(1)Дождь за­стиг Ло­се­ва на Куз­нец­ком мосту. (2)Чтобы не мок­нуть, Лосев зашёл на вы­став­ку. (3)До на­ча­ла со­ве­ща­ния оста­ва­лось часа пол­то­ра. (4)Не то­ро­пясь он ходил из зала в зал, от­ды­хал от мос­ков­ской суеты. (5)После мок­рых ве­сен­не-хо­лод­ных улиц, пе­ре­пол­нен­ных быст­ры­ми сто­лич­ны­ми лю­дь­ми, здесь было тихо, тепло.

(6)Он шёл вдоль стен, об­тя­ну­тых серой меш­ко­ви­ной. (7)Гру­бая ма­те­рия вы­гля­де­ла в дан­ном слу­чае весь­ма не­пло­хо. (8)Что ка­са­ет­ся кар­тин, раз­ве­шан­ных на этой меш­ко­ви­не, у Ло­се­ва они не вы­зы­ва­ли ин­те­ре­са. (9)Лично он любил жи­во­пись ис­то­ри­че­скую, на­при­мер, как Пётр Пер­вый спа­са­ет сол­дат, или Иван Гроз­ный уби­ва­ет сына, или же про Сте­па­на Ра­зи­на, также ба­таль­ные сцены  — пе­ре­ход Су­во­ро­ва через Альпы. (10)Нра­ви­лись ему и порт­ре­ты мар­ша­лов, пол­ко­вод­цев, из­вест­ных де­я­те­лей ис­кус­ства. (11)Чтобы кар­ти­на обо­га­ща­ла зна­ни­я­ми. (12)Здесь же ви­се­ли изоб­ра­же­ния обык­но­вен­ных ста­ри­ков, под­рост­ков, раз­ло­жен­ных ово­щей и фрук­тов с раз­ны­ми пред­ме­та­ми, ри­сун­ки на бу­ма­ге, мно­же­ство мел­ких кар­тин в про­стых кра­ше­ных рамах. (13)Лосев не мог пред­ста­вить себе, куда они все де­ва­ют­ся после вы­став­ки, где на­хо­ди­лись до неё и во­об­ще какой смысл со­зда­вать их для та­ко­го вре­мен­но­го на­зна­че­ния. (14)Музеи  — дру­гое дело, в ху­до­же­ствен­ных му­зе­ях Лосев не­од­но­крат­но бывал, на по­доб­ных же вы­став­ках не при­хо­ди­лось. (15)И сей­час он убеж­дал­ся, что вряд ли от этого он что-либо по­те­рял.

(16)Не­ожи­дан­но что-то слов­но дёрнуло Ло­се­ва. (17)Как будто он на что-то на­ткнул­ся. (18)Но что это было  — он не понял. (19)Кру­гом него было пусто. (20)Он пошёл было даль­ше, од­на­ко, сде­лав не­сколь­ко шагов, вер­нул­ся, стал ози­рать­ся и вновь по­чув­ство­вал смут­ный при­зыв. (21)Ис­хо­ди­ло это от одной кар­ти­ны, чем-то она оста­нав­ли­ва­ла. (22)Осто­рож­но, ста­ра­ясь не уте­рять это чув­ство, Лосев подошёл к ней  — перед ним был обык­но­вен­ный пей­заж с реч­кой, ивами и домом на бе­ре­гу. (23)На­зва­ние кар­ти­ны «У реки», на­пи­сан­ное на ла­тун­ной до­щеч­ке, ни­че­го не го­во­ри­ло. (24)Лосев по­про­бо­вал по­луч­ше рас­смот­реть по­дроб­но­сти дома и по­строй­ки. (25)Но вб­ли­зи, когда он на­кло­нил­ся к кар­ти­не, про­стран­ство бе­ре­га со всеми де­та­ля­ми стало рас­па­дать­ся на от­дель­ные пятна, ко­то­рые ока­за­лись вы­пук­лы­ми маз­ка­ми мас­ля­ных кра­сок со сле­да­ми во­ло­ся­ной кисти.

