ние. (20)И я не знаю, имело ли от­но­ше­ние к раз­ви­тию моего во­об­ра­же­ния вы­гры­за­ние че­ло­веч­ков из пе­че­нья «При­вет» или ри­со­ва­ние рожиц на скор­лу­пе вы­пи­то­го яйца.

(21)Не то чтобы у меня не было иг­ру­шек. (22)Чего-то осо­бен­но во­жде­лен­но­го, – этого, ко­неч­но же, не было. (23)Не было у меня и, что глав­ное, уже ни­ко­гда не будет: де­ре­вян­но­го коня, крей­се­ра «Ав­ро­ра» с тру­ба­ми, пуш­ка­ми и мач­та­ми, же­лез­ной до­ро­ги, ла­тун­но­го пу­га­ча…

(24)О, эти за­вет­ные на­га­ны-пу­га­чи, ле­жав­шие на самом дне кра­шен­но­го синей мас­ля­ной крас­кой сун­ду­ка. (25)Сун­дук, в свою оче­редь, рас­по­ла­гал­ся под ват­ной зад­ни­цей дяди Серёжи, старьёвщика. (26)Старьёвщик дядя Серёжа въез­жал на ло­ша­ди во двор, спры­ги­вал с те­ле­ги, от­во­рял свой за­вет­ный сун­дук… (27)Нет, лучше не вспо­ми­нать. (28)Того не­подъёмного во­ро­ха тря­пья, что я копил чуть не пол­го­да, едва хва­та­ло на какой-то жал­кий мячик на ре­зи­ноч­ке. (29)На пугач с проб­ка­ми надо было ко­пить, ка­жет­ся, всю жизнь. (30)А она ведь так ко­рот­ка. (31)Да и о во­дя­ном пи­сто­ле­те лучше бы не вспо­ми­нать, хотя он-то как раз у меня был, по­да­рен­ный ро­ди­те­ля­ми к успеш­но­му окон­ча­нию пя­то­го клас­са. (32)Быть-то он у меня был, но был ох как не­дол­го. (33)Ну чем, ска­жи­те на ми­лость, плохо было пу­лять­ся, как все люди, водой? (34)Ну зачем эти чер­ни­ла? (35)И кому, ска­жи­те, было нужно, чтобы имен­но в этот мо­мент из-за угла воз­ник бе­же­вый плащ Елены Ил­ла­ри­о­нов­ны? (36)Нет, не могу. (37)Па­мять, молчи!

(38)Было у меня и ещё кой-чего. (39)По­ле­вой би­нокль без стёкол, про­ти­во­газ, шесть штук во­ен­ных пу­го­виц, пласт­мас­со­вая дудка, гар­мош­ка, виз­жав­шая на манер пья­ной Райки Гу­се­вой из со­сед­не­го подъ­ез­да. (40)Был синий же­стя­ной са­мо­свал без од­но­го ко­ле­са. (41)Куда оно де­лось – ума не при­ло­жу. (42)Вы не ви­де­ли, кста­ти? (43)Нет, кое-что все-таки было. (44)Жа­ло­вать­ся – грех.

(45)Но Петя, Петя… (46)Пер­вая из бес­ко­неч­ной че­ре­ды по­терь. (47)Где ты те­перь? (48)Не весь же ты умер? (49)По­ко­ит­ся ведь где-то на ке­ро­си­но­вом дне твоя ват­ная душа, слабо по­блес­ки­вая двумя фа­миль­ны­ми со­кро­ви­ща­ми. (50)Вспо­ми­най и ты обо мне, я часть из них.

Л. Ру­бин­штейн. «Петя». 2000 г.

(1)Бог знает, по­че­му он вдруг как живой воз­ник в моей па­мя­ти во весь рост, что у него имел­ся. (2)Крас­ный мятый кол­пак, крас­ные же ша­ро­ва­ры, свёрну­тый набок, а из­на­чаль­но по­бе­до­нос­ный нос. (3)Пер­во­на­чаль­ных, фаб­рич­ных глаз

его я, ка­жет­ся, так и не видел. (4)Когда мы по­зна­ко­ми­лись, он смот­рел на меня равно вы­ра­зи­тель­ны­ми, но аб­со­лют­но раз­ны­ми гла­за­ми. (5)Один из них был ко­стя­ной пу­гов­кой от ма­ми­но­го бюст­галь­те­ра, вто­рой – был тоже пу­гов­кой, но уже от па­пи­ных каль­сон, да и по­круп­нее. (6)Так два ро­ди­тель­ских тепла сли­лись в нём, как и во мне. (7)Он был мне бра­том, он был кра­са­вец, его звали Петя.

(8)Я тас­кал его в авось­ке, как без­душ­ную вещь. (9)Я лупил его бам­бу­ко­вой лыж­ной пал­кой за соб­ствен­ные про­вин­но­сти. (10)Я сажал его за стол и изу­вер­ски за­став­лял пить не­на­вист­ный рыбий жир. (11)Я за­став­лял его учить таб­ли­цу умно­же­ния, ко­то­рую сам не вы­учил до сих пор. (12)Я его любил.

(13)Он уто­нул в реке Волге, по водам ко­то­рой мы с мамой плыли на па­ро­хо­де «Ста­ню­ко­вич» в город Горь­кий в гости к дяде Вове, пол­ков­ни­ку тан­ко­вых войск. (14)Петя уто­нул, по­то­му что мои руки не су­ме­ли удер­жать его над без­дной. (15)Что я буду рас­ска­зы­вать о глу­би­не моего от­ча­я­ния – кто же этого не знает?

(16)До сих пор не ре­ше­но, как лучше – когда у ребёнка много иг­ру­шек или когда мало. (17)В смыс­ле, как лучше раз­ви­ва­ет­ся его во­об­ра­же­ние. (18)Кто ж его знает. (19)Мне ка­жет­ся: смот­ря чье во­об­ра­же­ние. (20)И я не знаю, имело ли от­но­ше­ние к раз­ви­тию моего во­об­ра­же­ния вы­гры­за­ние че­ло­веч­ков из пе­че­нья «При­вет» или ри­со­ва­ние рожиц на скор­лу­пе вы­пи­то­го яйца.

