(1)Это было не­сколь­ко лет тому назад. (2)Все, со­би­ра­ясь празд­но­вать Рож­де­ство, го­то­ви­ли ёлки и по­дар­ки. (3)Вит­ри­ны ма­га­зи­нов и окна домов сияли празд­нич­ны­ми ог­ня­ми. (4)По­всю­ду были раз­ве­ша­ны гир­лян­ды и боль­шу­щие цвет­ные шары. (5)Толпа го­ро­жан, пёстрая, шум­ная и весёлая, за­пол­ня­ла улицы.

(6)А я, бес­при­ют­ный ски­та­лец, был оди­нок в чужой стра­не  — ни семьи, ни друга, и мне ка­за­лось, что я по­ки­нут и забыт всеми. (7)Во­круг была толь­ко пу­сто­та и не было любви: даль­ний город, чужие люди, хо­лод­ные серд­ца. (8)Как-то раз в тоске и уны­нии я вдруг вспом­нил о пачке ста­рых писем, ко­то­рую мне уда­лось сбе­речь через все ис­пы­та­ния чёрных дней. (9)Я впер­вые за ми­нув­ший год до­стал её из че­мо­да­на, раз­вя­зал... (10)Потом раз­вер­нул пер­вое из писем  — это было пись­мо моей ма­те­ри, на­пи­сан­ное два­дцать семь лет тому назад.

(11)«До­ро­гое дитя моё, Ни­ко­лень­ка! (12)Ты жа­лу­ешь­ся мне на своё оди­но­че­ство, и если бы ты толь­ко знал, как груст­но и боль­но мне от твоих слов. (13)С какой ра­до­стью я бы при­е­ха­ла к тебе и убе­ди­ла тебя, что ты не оди­нок и не мо­жешь быть оди­но­ким! (14)Но ты, ко­неч­но, зна­ешь, что я не могу по­ки­дать папу, так как он очень стра­да­ет и по­сто­ян­но нуж­да­ет­ся в моём уходе. (15)А тебе надо го­то­вить­ся к эк­за­ме­нам, чтобы успеш­но окон­чить уни­вер­си­тет. (16)Ну, дай я хоть рас­ска­жу тебе, по­че­му я ни­ко­гда не чув­ствую оди­но­че­ства.

(17)Ви­дишь ли, сынок, че­ло­век оди­нок тогда, когда он ни­ко­го не любит. (18)А если любит, то ему и в го­ло­ву не при­хо­дит раз­мыш­лять о том, оди­нок он или нет. (19)В любви че­ло­век за­бы­ва­ет себя, он живёт в дру­гих. (20)А это и есть сча­стье.

(21)Я уже слышу твоё воз­ра­же­ние, что сча­стье не в том толь­ко, чтобы лю­бить, но и в том, чтобы тебя лю­би­ли. (22)Но кто дей­стви­тель­но любит, тот не рас­счи­ты­ва­ет и не вы­пра­ши­ва­ет: а что мне при­несёт моя лю­бовь?.. (23)Ждёт ли меня вза­им­ность? (24)Или, может быть, я люблю боль­ше, а меня любят мень­ше? (25)Че­ло­век, ко­то­рый ме­ря­ет и взве­ши­ва­ет, не любит. (26)От­пу­сти свою лю­бовь на сво­бо­ду, пусть лучи её све­тят и греют во все сто­ро­ны. (27)И ты вско­ре по­чув­ству­ешь, что к тебе ото­всю­ду текут струи от­вет­ной любви. (28)По­че­му? (29)По­то­му, что твоя не­по­сред­ствен­ная, не­пред­на­ме­рен­ная доб­ро­та, твоя бес­ко­рыст­ная лю­бовь будет не­за­мет­но вы­зы­вать в людях доб­ро­ту и лю­бовь в ответ. (30)И тогда ты вос­при­мешь этот об­рат­ный поток не как вы­стра­дан­ное сча­стье, ко­то­ро­го надо было тре­бо­вать и до­би­вать­ся, а как не­за­слу­жен­ное зем­ное бла­жен­ство».

(31)Я до­чи­ты­вал ма­ми­но пись­мо со сле­за­ми на гла­зах. (32)Из дали про­шед­ших лет я снова услы­шал её тёплый голос, ко­то­рый принёс мне лю­бовь и уте­ше­ние, как «не­за­слу­жен­ное зем­ное бла­жен­ство».

(33)И тогда я по­ду­мал, что наша лю­бовь  — это нить, ко­то­рой мы при­вя­за­ны к лю­би­мо­му че­ло­ве­ку. (34)Кто любит, у того серд­це цветёт и бла­го­уха­ет, и он дарит свою лю­бовь так, как цве­ток свой запах. (35)Такой че­ло­век не чув­ству­ет себя оди­но­ким.

(По И.А. Ильи­ну.)*

(1)Алек­сей Кон­дра­тье­вич Сав­ра­сов писал кар­ти­ны при­ро­ды и пре­по­да­вал в Мос­ков­ском учи­ли­ще жи­во­пи­си и ва­я­ния. (2)Доб­рый и снис­хо­ди­тель­ный к людям в жизни, в во­про­сах ис­кус­ства он ста­но­вил­ся тре­бо­ва­тель­ным и стро­гим.

(3)- Ну какая же это верба, юноша? - го­во­рил он, про­смат­ри­вая ра­бо­ту уче­ни­ка. - (4)Не зна­е­те - по­смот­ри­те. (5)Де­сять раз по­смот­ри­те, потом ри­суй­те. (6)Надо знать при­ро­ду как свои пять паль­цев, чтобы пи­сать пей­за­жи. (7)Верь­те толь­ко своим гла­зам, а не вы­ду­мы­вай­те при­ро­ду!

(8)Потом под­хо­дил к дру­го­му этюду и взды­хал:

(9)- Тут всё пра­виль­но: и ветки, и почки, и мо­ло­дые по­бе­ги. (10)Но разве же это жи­во­пись? (11)Это ри­су­нок для бо­та­ни­че­ско­го ат­ла­са, а не жи­во­пись. (12)По­то­му что мало знать при­ро­ду, надо при­ро­ду чув­ство­вать. (13)Разве вы не за­ме­ти­ли, как пе­чаль­но скло­ня­ет ива к воде свои гиб­кие ветви? (14)А как ве­се­ло иг­ра­ют вес­ной на берёзе серёжки! (15)Они так и све­тят­ся в лучах сол­ныш­ка, ко­то­рое ещё толь­ко на­чи­на­ет при­гре­вать. (16)А вы, хоть вы и смот­ре­ли на при­ро­ду, глав­но­го-то и не уви­де­ли. (17)Не тро­ну­ла вас она. (18)Но если при­ро­ду пи­сать с вол­не­ни­ем, с чув­ством, то кар­ти­на ваша взвол­ну­ет и зри­те­ля. (19)А так её - у купца в пе­ред­ней и то по­ве­сить нель­зя, не то что в кар­тин­ной га­ле­рее.

(20)Каж­дый год, едва за­кан­чи­ва­лись за­ня­тия в учи­ли­ще, от­прав­лял­ся ху­дож­ник «на на­ту­ру» - с глазу на глаз бе­се­до­вать с по­ля­ми, ро­ща­ми, пе­ре­лес­ка­ми. (21)В 1871 году, ещё до при­хо­да весны, уехал Сав­ра­сов из сто­ли­цы. (22)И вот он на Волге, в Ко­стро­ме. (23)Все­гда был ему по душе этот ста­рин­ный рус­ский город. (24)В цен­тре - вы­со­кая ка­лан­ча да ка­мен­ные ряды, в ко­то­рых тор­гу­ют мясом, мо­ло­ком, пря­ни­ка­ми. (25)А за ними - по при­гор­кам, по овра­гам - ле­пит­ся серая от вре­ме­ни, де­ре­вян­ная Ко­стро­ма - на­сто­я­щая боль­шая де­рев­ня. (26)Идёшь от Волги, под­ни­ма­ешь­ся в гору; плывёт в воз­ду­хе далёкий звон ко­ло­ко­лов Ипа­тьев­ско­го мо­на­сты­ря. (27)Тихо здесь после Моск­вы, и так легко, так сво­бод­но ды­шит­ся!

(28)Ху­дож­ник снял ком­нат­ку в ме­зо­ни­не боль­шо­го де­ре­вен­ско­го дома. (29)Но пер­вые дни, даже не­де­ли, ра­бо­та не кле­и­лась. (30)Стоял у окош­ка, смот­рел на занесённые сне­гом избы, на ветхую ка­мен­ную цер­ков­ку, на хму­рое небо да уз­ло­ва­тые голые берёзы с чёрными про­шло­год­ни­ми гнёздами. (31)Ничто не тро­га­ло в этом пей­за­же серд­ца ху­дож­ни­ка. (32)На­де­вал са­по­ги, долго шёл по по­бу­рев­шей от грязи до­ро­ге, при­смат­ри­вал­ся, при­слу­ши­вал­ся, но весна не при­хо­ди­ла. (33)Воз­вра­ща­ясь в дом, он пе­чаль­но взды­хал, жа­лу­ясь хо­зяй­ке:

(34)- Да­ле­ко ещё до весны, Дарья Пет­ров­на. (35)Ой, далёконь­ко...

(36)Но весна при­ш­ла, как она при­хо­дит все­гда, - не­ожи­дан­но, сразу. (37)Од­на­ж­ды утром раз­бу­ди­ли ху­дож­ни­ка не­уго­мон­ные пти­чьи крики. (38)Он гля­нул в окош­ко и рас­сме­ял­ся, как ребёнок, по­то­му что за окном го­лу­бе­ло небо. (39)На­ско­ро на­ки­нув халат, Сав­ра­сов на­стежь рас­пах­нул створ­ки окна. (40)Рез­кий холод во­рвал­ся в ком­на­ту, но ху­дож­ник не за­ме­чал этого. (41)Вот оно! (42)На­ча­лось!.. (43)Роб­кий луч солн­ца про­ло­жил по сне­гам го­лу­бые тени, снег стал рых­лым, по­ри­стым, слов­но вата, ма­лень­ки­ми зер­каль­ца­ми за­бле­сте­ли пер­вые лу­жи­цы. (44)Но глав­ное - птицы! (45)С ли­ку­ю­щим прон­зи­тель­ным кри­ком, ста­я­ми и в оди­ноч­ку, они кру­жи­лись в про­зрач­ном ве­сен­нем воз­ду­хе, и уны­лые чёрные гнёзда ожили: во­круг них хло­по­чут уже, кри­чат и ра­ду­ют­ся при­ле­тев­шие из-за моря дол­го­ждан­ные гости.

(46)Шаги за­скри­пе­ли по лест­ни­це, от­кры­лась дверь, и в ком­на­ту за­гля­ну­ла хо­зяй­ка. (47)Уви­дев от­кры­тое окно, она по­тя­ну­лась его за­крыть, но Сав­ра­сов оста­но­вил её.

(48)- Кон­дра­тьич, а Кон­дра­тьич! (49)Чай бу­дешь пить? (50)Я са­мо­вар вски­пя­ти­ла.

(51)- Потом, потом, хо­зя­юш­ка. (52)Не до того мне сей­час! (53)Грачи при­ле­те­ли! - ото­звал­ся он, взвол­но­ван­ный.

(54)Схва­тив па­лит­ру, так и не за­хлоп­нув окна, ху­дож­ник стал при­стра­и­вать­ся на под­окон­ни­ке со своей ра­бо­той. (55)На­пе­вая, на­бра­сы­вал на белом хол­сте со­гре­тые пер­вым лучом весны де­ре­вья, и по­чер­нев­шие избы, и ма­лень­кую цер­ков­ку.

(56)По­че­му же так долго не мог взять­ся ху­дож­ник - при­знан­ный ма­стер пей­за­жа - за кисти и крас­ки? (57)Чего он ждал, чего ему не хва­та­ло? (58)Он ждал и нашёл на­ко­нец такой мо­мент, когда в при­ро­де вдруг всё стало ме­нять­ся. (59)Те­перь он мог по­ка­зать при­ро­ду в дви­же­нии. (60)«Грачи при­ле­те­ли!»  — так ска­за­лось, так и на­звал он свою кар­ти­ну, став­шую впо­след­ствии зна­ме­ни­той. (61)В этой кар­ти­не он вы­ра­зил всё, что то­ми­ло его, чего ожи­дал он с таким не­тер­пе­ни­ем, - пер­вое ду­но­ве­ние весны.

(По О.М. Ту­бе­ров­ской*.)

*Ту­бе­ров­ская Ольга Ми­хай­лов­на (род. в 1940 г.) - со­вет­ский пи­са­тель, ис­кус­ство­вед, автор книги «В го­стях у кар­тин».

Ис­точ­ник тек­ста: МИОО: Тре­ни­ро­воч­ная ра­бо­та 28.01.2013 ва­ри­ант 1.

