(1)Утром с Боб­кой, сыном лётчика, Лап­шин пошёл ку­пать­ся. (2)На­ка­ну­не Бобке ис­пол­ни­лось шесть лет. (3)Он был мал ро­стом для сво­е­го воз­рас­та, мол­ча­лив и очень лас­ков. (4)Его стриг­ли под ма­шин­ку, но спе­ре­ди у него была ко­рот­кая чёлка, тор­чав­шая ми­лы­ми хо­хол­ка­ми. (5)Лап­шин не умел об­ра­щать­ся с детьми, не знал, о чём с ними надо го­во­рить, но так как слы­шал, что с ними надо дер­жать­ся на­рав­не, а не свер­ху вниз, то с Боб­кой раз­го­ва­ри­вал со­вер­шен­но как с Боч­ко­вым или с Ба­лан­ди­ным.

(6)Они шли вниз к морю по до­рож­ке, вы­руб­лен­ной в ска­лах и по­сы­пан­ной гра­ви­ем, и Иван Ми­хай­ло­вич де­лил­ся с Боб­кой сво­и­ми со­об­ра­же­ни­я­ми о бу­ду­щей войне. (7)Он очень много думал о ми­но­вав­ших не так давно со­бы­ти­ях в Ис­па­нии, с тяжёлым и при­сталь­ным вни­ма­ни­ем при­слу­ши­вал­ся и при­гля­ды­вал­ся ко всем за­те­ям Гит­ле­ра и в этом смыс­ле бе­се­до­вал нынче с Боб­кой.

(8)У Бобки были новые сан­да­лии, при­об­ретённые ко дню рож­де­ния, и по­дош­вы всё время сколь­зи­ли, так что Бобка часто, слов­но на­роч­но, как бы уно­сил­ся но­га­ми впе­ред, и тогда Лап­шин, дер­жав­ший его за руку, ста­вил на до­рож­ку, ста­вил и со­ве­то­вал:

(9)– Хва­тай­ся за воз­дух!

(10)Бобка смот­рел на Лап­ши­на и вовсе не за­ме­чал до­ро­ги. (11)Он был не­кра­сив лицом – весь в отца: такие же вес­нуш­ки, такой же, кар­то­фе­ли­ной, нос, такая же ло­ба­стая, упря­мая головёнка, но глаза у него были ма­те­рин­ские – с мяг­ким блес­ком и с по­сто­ян­ным вни­ма­тель­но-удив­лен­ным вы­ра­же­ни­ем. (12)И рот тоже был ма­те­рин­ский – с лу­ка­во-на­смеш­ли­вой скла­доч­кой.

(13)– Вот, брат Бо­ри­с­ка, – ска­зал Лап­шин, сжи­мая в своей ла­до­ни го­ря­чее Боб­ки­но за­пястье. (14)– Так они себя и ведут, ре­ши­тель­но не по­ни­мая, чем это им гро­зит.

(15)– Они очень глу­пые? – спро­сил Бобка, опять вы­ле­тая обе­и­ми но­га­ми впе­ред.

(16)– С точки зре­ния нор­маль­но­го че­ло­ве­ка, ко­неч­но, глу­пые, – от­ве­тил Лап­шин, ставя Бобку пер­пен­ди­ку­ляр­но к земле, – но с точки зре­ния их па­ни­че­ской бо­яз­ни ком­му­низ­ма…

(17)– Что зна­чит «па­ни­че­ской»?

(18)Лап­шин объ­яс­нил.

(19)– Те­перь даль­ше, – ска­зал он. – (20)Виды у них на нас какие? (21)Виды такие: они хотят уда­рить по Бал­тий­ской зоне. (22)Тебе из­вест­но, что такое зона?

(23)– Зона – знаю, – ска­зал Бобка, – а Бал­тий­ская – не знаю.

(24)Лап­шин объ­яс­нил ему и стал рас­ска­зы­вать даль­ше.

(25)– По­го­ди­те-ка! – ска­зал Бобка. – У меня ка­мень в сан­даль попал.

(26)– Ну вынь! – ска­зал Лап­шин.

(27)Бобка сел на до­рож­ку, снял сан­да­лию с тем вы­ра­же­ни­ем по­глощённо­сти своим делом и не­обык­но­вен­ной важ­но­сти сво­е­го дела, ко­то­рое бы­ва­ет толь­ко у детей, вы­трях­нул из сан­да­лии ка­мень, обул­ся и встал. (28)И пока Лап­шин смот­рел в за­ты­лок маль­чи­ка, ему ка­за­лось, что это его сын.

Ю. Гер­ман. «Один год». 1960 г.