(21)Не то чтобы у меня не было иг­ру­шек. (22)Чего-то осо­бен­но во­жде­лен­но­го, – этого, ко­неч­но же, не было. (23)Не было у меня и, что глав­ное, уже ни­ко­гда не будет: де­ре­вян­но­го коня, крей­се­ра «Ав­ро­ра» с тру­ба­ми, пуш­ка­ми и мач­та­ми, же­лез­ной до­ро­ги, ла­тун­но­го пу­га­ча…

(24)О, эти за­вет­ные на­га­ны-пу­га­чи, ле­жав­шие на самом дне кра­шен­но­го синей мас­ля­ной крас­кой сун­ду­ка. (25)Сун­дук, в свою оче­редь, рас­по­ла­гал­ся под ват­ной зад­ни­цей дяди Серёжи, старьёвщика. (26)Старьёвщик дядя Серёжа въез­жал на ло­ша­ди во двор, спры­ги­вал с те­ле­ги, от­во­рял свой за­вет­ный сун­дук… (27)Нет, лучше не вспо­ми­нать. (28)Того не­подъёмного во­ро­ха тря­пья, что я копил чуть не пол­го­да, едва хва­та­ло на какой-то жал­кий мячик на ре­зи­ноч­ке. (29)На пугач с проб­ка­ми надо было ко­пить, ка­жет­ся, всю жизнь. (30)А она ведь так ко­рот­ка. (31)Да и о во­дя­ном пи­сто­ле­те лучше бы не вспо­ми­нать, хотя он-то как раз у меня был, по­да­рен­ный ро­ди­те­ля­ми к успеш­но­му окон­ча­нию пя­то­го клас­са. (32)Быть-то он у меня был, но был ох как не­дол­го. (33)Ну чем, ска­жи­те на ми­лость, плохо было пу­лять­ся, как все люди, водой? (34)Ну зачем эти чер­ни­ла? (35)И кому, ска­жи­те, было нужно, чтобы имен­но в этот мо­мент из-за угла воз­ник бе­же­вый плащ Елены Ил­ла­ри­о­нов­ны? (36)Нет, не могу. (37)Па­мять, молчи!

(38)Было у меня и ещё кой-чего. (39)По­ле­вой би­нокль без стёкол, про­ти­во­газ, шесть штук во­ен­ных пу­го­виц, пласт­мас­со­вая дудка, гар­мош­ка, виз­жав­шая на манер пья­ной Райки Гу­се­вой из со­сед­не­го подъ­ез­да. (40)Был синий же­стя­ной са­мо­свал без од­но­го ко­ле­са. (41)Куда оно де­лось – ума не при­ло­жу. (42)Вы не ви­де­ли, кста­ти? (43)Нет, кое-что все-таки было. (44)Жа­ло­вать­ся – грех.

(45)Но Петя, Петя… (46)Пер­вая из бес­ко­неч­ной че­ре­ды по­терь. (47)Где ты те­перь? (48)Не весь же ты умер? (49)По­ко­ит­ся ведь где-то на ке­ро­си­но­вом дне твоя ват­ная душа, слабо по­блес­ки­вая двумя фа­миль­ны­ми со­кро­ви­ща­ми. (50)Вспо­ми­най и ты обо мне, я часть из них.

Л. Ру­бин­штейн. «Петя». 2000 г.

(1)Бог знает, по­че­му он вдруг как живой воз­ник в моей па­мя­ти во весь рост, что у него имел­ся. (2)Крас­ный мятый кол­пак, крас­ные же ша­ро­ва­ры, свёрну­тый набок, а из­на­чаль­но по­бе­до­нос­ный нос. (3)Пер­во­на­чаль­ных, фаб­рич­ных глаз

его я, ка­жет­ся, так и не видел. (4)Когда мы по­зна­ко­ми­лись, он смот­рел на меня равно вы­ра­зи­тель­ны­ми, но аб­со­лют­но раз­ны­ми гла­за­ми. (5)Один из них был ко­стя­ной пу­гов­кой от ма­ми­но­го бюст­галь­те­ра, вто­рой – был тоже пу­гов­кой, но уже от па­пи­ных каль­сон, да и по­круп­нее. (6)Так два ро­ди­тель­ских тепла сли­лись в нём, как и во мне. (7)Он был мне бра­том, он был кра­са­вец, его звали Петя.

(8)Я тас­кал его в авось­ке, как без­душ­ную вещь. (9)Я лупил его бам­бу­ко­вой лыж­ной пал­кой за соб­ствен­ные про­вин­но­сти. (10)Я сажал его за стол и изу­вер­ски за­став­лял пить не­на­вист­ный рыбий жир. (11)Я за­став­лял его учить таб­ли­цу умно­же­ния, ко­то­рую сам не вы­учил до сих пор. (12)Я его любил.

(13)Он уто­нул в реке Волге, по водам ко­то­рой мы с мамой плыли на па­ро­хо­де «Ста­ню­ко­вич» в город Горь­кий в гости к дяде Вове, пол­ков­ни­ку тан­ко­вых войск. (14)Петя уто­нул, по­то­му что мои руки не су­ме­ли удер­жать его над без­дной. (15)Что я буду рас­ска­зы­вать о глу­би­не моего от­ча­я­ния – кто же этого не знает?

(16)До сих пор не ре­ше­но, как лучше – когда у ребёнка много иг­ру­шек или когда мало. (17)В смыс­ле, как лучше раз­ви­ва­ет­ся его во­об­ра­же­ние. (18)Кто ж его знает. (19)Мне ка­жет­ся: смот­ря чье во­об­ра­же­ние. (20)И я не знаю, имело ли от­но­ше­ние к раз­ви­тию моего во­об­ра­же­ния вы­гры­за­ние че­ло­веч­ков из пе­че­нья «При­вет» или ри­со­ва­ние рожиц на скор­лу­пе вы­пи­то­го яйца.

(21)Не то чтобы у меня не было иг­ру­шек. (22)Чего-то осо­бен­но во­жде­лен­но­го, – этого, ко­неч­но же, не было. (23)Не было у меня и, что глав­ное, уже ни­ко­гда не будет: де­ре­вян­но­го коня, крей­се­ра «Ав­ро­ра» с тру­ба­ми, пуш­ка­ми и мач­та­ми, же­лез­ной до­ро­ги, ла­тун­но­го пу­га­ча…

(24)О, эти за­вет­ные на­га­ны-пу­га­чи, ле­жав­шие на самом дне кра­шен­но­го синей мас­ля­ной крас­кой сун­ду­ка. (25)Сун­дук, в свою оче­редь, рас­по­ла­гал­ся под ват­ной зад­ни­цей дяди Серёжи, старьёвщика. (26)Старьёвщик дядя Серёжа въез­жал на ло­ша­ди во двор, спры­ги­вал с те­ле­ги, от­во­рял свой за­вет­ный сун­дук… (27)Нет, лучше не вспо­ми­нать. (28)Того не­подъёмного во­ро­ха тря­пья, что я копил чуть не пол­го­да, едва хва­та­ло на какой-то жал­кий мячик на ре­зи­ноч­ке. (29)На пугач с проб­ка­ми надо было ко­пить, ка­жет­ся, всю жизнь. (30)А она ведь так ко­рот­ка. (31)Да и о во­дя­ном пи­сто­ле­те лучше бы не вспо­ми­нать, хотя он-то как раз у меня был, по­да­рен­ный ро­ди­те­ля­ми к успеш­но­му окон­ча­нию пя­то­го клас­са. (32)Быть-то он у меня был, но был ох как не­дол­го. (33)Ну чем, ска­жи­те на ми­лость, плохо было пу­лять­ся, как все люди, водой? (34)Ну зачем эти чер­ни­ла? (35)И кому, ска­жи­те, было нужно, чтобы имен­но в этот мо­мент из-за угла воз­ник бе­же­вый плащ Елены Ил­ла­ри­о­нов­ны? (36)Нет, не могу. (37)Па­мять, молчи!