(1)– Здесь полюс, по­здрав­ляю вас, ре­бя­та! – имен­но эти слова ска­зал на­чаль­ник по­ляр­ной экс­пе­ди­ции Дмит­рий Шпаро, когда в белёсой мгле не­на­дол­го сверк­ну­ло солн­це и штур­ман Юрий Хме­лев­ский опре­де­лил: цель до­стиг­ну­та. (2)Не­сколь­ко се­кунд дру­зья ещё сто­я­ли, по­ша­ты­ва­ясь, плот­но при­жав­шись друг к другу. (3)И вдруг они ки­ну­лись об­ни­мать­ся, по­здрав­лять друг друга, ра­ду­ясь не­лег­ко до­став­шей­ся по­бе­де. (4)Се­вер­ный полюс стол­би­ком не от­ме­чен, на нём ни­че­го нет, кроме льда и снега. (5)Это всего лишь сим­вол, ма­те­ма­ти­че­ская точка, где схо­дят­ся ме­ри­ди­а­ны и схо­дят на нет па­рал­ле­ли. (6)На Южном по­лю­се ис­сле­до­ва­те­ли, еди­нож­ды вы­чис­лив точку, от­ме­ти­ли её фла­гом и кру­гом из бочек. (7)На Се­ве­ре из-за льда, по­сто­ян­но пе­ре­ме­ща­е­мо­го те­че­ни­ем, полюс вся­кий раз надо вы­чис­лять за­но­во. (8)Этой точки Земли не раз до­сти­га­ли на со­ба­чьих упряж­ках, на мо­то­са­нях, ди­ри­жаб­ле, на самолётах, на ней всплы­ва­ли под­вод­ные лодки, сюда дошёл оте­че­ствен­ный ле­до­кол «Арк­ти­ка», а после него ещё более ше­сти­де­ся­ти ле­до­ко­лов из раз­ных стран. (9)А вот пешим ходом на лыжах по­лю­са впер­вые до­стиг­ла экс­пе­ди­ция из се­ме­рых че­ло­век под ру­ко­вод­ством Дмит­рия Шпаро в 1979 году. (10)Пе­чать боль­шой и не­обыч­ной до­ро­ги ле­жа­ла те­перь на этой семёрке. (11)Па­лат­ка вы­цве­ла – из оран­же­вой стала про­зрач­но-жёлтой, до дыр из­но­си­лись ба­хи­лы, лыжи были ис­то­че­ны до пре­де­ла. (12)Ну и, ко­неч­но, на лицах за­пе­чат­ле­лось всё, что при­ш­лось ис­пы­тать. (13)Вы­рос­шие бо­ро­ды, по­ры­жев­шие носы, обожжённые мо­ро­зом, об­луп­лен­ные щёки. (14)Но это не были люди, до пре­де­ла рас­тра­тив­шие свои силы: они ра­до­ва­лись, как дети, шу­ти­ли, сме­я­лись. (15)И в один голос го­то­вы были ска­зать, что могли бы прой­ти ещё столь­ко же.

(16)Среди мно­же­ства писем, при­хо­див­ших в ре­дак­цию в те дни, писем с го­ря­чей под­держ­кой экс­пе­ди­ции и по­ни­ма­ни­ем её задач, был и такой во­прос: (17)«Зачем?» (18)Во­прос этот столь же ста­рый, как и вся ис­то­рия че­ло­ве­че­ства. (19)Все­гда кто-то шёл по земле, об­ре­кая себя на ли­ше­ния, даже на ги­бель. (20)А кто-то, сидя в спо­кой­ном тепле у ко­ст­ра в пе­ще­ре или у те­ле­ви­зо­ра в квар­ти­ре, го­во­рил: (21)«Зачем?»

(22)Во­про­ша­ю­щих никто не пом­нит, так как они не со­вер­ши­ли ни­че­го зна­чи­мо­го для бу­ду­щих по­ко­ле­ний. (23)Тех же, кто шёл, ис­то­рия знает. (24)Уси­ли­я­ми ле­ги­о­на смель­ча­ков были от­кры­ты на Земле ма­те­ри­ки, ост­ро­ва, глу­би­ны, про­ли­вы, по­лю­са, по­ко­ре­ны горы, на­не­се­ны на карту мель­чай­шие очер­та­ния лика Земли. (25)«Пла­вать по морю не­об­хо­ди­мо, жить не так уж не­об­хо­ди­мо», – гла­сит древ­нее ла­тин­ское из­ре­че­ние. (26)Людям хо­чет­ся от­кры­вать не­из­ве­дан­ное, хотя это все­гда рис­ко­ван­но. (27)Че­ло­век с ко­лы­бе­ли своей ис­то­рии со­зна­тель­но рис­ко­вал своей жиз­нью, чтобы со­вер­шать от­кры­тия. (28)Иначе мы не знали бы очер­та­ний ма­те­ри­ков, глу­бин оке­а­на, про­стран­ства пу­стынь, вы­со­ты гор и толщи сне­гов. (29)Точка по­лю­са – лишь некий ито­го­вый сим­вол. (30)Глав­ное со­сто­ит в пре­одо­ле­нии про­стран­ства до по­лю­са, в пре­одо­ле­нии по­лу­то­ра тысяч труд­ней­ших на всей земле ки­ло­мет­ров, от­де­ля­ю­щих ост­ров Ген­ри­ет­ты (точку стар­та) от по­лю­са. (31)Сте­пень труд­но­сти пе­ре­хо­да наи­выс­шая, она тре­бу­ет пре­де­ла че­ло­ве­че­ских сил. (32)Мороз под сорок. (33)То­ро­сы, раз­во­дья, ко­то­рые надо пре­одо­леть на лод­ках.

(34)По­сто­ян­ное на­пря­же­ние, риск.

(35)И вот он под но­га­ми – полюс. (36)Ве­ли­че­ствен­ный белый мир. (37)Чуть ше­ве­лит­ся флаг на мачте, будто во сне. (38)Под ним на льду – шар-кон­тей­нер с та­ки­ми до­ро­ги­ми для нас сим­во­ла­ми род­ной земли. (39)Это оста­нет­ся на по­лю­се. (40)Оста­ют­ся у флага и порт­ре­ты ле­ген­дар­ных по­ляр­ни­ков: Се­до­ва, Ру­са­но­ва, Толля. (41)Во­ло­дя Леденёв сни­ма­ет на плёнку эти следы по­се­ще­ния по­лю­са. (42)Сни­ма­ет он и ле­дя­ной стол­бик, во­круг ко­то­ро­го се­год­ня на­чер­че­ны сажей па­рал­ле­ли и ме­ри­ди­а­ны.

— (43)Ну вот всё и кон­чи­лось – дошли... (44)А Земля про­дол­жа­ет вер­теть­ся, – го­во­рит Во­ло­дя.  — (45)Дру­зья, а как там, ин­те­рес­но, на Южном по­лю­се… по­теп­лее будет?

(По В.М. Пес­ко­ву*)

*Ва­си­лий Ми­хай­ло­вич Пес­ков (ро­дил­ся в 1930 году) – из­вест­ный со­вет­ский жур­на­лист, пи­са­тель, фо­то­кор­ре­спон­дент, пу­те­ше­ствен­ник, те­ле­ве­ду­щий.

Ис­точ­ник тек­ста: МИОО: Ди­а­гно­сти­че­ская ра­бо­та 13.03.2013 ва­ри­ант РУ1501.

(1)Жил од­на­ж­ды чудак… (2)Он был очень богат и имел всё из вещей, что че­ло­век может себе толь­ко по­же­лать. (3)Дом его укра­ша­ли мра­мор­ные лест­ни­цы, пер­сид­ские ковры и золочёная ме­бель. (4)В саду, окру­жав­шем этот рос­кош­ный дво­рец, бла­го­уха­ли цветы, били про­хлад­ные фон­та­ны, за­мор­ские птицы услаж­да­ли слух своим при­чуд­ли­вым пе­ни­ем.

(5)Од­на­ко, не­смот­ря на внеш­нее бла­го­по­лу­чие, наш чудак чув­ство­вал, что ему не хва­та­ет чего-то са­мо­го глав­но­го, чего он даже и на­звать не мог. (6)Че­ло­век ре­ши­тель­ный и от­важ­ный, он так много мог, он почти всё смел, но он не знал та­ко­го, к чему можно стре­мить­ся, и жизнь ка­за­лась ему бес­смыс­лен­ной и мёртвой. (7)Ничто не ра­до­ва­ло его, и бо­гат­ство, всё более умно­жа­ясь, по­сте­пен­но ста­но­ви­лось для него го­рест­ным бре­ме­нем.

(8)Тогда он пошёл к одной ста­рой жен­щи­не, ко­то­рая пе­сто­ва­ла свою древ­нюю муд­рость в пе­ще­ре дрем­лю­щей ог­нен­ной горы. (9)Чудак рас­ска­зал ей о своей беде, и ста­ру­ха от­ве­ти­ла ему: (10)«От­прав­ляй­ся в боль­шой мир, чтобы найти про­пав­шее. (11)Твоё не­сча­стье ве­ли­ко: тебе не хва­та­ет глав­но­го, и, пока ты его не найдёшь, жизнь для тебя будет бедой и пыт­кой».

(12)Эта сказ­ка все­гда при­хо­дит мне на ум, когда я думаю о со­вре­мен­ном мире и его ду­хов­ном кри­зи­се. (13)Как бо­га­то че­ло­ве­че­ство бла­га­ми низ­ше­го по­ряд­ка! (14)И будет де­лать­ся всё бо­га­че. (15)Про­стран­ство будет по­беж­де­но, та­ин­ствен­ные формы ма­те­рии будут от­кры­ты, и ими овла­де­ют. (16)Всё новые и новые ин­стру­мен­ты, сред­ства и воз­мож­но­сти будут предо­став­ле­ны че­ло­ве­ку в рас­по­ря­же­ние, но глав­ное от­сут­ству­ет.

(17)«Как» зем­ной жизни раз­ви­ва­ет­ся без­оста­но­воч­но, но «зачем» – не­за­мет­но утра­чи­ва­ет­ся. (18)Это так, как если бы че­ло­век, ко­то­рый стра­да­ет рас­се­ян­но­стью, играл в шах­ма­ты и вы­ра­бо­тал для себя даль­но­вид­ный, слож­ный план, осу­ществ­ле­ние ко­то­ро­го уже на­по­ло­ви­ну за­вер­ше­но, и вдруг он за­бы­ва­ет свой план. (19)«Пре­крас­но! (20)Но для чего я всё это пред­при­ни­мал? (21)Чего я, соб­ствен­но, этим хотел?!» (22)Да­вай­те вспом­ним о есте­ствен­но-на­уч­ных и тех­ни­че­ских изоб­ре­те­ни­ях по­след­не­го сто­ле­тия. (23)Элек­три­че­ство, ди­на­мит, куль­ту­ры бак­те­рий, же­ле­зо­бе­тон, самолёт, радио, рас­щеп­ле­ние атома. (24)Само по себе этого до­воль­но и сверх­до­ста­точ­но, чтобы со­здать нечто ве­ли­кое. (25)Выход на такой за­об­лач­ный уро­вень, на такие пути пред­по­ла­га­ет на­ли­чие все­объ­ем­лю­ще­го, окрылённого, даль­но­вид­но­го, це­ле­на­прав­лен­но­го со­зна­ния, раз­ви­тие ис­кус­ства, не­су­ще­го огром­ную ду­хов­но-вос­пи­та­тель­ную силу. (26)Жизнь без смыс­ла при таких усло­ви­ях ста­но­вит­ся опас­нее, чем когда бы то ни было. (27)Воз­мож­но­сти со­зи­да­ния могут стать сред­ства­ми все­об­ще­го раз­ру­ше­ния. (28)Ведь сами по себе они не хо­ро­ши и не плохи, они лишь мощ­ная, не­опре­делённая «воз­мож­ность», дрем­лю­щая ог­нен­ная гора, не­пред­ска­зу­е­мая и свое­нрав­ная во всём.

(29)Со­вре­мен­ное че­ло­ве­че­ство долж­но хотя бы ин­ту­и­тив­но чув­ство­вать, «куда» оно идёт, «зачем» ему даны эти воз­мож­но­сти, «как» надо упо­тре­бить, при­ме­нить всё это, чтобы твор­че­ский путь по­зна­ния не пре­вра­тил­ся в путь руин. (30)Что по­лу­чит­ся, если кучка лишённых ду­хов­ных кор­ней и нрав­ствен­но раз­нуз­дан­ных «за­во­е­ва­те­лей мира» начнёт во­зить­ся с ин­стру­мен­та­ми со­вре­мен­ной химии, тех­ни­ки и науки?

(31)Не­сча­стье со­вре­мен­но­го че­ло­ве­ка ве­ли­ко, ибо ему не хва­та­ет глав­но­го – смыс­ла жизни. (32)Он дол­жен от­пра­вить­ся на по­ис­ки. (33)И пока он не найдёт глав­но­го, беды и опас­но­сти будут под­сте­ре­гать всё чаще и чаще. (34)Не­смот­ря на всю мощь его ра­зу­ма и ши­ро­ту его воз­мож­но­стей.