(26)Лосев по­пя­тил­ся назад, и тогда, с ка­ко­го-то от­да­ле­ния, пятна сли­лись, со­еди­ни­лись в плот­ность воды, в се­реб­ри­стую зе­лень, по­яви­лись стены дома, об­луп­лен­ная шту­ка­тур­ка... (27)Чем даль­ше он от­хо­дил, тем про­сту­па­ли по­дроб­нее крыша, вы­ло­жен­ная мед­ны­ми ли­ста­ми с ярко-зелёными окис­ла­ми, труба, флю­гер... (28)Про­ве­ряя себя, Лосев стал воз­вра­щать­ся к кар­ти­не, пока не толк­нул де­ви­цу, ко­то­рая сто­я­ла с блок­но­том в руках.

—(29)Кар­ти­ны не ню­хать надо, а смот­реть,  — ска­за­ла она гром­ко и сер­ди­то, не слу­шая его из­ви­не­ний.

—(30)Ну ко­неч­но, смот­реть, вот я и за­смот­рел­ся,  — про­сто­душ­но ска­зал он.  — (31)Я плохо раз­би­ра­юсь, может, вы по­яс­ни­те.

—(32)Что имен­но?  — сухо спро­си­ла де­ви­ца.

—(33)Тут на­пи­са­но «У реки». (34)А что за река? (35)Как её на­зва­ние?

(36)Де­ви­ца усмех­ну­лась.

—(37)Разве это имеет зна­че­ние?

—(38)Нет уж, вы поз­воль­те,  — по­гля­ды­вая на кар­ти­ну и всё более бес­по­ко­ясь, ска­зал Лосев.  —(39)Очень даже имеет. (40)Мало ли рек. (41)Это же кон­крет­но сри­со­ва­но.

—(42)Так не го­во­рят: сри­со­ва­но,  — по­учи­тель­но по­яс­ни­ла она.  — (43)Это был боль­шой ма­стер, а не уче­ник. (44)Для него на­ту­ра яв­ля­лась сред­ством, вер­нее, по­во­дом обоб­щить образ,  — тут она стала про­из­но­сить ещё какие-то слова, каж­дое из ко­то­рых было Ло­се­ву из­вест­но, но, скла­ды­ва­ясь в фразу, они по­че­му-то те­ря­ли вся­кую по­нят­ность.

—(45)Здо­ро­во вы раз­би­ра­е­тесь. (46)Лосев вздох­нул, по­ка­зы­вая вос­хи­ще­ние.

—(47)Всё же хо­ро­шо бы вы­яс­нить на­зва­ние. (48)Образ хоть и обобщённый, а мест­ность-то можно ведь уточ­нить, как по-ва­ше­му?

—(49)Вряд ли...

(50)На кар­ти­не, не­со­мнен­но, был изоб­ражён ста­рый дом се­мей­ства Кис­лых в его род­ном Лы­ко­ве: та же крыша, тот же флю­гер, спуск к речке...

(51)Из глу­би­ны кар­ти­ны к нему слабо донёсся голос ма­те­ри: «Серге-ей!»

(52)Сча­стье какое услы­шать снова пе­ву­чий её голос.

(53)А под ивой за ко­ря­гой жили на­ли­мы, их можно было на­щу­пать тами толк­нуть рукой.

(54)А на реке пахло брёвнами, дым­ком от ша­ла­шей пло­то­го­нов, пахло тиной и ряс­кой, пахло оси­ной ста­рое ко­ры­то, на ко­то­ром они по оче­ре­ди пла­ва­ли по реке. (55)За­па­хи эти ожили, дох­ну­ли из глу­би­ны кар­ти­ны. (56)Запах го­ря­чих от солн­ца чу­гун­ных стол­бов, ста­ро­го при­ча­ла.

(57)К Ло­се­ву вер­нул­ся тот огром­ный маль­чи­ше­ский мир, ше­ле­сте­ла листва, была жива ещё мать. (58)Он ощу­тил на го­ло­ве её ма­лень­кую жёсткую руку.

(59)Было чудо, что ху­дож­ник пой­мал и за­клю­чил на­веч­но в эту белую рамку его, Ло­се­ва, вос­по­ми­на­ние  — со всеми крас­ка­ми, за­па­ха­ми, теп­ло­той.