(38)Было у меня и ещё кой-чего. (39)По­ле­вой би­нокль без стёкол, про­ти­во­газ, шесть штук во­ен­ных пу­го­виц, пласт­мас­со­вая дудка, гар­мош­ка, виз­жав­шая на манер пья­ной Райки Гу­се­вой из со­сед­не­го подъ­ез­да. (40)Был синий же­стя­ной са­мо­свал без од­но­го ко­ле­са. (41)Куда оно де­лось – ума не при­ло­жу. (42)Вы не ви­де­ли, кста­ти? (43)Нет, кое-что все-таки было. (44)Жа­ло­вать­ся – грех.

(45)Но Петя, Петя… (46)Пер­вая из бес­ко­неч­ной че­ре­ды по­терь. (47)Где ты те­перь? (48)Не весь же ты умер? (49)По­ко­ит­ся ведь где-то на ке­ро­си­но­вом дне твоя ват­ная душа, слабо по­блес­ки­вая двумя фа­миль­ны­ми со­кро­ви­ща­ми. (50)Вспо­ми­най и ты обо мне, я часть из них.

Л. Ру­бин­штейн. «Петя». 2000 г.

(1)Бог знает, по­че­му он вдруг как живой воз­ник в моей па­мя­ти во весь рост, что у него имел­ся. (2)Крас­ный мятый кол­пак, крас­ные же ша­ро­ва­ры, свёрну­тый набок, а из­на­чаль­но по­бе­до­нос­ный нос. (3)Пер­во­на­чаль­ных, фаб­рич­ных глаз

его я, ка­жет­ся, так и не видел. (4)Когда мы по­зна­ко­ми­лись, он смот­рел на меня равно вы­ра­зи­тель­ны­ми, но аб­со­лют­но раз­ны­ми гла­за­ми. (5)Один из них был ко­стя­ной пу­гов­кой от ма­ми­но­го бюст­галь­те­ра, вто­рой – был тоже пу­гов­кой, но уже от па­пи­ных каль­сон, да и по­круп­нее. (6)Так два ро­ди­тель­ских тепла сли­лись в нём, как и во мне. (7)Он был мне бра­том, он был кра­са­вец, его звали Петя.

(8)Я тас­кал его в авось­ке, как без­душ­ную вещь. (9)Я лупил его бам­бу­ко­вой лыж­ной пал­кой за соб­ствен­ные про­вин­но­сти. (10)Я сажал его за стол и изу­вер­ски за­став­лял пить не­на­вист­ный рыбий жир. (11)Я за­став­лял его учить таб­ли­цу умно­же­ния, ко­то­рую сам не вы­учил до сих пор. (12)Я его любил.

(13)Он уто­нул в реке Волге, по водам ко­то­рой мы с мамой плыли на па­ро­хо­де «Ста­ню­ко­вич» в город Горь­кий в гости к дяде Вове, пол­ков­ни­ку тан­ко­вых войск. (14)Петя уто­нул, по­то­му что мои руки не су­ме­ли удер­жать его над без­дной. (15)Что я буду рас­ска­зы­вать о глу­би­не моего от­ча­я­ния – кто же этого не знает?

(16)До сих пор не ре­ше­но, как лучше – когда у ребёнка много иг­ру­шек или когда мало. (17)В смыс­ле, как лучше раз­ви­ва­ет­ся его во­об­ра­же­ние. (18)Кто ж его знает. (19)Мне ка­жет­ся: смот­ря чье во­об­ра­же­ние. (20)И я не знаю, имело ли от­но­ше­ние к раз­ви­тию моего во­об­ра­же­ния вы­гры­за­ние че­ло­веч­ков из пе­че­нья «При­вет» или ри­со­ва­ние рожиц на скор­лу­пе вы­пи­то­го яйца.

(21)Не то чтобы у меня не было иг­ру­шек. (22)Чего-то осо­бен­но во­жде­лен­но­го, – этого, ко­неч­но же, не было. (23)Не было у меня и, что глав­ное, уже ни­ко­гда не будет: де­ре­вян­но­го коня, крей­се­ра «Ав­ро­ра» с тру­ба­ми, пуш­ка­ми и мач­та­ми, же­лез­ной до­ро­ги, ла­тун­но­го пу­га­ча…

(24)О, эти за­вет­ные на­га­ны-пу­га­чи, ле­жав­шие на самом дне кра­шен­но­го синей мас­ля­ной крас­кой сун­ду­ка. (25)Сун­дук, в свою оче­редь, рас­по­ла­гал­ся под ват­ной зад­ни­цей дяди Серёжи, старьёвщика. (26)Старьёвщик дядя Серёжа въез­жал на ло­ша­ди во двор, спры­ги­вал с те­ле­ги, от­во­рял свой за­вет­ный сун­дук… (27)Нет, лучше не вспо­ми­нать. (28)Того не­подъёмного во­ро­ха тря­пья, что я копил чуть не пол­го­да, едва хва­та­ло на какой-то жал­кий мячик на ре­зи­ноч­ке. (29)На пугач с проб­ка­ми надо было ко­пить, ка­жет­ся, всю жизнь. (30)А она ведь так ко­рот­ка. (31)Да и о во­дя­ном пи­сто­ле­те лучше бы не вспо­ми­нать, хотя он-то как раз у меня был, по­да­рен­ный ро­ди­те­ля­ми к успеш­но­му окон­ча­нию пя­то­го клас­са. (32)Быть-то он у меня был, но был ох как не­дол­го. (33)Ну чем, ска­жи­те на ми­лость, плохо было пу­лять­ся, как все люди, водой? (34)Ну зачем эти чер­ни­ла? (35)И кому, ска­жи­те, было нужно, чтобы имен­но в этот мо­мент из-за угла воз­ник бе­же­вый плащ Елены Ил­ла­ри­о­нов­ны? (36)Нет, не могу. (37)Па­мять, молчи!

(38)Было у меня и ещё кой-чего. (39)По­ле­вой би­нокль без стёкол, про­ти­во­газ, шесть штук во­ен­ных пу­го­виц, пласт­мас­со­вая дудка, гар­мош­ка, виз­жав­шая на манер пья­ной Райки Гу­се­вой из со­сед­не­го подъ­ез­да. (40)Был синий же­стя­ной са­мо­свал без од­но­го ко­ле­са. (41)Куда оно де­лось – ума не при­ло­жу. (42)Вы не ви­де­ли, кста­ти? (43)Нет, кое-что все-таки было. (44)Жа­ло­вать­ся – грех.

(45)Но Петя, Петя… (46)Пер­вая из бес­ко­неч­ной че­ре­ды по­терь. (47)Где ты те­перь? (48)Не весь же ты умер? (49)По­ко­ит­ся ведь где-то на ке­ро­си­но­вом дне твоя ват­ная душа, слабо по­блес­ки­вая двумя фа­миль­ны­ми со­кро­ви­ща­ми. (50)Вспо­ми­най и ты обо мне, я часть из них.