(По И.А. Ильи­ну*)

*Иван Алек­сан­дро­вич Ильин (1883–1954) – из­вест­ный ре­ли­ги­оз­ный фи­ло­соф, пи­са­тель и пуб­ли­цист рус­ско­го за­ру­бе­жья.

(1)У са­мо­го бе­ре­га ле­жа­ли два камня − два не­раз­луч­ных и дав­них при­я­те­ля. (2)Це­лы­ми днями гре­лись они в лучах юж­но­го солн­ца и, ка­за­лось, счаст­ли­вы были, что море шумит в сто­ро­не и не на­ру­ша­ет их спо­кой­но­го и мир­но­го уюта.

(3)Но вот од­на­ж­ды, когда раз­гу­лял­ся на море шторм, кон­чи­лась друж­ба двух при­я­те­лей: од­но­го из них под­хва­ти­ла за­бе­жав­шая на берег волна и унес­ла с собой да­ле­ко в море. (4)Дру­гой ка­мень, уце­пив­шись за гни­лую ко­ря­гу, сумел удер­жать­ся на бе­ре­гу и долго не мог прий­ти в себя от стра­ха. (5)А когда не­мно­го успо­ко­ил­ся, нашёл себе новых дру­зей. (6)Это были ста­рые, вы­сох­шие и по­трес­кав­ши­е­ся от вре­ме­ни комья глины. (7)Они с утра до ве­че­ра слу­ша­ли рас­ска­зы Камня о том, как он рис­ко­вал жиз­нью, какой под­вер­гал­ся опас­но­сти во время бури. (8)И, еже­днев­но по­вто­ряя им эту ис­то­рию, Ка­мень, в конце кон­цов, по­чув­ство­вал себя ге­ро­ем.

(9)Шли годы. (10)Под лу­ча­ми жар­ко­го солн­ца Ка­мень и сам рас­трес­кал­ся и уже почти ничем не от­ли­чал­ся от своих дру­зей − комьев глины. (11)Но вот на­бе­жав­шая волна вы­бро­си­ла на берег бле­стя­щий Кре­мень, каких ещё не ви­да­ли в этих краях.

(12)− Здрав­ствуй, дру­жи­ще! − крик­нул он Рас­трес­кав­ше­му­ся Камню.

(13)Ста­рый Ка­мень был удивлён.

(14)− Из­ви­ни­те, я вас впер­вые вижу.

(15)− Эх, ты! (16)Впер­вые вижу! (17)Забыл, что ли, сколь­ко лет про­ве­ли мы вме­сте на этом бе­ре­гу, пре­жде чем меня унес­ло в море?

(18)И он рас­ска­зал сво­е­му ста­ро­му другу, что ему при­ш­лось пе­ре­жить в мор­ской пу­чи­не и как всё-таки там было здо­ро­во, ин­те­рес­но.

(19)− Пошли со мной! − пред­ло­жил Кре­мень. (20)− Ты уви­дишь на­сто­я­щую жизнь, узна­ешь на­сто­я­щие бури.

(21)Но его друг, Рас­трес­кав­ший­ся Ка­мень, по­смот­рел на комья глины, ко­то­рые при слове «бури» го­то­вы были со­всем рас­сы­пать­ся от стра­ха, и ска­зал:

(22)− Нет, это не по мне. (23)Я и здесь пре­крас­но устро­ен.

(24)−Что ж, как зна­ешь! − Кре­мень вско­чил на под­бе­жав­шую волну и умчал­ся

в море.

(25)Долго мол­ча­ли все остав­ши­е­ся на бе­ре­гу. (26)На­ко­нец Рас­трес­кав­ший­ся

Ка­мень ска­зал:

(27)− По­вез­ло ему, вот и за­знал­ся. (28)Разве сто­и­ло ради него рис­ко­вать жиз­нью?

(29)Где же прав­да? (30)Где спра­вед­ли­вость? (31)И комья глины со­гла­си­лись с ним, что спра­вед­ли­во­сти в жизни нет.

(По Ф. Д. Кри­ви­ну*)

*Фе­ликс Да­ви­до­вич Кри­вин (1928−2016) – рус­ский, со­вет­ский пи­са­тель, поэт, про­за­ик. Фе­ликс Кри­вин – автор де­сят­ков книг, вы­хо­див­ших с на­ча­ла 1960-х годов в раз­лич­ных из­да­тель­ствах Со­вет­ско­го Союза. Со­труд­ни­чал с Ар­ка­ди­ем Рай­ки­ным, для ко­то­ро­го писал ин­тер­ме­дии. В 1998 г. вы­ехал на по­сто­ян­ное место жи­тель­ства в Из­ра­иль.

(1)Нет, не сразу, а как-то время от вре­ме­ни он стал за­ме­чать в самых затаённых ме­стах па­у­ти­ну, на полу в углах серые хол­ми­ки пыли, при­став­шую твёрдую крош­ку на краю вы­мы­той чашки или та­рел­ки. (2)«Толь­ко ещё этого не хва­та­ло, − раз­дражённо думал он, − не­уже­ли так всю жизнь было, толь­ко не за­ме­чал, а те­перь, сидя на пен­сии, от не­че­го де­лать всё вижу...»

(3)Кон­стан­тин Ни­ко­ла­е­вич по­гля­дел на жену. (4)Она си­де­ла, низко скло­нив го­ло­ву над шитьём. (5)За по­след­нее время у неё по­яви­лась какая-то стран­ная по­треб­ность чи­нить рва­ные носки, ста­вить за­пла­ты на за­сти­ран­ные по­ло­тен­ца. (6)Нет, со­всем она стала не такой, какою он знал её все трид­цать пять лет после сва­дьбы. (7)Со­всем не такой.

(8)Когда она вышла за него замуж, то по­друж­ки го­во­ри­ли ей, что он, Костя, ей не пара. (9)По­че­му-то счи­та­ли его менее зна­чи­тель­ным по срав­не­нию с нею. (10)Но вот в итоге − квар­ти­ра, ма­ши­на, дача, и всё это он, а те­перь ещё по­мо­га­ет до­че­ри, у ко­то­рой муж ока­зал­ся лег­ко­мыс­лен­ным че­ло­ве­ком, да и сыну при­хо­дит­ся по­мо­гать. (11)Так что если го­во­рить о доб­ро­те, то вот она − не по­ры­вом, а из ме­ся­ца в месяц, когда себе от­ка­зы­ва­ешь ради детей.

(12)Кон­стан­тин Ни­ко­ла­е­вич по­гля­дел на жену. (13)Она по-преж­не­му си­де­ла, низко скло­нив го­ло­ву. (14)Ста­ви­ла оче­ред­ную за­пла­ту. (15)В по­след­нее время у неё по­яви­лось не­ма­ло стран­но­стей. (16)Хотя бы вот эти за­пла­ты, причём яркие. (17)Затем − щу­рить глаза, как бы свы­со­ка гля­деть на того, с кем го­во­рит.

(18)− Следи лучше за домом. (19)Кру­гом грязь. (20)Ты стала не­ряш­ли­ва.

(21)В углах па­у­ти­на.

(22)− Где па­у­ти­на?

(23)И опять этот мерз­кий при­щур.

(24)− Вот тут, тут, тут! (25)− Кон­стан­тин Ни­ко­ла­е­вич стал ты­кать паль­цем по

углам.

(26)− Не может быть... (27)− Ана­ста­сия Пет­ров­на со­щу­ри­лась и стала

вы­смат­ри­вать в углах па­у­ти­ну.

(28)− Там ни­че­го нет, ты про­сто при­ди­ра­ешь­ся, − ска­за­ла она обыч­ным уста­лым

го­ло­сом.

(29)− Да ты ослеп­ла, что ли?

(30)Кон­стан­тин Ни­ко­ла­е­вич дёрнул в раз­дра­же­нии го­ло­вой и ушёл в свою ком­на­ту. (31)Встал у окна, без­дум­но глядя на улицу. (32)«Чёрт знает что, − ки­пе­ло у него на серд­це, − и она ещё иро­ни­зи­ру­ет. (33)Нет, надо вер­нуть­ся и за­ста­вить её снять па­у­ти­ну, по­ты­кать носом, а то «при­ди­ра­ешь­ся»... (34)И он пошёл к жене. (35)Но то, что он уви­дал, за­ста­ви­ло его за­ме­реть.

(36)Ана­ста­сия Пет­ров­на сто­я­ла в углу и на­пряжённо, как это бы­ва­ет у плохо ви­дя­ще­го че­ло­ве­ка, всмат­ри­ва­лась в стены, ви­ди­мо отыс­ки­вая па­у­ти­ну. (37)В её лице и во всей фи­гу­ре было что-то жал­кое, бес­по­мощ­ное.

(38)− Настя! − встре­во­жен­но по­звал Кон­стан­тин Ни­ко­ла­е­вич.

(39)Она вздрог­ну­ла, обер­ну­лась, и он уви­дал её рас­те­рян­ные глаза. (40)Они были ши­ро­ко рас­кры­ты, затем со­щу­ри­лись, как бы сде­лав взгляд вы­со­ко­мер­ным.

(41)− Я... я не вижу па­у­ти­ны, − ска­за­ла она.

(42)«Как не ви­дишь?» − хотел он ска­зать. (43)Он видел даже от двери эту чёрную нить, вздра­ги­ва­ю­щую при ма­лей­шем дви­же­нии воз­ду­ха. (44)Но смол­чал, вдруг поняв, что его жена стала плохо ви­деть и что она давно уже не та лов­кая, весёлая, мо­ло­дая, а по­жи­лая, если не ста­рая, жен­щи­на, и ви­но­ва­то ска­зал:

(45)− Ты права, там дей­стви­тель­но нет па­у­ти­ны... (46)Про­сти...

(По С. А. Во­ро­ни­ну*)

*Сер­гей Алек­се­е­вич Во­ро­нин (1913–2002) − рус­ский со­вет­ский про­за­ик.

(1)В 1969 году в во­ро­неж­ской «Ком­му­не» я про­чи­тал за­мет­ку «За­жи­во по­гребённый» о че­ло­ве­ке, ко­то­рый в сорок вто­ром году де­зер­ти­ро­вал из армии и в те­че­ние два­дца­ти лет укры­вал­ся на чер­да­ке. (2)Он не­дав­но спу­стил­ся на землю и на­звал своё имя. (3)Тон­ких Ни­ко­лай. (4)Слу­чай не­ве­ро­ят­ный. (5)Как жур­на­лист, я не­мед­лен­но вы­ехал в Во­ро­неж­скую об­ласть...

(6)Село Битюг-Матрёновка. (7)Хата на краю села. (8)Дверь от­кры­ла жен­щи­на лет се­ми­де­ся­ти. (9)Хо­зяй­ка не рада гостю, но голос ис­ка­тель­ный.

–(10)Сей­час по­зо­ву Ни­ко­лая...

(11)Ни­ко­лай, как потом ока­за­лось, пер­вым уви­дел гостя – и сразу в сарай.

(12)Лю­бо­му че­ло­ве­ку в его по­ло­же­нии вся­кий раз­го­вор не­при­я­тен и тя­го­стен.

(13)Но гость сидит на ска­мей­ке, до­стал си­га­ре­ты, за­ку­рить пред­ла­га­ет – надо под­дер­жи­вать раз­го­вор.

(14)Слово за сло­вом я узнаю тра­ге­дию че­ло­ве­ка-труса.

(15)В сорок вто­ром, когда по­лы­хал Во­ро­неж, когда немцы рва­ну­лись к Волге, с хол­що­вы­ми сум­ка­ми за пле­ча­ми из Битюг-Матрёновки в Ли­пецк шла груп­па ребят.

(16)Парни спе­ши­ли к месту, где люди по­лу­ча­ли вин­тов­ки, потом са­ди­лись в теп­луш­ки и от­прав­ля­лись к Волге. (17)Каж­дый по­ни­мал, что ждёт его, но от стра­ха руки толь­ко креп­че сжи­ма­ли вин­тов­ку.

(18)А он ис­пу­гал­ся и бро­сил дру­зей, глу­хи­ми до­ро­га­ми пошёл назад, к дому.

(19)В под­сол­ну­хах до­ждал­ся по­лу­но­чи и, ози­ра­ясь, по­сту­чал в хату у Би­тю­га.

–(20)Мама, от­крой...

(21)Мать сжала его в объ­я­ти­ях.

–(22)Сынок... (23)Живой, здо­ро­вый. (24)Ни­ко­му не отдам... (25)Один раз живём...

(26)Так на­ча­лись страш­ные два­дцать лет жизни на чер­да­ке возле печ­ной трубы.

(27)Семь тысяч дней, по­хо­жих как близ­не­цы. (28)На­пе­речёт из­вест­ные звуки: это мать доит ко­ро­ву, это сест­ра по­ве­си­ла на стен­ку порт­фель, это скребётся мышь, это чер­вяк точит стро­пи­ла... (29)При каж­дом не­зна­ко­мом звуке че­ло­век у трубы

вздра­ги­вал, сжи­мал­ся в комок.