(По Д. А. Гра­ни­ну*)

* Да­ни­ил Алек­сан­дро­вич Гра­нин (1919–2017)  — со­вет­ский и рос­сий­ский пи­са­тель, ки­но­сце­на­рист, об­ще­ствен­ный де­я­тель, участ­ник Ве­ли­кой Оте­че­ствен­ной войны, ла­у­ре­ат мно­гих пре­мий.

(1)То, чего нам так не хва­та­ет...

(2)А не хва­та­ет нам любви к детям. (3)Не хва­та­ет са­мо­от­вер­жен­но­сти⁠⁠— ро­ди­тель­ской, пе­да­го­ги­че­ской. (4)Не хва­та­ет сы­нов­ней, до­чер­ней любви.

(5)Есть про­стая по­го­вор­ка: как аук­нет­ся, так и от­клик­нет­ся. (6)Сколь­ко по­ло­жишь, столь­ко и по­лу­чишь. (7)Вер­ные вроде бы фор­му­лы. (8)Толь­ко если сле­до­вать лишь им, добьёшься од­но­го вос­про­из­вод­ства. (9)Для се­я­те­ля это про­сто беда, когда зерна он сни­мет ровно столь­ко же, сколь­ко по­се­ял. (10)Па­харь дол­жен по­лу­чить при­бав­ку, толь­ко тогда он вы­жи­вет, про­кор­мит свою семью.

(11)Так же точно и об­ще­ство долж­но бы су­ще­ство­вать. (12)Про­гресс со­сто­ит из при­ба­вок, ко­то­рые дают по­ко­ле­ния, «по­се­ян­ные» их ро­ди­те­ля­ми и на­став­ни­ка­ми. (13)Ко­неч­но, при­бав­ки эти есть, но в каких про­стран­ствах? (14)В про­стран­стве че­ло­ве­че­ских зна­ний, ко­неч­но. (15)В об­ла­сти тех­но­ло­гий. (16)А как с ду­хов­но­стью? (17)Увы, в этой тон­кой сфере вос­про­из­вод­ства мы ра­ду­ем­ся даже про­сто­му от­кли­ку на аука­нье.

(18)И слиш­ком часто за­ме­ча­ем про­стые по­те­ри: не боль­ше, нет, а мень­ше ста­но­вит­ся доб­ро­ты, ми­ло­сер­дия. (19)От­но­ше­ния между са­мы­ми доб­ры­ми вроде бы лю­дь­ми те­перь гру­бее и жёстче. (20)Ис­пол­не­ние долга в меж­че­ло­ве­че­ских от­но­ше­ни­ях усту­па­ет слу­жеб­ным обя­зан­но­стям⁠⁠— там че­ло­век и обя­за­тель­нее, и про­фес­си­о­наль­нее. (21)А лю­бовь к детям стала на­по­ми­нать лю­бовь к соб­ствен­но­му иму­ще­ству. (22)Впро­чем, иму­ще­ство порой до­ро­же людей. (23)Что может быть пе­чаль­ней и горше!

(24)Давно за­ме­че­но: и луч­шие, и худ­шие сто­ро­ны че­ло­ве­ка вы­яв­ля­ет беда. (25)Януш Кор­чак не толь­ко по­след­ние часы и ми­ну­ты сво­е­го бытия, когда вме­сте с детьми при­нял му­че­ни­че­скую смерть в фа­шист­ской га­зо­вой ка­ме­ре, но и всю преды­ду­щую жизнь стоял рядом с бедой, точ­нее, жил в её гуще, ра­бо­тая с детьми-си­ро­та­ми. (26)Си­рот­ство, эта биб­лей­ски древ­няя форма че­ло­ве­че­ско­го оди­но­че­ства, тре­бу­ет со­стра­да­ния и со­уча­стия, са­мо­от­вер­жен­ной и тер­пе­ли­вой любви на­сто­я­щих гу­ма­ни­стов. (27)Януш Кор­чак пер­вый из них, и пер­вен­ство это из­ме­ре­но мерой его вы­бо­ра, мерой чест­но­сти. (28)Мера эта − смерть.