Л. Ру­бин­штейн. «Петя». 2000 г.

(1)Бог знает, по­че­му он вдруг как живой воз­ник в моей па­мя­ти во весь рост, что у него имел­ся. (2)Крас­ный мятый кол­пак, крас­ные же ша­ро­ва­ры, свёрну­тый набок, а из­на­чаль­но по­бе­до­нос­ный нос. (3)Пер­во­на­чаль­ных, фаб­рич­ных глаз

его я, ка­жет­ся, так и не видел. (4)Когда мы по­зна­ко­ми­лись, он смот­рел на меня равно вы­ра­зи­тель­ны­ми, но аб­со­лют­но раз­ны­ми гла­за­ми. (5)Один из них был ко­стя­ной пу­гов­кой от ма­ми­но­го бюст­галь­те­ра, вто­рой – был тоже пу­гов­кой, но уже от па­пи­ных каль­сон, да и по­круп­нее. (6)Так два ро­ди­тель­ских тепла сли­лись в нём, как и во мне. (7)Он был мне бра­том, он был кра­са­вец, его звали Петя.

(8)Я тас­кал его в авось­ке, как без­душ­ную вещь. (9)Я лупил его бам­бу­ко­вой лыж­ной пал­кой за соб­ствен­ные про­вин­но­сти. (10)Я сажал его за стол и изу­вер­ски за­став­лял пить не­на­вист­ный рыбий жир. (11)Я за­став­лял его учить таб­ли­цу умно­же­ния, ко­то­рую сам не вы­учил до сих пор. (12)Я его любил.

(13)Он уто­нул в реке Волге, по водам ко­то­рой мы с мамой плыли на па­ро­хо­де «Ста­ню­ко­вич» в город Горь­кий в гости к дяде Вове, пол­ков­ни­ку тан­ко­вых войск. (14)Петя уто­нул, по­то­му что мои руки не су­ме­ли удер­жать его над без­дной. (15)Что я буду рас­ска­зы­вать о глу­би­не моего от­ча­я­ния – кто же этого не знает?

(16)До сих пор не ре­ше­но, как лучше – когда у ребёнка много иг­ру­шек или когда мало. (17)В смыс­ле, как лучше раз­ви­ва­ет­ся его во­об­ра­же­ние. (18)Кто ж его знает. (19)Мне ка­жет­ся: смот­ря чье во­об­ра­же­ние. (20)И я не знаю, имело ли от­но­ше­ние к раз­ви­тию моего во­об­ра­же­ния вы­гры­за­ние че­ло­веч­ков из пе­че­нья «При­вет» или ри­со­ва­ние рожиц на скор­лу­пе вы­пи­то­го яйца.

(21)Не то чтобы у меня не было иг­ру­шек. (22)Чего-то осо­бен­но во­жде­лен­но­го, – этого, ко­неч­но же, не было. (23)Не было у меня и, что глав­ное, уже ни­ко­гда не будет: де­ре­вян­но­го коня, крей­се­ра «Ав­ро­ра» с тру­ба­ми, пуш­ка­ми и мач­та­ми, же­лез­ной до­ро­ги, ла­тун­но­го пу­га­ча…

(24)О, эти за­вет­ные на­га­ны-пу­га­чи, ле­жав­шие на самом дне кра­шен­но­го синей мас­ля­ной крас­кой сун­ду­ка. (25)Сун­дук, в свою оче­редь, рас­по­ла­гал­ся под ват­ной зад­ни­цей дяди Серёжи, старьёвщика. (26)Старьёвщик дядя Серёжа въез­жал на ло­ша­ди во двор, спры­ги­вал с те­ле­ги, от­во­рял свой за­вет­ный сун­дук… (27)Нет, лучше не вспо­ми­нать. (28)Того не­подъёмного во­ро­ха тря­пья, что я копил чуть не пол­го­да, едва хва­та­ло на какой-то жал­кий мячик на ре­зи­ноч­ке. (29)На пугач с проб­ка­ми надо было ко­пить, ка­жет­ся, всю жизнь. (30)А она ведь так ко­рот­ка. (31)Да и о во­дя­ном пи­сто­ле­те лучше бы не вспо­ми­нать, хотя он-то как раз у меня был, по­да­рен­ный ро­ди­те­ля­ми к успеш­но­му окон­ча­нию пя­то­го клас­са. (32)Быть-то он у меня был, но был ох как не­дол­го. (33)Ну чем, ска­жи­те на ми­лость, плохо было пу­лять­ся, как все люди, водой? (34)Ну зачем эти чер­ни­ла? (35)И кому, ска­жи­те, было нужно, чтобы имен­но в этот мо­мент из-за угла воз­ник бе­же­вый плащ Елены Ил­ла­ри­о­нов­ны? (36)Нет, не могу. (37)Па­мять, молчи!

(38)Было у меня и ещё кой-чего. (39)По­ле­вой би­нокль без стёкол, про­ти­во­газ, шесть штук во­ен­ных пу­го­виц, пласт­мас­со­вая дудка, гар­мош­ка, виз­жав­шая на манер пья­ной Райки Гу­се­вой из со­сед­не­го подъ­ез­да. (40)Был синий же­стя­ной са­мо­свал без од­но­го ко­ле­са. (41)Куда оно де­лось – ума не при­ло­жу. (42)Вы не ви­де­ли, кста­ти? (43)Нет, кое-что все-таки было. (44)Жа­ло­вать­ся – грех.

(45)Но Петя, Петя… (46)Пер­вая из бес­ко­неч­ной че­ре­ды по­терь. (47)Где ты те­перь? (48)Не весь же ты умер? (49)По­ко­ит­ся ведь где-то на ке­ро­си­но­вом дне твоя ват­ная душа, слабо по­блес­ки­вая двумя фа­миль­ны­ми со­кро­ви­ща­ми. (50)Вспо­ми­най и ты обо мне, я часть из них.

Л. Ру­бин­штейн. «Петя». 2000 г.

(1)Бог знает, по­че­му он вдруг как живой воз­ник в моей па­мя­ти во весь рост, что у него имел­ся. (2)Крас­ный мятый кол­пак, крас­ные же ша­ро­ва­ры, свёрну­тый набок, а из­на­чаль­но по­бе­до­нос­ный нос. (3)Пер­во­на­чаль­ных, фаб­рич­ных глаз

его я, ка­жет­ся, так и не видел. (4)Когда мы по­зна­ко­ми­лись, он смот­рел на меня равно вы­ра­зи­тель­ны­ми, но аб­со­лют­но раз­ны­ми гла­за­ми. (5)Один из них был ко­стя­ной пу­гов­кой от ма­ми­но­го бюст­галь­те­ра, вто­рой – был тоже пу­гов­кой, но уже от па­пи­ных каль­сон, да и по­круп­нее. (6)Так два ро­ди­тель­ских тепла сли­лись в нём, как и во мне. (7)Он был мне бра­том, он был кра­са­вец, его звали Петя.