(30)Летом, в тёмные часы между зо­ря­ми, че­ло­век спус­кал­ся к земле. (31)Ози­ра­ясь, он об­хо­дил во­круг хаты, тро­гал ру­ка­ми под­сол­ну­хи, при­кла­ды­вал ла­до­ни к осты­ва­ю­щим после днев­ной жары тык­вам. (32)Уснув­шие куз­не­чи­ки ша­ра­ха­лись из-под ног. (33)Че­ло­век думал: «Это они меня бо­ят­ся… (34)Часто думал: спу­щусь к людям, рас­ска­жу всё. (35)Бо­ял­ся. (36)Уже не кары за тру­сость бо­ял­ся – бо­ял­ся жизни. (37)Я за­ви­до­вал тем ре­бя­там, ко­то­рые не вер­ну­лись. (38)Я думал: им хо­ро­шо, лежат спо­кой­но, им носят цветы, их пом­нят. (39)А я... (40)Зачем?.. (41)Много раз тро­гал ру­ка­ми верёвку. (42)Ми­ну­та, и всё. (43)Кому я нужен? (44)Но жутко – живём один раз...»

(45)Так через два­дцать лет ого­ро­да­ми к сель­со­ве­ту прошёл ни­ко­му не зна­ко­мый че­ло­век, на­звал себя… (46)Вот и вся тра­ги­че­ская и жал­кая судь­ба де­зер­ти­ра, про­ме­няв­ше­го живую жизнь на бес­ко­неч­ные годы стра­ха. (47)Он живёт те­перь среди нас, сам за­ра­ба­ты­ва­ет свой хлеб. (48)Он устаёт на ра­бо­те, из­бе­га­ет людей. (49)Спит он по-преж­не­му на чер­да­ке. (50)«Никак не при­вык­ну к избе...» (51)Ве­че­ра­ми, перед тем как по­лезть на чер­дак, долго стоит во дворе, про­во­жа­ет закат.

(52)Тру­сость в тяж­кий для Ро­ди­ны час тре­бу­ет на­ка­за­ния. (53)Но у кого под­ня­лась бы сей­час рука на этого жал­ко­го, ссох­ше­го­ся, с по­тух­ши­ми от стра­да­ния гла­за­ми че­ло­ве­ка, пе­ре­жив­ше­го семь тысяч дней стра­ха, на­ка­зав­ше­го себя сверх вся­кой меры! (54)Этот че­ло­век и те­перь го­во­рит: «Живём один раз». (55)Но он по­ни­ма­ет, как бес­по­щад­ны для него эти слова. (56)Два­дцать зо­ло­тых лет зачёрк­ну­то в жизни. (57)Да и те­перь что за жизнь? (58)Не вся­кий подаёт руку. (59)А когда идёт по селу, ост­рый слух ловит шёпот:

–(60)Де­зер­тир...

(61)Пре­зре­ние людей – самое тяж­кое на­ка­за­ние для че­ло­ве­ка. (62)А живём один раз...

(по В. М. Пес­ко­ву*)

*Ва­си­лий Ми­хай­ло­вич Пес­ков (род. в 1930 году) − рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, жур­на­лист, пу­те­ше­ствен­ник и те­ле­ве­ду­щий.

(1)Боль­ше ме­ся­ца гор­сточ­ка храб­ре­цов за­щи­ща­ла осаждённый форт от бес­пре­рыв­ных атак с моря и воз­ду­ха. (2)Бо­е­при­па­сов и про­до­воль­ствия ста­но­ви­лось всё мень­ше. (3)И вот на­сту­пи­ла страш­ная ми­ну­та. (4)Сна­ря­дов боль­ше нет. (5)Запас про­до­воль­ствия на одни сутки.

(6)В тот день не­мец­кий ис­тре­би­тель сбро­сил вым­пел с уль­ти­ма­ту­мом.

(7)Ко­ман­дир от­вин­тил крыш­ку с алю­ми­ни­е­во­го ци­лин­дра, вы­та­щил бу­ма­гу, свёрну­тую труб­кой, и про­чи­тал: (8)«Вы окру­же­ны со всех сто­рон. (9)Пред­ла­гаю вам ка­пи­ту­ли­ро­вать. (10)Усло­вия ка­пи­ту­ля­ции: весь гар­ни­зон форта без ору­жия идёт на пло­щадь возле кирхи. (11)Ровно в шесть часов по сред­не­ев­ро­пей­ско­му вре­ме­ни на вер­ши­не кирхи дол­жен быть вы­став­лен белый флаг. (12)За это я обе­щаю вам по­да­рить жизнь. (13)В про­тив­ном слу­чае – смерть. (14)Ко­ман­дир не­мец­ко­го де­сан­та контр-ад­ми­рал фон Эвер­шарп».

(15)Всю ночь гар­ни­зон форта шил флаг. (16)Не­за­дол­го до рас­све­та флаг раз­ме­ром по край­ней мере в шесть про­стынь был готов. (17)Мо­ря­ки в по­след­ний раз по­бри­лись, на­де­ли чи­стые ру­ба­хи и один за дру­гим, с ав­то­ма­та­ми на шее и кар­ма­на­ми, на­би­ты­ми па­тро­на­ми, стали вы­хо­дить по трапу на­верх.

(18)Фон Эвер­шарп стоял на бо­е­вой рубке. (19)Над си­лу­этом ры­ба­чье­го посёлка поды­мал­ся узкий тре­уголь­ник кирхи с чёрным пря­мым кре­стом, вре­зан­ным в пас­мур­ное небо. (20)Боль­шой флаг раз­ве­вал­ся на шпиле. (21)В утрен­них су­мер­ках он был со­всем тёмный, почти чёрный.

(22)Фон Эвер­шарп отдал при­каз, и фло­ти­лия де­сант­ных шлю­пок и тор­пед­ных ка­те­ров на­пра­ви­лась к ост­ро­ву. (23)Ост­ров вы­рас­тал, при­бли­жал­ся. (24)Те­перь уже про­стым гла­зом можно было рас­смот­реть кучку мо­ря­ков, сто­яв­ших на пло­ща­ди возле кирхи. (25)В этот миг по­ка­за­лось ма­ли­но­вое солн­це. (26)Оно по­вис­ло между небом и водой, верх­ним краем уйдя в длин­ную дым­ча­тую тучу, а ниж­ним ка­са­ясь зуб­ча­то­го моря.

(27)Угрю­мый свет оза­рил ост­ров. (28)Флаг на кирхе стал крас­ным, как рас­калённое же­ле­зо.

(29)–Чёрт возь­ми, это кра­си­во, – ска­зал фон Эвер­шарп, – солн­це хо­ро­шо под­шу­ти­ло над рус­ски­ми. (30)Оно вы­кра­си­ло белый флаг в крас­ный цвет, но сей­час мы опять за­ста­вим его по­блед­неть.

(31)Де­сант­ные шлюп­ки вы­бро­си­лись на берег. (32)Немцы __________бе­жа­ли к форту. (33)И вдруг под­зем­ный взрыв чу­до­вищ­ной силы по­тряс ост­ров.

(34)Скалы на­пол­за­ли одна на дру­гую, рас­ка­лы­ва­лись. (35)Их корёжило, под­ни­ма­ло на по­верх­ность из глу­би­ны, из недр ост­ро­ва, и с по­верх­но­сти спи­хи­ва­ло в от­крыв­ши­е­ся про­ва­лы.

(36)–Они взры­ва­ют ба­та­реи! – крик­нул фон Эвер­шарп. – (37)Они на­ру­ши­ли усло­вия ка­пи­ту­ля­ции! (38)Мер­зав­цы!

(39)В эту ми­ну­ту солн­це мед­лен­но вошло в тучу. (40)Крас­ный свет, мрач­но оза­ряв­ший ост­ров и море, по­мерк. (41)Всё во­круг стало мо­но­тон­но­го гра­нит­но­го цвета. (42)Всё, кроме флага на кирхе. (43)Фон Эвер­шарп по­ду­мал, что он схо­дит с ума: во­пре­ки всем за­ко­нам фи­зи­ки, гро­мад­ный флаг на кирхе про­дол­жал оста­вать­ся крас­ным. (44)На сером фоне пей­за­жа его цвет стал ещё ин­тен­сив­ней. (45)Тогда фон Эвер­шарп понял всё: флаг ни­ко­гда не был белым, он все­гда был крас­ным. (46)Он не мог быть иным.

(47)Фон Эвер­шарп забыл, с кем он воюет. (48)Это не был оп­ти­че­ский обман. (49)Не солн­це об­ма­ну­ло фон Эвер­шар­па – он об­ма­нул сам себя.

(50)Фон Эвер­шарп отдал новое при­ка­за­ние – эс­кад­ри­льи бом­бар­ди­ров­щи­ков, штур­мо­ви­ков, ис­тре­би­те­лей под­ня­лись в воз­дух. (51)Тор­пед­ные ка­те­ра, эс­мин­цы и де­сант­ные шлюп­ки со всех сто­рон ри­ну­лись на ост­ров. (52)И по­сре­ди этого бу­шу­ю­ще­го ада, око­пав­шись под контр­фор­са­ми кирхи, трид­цать со­вет­ских мо­ря­ков вы­ста­ви­ли свои ав­то­ма­ты и пулемёты на все че­ты­ре сто­ро­ны света. (53)Никто из них в этот страш­ный по­след­ний час не думал о жизни. (54)Во­прос о жизни был решён. (55)Они знали, что умрут, но, уми­рая, они хо­те­ли уни­что­жить как можно боль­ше вра­гов.

(56)В этом со­сто­я­ла бо­е­вая за­да­ча, и они вы­пол­ни­ли её до конца.

(57)Осы­па­е­мые оскол­ка­ми кир­пи­ча и шту­ка­тур­ки, вы­би­ты­ми раз­рыв­ны­ми пу­ля­ми из стен кирхи, с ли­ца­ми, чёрными от ко­по­ти, за­ли­ты­ми потом и кро­вью, за­ты­кая раны ватой, вы­рван­ной из под­клад­ки буш­ла­тов, трид­цать со­вет­ских мо­ря­ков па­да­ли один за дру­гим, про­дол­жая стре­лять до по­след­не­го вздо­ха. (58)Над ними раз­ве­вал­ся гро­мад­ный крас­ный флаг, сши­тый боль­ши­ми мат­рос­ски­ми игол­ка­ми и су­ро­вы­ми мат­рос­ски­ми нит­ка­ми из кус­ков самой раз­но­об­раз­ной крас­ной ма­те­рии, из всего, что на­шлось под­хо­дя­ще­го в мат­рос­ских сун­дуч­ках. (59)Он был сшит из за­вет­ных шёлко­вых пла­точ­ков, из крас­ных ко­сы­нок, шер­стя­ных ма­ли­но­вых шар­фов, ро­зо­вых ки­се­тов, из пун­цо­вых одеял, маек. (60)Алый ко­лен­ко­ро­вый пе­ре­плёт пер­во­го тома «Ис­то­рии граж­дан­ской войны» был также вшит в эту ог­нен­ную мо­за­и­ку.

(61)На го­ло­во­кру­жи­тель­ной вы­со­те, среди дви­жу­щих­ся туч, он раз­ве­вал­ся, стру­ил­ся, горел, как будто не­зри­мый ве­ли­кан-зна­ме­но­сец стре­ми­тель­но нёс его сквозь дым сра­же­ния вперёд, к по­бе­де.

(по В. П. Ка­та­е­ву*)

*Ва­лен­тин Пет­ро­вич Ка­та­ев (1897–1986) – рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, дра­ма­тург, поэт.

(1)−Убить!.. (2)За­стре­лить!.. (3)Сей­час за­стре­лить мер­зав­ца!.. (4)Без по­ща­ды!.. (5)Убий­ца!.. (6)Убить его! − кри­ча­ли муж­ские, жен­ские го­ло­са толпы.

(7)Огром­ная толпа на­ро­да вела по улице свя­зан­но­го че­ло­ве­ка. (8)Че­ло­век этот, вы­со­кий, пря­мой, шёл твёрдым шагом, вы­со­ко под­ни­мая го­ло­ву. (9)На кра­си­вом, му­же­ствен­ном лице его было вы­ра­же­ние пре­зре­ния и злобы к окру­жа­ю­щим его людям.

(10)Это был один из тех людей, ко­то­рые в войне на­ро­да про­тив вла­сти воюют на сто­ро­не вла­сти. (11)Его схва­ти­ли те­перь и вели на казнь.

(12)−Это го­ро­до­вой, он ещё утром стре­лял по нам! − кри­ча­ли в толпе.

(13)Толпа не оста­нав­ли­ва­лась, и его вели даль­ше. (14)Когда же при­шли на ту улицу, где на мо­сто­вой ле­жа­ли вче­раш­ние не убран­ные ещё тела уби­тых вой­ска­ми, толпа осви­ре­пе­ла.

(15)−Не­че­го от­тя­ги­вать! (16)Сей­час тут и за­стре­лить не­го­дяя, куда ещё во­дить его? − кри­ча­ли люди.