(29)Не толь­ко по­ля­ки чтут выбор сво­е­го бес­смерт­но­го учи­те­ля. (30)Его имя вне­се­но в свят­цы и ми­ро­вой пе­да­го­ги­ки, и эле­мен­тар­ной че­ло­ве­че­ской по­ря­доч­но­сти. (31)И имен­но в его устах, под его пером в выс­шей сте­пе­ни пра­во­мер­но зву­чит ди­дак­ти­че­ское, даже на­зи­да­тель­ное на­став­ле­ние: как лю­бить детей. (32)Книга «Как лю­бить ребёнка» Януша Кор­ча­ка − свое­об­раз­ный ма­ни­фест гу­ма­низ­ма. (33)Не­ста­ре­ю­щий завет, пе­ре­дан­ный в наши и гря­ду­щие вре­ме­на из времён, как будто от нас удалённых и в то же время со­вер­шен­но по­хо­жих, по­то­му что речь идёт о любви к детям, а это цен­ность по­сто­ян­ная.

(34)Ду­хов­ный ком­форт де­ла­ет че­ло­ве­ка тол­сто­ко­жим, со­вер­ша­ет в его со­зна­нии стран­ные по­движ­ки, когда цен­но­сти мни­мые за­стят свет, а цен­но­сти под­лин­ные ухо­дят на вто­рой план. (35)Каж­до­му рано или позд­но воздаётся по за­слу­гам, но часто⁠⁠— слиш­ком позд­но, когда ни­че­го не ис­пра­вишь, и в этом ис­то­ки мно­гих че­ло­ве­че­ских драм. (36)Те, кто во­об­ра­жа­ет, будто доб­ро­та и лю­бовь ма­ло­зна­чи­мые, вто­ро­сте­пен­ные ка­че­ства, ко­то­рые не по­мо­га­ют, а, на­про­тив, даже вре­дят, до­пу­стим, при до­сти­же­нии ка­рье­ры, бы­ва­ют на­ка­за­ны на краю этой ка­рье­ры, а ещё чаще⁠⁠— на краю соб­ствен­ной жизни⁠⁠— не­лю­бо­вью и не­доб­ро­той своих же близ­ких и в первую оче­редь детей. (37)И пусть же вся­кий, кто спо­хва­тит­ся и за­то­ро­пит­ся вперёд от не­люб­ви к любви, от не­доб­ро­ты к доб­ро­те, при­падёт как к чи­сто­му итогу⁠⁠— к этой по­след­ней за­по­ве­ди Януша Кор­ча­ка.

(По А. А. Ли­ха­но­ву*)

Аль­берт Ана­то­лье­вич Ли­ха­нов (род. в 1935 г.)  — со­вет­ский и рос­сий­ский пи­са­тель, об­ще­ствен­ный де­я­тель, ла­у­ре­ат мно­го­чис­лен­ных Меж­ду­на­род­ных пре­мий.

(1)Весь в пару, на­дви­нул­ся к пер­ро­ну поезд. (2)Обын­де­ве­лые крыши ва­го­нов, натёки льда с крыш, белые сле­пые окна. (3)И слов­но это поезд нанёс с собой ветер: по­ме­ло с крыши вок­за­ла, за­кру­жи­ло. (4)В снеж­ном вихре, в пару от­ча­ян­но ме­та­лись люди от две­рей к две­рям, из по­след­них сил бе­жа­ли вдоль со­ста­ва.

(5)Каж­дый раз вот так бе­га­ют с ве­ща­ми, с де­тиш­ка­ми, а везде всё за­кры­то, ни в один вагон не пус­ка­ют.

(6)Са­ни­тар, сто­яв­ший рядом, тоже смот­рел.

— (7)Вот бы Гит­ле­ра сюда этого! (8)Сам-то он в тепле сидит.

(9)А на­ро­ду такие му­че­ния при­ни­мать... (10)Да с де­тиш­ка­ми...

(11)И зябко ёжился, будто уже со­всем замёрз.

(12)Глу­пым по­ка­зал­ся Тре­тья­ко­ву этот раз­го­вор. (13)Сры­вая на са­ни­та­ре зло, по­то­му что ему тоже было жаль ме­тав­ших­ся по мо­ро­зу баб, ко­то­рых гнали от по­ез­да, ска­зал:

— Что ж, по-тво­е­му, за­хо­тел какой-то Гит­лер  — и война на­ча­лась? (14)За­хо­тел  — кон­чи­лась?

(15)И сам от сво­е­го ко­ман­дир­ско­го го­ло­са рас­пря­мил­ся под ха­ла­том. (16)Са­ни­тар враз по­скуч­нел, без­ли­ким сде­лал­ся.