(8)Я тас­кал его в авось­ке, как без­душ­ную вещь. (9)Я лупил его бам­бу­ко­вой лыж­ной пал­кой за соб­ствен­ные про­вин­но­сти. (10)Я сажал его за стол и изу­вер­ски за­став­лял пить не­на­вист­ный рыбий жир. (11)Я за­став­лял его учить таб­ли­цу умно­же­ния, ко­то­рую сам не вы­учил до сих пор. (12)Я его любил.

(13)Он уто­нул в реке Волге, по водам ко­то­рой мы с мамой плыли на па­ро­хо­де «Ста­ню­ко­вич» в город Горь­кий в гости к дяде Вове, пол­ков­ни­ку тан­ко­вых войск. (14)Петя уто­нул, по­то­му что мои руки не су­ме­ли удер­жать его над без­дной. (15)Что я буду рас­ска­зы­вать о глу­би­не моего от­ча­я­ния – кто же этого не знает?

(16)До сих пор не ре­ше­но, как лучше – когда у ребёнка много иг­ру­шек или когда мало. (17)В смыс­ле, как лучше раз­ви­ва­ет­ся его во­об­ра­же­ние. (18)Кто ж его знает. (19)Мне ка­жет­ся: смот­ря чье во­об­ра­же­ние. (20)И я не знаю, имело ли от­но­ше­ние к раз­ви­тию моего во­об­ра­же­ния вы­гры­за­ние че­ло­веч­ков из пе­че­нья «При­вет» или ри­со­ва­ние рожиц на скор­лу­пе вы­пи­то­го яйца.

(21)Не то чтобы у меня не было иг­ру­шек. (22)Чего-то осо­бен­но во­жде­лен­но­го, – этого, ко­неч­но же, не было. (23)Не было у меня и, что глав­ное, уже ни­ко­гда не будет: де­ре­вян­но­го коня, крей­се­ра «Ав­ро­ра» с тру­ба­ми, пуш­ка­ми и мач­та­ми, же­лез­ной до­ро­ги, ла­тун­но­го пу­га­ча…

(24)О, эти за­вет­ные на­га­ны-пу­га­чи, ле­жав­шие на самом дне кра­шен­но­го синей мас­ля­ной крас­кой сун­ду­ка. (25)Сун­дук, в свою оче­редь, рас­по­ла­гал­ся под ват­ной зад­ни­цей дяди Серёжи, старьёвщика. (26)Старьёвщик дядя Серёжа въез­жал на ло­ша­ди во двор, спры­ги­вал с те­ле­ги, от­во­рял свой за­вет­ный сун­дук… (27)Нет, лучше не вспо­ми­нать. (28)Того не­подъёмного во­ро­ха тря­пья, что я копил чуть не пол­го­да, едва хва­та­ло на какой-то жал­кий мячик на ре­зи­ноч­ке. (29)На пугач с проб­ка­ми надо было ко­пить, ка­жет­ся, всю жизнь. (30)А она ведь так ко­рот­ка. (31)Да и о во­дя­ном пи­сто­ле­те лучше бы не вспо­ми­нать, хотя он-то как раз у меня был, по­да­рен­ный ро­ди­те­ля­ми к успеш­но­му окон­ча­нию пя­то­го клас­са. (32)Быть-то он у меня был, но был ох как не­дол­го. (33)Ну чем, ска­жи­те на ми­лость, плохо было пу­лять­ся, как все люди, водой? (34)Ну зачем эти чер­ни­ла? (35)И кому, ска­жи­те, было нужно, чтобы имен­но в этот мо­мент из-за угла воз­ник бе­же­вый плащ Елены Ил­ла­ри­о­нов­ны? (36)Нет, не могу. (37)Па­мять, молчи!

(38)Было у меня и ещё кой-чего. (39)По­ле­вой би­нокль без стёкол, про­ти­во­газ, шесть штук во­ен­ных пу­го­виц, пласт­мас­со­вая дудка, гар­мош­ка, виз­жав­шая на манер пья­ной Райки Гу­се­вой из со­сед­не­го подъ­ез­да. (40)Был синий же­стя­ной са­мо­свал без од­но­го ко­ле­са. (41)Куда оно де­лось – ума не при­ло­жу. (42)Вы не ви­де­ли, кста­ти? (43)Нет, кое-что все-таки было. (44)Жа­ло­вать­ся – грех.

(45)Но Петя, Петя… (46)Пер­вая из бес­ко­неч­ной че­ре­ды по­терь. (47)Где ты те­перь? (48)Не весь же ты умер? (49)По­ко­ит­ся ведь где-то на ке­ро­си­но­вом дне твоя ват­ная душа, слабо по­блес­ки­вая двумя фа­миль­ны­ми со­кро­ви­ща­ми. (50)Вспо­ми­най и ты обо мне, я часть из них.

Л. Ру­бин­штейн. «Петя». 2000 г.

(1)Бог знает, по­че­му он вдруг как живой воз­ник в моей па­мя­ти во весь рост, что у него имел­ся. (2)Крас­ный мятый кол­пак, крас­ные же ша­ро­ва­ры, свёрну­тый набок, а из­на­чаль­но по­бе­до­нос­ный нос. (3)Пер­во­на­чаль­ных, фаб­рич­ных глаз

его я, ка­жет­ся, так и не видел. (4)Когда мы по­зна­ко­ми­лись, он смот­рел на меня равно вы­ра­зи­тель­ны­ми, но аб­со­лют­но раз­ны­ми гла­за­ми. (5)Один из них был ко­стя­ной пу­гов­кой от ма­ми­но­го бюст­галь­те­ра, вто­рой – был тоже пу­гов­кой, но уже от па­пи­ных каль­сон, да и по­круп­нее. (6)Так два ро­ди­тель­ских тепла сли­лись в нём, как и во мне. (7)Он был мне бра­том, он был кра­са­вец, его звали Петя.

(8)Я тас­кал его в авось­ке, как без­душ­ную вещь. (9)Я лупил его бам­бу­ко­вой лыж­ной пал­кой за соб­ствен­ные про­вин­но­сти. (10)Я сажал его за стол и изу­вер­ски за­став­лял пить не­на­вист­ный рыбий жир. (11)Я за­став­лял его учить таб­ли­цу умно­же­ния, ко­то­рую сам не вы­учил до сих пор. (12)Я его любил.

(13)Он уто­нул в реке Волге, по водам ко­то­рой мы с мамой плыли на па­ро­хо­де «Ста­ню­ко­вич» в город Горь­кий в гости к дяде Вове, пол­ков­ни­ку тан­ко­вых войск. (14)Петя уто­нул, по­то­му что мои руки не су­ме­ли удер­жать его над без­дной. (15)Что я буду рас­ска­зы­вать о глу­би­не моего от­ча­я­ния – кто же этого не знает?

(16)До сих пор не ре­ше­но, как лучше – когда у ребёнка много иг­ру­шек или когда мало. (17)В смыс­ле, как лучше раз­ви­ва­ет­ся его во­об­ра­же­ние. (18)Кто ж его знает. (19)Мне ка­жет­ся: смот­ря чье во­об­ра­же­ние. (20)И я не знаю, имело ли от­но­ше­ние к раз­ви­тию моего во­об­ра­же­ния вы­гры­за­ние че­ло­веч­ков из пе­че­нья «При­вет» или ри­со­ва­ние рожиц на скор­лу­пе вы­пи­то­го яйца.