(17)Плен­ный хму­рил­ся и толь­ко выше под­ни­мал го­ло­ву. (18)Он, ка­за­лось, не­на­ви­дел толпу ещё более, чем толпа не­на­ви­де­ла его.

(19)−Пе­ре­бить всех! (20)Шпи­о­нов! (21)Царей! (22)Попов! (23)И этих мер­зав­цев! (24)Убить, убить сей­час! − взвиз­ги­ва­ли жен­ские го­ло­са.

(25)Но ру­ко­во­ди­те­ли толпы ре­ши­ли до­ве­сти его до пло­ща­ди и там раз­де­лать­ся с ним.

(26)До пло­ща­ди уже было не­да­ле­ко, когда в ми­ну­ту за­ти­шья в зад­них рядах толпы по­слы­шал­ся пла­чу­щий дет­ский го­ло­сок.

(27)−Батя! Батя! − всхли­пы­вая, кри­чал ше­сти­лет­ний маль­чик, втис­ки­ва­ясь в толпу, чтобы до­брать­ся до плен­но­го. (28)−Батя! (29)Что они с тобой де­ла­ют? (30)По­стой, по­стой, возь­ми меня, возь­ми!..

(31)Крики оста­но­ви­лись в той сто­ро­не толпы, с ко­то­рой шёл ребёнок, и толпа, рас­сту­па­ясь перед ним, как перед силой, про­пус­ка­ла ребёнка всё ближе и ближе к отцу.

(32)−Тебе сколь­ко лет, маль­чик?

(33)−Что вы с батей хо­ти­те де­лать? − от­ве­чал маль­чик.

(34)−Иди домой, маль­чик, иди к ма­те­ри, − ска­зал маль­чи­ку один из муж­чин.

(35)Плен­ный уже слы­шал голос маль­чи­ка и слы­шал, что го­во­ри­ли ему. (36)Лицо его стало ещё мрач­нее.

(37)−У него нет ма­те­ри! − крик­нул он на слова того, кто от­сы­лал ребёнка к ма­те­ри.

(38)Всё ближе и ближе про­тис­ки­ва­ясь в толпе, маль­чик до­брал­ся до отца и полез к нему на руки. (39)В толпе кри­ча­ли всё то же: (40)«Убить! (41)По­ве­сить! (42)За­стре­лить мер­зав­ца!»

(43)И плен­ный спу­стил с рук маль­чи­ка и подошёл к тому че­ло­ве­ку, ко­то­рый рас­по­ря­жал­ся в толпе.

(44)−По­слу­шай­те, − ска­зал он, − уби­вай­те меня, как и где хо­ти­те, но толь­ко не при нём, − он по­ка­зал на маль­чи­ка. (45)−Раз­вя­жи­те меня на две ми­ну­ты и дер­жи­те за руку, а я скажу ему, что мы с вами гу­ля­ем, что вы мне при­я­тель, и он уйдёт. (46)А тогда... тогда уби­вай­те, как хо­ти­те.

(47)Ру­ко­во­ди­тель со­гла­сил­ся.

(48)Тогда плен­ный взял опять маль­чи­ка на руки и ска­зал:

(49)−Будь умник, пойди к со­сед­ке Кате.

(50)−А ты что же?

(51)−Ты ви­дишь, я гуляю вот с этим при­я­те­лем, мы пройдём не­мно­го, а ты иди, а я приду. (52)Иди же, будь умник.

(53)Маль­чик уста­вил­ся на отца, на­гнул го­лов­ку на одну сто­ро­ну, потом на дру­гую и за­ду­мал­ся.

(54)−Иди, милый, я приду.

(55)−Придёшь?

(56)И ребёнок по­слу­шал­ся. (57)Одна жен­щи­на вы­ве­ла его из толпы.

(58)Когда ребёнок скрыл­ся, плен­ный ска­зал:

(59)−Те­перь я готов, уби­вай­те меня.

(60)И тут слу­чи­лось что-то со­всем не­по­нят­ное, не­ожи­дан­ное. (61)Какой-то один и тот же дух проснул­ся во всех этих за ми­ну­ту же­сто­ких, без­жа­лост­ных, не­на­ви­дя­щих людях, и одна жен­щи­на ска­за­ла:

(62)−А зна­е­те что. (63)Пу­стить бы его.

(64)−И то, бог с ним, − ска­зал ещё кто-то. (65)− От­пу­стить.

(66)−От­пу­стить, от­пу­стить! − за­гре­ме­ла толпа.

(67)И гор­дый, без­жа­лост­ный че­ло­век, за ми­ну­ту до этого не­на­ви­дев­ший толпу, за­ры­дал, за­крыл лицо ру­ка­ми и, как ви­но­ва­тый, вы­бе­жал из толпы, и никто не оста­но­вил его.

(по Л. Н. Тол­сто­му*)

*Лев Ни­ко­ла­е­вич Тол­стой (1828−1910) − все­мир­но из­вест­ный рус­ский про­за­ик, дра­ма­тург, пуб­ли­цист.

(1)Было мне тогда всего де­вять лет от роду. (2)Как-то раз в лесу, среди глу­бо­кой ти­ши­ны, ясно и отчётливо по­чу­дил­ся мне крик: «Волк бежит!» (3)Я вскрик­нул и вне себя от ис­пу­га вы­бе­жал на по­ля­ну, прямо на па­шу­ще­го землю му­жи­ка.

(4)Это был Марей – наш кре­пост­ной лет пя­ти­де­ся­ти, плот­ный, до­воль­но рос­лый, с силь­ною про­се­дью в тёмно-русой бо­ро­де. (5)Я не­мно­го знал его, но до того почти ни­ко­гда не слу­ча­лось мне за­го­во­рить с ним. (6)Я в дет­стве мало об­щал­ся с кре­пост­ны­ми: эти чужие, с гру­бы­ми ли­ца­ми и уз­ло­ва­ты­ми ру­ка­ми му­жи­ки ка­за­лись мне опас­ны­ми, раз­бой­ны­ми лю­дь­ми. (7)Марей оста­но­вил кобылёнку, за­слы­шав мой на­пу­ган­ный голос, и когда я, раз­бе­жав­шись, уце­пил­ся одной рукой за его соху, а дру­гою за его рукав, то он раз­гля­дел мой испуг.

− (8)Волк бежит! – про­кри­чал я, за­ды­ха­ясь.

(9)Он вски­нул го­ло­ву и не­воль­но огля­дел­ся кру­гом, на мгно­ве­нье почти мне по­ве­рив.

− (10)Что ты, какой волк, по­ме­ре­щи­лось: вишь! (11)Ка­ко­му тут волку быть! – бор­мо­тал он, обод­ряя меня. (12)Но я весь тряс­ся и ещё креп­че уце­пил­ся за его зипун и, долж­но быть, был очень бле­ден. (13)Он смот­рел с бес­по­кой­ною улыб­кою, ви­ди­мо боясь и тре­во­жась за меня.

− (14)Ишь ведь ис­пу­жал­ся, ай-ай! – качал он го­ло­вой. – (15)Полно, род­ный. (16)Ишь, малец, ай!

(17)Он про­тя­нул руку и вдруг по­гла­дил меня по щеке.

− (18)Полно же, ну, Хри­стос с тобой, ок­стись.

(19)Но я не кре­стил­ся: углы моих губ вздра­ги­ва­ли, и, ка­жет­ся, это осо­бен­но его по­ра­зи­ло. (20)И тогда Марей про­тя­нул свой тол­стый, с чёрным ног­тем, за­пач­кан­ный в земле палец и ти­хонь­ко до­тро­нул­ся до вспры­ги­ва­ю­щих моих губ.

− (21)Ишь ведь, − улыб­нул­ся он мне какою-то ма­те­рин­скою и длин­ною улыб­кой, − гос­по­ди, да что это, ишь ведь, ай, ай!

(22)Я понял на­ко­нец, что волка нет и что мне крик про волка по­ме­ре­щил­ся.

− (23)Ну, я пойду, − ска­зал я, во­про­си­тель­но и робко смот­ря на него.

− (24)Ну и сту­пай, а я те во­след по­смот­рю. (25)Уж я тебя волку не дам! − при­ба­вил он, всё так же ма­те­рин­ски мне улы­ба­ясь. – (26)Ну, Хри­стос с тобой, − и он пе­ре­кре­стил меня рукой и сам пе­ре­кре­стил­ся.

(27)Пока я шёл, Марей всё стоял со своей кобылёнкой и смот­рел мне вслед, каж­дый раз кивая го­ло­вой, когда я огля­ды­вал­ся. (28)И даже когда я был да­ле­ко и уже не мог раз­гля­деть его лица, чув­ство­вал, что он всё точно так же лас­ко­во улы­ба­ет­ся.

(29)Всё это разом мне при­пом­ни­лось сей­час, два­дцать лет спу­стя, здесь, на ка­тор­ге в Си­би­ри… (30)Эта неж­ная ма­те­рин­ская улыб­ка кре­пост­но­го му­жи­ка, его не­ожи­дан­ное со­чув­ствие, по­ка­чи­ва­ния го­ло­вой. (31)Ко­неч­но, вся­кий бы обод­рил ребёнка, но в той уединённой встре­че слу­чи­лось как бы что-то со­всем дру­гое. (32)И толь­ко бог, может быть, видел свер­ху, каким глу­бо­ким и про­свещённым че­ло­ве­че­ским чув­ством было на­пол­не­но серд­це гру­бо­го, звер­ски не­ве­же­ствен­но­го че­ло­ве­ка и какая тон­кая неж­ность та­и­лась в нём.

(33)И вот когда здесь, на ка­тор­ге, я сошёл с нар и огля­дел­ся кру­гом, я вдруг по­чув­ство­вал, что могу смот­реть на этих не­счаст­ных ка­торж­ни­ков со­всем дру­гим взгля­дом и что вдруг ис­чез­ли вся­кий страх и вся­кая не­на­висть

в серд­це моём. (34)Я пошёл, вгля­ды­ва­ясь в встре­чав­ши­е­ся лица. (35)Этот обри­тый и шель­мо­ван­ный мужик, с клей­ма­ми на лице, хмель­ной, ору­щий свою рья­ную сип­лую песню, может быть, такой же Марей. (36)Ведь я же не могу за­гля­нуть в его серд­це.

(по Ф. М. До­сто­ев­ско­му*)

*Фёдор Ми­хай­ло­вич До­сто­ев­ский (1821–1881 г.) – рус­ский пи­са­тель,

мыс­ли­тель.

Ис­точ­ник тек­ста: МИОО: Ди­а­гно­сти­че­ская ра­бо­та № 4 по рус­ско­му языку 23.10.2013 ва­ри­ант РУ10103.

(1)Ан­то­ни­на Ан­д­ро­нов­на вышла из сто­ло­вой. (2)Она оки­ну­ла учи­тель­ни­цу не­при­вет­ли­вым взгля­дом и спро­си­ла с хо­лод­ком в го­ло­се:

—   (3)В чём дело?

—⁡⁡ (4)Здрав­ствуй­те,  — ска­за­ла Елена Пет­ров­на, еле сдер­жи­ва­ясь, чтобы не вспы­лить от обиды за такой приём.  —⁡⁡ (5)Мне нужно по­го­во­рить о вашей до­че­ри.

—⁡⁡ (6)О до­че­ри?..  —⁡⁡ Ан­то­ни­на Ан­д­ро­нов­на обер­ну­лась к Та­ма­ре.  —⁡⁡ (7)Ты что на­тво­ри­ла?

—⁡⁡ (8)Я бы хо­те­ла по­го­во­рить, по­со­ве­то­вать­ся с вами,  —⁡⁡ ска­за­ла Елена Пет­ров­на, чув­ствуя, что на лице у неё про­сту­па­ют крас­ные пятна.

—⁡⁡ (9)Ну что ж, вой­ди­те!  —⁡⁡ со вздо­хом при­гла­си­ла Ан­то­ни­на Ан­д­ро­нов­на.  —⁡⁡ (10)О чём со­ве­то­вать­ся-то нам с вами, не знаю... (11)Та­ма­ра, иди-ка от­сю­да...

(12)Ан­то­ни­на Ан­д­ро­нов­на, же­стом при­гла­сив Елену Пет­ров­ну сесть, усе­лась пер­вая. (13)Крес­ло скрип­ну­ло под её тя­же­стью. (14)Елена Пет­ров­на села тоже.

—⁡⁡ (15)Ваша дочь плохо учит­ся,  —⁡⁡ ска­за­ла учи­тель­ни­ца.  —⁡⁡ (16)Она не де­ла­ет до­маш­них за­да­ний, не учит уро­ков...

(17)Ан­то­ни­на Ан­д­ро­нов­на по­смот­ре­ла на неё с удив­ле­ни­ем:

—⁡⁡ (18)А я-то при чём же? (19)Я, что ли, буду за неё уроки учить?

—⁡⁡ (20)Но вы мо­же­те и долж­ны сле­дить за тем, чтобы она го­то­ви­ла уроки.