— (17)Не я ж за­хо­тел,  — бор­мо­тал он себе под нос, пе­ре­хо­дя к дру­го­му окну.  — (18)Или мне моя нога лиш­ней ока­за­лась?

(19)Тре­тья­ков по­смот­рел ему вслед, на один его сапог и на де­ре­вяш­ку. (20)Что ему объ­яс­нишь? (21)Не при­ста­вишь ото­рван­ную ногу и не объ­яс­нишь. (22)А самое глав­ное, что и себе не всё объ­яс­нишь.

(23)В школе со слов учи­те­лей он знал, как и по­че­му воз­ни­ка­ют войны, и успеш­но от­ве­чал на от­мет­ку. (24)И их не­из­беж­ность при опре­делённых усло­ви­ях тоже была объ­яс­ни­ма и про­ста. (25)Но тому, что он по­ви­дал за эти годы, не было лёгких объ­яс­не­ний. (26)Ведь сколь­ко раз бы­ва­ло уже: кон­ча­лись войны, и те самые на­ро­ды, ко­то­рые толь­ко что ис­треб­ля­ли друг друга с такой яро­стью, как будто вме­сте им нет жизни на земле, эти самые на­ро­ды жили потом мирно и не­на­ви­сти ни­ка­кой не чув­ство­ва­ли друг к другу.

(27)Так что же, спо­со­ба нет иного прий­ти к этому, как толь­ко убив мил­ли­о­ны людей? (28)Какая на­доб­ность не для кого-то, а для самой жизни в том, чтобы люди, ба­та­льо­на­ми, пол­ка­ми, ро­та­ми по­гру­жен­ные в эше­ло­ны, спе­ши­ли, мча­лись, терпя в до­ро­ге голод и мно­гие ли­ше­ния, шли ско­рым пешим мар­шем, а потом эти же люди ва­ля­лись по всему полю, по­ре­зан­ные пулемётами, размётан­ные взры­ва­ми, и даже ни убрать их нель­зя, ни по­хо­ро­нить?

(29)Трава ро­дит­ся и с не­из­беж­но­стью от­ми­ра­ет, и на удоб­рен­ной ею земле гуще растёт трава. (30)Но ведь не для того живёт че­ло­век на свете, чтобы удоб­рить собою землю. (31)И какая на­доб­ность жизни в том, чтобы столь­ко ис­ка­ле­чен­ных людей му­чи­лось по гос­пи­та­лям?

(32)Ещё до войны прочёл он по­ра­зив­шую его вещь: ока­зы­ва­ет­ся, на­ше­ствие Чин­гис­ха­на пред­ва­рял целый ряд особо бла­го­при­ят­ных лет. (33)Шли в срок дожди, не­бы­ва­ло росли травы, пло­ди­лись не­смет­ные та­бу­ны, и всё вме­сте это тоже дало силу на­ше­ствию. (34)Быть может, раз­ра­зись над этим краем мно­го­лет­няя за­су­ха, а не сой­дись всё так бла­го­при­ят­но, и не об­ру­ши­лось бы страш­ное бед­ствие на на­ро­ды в дру­гих краях. (35)И ис­то­рия мно­гих на­ро­дов пошла бы по-дру­го­му.

(36)На фрон­те воюет сол­дат, и ни на что дру­гое не остаётся сил. (37)Но здесь, в гос­пи­та­ле, одна и та же мысль не да­ва­ла покоя: не­уже­ли когда-ни­будь ока­жет­ся, что этой войны могло не быть? (38)Что в силах людей было предот­вра­тить это? (39)И мил­ли­о­ны оста­лись бы живы... (40)Дви­гать ис­то­рию по её пути  — тут нужны уси­лия всех, и мно­гое долж­но сой­тись. (41)Но, чтобы ска­тить ко­ле­со ис­то­рии с его колеи, может быть, не так много и надо, может быть, до­ста­точ­но ка­ме­шек под­ло­жить?

(По Г. Я. Ба­кла­но­ву*)

* Гри­го­рий Яко­вле­вич Ба­кла­нов  — (1923—2009)  — со­вет­ский и рос­сий­ский пи­са­тель и сце­на­рист.