(21)Не то чтобы у меня не было иг­ру­шек. (22)Чего-то осо­бен­но во­жде­лен­но­го, – этого, ко­неч­но же, не было. (23)Не было у меня и, что глав­ное, уже ни­ко­гда не будет: де­ре­вян­но­го коня, крей­се­ра «Ав­ро­ра» с тру­ба­ми, пуш­ка­ми и мач­та­ми, же­лез­ной до­ро­ги, ла­тун­но­го пу­га­ча…

(24)О, эти за­вет­ные на­га­ны-пу­га­чи, ле­жав­шие на самом дне кра­шен­но­го синей мас­ля­ной крас­кой сун­ду­ка. (25)Сун­дук, в свою оче­редь, рас­по­ла­гал­ся под ват­ной зад­ни­цей дяди Серёжи, старьёвщика. (26)Старьёвщик дядя Серёжа въез­жал на ло­ша­ди во двор, спры­ги­вал с те­ле­ги, от­во­рял свой за­вет­ный сун­дук… (27)Нет, лучше не вспо­ми­нать. (28)Того не­подъёмного во­ро­ха тря­пья, что я копил чуть не пол­го­да, едва хва­та­ло на какой-то жал­кий мячик на ре­зи­ноч­ке. (29)На пугач с проб­ка­ми надо было ко­пить, ка­жет­ся, всю жизнь. (30)А она ведь так ко­рот­ка. (31)Да и о во­дя­ном пи­сто­ле­те лучше бы не вспо­ми­нать, хотя он-то как раз у меня был, по­да­рен­ный ро­ди­те­ля­ми к успеш­но­му окон­ча­нию пя­то­го клас­са. (32)Быть-то он у меня был, но был ох как не­дол­го. (33)Ну чем, ска­жи­те на ми­лость, плохо было пу­лять­ся, как все люди, водой? (34)Ну зачем эти чер­ни­ла? (35)И кому, ска­жи­те, было нужно, чтобы имен­но в этот мо­мент из-за угла воз­ник бе­же­вый плащ Елены Ил­ла­ри­о­нов­ны? (36)Нет, не могу. (37)Па­мять, молчи!

(38)Было у меня и ещё кой-чего. (39)По­ле­вой би­нокль без стёкол, про­ти­во­газ, шесть штук во­ен­ных пу­го­виц, пласт­мас­со­вая дудка, гар­мош­ка, виз­жав­шая на манер пья­ной Райки Гу­се­вой из со­сед­не­го подъ­ез­да. (40)Был синий же­стя­ной са­мо­свал без од­но­го ко­ле­са. (41)Куда оно де­лось – ума не при­ло­жу. (42)Вы не ви­де­ли, кста­ти? (43)Нет, кое-что все-таки было. (44)Жа­ло­вать­ся – грех.

(45)Но Петя, Петя… (46)Пер­вая из бес­ко­неч­ной че­ре­ды по­терь. (47)Где ты те­перь? (48)Не весь же ты умер? (49)По­ко­ит­ся ведь где-то на ке­ро­си­но­вом дне твоя ват­ная душа, слабо по­блес­ки­вая двумя фа­миль­ны­ми со­кро­ви­ща­ми. (50)Вспо­ми­най и ты обо мне, я часть из них.

Л. Ру­бин­штейн. «Петя». 2000 г.

(1)Бог знает, по­че­му он вдруг как живой воз­ник в моей па­мя­ти во весь рост, что у него имел­ся. (2)Крас­ный мятый кол­пак, крас­ные же ша­ро­ва­ры, свёрну­тый набок, а из­на­чаль­но по­бе­до­нос­ный нос. (3)Пер­во­на­чаль­ных, фаб­рич­ных глаз

его я, ка­жет­ся, так и не видел. (4)Когда мы по­зна­ко­ми­лись, он смот­рел на меня равно вы­ра­зи­тель­ны­ми, но аб­со­лют­но раз­ны­ми гла­за­ми. (5)Один из них был ко­стя­ной пу­гов­кой от ма­ми­но­го бюст­галь­те­ра, вто­рой – был тоже пу­гов­кой, но уже от па­пи­ных каль­сон, да и по­круп­нее. (6)Так два ро­ди­тель­ских тепла сли­лись в нём, как и во мне. (7)Он был мне бра­том, он был кра­са­вец, его звали Петя.

(8)Я тас­кал его в авось­ке, как без­душ­ную вещь. (9)Я лупил его бам­бу­ко­вой лыж­ной пал­кой за соб­ствен­ные про­вин­но­сти. (10)Я сажал его за стол и изу­вер­ски за­став­лял пить не­на­вист­ный рыбий жир. (11)Я за­став­лял его учить таб­ли­цу умно­же­ния, ко­то­рую сам не вы­учил до сих пор. (12)Я его любил.

(13)Он уто­нул в реке Волге, по водам ко­то­рой мы с мамой плыли на па­ро­хо­де «Ста­ню­ко­вич» в город Горь­кий в гости к дяде Вове, пол­ков­ни­ку тан­ко­вых войск. (14)Петя уто­нул, по­то­му что мои руки не су­ме­ли удер­жать его над без­дной. (15)Что я буду рас­ска­зы­вать о глу­би­не моего от­ча­я­ния – кто же этого не знает?

(16)До сих пор не ре­ше­но, как лучше – когда у ребёнка много иг­ру­шек или когда мало. (17)В смыс­ле, как лучше раз­ви­ва­ет­ся его во­об­ра­же­ние. (18)Кто ж его знает. (19)Мне ка­жет­ся: смот­ря чье во­об­ра­же­ние. (20)И я не знаю, имело ли от­но­ше­ние к раз­ви­тию моего во­об­ра­же­ния вы­гры­за­ние че­ло­веч­ков из пе­че­нья «При­вет» или ри­со­ва­ние рожиц на скор­лу­пе вы­пи­то­го яйца.