(21)Ан­то­ни­на Ан­д­ро­нов­на от­вер­ну­лась, мах­нув рукой:

—⁡⁡ (22)Не до того мне. (23)Не до того! (24)Сами управ­ляй­тесь.

—⁡⁡ (25)А разве вам всё равно, как учит­ся ваша дочь?  — спро­си­ла Елена Пет­ров­на спо­кой­но, хотя в гла­зах уже го­ре­ли огонь­ки.  —⁡⁡ (26)Пой­ми­те меня, прошу вас! (27)Я не жа­ло­вать­ся при­ш­ла, а про­сто по­со­ве­то­вать­ся...(28) По­мо­ги­те мне!

(29)Ан­то­ни­на Ан­д­ро­нов­на по­жа­ла пле­ча­ми:

—⁡⁡ (30)Ну уж, го­лу­буш­ка...

—⁡⁡ (31)Меня зовут Елена Пет­ров­на.

—⁡⁡ (32)Очень хо­ро­шо, что вас зовут Елена Пет­ров­на. (33)Но уж я вам скажу от­кро­вен­но, Елена Пет­ров­на. (34)Вот, ска­жем, для при­ме­ра, порт­ни­ха шьёт мне пла­тье  — и по­мо­щи ни­ка­кой не про­сит. (35)Вот, ска­жем, при­хо­дит монтёр чи­нить элек­три­че­ство  — и тоже по­мо­щи не про­сит. (36)Да и чудно было бы, если бы они по­мо­щи про­си­ли, ведь они же за свою ра­бо­ту день­ги по­лу­ча­ют. (37)А по­че­му же вам надо по­мо­гать? (38)Вам ведь тоже день­ги пла­тят... (39)Моё дело  — кор­мить ребёнка, оде­вать. (40)А уж учить  — это ваше дело. (41)А если моя дочь плохо учит­ся, зна­чит, вы, го­лу­буш­ка... уж вы меня из­ви­ни­те... зна­чит, вы учи­тель­ни­ца так себе... (42)Не­важ­ная вы учи­тель­ни­ца.

(43)Елена Пет­ров­на вско­чи­ла.

—⁡⁡ (44)Ваше рав­но­ду­шие меня по­тря­са­ет!  —⁡⁡ ска­за­ла она дро­жа­щим от гнева го­ло­сом.  —⁡⁡ (45)Может быть, я не­важ­ная учи­тель­ни­ца, но вы очень пло­хая мать!

(46)Она с пы­ла­ю­щим лицом быст­ры­ми ша­га­ми вышла из ком­на­ты. (47)Хлоп­ну­ла вход­ная дверь.

(48)Ан­то­ни­на Ан­д­ро­нов­на слег­ка по­крас­не­ла, глаза её сверк­ну­ли.  —⁡⁡ (49)Ещё чище! (50)Здрав­ствуй­те! (51)Те­перь уж и мать пло­хая! (52)Не ви­да­ли вы пло­хих-то ма­те­рей. (53)Вон по двору де­тиш­ки бе­га­ют: у иного и под носом не про­мы­то, и пу­го­ви­цы все обо­рван­ные... (54)А у моей всё на­чи­ще­но да на­гла­же­но. (55)Я бе­ре­гу де­воч­ку, чтобы ни­ка­кой ра­бо­ты, ни­ка­кой за­бо­ты, не поз­во­ляю ей но­со­во­го плат­ка вы­сти­рать! (56)И не­за­чем ей это де­лать: у нас есть дом­ра­бот­ни­ца, мы за это ей пла­тим... (57)Ишь ты! (58)Это я-то пло­хая мать!

(59)Но, вдруг со­об­ра­зив, что её никто не слу­ша­ет, Ан­то­ни­на Ан­д­ро­нов­на вста­ла и пошла в сто­ло­вую обе­дать.

(по Л. Ф. Во­рон­ко­вой*)

*Лю­бовь Фёдо­ров­на Во­рон­ко­ва (1906-1976) со­вет­ская пи­са­тель­ни­ца, автор мно­гих дет­ских книг и цикла ис­то­ри­че­ских по­ве­стей для детей.

.

(1) Мы ехали бе­ре­гом Лены на юг, а зима до­го­ня­ла нас с се­ве­ра.

(2) Од­на­ко река упор­но бо­ро­лась с мо­ро­зом: ближе к бе­ре­гам она пре­вра­ща­лась в за­стыв­шую без­об­раз­ную гряз­но-белую массу, а в се­ре­ди­не лёд всё ещё во­ро­чал­ся тяжёлыми, бес­по­ря­доч­ны­ми ва­ла­ми, скры­вая от глаз за­сты­ва­ю­щее русло, как оди­ча­лая толпа скры­ва­ет место казни.

(3) И вот од­на­ж­ды с не­боль­шо­го бе­ре­го­во­го мыса мы уви­де­ли среди тихо пе­ре­дви­гав­ших­ся ле­дя­ных глыб какой-то чёрный пред­мет, ясно вы­де­ляв­ший­ся на бело-жёлтом фоне.

(4)— Во­ро­на,  — ска­зал один из ям­щи­ков.

(5)— Мед­ведь,  — воз­ра­жал дру­гой ямщик.

(6)— От­ку­да же взять­ся мед­ве­дю на се­ре­ди­не реки?  — спро­сил я у него.

(7)— С того бе­ре­га. (8)В тре­тьем годе мед­ве­ди­ца вон с того ост­ро­ва пе­ре­пра­ви­лась с тремя мед­ве­жа­та­ми. (9)Нонче тоже зверь с того бе­ре­га на наш идёт. (10)Видно, зима будет лютая...

(11) Наш ка­ра­ван оста­но­вил­ся у мыса, ожи­дая при­бли­же­ния за­ин­те­ре­со­вав­ше­го всех пред­ме­та.

(12)— А ведь это, брат­цы, ко­зу­ли,  — ска­зал на­ко­нец один из ям­щи­ков.

(13) Дей­стви­тель­но, это ока­за­лись две гор­ные козы. (14)Те­перь уже ясно были видны их тёмные изящ­ные фи­гур­ки среди на­сто­я­ще­го ле­дя­но­го кош­ма­ра. (15)Одна из коз была по­боль­ше, дру­гая по­мень­ше. (16)Мы пред­по­ло­жи­ли, что это были мать и дочь. (17)Причём стар­шая явно ру­ко­во­ди­ла пе­ре­пра­вой. (18)Во­круг них без­жа­лост­ные льди­ны би­лись, стал­ки­ва­лись, вер­те­лись и кро­ши­лись; в про­ме­жут­ках что-то ки­пе­ло и брыз­га­ло пеной, а неж­ные жи­вот­ные, на­сто­ро­жив­шись, сто­я­ли на ле­дя­ном куске, по­до­брав в одно место свои то­нень­кие ножки... (19)На­вер­ное, им было страш­но, ведь их жизнь могла обо­рвать­ся в любую се­кун­ду. (20)Но, ви­ди­мо, оста­вать­ся на том бе­ре­гу им было ещё страш­нее, раз они, так чу­до­вищ­но рискуя, за­те­я­ли эту опас­ней­шую пе­ре­пра­ву.

(21) Огром­ная льди­на, плыв­шая впе­ре­ди той, где сто­я­ли козы, стала как будто за­мед­лять ход и на­ча­ла раз­во­ра­чи­вать­ся, оста­нав­ли­вая дви­же­ние зад­них. (22)От этого во­круг жи­вот­ных под­нял­ся вновь целый ад раз­ру­ше­ния и плес­ка. (23)На мгно­ве­ние два жал­ких тёмных пят­ныш­ка со­всем было ис­чез­ли в этом хаосе, но затем мы их за­ме­ти­ли на дру­гой льди­не. (24)Опять со­брав свои то­нень­кие дро­жа­щие ножки, козы сто­я­ли, го­то­вые к оче­ред­но­му прыж­ку. (25)Это по­вто­ри­лось не­сколь­ко раз, и каж­дый новый пры­жок с рас­счи­тан­ной не­уклон­но­стью при­бли­жал их к на­ше­му бе­ре­гу.

(26) Когда льди­на, на ко­то­рой на­хо­ди­лись козы, по­до­шла к ро­ко­во­му месту столк­но­ве­ния с бе­ре­гом, у нас мороз по коже про­бе­жал от стра­ха за их судь­бу: в таком аду из ско­пив­ших­ся ле­дя­ных масс вы­жить было слож­но.

(27) Сухой треск, хаос об­лом­ков, вдруг под­няв­ших­ся квер­ху и по­полз­ших на об­ле­де­не­лые края мыса,  — и два чёрных тела легко, как бро­шен­ный ка­мень, мет­ну­лись на берег.

(28) Мы, стоя на мысу, не­воль­но за­сло­ня­ли козам воль­гот­ный про­ход.

(29) Од­на­ко умное жи­вот­ное, решив бо­роть­ся за жизнь до конца, ни­чуть не по­бо­я­лось нас, вра­гов в буд­нич­ной жизни, и не за­ду­ма­лось ни на ми­ну­ту.

(30) Я за­ме­тил взгляд её круг­лых глаз, гля­дев­ших с каким-то стран­ным до­ве­ри­ем, и затем она по­нес­лась сама и на­пра­ви­ла млад­шую прямо к нам.

(31) От такой сме­ло­сти и ре­ши­тель­но­сти даже наша боль­шая хищ­ная со­ба­ка Пол­кан, вме­сто того чтобы ки­нуть­ся на до­бы­чу, скон­фу­жен­но по­сто­ро­ни­лась. (32)И стар­шая коза, бе­реж­но за­го­ра­жи­вая собою млад­шую, про­бе­жа­ла мимо пса, бес­страш­но кос­нув­шись боком его шер­сти...

(33)— Эти бед­ные жи­вот­ные на наших гла­зах пре­одо­ле­ли столь­ко опас­но­стей... (34)Вот оно  — же­ла­ние жить,  — за­дум­чи­во про­из­нес Со­коль­ский, наш слу­чай­ный по­пут­чик, когда мы вновь от­пра­ви­лись в путь.

(35)— А за­ме­ти­ли ли вы, с каким са­мо­от­вер­же­ни­ем стар­шая по­мо­га­ла млад­шей и как за­кры­ла млад­шую от со­ба­ки? (36)Вот оно  — же­ла­ние спа­сти...

(37)— Вся­кий ли че­ло­век сде­ла­ет это при таких об­сто­я­тель­ствах?

(38)— Вся­кая мать, я думаю...  — ска­зал я, улыб­нув­шись.

(по В. Г. Ко­ро­лен­ко*)

*Вла­ди­мир Га­лак­ти­о­но­вич Ко­ро­лен­ко (1853—1921) - рус­ский пи­са­тель,

жур­на­лист, пуб­ли­цист.

(1)Ху­до­же­ствен­ное твор­че­ство, с моей точки зре­ния, не про­сто спо­соб са­мо­вы­ра­же­ния. (2)Порой оно может стать спа­си­тель­ной со­ло­мин­кой, уце­пив­шись за ко­то­рую че­ло­век может прой­ти через мно­гие тяжёлые ис­пы­та­ния и вы­жить. (3)И вот один из по­ра­зи­тель­ных при­ме­ров.

(4) Уди­ви­тель­ная жен­щи­на, ху­дож­ник-лю­би­тель Ев­фро­си­нья Ан­то­нов­на Керс­нов­ская много лет про­ве­ла в ста­лин­ском ла­ге­ре, после чего на­ча­ла за­ри­со­вы­вать всю свою жизнь с са­мо­го на­ча­ла: дет­ство в Бес­са­ра­бии, как была аре­сто­ва­на в Ру­мы­нии, как её в Си­бирь со­сла­ли. (5)Много лет она изоб­ра­жа­ла быт, де­та­ли и ком­мен­ти­ро­ва­ла свои ри­сун­ки.

(6) Вот что она пишет маме:

(7) «Я их ри­со­ва­ла для тебя, думая о тебе... (8)Я на­ча­ла ри­со­вать там, в Но­риль­ске, сразу после того, как вышла из ла­ге­ря. (9)Не было ещё ни тю­фя­ка, ни про­сты­ни, не было даже сво­е­го угла. (10)Но я уже меч­та­ла на­ри­со­вать что-то кра­си­вое, на­по­ми­на­ю­щее про­шлое  — то про­шлое, ко­то­рое

не­раз­рыв­но было свя­за­но с тобой, моя род­ная! (11)И един­ствен­ное, что я могла при­ду­мать, это  — ри­со­вать...»

(12) И вот Ев­фро­си­нья в кар­тин­ках создаёт ис­то­рию своей жизни, всех своих зло­клю­че­ний, чтобы осво­бо­дить­ся от тех тяжёлых вос­по­ми­на­ний, что окру­жа­ли её после вы­хо­да из две­на­дца­ти­лет­не­го ада. (13)Она ри­со­ва­ла чем придётся: цвет­ны­ми ка­ран­да­ша­ми, руч­кой, ино­гда под­кра­ши­ва­ла ак­ва­ре­лью.