(21)Не то чтобы у меня не было иг­ру­шек. (22)Чего-то осо­бен­но во­жде­лен­но­го, – этого, ко­неч­но же, не было. (23)Не было у меня и, что глав­ное, уже ни­ко­гда не будет: де­ре­вян­но­го коня, крей­се­ра «Ав­ро­ра» с тру­ба­ми, пуш­ка­ми и мач­та­ми, же­лез­ной до­ро­ги, ла­тун­но­го пу­га­ча…

(24)О, эти за­вет­ные на­га­ны-пу­га­чи, ле­жав­шие на самом дне кра­шен­но­го синей мас­ля­ной крас­кой сун­ду­ка. (25)Сун­дук, в свою оче­редь, рас­по­ла­гал­ся под ват­ной зад­ни­цей дяди Серёжи, старьёвщика. (26)Старьёвщик дядя Серёжа въез­жал на ло­ша­ди во двор, спры­ги­вал с те­ле­ги, от­во­рял свой за­вет­ный сун­дук… (27)Нет, лучше не вспо­ми­нать. (28)Того не­подъёмного во­ро­ха тря­пья, что я копил чуть не пол­го­да, едва хва­та­ло на какой-то жал­кий мячик на ре­зи­ноч­ке. (29)На пугач с проб­ка­ми надо было ко­пить, ка­жет­ся, всю жизнь. (30)А она ведь так ко­рот­ка. (31)Да и о во­дя­ном пи­сто­ле­те лучше бы не вспо­ми­нать, хотя он-то как раз у меня был, по­да­рен­ный ро­ди­те­ля­ми к успеш­но­му окон­ча­нию пя­то­го клас­са. (32)Быть-то он у меня был, но был ох как не­дол­го. (33)Ну чем, ска­жи­те на ми­лость, плохо было пу­лять­ся, как все люди, водой? (34)Ну зачем эти чер­ни­ла? (35)И кому, ска­жи­те, было нужно, чтобы имен­но в этот мо­мент из-за угла воз­ник бе­же­вый плащ Елены Ил­ла­ри­о­нов­ны? (36)Нет, не могу. (37)Па­мять, молчи!

(38)Было у меня и ещё кой-чего. (39)По­ле­вой би­нокль без стёкол, про­ти­во­газ, шесть штук во­ен­ных пу­го­виц, пласт­мас­со­вая дудка, гар­мош­ка, виз­жав­шая на манер пья­ной Райки Гу­се­вой из со­сед­не­го подъ­ез­да. (40)Был синий же­стя­ной са­мо­свал без од­но­го ко­ле­са. (41)Куда оно де­лось – ума не при­ло­жу. (42)Вы не ви­де­ли, кста­ти? (43)Нет, кое-что все-таки было. (44)Жа­ло­вать­ся – грех.

(45)Но Петя, Петя… (46)Пер­вая из бес­ко­неч­ной че­ре­ды по­терь. (47)Где ты те­перь? (48)Не весь же ты умер? (49)По­ко­ит­ся ведь где-то на ке­ро­си­но­вом дне твоя ват­ная душа, слабо по­блес­ки­вая двумя фа­миль­ны­ми со­кро­ви­ща­ми. (50)Вспо­ми­най и ты обо мне, я часть из них.

Л. Ру­бин­штейн. «Петя». 2000 г.

(1)Бог знает, по­че­му он вдруг как живой воз­ник в моей па­мя­ти во весь рост, что у него имел­ся. (2)Крас­ный мятый кол­пак, крас­ные же ша­ро­ва­ры, свёрну­тый набок, а из­на­чаль­но по­бе­до­нос­ный нос. (3)Пер­во­на­чаль­ных, фаб­рич­ных глаз

его я, ка­жет­ся, так и не видел. (4)Когда мы по­зна­ко­ми­лись, он смот­рел на меня равно вы­ра­зи­тель­ны­ми, но аб­со­лют­но раз­ны­ми гла­за­ми. (5)Один из них был ко­стя­ной пу­гов­кой от ма­ми­но­го бюст­галь­те­ра, вто­рой – был тоже пу­гов­кой, но уже от па­пи­ных каль­сон, да и по­круп­нее. (6)Так два ро­ди­тель­ских тепла сли­лись в нём, как и во мне. (7)Он был мне бра­том, он был кра­са­вец, его звали Петя.

(8)Я тас­кал его в авось­ке, как без­душ­ную вещь. (9)Я лупил его бам­бу­ко­вой лыж­ной пал­кой за соб­ствен­ные про­вин­но­сти. (10)Я сажал его за стол и изу­вер­ски за­став­лял пить не­на­вист­ный рыбий жир. (11)Я за­став­лял его учить таб­ли­цу умно­же­ния, ко­то­рую сам не вы­учил до сих пор. (12)Я его любил.

(13)Он уто­нул в реке Волге, по водам ко­то­рой мы с мамой плыли на па­ро­хо­де «Ста­ню­ко­вич» в город Горь­кий в гости к дяде Вове, пол­ков­ни­ку тан­ко­вых войск. (14)Петя уто­нул, по­то­му что мои руки не су­ме­ли удер­жать его над без­дной. (15)Что я буду рас­ска­зы­вать о глу­би­не моего от­ча­я­ния – кто же этого не знает?

(16)До сих пор не ре­ше­но, как лучше – когда у ребёнка много иг­ру­шек или когда мало. (17)В смыс­ле, как лучше раз­ви­ва­ет­ся его во­об­ра­же­ние. (18)Кто ж его знает. (19)Мне ка­жет­ся: смот­ря чье во­об­ра­же­ние. (20)И я не знаю, имело ли от­но­ше­ние к раз­ви­тию моего во­об­ра­же­ния вы­гры­за­ние че­ло­веч­ков из пе­че­нья «При­вет» или ри­со­ва­ние рожиц на скор­лу­пе вы­пи­то­го яйца.

(21)Не то чтобы у меня не было иг­ру­шек. (22)Чего-то осо­бен­но во­жде­лен­но­го, – этого, ко­неч­но же, не было. (23)Не было у меня и, что глав­ное, уже ни­ко­гда не будет: де­ре­вян­но­го коня, крей­се­ра «Ав­ро­ра» с тру­ба­ми, пуш­ка­ми и мач­та­ми, же­лез­ной до­ро­ги, ла­тун­но­го пу­га­ча…

(24)О, эти за­вет­ные на­га­ны-пу­га­чи, ле­жав­шие на самом дне кра­шен­но­го синей мас­ля­ной крас­кой сун­ду­ка. (25)Сун­дук, в свою оче­редь, рас­по­ла­гал­ся под ват­ной зад­ни­цей дяди Серёжи, старьёвщика. (26)Старьёвщик дядя Серёжа въез­жал на ло­ша­ди во двор, спры­ги­вал с те­ле­ги, от­во­рял свой за­вет­ный сун­дук… (27)Нет, лучше не вспо­ми­нать. (28)Того не­подъёмного во­ро­ха тря­пья, что я копил чуть не пол­го­да, едва хва­та­ло на какой-то жал­кий мячик на ре­зи­ноч­ке. (29)На пугач с проб­ка­ми надо было ко­пить, ка­жет­ся, всю жизнь. (30)А она ведь так ко­рот­ка. (31)Да и о во­дя­ном пи­сто­ле­те лучше бы не вспо­ми­нать, хотя он-то как раз у меня был, по­да­рен­ный ро­ди­те­ля­ми к успеш­но­му окон­ча­нию пя­то­го клас­са. (32)Быть-то он у меня был, но был ох как не­дол­го. (33)Ну чем, ска­жи­те на ми­лость, плохо было пу­лять­ся, как все люди, водой? (34)Ну зачем эти чер­ни­ла? (35)И кому, ска­жи­те, было нужно, чтобы имен­но в этот мо­мент из-за угла воз­ник бе­же­вый плащ Елены Ил­ла­ри­о­нов­ны? (36)Нет, не могу. (37)Па­мять, молчи!