(14) И эти не­за­мыс­ло­ва­тые, но такие по­дроб­ные, прав­ди­вые ри­сун­ки по­ра­жа­ют своей убе­ди­тель­но­стью и внут­рен­ней сво­бо­дой. (15)Целых две­на­дцать общих тет­ра­дей были со­чи­не­ны-на­ри­со­ва­ны ею в 60-х годах про­шло­го века. (16)В 1991 году они вышли от­дель­ной кни­гой, на­зван­ной «На­скаль­ная жи­во­пись». (17)И по сей день я, глядя на эти ри­сун­ки, ко­то­рые по­яви­лись на свет так давно, где-то глу­бо­ко внут­ри ощу­щаю, на­сколь­ко силь­но ис­кус­ство по­мог­ло этому по­тря­са­ю­ще­му ху­дож­ни­ку и про­сто бла­го­род­ной жен­щи­не вы­жить.

(18)Вот ещё одна ис­то­рия. (19)Ху­дож­ник Борис Свеш­ни­ков также дол­гое время на­хо­дил­ся в за­то­че­нии. (20)Аль­бо­мы его были на­ри­со­ва­ны не­по­сред­ствен­но там, в не­во­ле, но они были не о ла­ге­ре, не о той жизни, ко­то­рой он жил тогда,  — они были фан­та­сти­че­ски­ми. (21)Он изоб­ра­жал какую-то вы­мыш­лен­ную ре­аль­ность и не­обык­но­вен­ные го­ро­да. (22)То­нень­ким пёрыш­ком, тон­чай­шим, почти про­зрач­ным се­реб­ря­ным штри­хом он со­зда­вал в своих аль­бо­мах па­рал­лель­ную, не­ве­ро­ят­но за­га­доч­ную, вол­ну­ю­щую жизнь. (23)И впо­след­ствии эти аль­бо­мы стали сви­де­тель­ством того, что его внут­рен­ний мир, фан­та­зи­ро­ва­ние, твор­че­ство спас­ли ему жизнь в этом ла­ге­ре. (24)Он выжил бла­го­да­ря твор­че­ству.

(25) Дру­гой не­обык­но­вен­ный ху­дож­ник, Ми­ха­ил Со­ко­лов, со­вре­мен­ник Свеш­ни­ко­ва, бу­дучи по­са­жен­ным в тюрь­му за экс­тра­ва­гант­ный вид, тоже пы­тал­ся ис­кать сво­бо­ды и спа­се­ния в твор­че­стве. (26)Он ри­со­вал цвет­ны­ми ка­ран­да­ша­ми, а порой и огрыз­ка­ми ка­ран­да­шей ма­лень­кие кар­ти­ноч­ки три на три сан­ти­мет­ра или пять на пять сан­ти­мет­ров и пря­тал себе под по­душ­ку.

(27) И эти ма­лень­кие фан­та­сти­че­ские ри­сун­ки Со­ко­ло­ва, по-моему, в каком-то смыс­ле гран­ди­оз­ней, чем не­ко­то­рые огром­ные кар­ти­ны, на­пи­сан­ные иным ху­дож­ни­ком в свет­лой и ком­форт­ной ма­стер­ской.

(28) Как ви­ди­те, можно изоб­ра­жать ре­аль­ность, а можно изоб­ра­жать фан­та­зии. (29)И в том и в дру­гом слу­чае то, что ты пе­ре­но­сишь из своей го­ло­вы, из души, из серд­ца, из па­мя­ти на бу­ма­гу, осво­бож­да­ет тебя, вы­пус­ка­ет на волю, даже если во­круг  — тю­рем­ные решётки. (30)По­это­му роль ис­кус­ства по­и­сти­не ве­ли­ка. (31)И не­важ­но, чем и как ты это де­ла­ешь: твор­че­ство не знает гра­ниц, не тре­бу­ет осо­бых ин­стру­мен­тов. (32)Оно, ис­крен­нее и прав­ди­вое, про­сто живёт в че­ло­ве­ке, ищет вы­хо­да и все­гда го­то­во бес­ко­рыст­но по­мочь ему.

(по Л.А. Тиш­ко­ву*)

*Лео­нид Алек­сан­дро­вич Тиш­ков (род. в 1953 г.)  — рос­сий­ский ху­дож­ник-ка­ри­ка­ту­рист, также ра­бо­та­ет в об­ла­сти книж­ной гра­фи­ки.

(1)Все мы лю­би­ли «класс­но­го», хотя нель­зя ска­зать, чтобы очень ува­жа­ли. (2)У нас была стран­ная черта: мы ува­жа­ли тех, кого бо­я­лись. (3)Тех, кто ста­вил нам «пары» или мог за­про­сто оста­вить весь класс на ше­стой урок; тех, кто каж­дый балл взве­ши­вал на ап­те­кар­ских весах; тех, кто не за­бы­вал за­дать во­прос о том, чего ты не знал в про­шлый раз…

(4)А класс­ный был не такой. (5)Мы знали: его можно уго­во­рить, если очень про­сить и смот­реть при этом влаж­ны­ми, по­кор­ны­ми со­ба­чьи­ми гла­за­ми. (6)Этого он не вы­дер­жи­вал. (7)Или можно по-дру­го­му  — орать

ис­те­рич­но: (8)«За что, за что двой­ку ста­вить? (9)Ведь я же учил, я же учил!» (10)Это было менее без­от­каз­но, здесь он мог взо­рвать­ся. (11)Но и это ино­гда про­хо­ди­ло.

(12)Он нас чуть-чуть опа­сал­ся. (13)Нет, не по­ба­и­вал­ся, а опа­сал­ся. (14)Чуть-чуть опа­сал­ся. (15)Он не знал, чего от нас ждать… (16)Один раз, ещё до войны, мы ис­пу­га­ли его как сле­ду­ет. (17)Тогда он толь­ко при­нял наш класс. (18)Мы тогда на­ча­ли мы­чать, хором, всем клас­сом: «Мм-м…» (19)Сна­ча­ла он не понял, в чём дело, не знал, от­ку­да это идёт, кто ви­нов­ник… (20)Мы­ча­ние на­рас­та­ло, шло всплес­ка­ми по клас­су, ка­за­лось, даже стены виб­ри­ро­ва­ли. (21)Он бес­по­мощ­но ози­рал­ся, хотел за­кри­чать, но понял – никто не услы­шит. (22)Тогда он сел и с пе­чаль­ным изум­ле­ни­ем по­смот­рел на нас. (23)Это был стран­ный взгляд. (24)И мы за­мол­ча­ли.

(25)Он был все­гда при­вет­лив и веж­лив с нами и чуть ли не с пя­то­го клас­са на­зы­вал на «Вы». (26)Он как-то ска­зал мне на пе­ре­ме­не:

(27)— А зна­е­те, в от­дель­но­сти вы все такие милые, а вот вме­сте вы ино­гда пре­вра­ща­е­тесь в стадо. (28)Когда людей много, ко­ли­че­ство пе­ре­хо­дит в ка­че­ство. (29)Когда их много, они со­вер­ша­ют самые не­ожи­дан­ные по­ступ­ки. (30)Самые ге­ро­и­че­ские, а ино­гда и самые страш­ные. (31)Как вы ду­ма­е­те?

(32)— Чёрт его знает, − ска­зал я.

(33)— В том-то и дело, что никто этого не знает, даже чёрт.

(34)Когда на­ча­лась война, он ходил блед­ный, при­тих­ший и по­ста­рев­ший. (35)Вско­ре мы узна­ли, что он за­пи­сал­ся в первую груп­пу мос­ков­ско­го опол­че­ния. (36)Был он не­здо­ров, у него были сла­бые лёгкие, он имел осво­бож­де­ние от во­ин­ской по­вин­но­сти  — «белый билет», и даже на смот­рев­шую сквозь паль­цы на все че­ло­ве­че­ские не­ду­ги ко­мис­сию опол­че­ния он, го­во­рят, про­извёл тяжёлое впе­чат­ле­ние.

(37)Но он не из­ме­нил сво­е­го ре­ше­ния. (38)На его по­след­ний урок при­шло много ребят. (39)Мы ожи­да­ли, что он ска­жет нам что-ни­будь на про­ща­ние, ожи­да­ли каких-то осо­бен­ных и зна­чи­тель­ных слов: мы знали, это он умел. (40)Но он ушёл буд­нич­но, на­звал но­ме­ра па­ра­гра­фов, за­дан­ных на дом, кив­нул и толь­ко у две­рей чуть за­дер­жал­ся. (41)Мы вста­ли, не­строй­но хлоп­нув крыш­ка­ми парт, он по­смот­рел на нас и тихо ска­зал:

(42)— Когда у вас будет новый класс­ный … не устра­и­вай­те этого.

(43)Мы по­ня­ли, о чём он го­во­рил.

(44)Через месяц он погиб. (45)У него не было род­ных, и по­хо­рон­ная при­ш­ла на адрес школы…

(46)Когда мы ехали в Си­бирь, в эва­ку­а­цию, в теп­луш­ке все ле­жа­ли не­по­движ­но и каж­дый думал, о ком хотел: о своих живых и своих по­гиб­ших. (47)Я думал о класс­ном. (48)Я и те­перь часто думаю о нём…

(по В.И. Ам­лин­ско­му*)

*Вла­ди­мир Ильич Ам­лин­ский (1935—1989)  — со­вет­ский пи­са­тель, жур­на­лист. Автор по­ве­стей и рас­ска­зов о жизни молодёжи.

Ис­точ­ник тек­ста: МИОО: Тре­ни­ро­воч­ная ра­бо­та по рус­ско­му языку 16.04.2014 ва­ри­ант РУ10801

(1)Будни. (2)Они сплош­ная бес­про­буд­ность. (3)Тя­гу­чая скука. (4)Не­пре­стан­ный шум, время от вре­ме­ни пре­ры­ва­е­мый оче­ред­ною не­уда­чею. (5)О, пло­хое на­стро­е­ние! (6)А по­не­дель­ник  — это про­об­раз буд­ней.

(7)Да, тогда дело с жиз­нью об­сто­ит плохо! (8)Но нель­зя пе­ре­кла­ды­вать вину за это на «жизнь». (9)У тебя не хва­та­ет ис­кус­ства жить; было бы глупо ожи­дать, что жизнь устро­ит тебе тор­же­ствен­ный приём. (10)Так что твори сам и пре­об­ра­жай­ся, иначе будни одо­ле­ют тебя. (11)А в жизни нет боль­ше­го стыда, чем быть по­беждённым  — и не ве­ли­ка­ном, не мо­гу­ще­ствен­ны­ми вра­га­ми, не бо­лез­нью, а серою по­все­днев­но­стью су­ще­ство­ва­ния. (12)Итак  — ис­кус­ство жизни! (13)Пре­жде всего: спо­кой­но и му­же­ствен­но смот­реть в глаза врагу! (14)Нам ни­ко­гда не из­ба­вить­ся от буд­ней. (15)Они будут все­гда. (16)Они со­став­ля­ют ма­те­рию нашей жизни. (17)И если празд­ник слу­жит лишь тому, чтобы, по­доб­но мол­нии, осве­тить се­рость буд­ней и об­ли­чить по­все­днев­ность, то он нам вре­ден и мы не­до­стой­ны его. (18)Толь­ко тот за­слу­жил ра­дость празд­ни­ка, кто по­лю­бил свои будни. (19)Как этого до­бить­ся?

(20)Этого можно до­стичь, отыс­кав свя­щен­ный смысл в своей буд­нич­ной ра­бо­те, по­гру­зив его в глу­би­ну серд­ца и осве­тив и вос­пла­ме­нив по­все­днев­ность лучом его света. (21)Это пер­вое тре­бо­ва­ние, даже пер­во­ос­но­ва ис­кус­ства жизни. (22)Что есть ты во Все­лен­ной? (23)Ка­ко­вы твои де­я­ния перед Оте­че­ством?

(24)Ты ещё этого не уяс­нил? (25)Ты ещё этого не зна­ешь? (26)Как же ты живёшь? (27)Бес­смыс­лен­но, слепо, тупо и бес­сло­вес­но? (28)Тогда легко по­стичь «сплош­ную бес­про­буд­ность» твоих буд­ней. (29)И скуку, и пло­хое на­стро­е­ние, и всё им со­пут­ству­ю­щее.

(30)Нель­зя слепо вос­при­ни­мать еже­днев­ный труд как лишённую смыс­ла ра­бо­ту по при­нуж­де­нию, как га­лер­ную пытку, как муку от зар­пла­ты до зар­пла­ты. (31)Надо оду­мать­ся. (32)Надо по­нять серьёзный смысл своей про­фес­сии и за­бо­тить­ся о ней во имя её вы­со­ко­го смыс­ла. (33)Надо серьёзно от­не­стись к са­мо­му себе, а зна­чит, и к соб­ствен­ной про­фес­сии, и к соб­ствен­ным буд­ням. (34)Будни оста­ют­ся, но их не­об­хо­ди­мо пре­об­ра­зить из­нут­ри. (35)Они долж­ны на­пол­нить­ся смыс­лом, ожить, стать мно­го­цвет­ны­ми; а не оста­вать­ся «сплош­ной бес­про­буд­но­стью».