(38)Было у меня и ещё кой-чего. (39)По­ле­вой би­нокль без стёкол, про­ти­во­газ, шесть штук во­ен­ных пу­го­виц, пласт­мас­со­вая дудка, гар­мош­ка, виз­жав­шая на манер пья­ной Райки Гу­се­вой из со­сед­не­го подъ­ез­да. (40)Был синий же­стя­ной са­мо­свал без од­но­го ко­ле­са. (41)Куда оно де­лось – ума не при­ло­жу. (42)Вы не ви­де­ли, кста­ти? (43)Нет, кое-что все-таки было. (44)Жа­ло­вать­ся – грех.

(45)Но Петя, Петя… (46)Пер­вая из бес­ко­неч­ной че­ре­ды по­терь. (47)Где ты те­перь? (48)Не весь же ты умер? (49)По­ко­ит­ся ведь где-то на ке­ро­си­но­вом дне твоя ват­ная душа, слабо по­блес­ки­вая двумя фа­миль­ны­ми со­кро­ви­ща­ми. (50)Вспо­ми­най и ты обо мне, я часть из них.

Л. Ру­бин­штейн. «Петя». 2000 г.

(1)Бог знает, по­че­му он вдруг как живой воз­ник в моей па­мя­ти во весь рост, что у него имел­ся. (2)Крас­ный мятый кол­пак, крас­ные же ша­ро­ва­ры, свёрну­тый набок, а из­на­чаль­но по­бе­до­нос­ный нос. (3)Пер­во­на­чаль­ных, фаб­рич­ных глаз

его я, ка­жет­ся, так и не видел. (4)Когда мы по­зна­ко­ми­лись, он смот­рел на меня равно вы­ра­зи­тель­ны­ми, но аб­со­лют­но раз­ны­ми гла­за­ми. (5)Один из них был ко­стя­ной пу­гов­кой от ма­ми­но­го бюст­галь­те­ра, вто­рой – был тоже пу­гов­кой, но уже от па­пи­ных каль­сон, да и по­круп­нее. (6)Так два ро­ди­тель­ских тепла сли­лись в нём, как и во мне. (7)Он был мне бра­том, он был кра­са­вец, его звали Петя.

(8)Я тас­кал его в авось­ке, как без­душ­ную вещь. (9)Я лупил его бам­бу­ко­вой лыж­ной пал­кой за соб­ствен­ные про­вин­но­сти. (10)Я сажал его за стол и изу­вер­ски за­став­лял пить не­на­вист­ный рыбий жир. (11)Я за­став­лял его учить таб­ли­цу умно­же­ния, ко­то­рую сам не вы­учил до сих пор. (12)Я его любил.

(13)Он уто­нул в реке Волге, по водам ко­то­рой мы с мамой плыли на па­ро­хо­де «Ста­ню­ко­вич» в город Горь­кий в гости к дяде Вове, пол­ков­ни­ку тан­ко­вых войск. (14)Петя уто­нул, по­то­му что мои руки не су­ме­ли удер­жать его над без­дной. (15)Что я буду рас­ска­зы­вать о глу­би­не моего от­ча­я­ния – кто же этого не знает?

(16)До сих пор не ре­ше­но, как лучше – когда у ребёнка много иг­ру­шек или когда мало. (17)В смыс­ле, как лучше раз­ви­ва­ет­ся его во­об­ра­же­ние. (18)Кто ж его знает. (19)Мне ка­жет­ся: смот­ря чье во­об­ра­же­ние. (20)И я не знаю, имело ли от­но­ше­ние к раз­ви­тию моего во­об­ра­же­ния вы­гры­за­ние че­ло­веч­ков из пе­че­нья «При­вет» или ри­со­ва­ние рожиц на скор­лу­пе вы­пи­то­го яйца.

(21)Не то чтобы у меня не было иг­ру­шек. (22)Чего-то осо­бен­но во­жде­лен­но­го, – этого, ко­неч­но же, не было. (23)Не было у меня и, что глав­ное, уже ни­ко­гда не будет: де­ре­вян­но­го коня, крей­се­ра «Ав­ро­ра» с тру­ба­ми, пуш­ка­ми и мач­та­ми, же­лез­ной до­ро­ги, ла­тун­но­го пу­га­ча…

(24)О, эти за­вет­ные на­га­ны-пу­га­чи, ле­жав­шие на самом дне кра­шен­но­го синей мас­ля­ной крас­кой сун­ду­ка. (25)Сун­дук, в свою оче­редь, рас­по­ла­гал­ся под ват­ной зад­ни­цей дяди Серёжи, старьёвщика. (26)Старьёвщик дядя Серёжа въез­жал на ло­ша­ди во двор, спры­ги­вал с те­ле­ги, от­во­рял свой за­вет­ный сун­дук… (27)Нет, лучше не вспо­ми­нать. (28)Того не­подъёмного во­ро­ха тря­пья, что я копил чуть не пол­го­да, едва хва­та­ло на какой-то жал­кий мячик на ре­зи­ноч­ке. (29)На пугач с проб­ка­ми надо было ко­пить, ка­жет­ся, всю жизнь. (30)А она ведь так ко­рот­ка. (31)Да и о во­дя­ном пи­сто­ле­те лучше бы не вспо­ми­нать, хотя он-то как раз у меня был, по­да­рен­ный ро­ди­те­ля­ми к успеш­но­му окон­ча­нию пя­то­го клас­са. (32)Быть-то он у меня был, но был ох как не­дол­го. (33)Ну чем, ска­жи­те на ми­лость, плохо было пу­лять­ся, как все люди, водой? (34)Ну зачем эти чер­ни­ла? (35)И кому, ска­жи­те, было нужно, чтобы имен­но в этот мо­мент из-за угла воз­ник бе­же­вый плащ Елены Ил­ла­ри­о­нов­ны? (36)Нет, не могу. (37)Па­мять, молчи!

(38)Было у меня и ещё кой-чего. (39)По­ле­вой би­нокль без стёкол, про­ти­во­газ, шесть штук во­ен­ных пу­го­виц, пласт­мас­со­вая дудка, гар­мош­ка, виз­жав­шая на манер пья­ной Райки Гу­се­вой из со­сед­не­го подъ­ез­да. (40)Был синий же­стя­ной са­мо­свал без од­но­го ко­ле­са. (41)Куда оно де­лось – ума не при­ло­жу. (42)Вы не ви­де­ли, кста­ти? (43)Нет, кое-что все-таки было. (44)Жа­ло­вать­ся – грех.

(45)Но Петя, Петя… (46)Пер­вая из бес­ко­неч­ной че­ре­ды по­терь. (47)Где ты те­перь? (48)Не весь же ты умер? (49)По­ко­ит­ся ведь где-то на ке­ро­си­но­вом дне твоя ват­ная душа, слабо по­блес­ки­вая двумя фа­миль­ны­ми со­кро­ви­ща­ми. (50)Вспо­ми­най и ты обо мне, я часть из них.

Л. Ру­бин­штейн. «Петя». 2000 г.