(36)Бес­смыс­лен­но  — это без­ра­дост­но. (37)Че­ло­век со­здан так, что не может жить без­ра­дост­но. (38)Тот, кто ка­жет­ся жи­ву­щим без ра­до­сти, не­пре­мен­но вы­ду­мал себе за­ме­ну ра­до­сти. (39)Ра­дость долж­на, од­на­ко, вы­рас­тать из по­все­днев­но­го труда, пусть даже толь­ко в том смыс­ле, что тру­дишь­ся всё лучше и лучше, по­вы­ша­ешь ка­че­ство сво­е­го труда, пе­ре­ме­ща­ясь тем самым вверх по сту­пе­ням со­вер­шен­ство­ва­ния.

(40)Если же ты нашёл вы­со­кий смысл тво­е­го труда и ра­дость в его ка­че­стве, смо­жешь ли ты и после этого го­во­рить о «сплош­ной бес­про­буд­но­сти»? (41)Жизнь ста­нет для тебя тогда све­тя­щей­ся нитью. (42)И взлёт в твоей жизни обес­пе­чен. (43)Ведь ра­дость вы­сво­бож­да­ет твор­че­ские силы, твор­че­ские силы со­зда­ют ка­че­ство, а ка­че­ство труда вы­зы­ва­ет ра­дость от труда.

(44)По­смот­ри: так твои будни по­па­да­ют в доб­рый круг ду­хов­но­го здо­ро­вья. (45)И те­перь для тебя нет боль­ше тя­гу­чих буд­ней.

(по И.А. Ильи­ну*)

Иван Алек­сан­дро­вич Ильин (1883—1954)  — рус­ский фи­ло­соф, пи­са­тель и пуб­ли­цист.

Ис­точ­ник тек­ста: МИОО: Тре­ни­ро­воч­ная ра­бо­та по рус­ско­му языку 16.04.2014 ва­ри­ант РУ10802.

(1)Всё было никак не ощу­тить эту зиму, по­ра­до­вать­ся ей. (2)И вдруг гля­нул в окно и об­ра­до­вал­ся: в нашем дворе, давно уже пре­вра­тив­шем­ся в ав­то­сто­ян­ку, – снеж­ная баба! (3)Стоит, за­ни­мая место чьей-то ма­ши­ны, но стоит! (4)С на­халь­ным мор­ков­ным носом, весёлыми уголь­ка­ми-глаз­ка­ми и даже на­кра­шен­ны­ми гу­ба­ми и щёчками. (5)Кра­со­та! (6)И по­яви­лась как раз, слов­но по­да­рок к Но­во­му году, не­за­дол­го до окон­ча­ния ста­ро­го. (7)И ведь это по­да­рок не толь­ко мне, а всем. (8)Сим­вол, хоть и хруп­кий, доб­ро­ду­шия, тер­пи­мо­сти, ра­до­сти!

(9)Ну вот, надо те­перь и са­мо­му что-то сде­лать доб­рое: не толь­ко сло­ва­ми от­де­лы­вать­ся. (10)А то го­во­рить все го­раз­ды, а как самим чего хо­ро­шее сде­лать, так и нет ни­ко­го. (11)«Одеж­ду от­не­су в какой-ни­будь центр, ко­то­рый по­мо­га­ет нуж­да­ю­щим­ся!» – решил я. (12)Вон сколь­ко вещей. (13)Всё равно всё уже не успею на­деть… (14)Пора сде­лать что-то не толь­ко себе, но и людям.

(15)Стал скла­ды­вать одеж­ду в сумку. (16)Жалко, ко­неч­но, было по­на­ча­лу: каж­дая вещь, куп­лен­ная когда-то, была ра­до­стью. (17)Но раз решил – вперёд. (18)Пре­жде чем про­дол­жить сборы, ещё раз гля­нул в окно, чтобы по­гля­деть на свою вдох­но­ви­тель­ни­цу по части доб­рых дел, – да так и за­стыл.

(19)Потом даже го­ло­вой по­тряс… (20)А где баба? (21)На её месте (а точ­нее,

на своём) стоит се­реб­ри­стый вне­до­рож­ник, ко­то­рый, вспом­нил я, все­гда тут и стоял. (22)Какие снеж­ные бабы? (23)По­ме­ре­щи­лось мне, ста­ро­му…

(24)Ни­ка­ких снеж­ных баб! (25)Же­лез­ный конь давно пришёл на смену снеж­ной бабе!

(26)Руки у меня опу­сти­лись. (27)Сел. (28)Потом всё же под­нял­ся. (29)Всё же сложу вещи. (30)У кого-то свои за­да­чи. (31)А у меня – свои.

(32)Раз решил сде­лать доб­рое дело – сде­лаю.

(33)Когда сумка была на­би­та, я решил от­дох­нуть и про­гу­лять­ся.

(34)Спу­стил­ся по лест­ни­це, нажал кно­поч­ку, от­крыл же­лез­ную дверь, вышел во двор, обе­жал его взгля­дом… (35)Да. (36)Нету! (37)При­гре­зи­лось, видно, спро­со­нья. (38)Кто ей в наши дни место усту­пит, тем более хруп­кой такой?

(39)Пошёл к му­сор­но­му от­се­ку, на­ив­но на­де­ясь, что её от­нес­ли туда – причём бе­реж­но, не от­ло­мав го­ло­вы… (40)«И это в век, когда время – день­ги? (41)Раз­меч­тал­ся. (42)Уй­мись!» – раз­мыш­лял я по до­ро­ге. (43)Ко­неч­но, возле баков ни­ка­кой снеж­ной бабы не было. (44)Зато там сто­я­ли ёлки. (45)И я рас­стро­ил­ся ещё боль­ше: Новый год не пришёл, а они уже вы­бро­ше­ны… (46)От­празд­ну­ют в офисе – и ёлки вы­но­сят, как мусор. (47)Обид­но.

(48)Кон­чил­ся празд­ник, ещё не на­чав­шись?

(49)По­сто­яв у баков и мыс­лен­но по­со­кру­шав­шись, я вышел на на­бе­реж­ную. (50)Лёд на Мойке был вы­пук­лый, ря­бо­ва­то-белый, слов­но не чёрная вода замёрзла, а белое мо­ло­ко. (51)От этого си­я­ния по щекам из­ви­ли­сто по­тек­ли го­ря­чие едкие слёзы, смо­ра­жи­вая, ску­ко­жи­вая щёки. (52)А может, и от обиды за тот не­до­ста­ток доб­ро­ты, ко­то­рый ничем не вос­пол­нить…

(53)Сто­ять было хо­лод­но, и я по­бе­жал об­рат­но во двор. (54)Под­бе­жал к же­лез­ной своей двери – и обо­млел. (55)Стоит моя снеж­ная баба! (56)Как? (57)А так. (58)У вто­рой по­ло­вин­ки двери, что обыч­но за­кры­та на крюк. (59)Не за­ме­тил эту снеж­ную кра­са­ви­цу, когда вы­хо­дил. (60)Глав­ное, ак­ку­рат­но её по­ста­ви­ли – жива ещё, зна­чит, в людях душа! (61)И, стало быть, есть ещё на­деж­да на луч­шее. (62)На то, что не ис­сяк­нет в че­ло­ве­ке доб­ро­та. (63)Даже в век же­лез­ных коней…

(по В. Г. По­по­ву*)

* Ва­ле­рий Ге­ор­ги­е­вич Попов (род. в 1939 г.))  — со­вре­мен­ный рус­ский пи­са­тель, сце­на­рист.

Ис­точ­ник тек­ста: МИОО: Тре­ни­ро­воч­ная ра­бо­та № 7 по рус­ско­му языку 13.05.2014 ва­ри­ант РУ00201.

(1)Это был вол­шеб­ный ма­стер бри­тья и пер­ма­нен­та, юный одес­ский Фи­га­ро, по имени Лев, хотя все его звали Лео­нард. (2)Впер­вые я уви­дел его в самом на­ча­ле Ве­ли­кой Оте­че­ствен­ной войны на одном из мор­ских бе­ре­го­вых укреп­ле­ний, куда по на­ря­ду гор­со­ве­та он при­ез­жал три раза в не­де­лю – живой по­да­рок крас­но­флот­цам, весёлый празд­ник ги­ги­е­ны.

(3)В ку­стах возле ору­дия по­ста­ви­ли зер­ка­ло и сто­лик, все сгру­ди­лись во­круг, не­тер­пе­ли­во до­жи­да­ясь оче­ре­ди и за­ра­нее гладя под­бо­род­ки. (4)Пощёлки­вая нож­ни­ца­ми, как ка­ста­нье­та­ми, па­рик­ма­хер Лео­нард пел, мур­лы­кал, ост­рил, гиб­кие его паль­цы иг­ра­ли бле­стя­щи­ми ин­стру­мен­та­ми.

(5)До­ждав­шись своей оче­ре­ди, я сел на стул и не­воль­но за­лю­бо­вал­ся в зер­ка­ле паль­ца­ми этого ци­рюль­ни­ка. (6)Каж­дый палец его, блед­ный и изящ­ный, жил, ка­за­лось, своей осмыс­лен­ной, умной жиз­нью, под­хва­ты­вая коль­цо нож­ниц, за­жи­мая гребёнку или вы­би­вая трель на ма­шин­ке, в весёлой ша­лов­ли­во­сти, в по­сто­ян­ном сле­до­ва­нии за пе­сен­кой, со­про­вож­дав­шей ра­бо­ту.

(7)Не удер­жав­шись, я ска­зал:

− (8)С та­ки­ми паль­ца­ми и слу­хом вам бы, по­жа­луй, на скрип­ке иг­рать.

(9)Он по­смот­рел на меня в зер­ка­ло и хитро под­миг­нул.

− (10)Хо­ро­шая причёска − тоже не­боль­шая со­на­та.

(11)Мы раз­го­во­ри­лись. (12)Боль­шие чёрные его глаза стали меч­та­тель­ны­ми. (13)Он рас­ска­зы­вал о своём про­фес­со­ре, о скрип­ке, о том, что, когда кон­чит­ся война, он будет иг­рать и бро­сит пер­ма­нент.

(14)При­ве­дя в по­ря­док всех же­ла­ю­щих, он до­стал скрип­ку, ко­то­рую не­из­мен­но при­во­зил с собой, и крас­но­флот­цы вновь об­сту­пи­ли его. (15)Ви­ди­мо, эти кон­цер­ты после бри­тья стали здесь тра­ди­ци­ей. (16)Лео­нард играл, вторя не­ви­ди­мо­му ор­кест­ру и из­ред­ка на­по­ми­ная о нём звуч­ным го­ло­сом. (17)И ка­за­лось, что он видит себя на боль­шой эст­ра­де, среди вол­ну­ю­ще­го­ся леса смыч­ков и во­ин­ствен­ной меди труб…

(18)Вто­рич­но я встре­тил Лео­нар­да в гос­пи­та­ле. (19)Весёлый па­рик­ма­хер лежал, за­кры­тый до под­бо­род­ка оде­я­лом, и чёрные глаза его были груст­ны. (20)Когда я по­здо­ро­вал­ся с ним, он кив­нул и по­пы­тал­ся по­шу­тить. (21)Шутка не вышла. (22)В ко­ри­до­ре я спро­сил врача, что с ним.

(23)Как ока­за­лось, была тре­во­га. (24)Все из па­рик­ма­хер­ской ки­ну­лись в убе­жи­ще, ко­то­рое на­хо­ди­лось под пя­ти­этаж­ным домом. (25)Бомба упала на крышу, и дом, сло­жен­ный из хруп­ко­го из­вест­ня­ка, рух­нул. (26)Убе­жи­ще было за­ва­ле­но. (27)В нём была тем­но­та и душ­ный, на­би­тый пылью воз­дух. (28)Ни­ко­го не убило, но люди ки­ну­лись ис­кать выход. (29)За­кри­ча­ли жен­щи­ны, за­пла­ка­ли дети.

(30)И тогда раз­дал­ся звуч­ный голос Лео­нар­да:

− (31)Тихо! (32)В чём дело? (33)Ну, ма­лень­кая тре­во­га! (34)Боль­ше же ни­че­го не будет. (35)Тихо, я го­во­рю! (36)Я у от­ду­ши­ны, не ме­шай­те мне дер­жать связь с внеш­ним миром!

(37)В убе­жи­ще при­тих­ли и успо­ко­и­лись. (38)Лео­нард за­го­во­рил в от­ду­ши­ну, и все слы­ша­ли, как он по­до­звал кого-то, на­звал адрес дома, вы­звал по­мощь и по­жар­ных. (39)Один у своей от­ду­ши­ны, не усту­пая ни­ко­му этого ко­манд­но­го пунк­та, он рас­по­ря­жал­ся, со­ве­то­вал, как лучше по­до­брать­ся к нему. (40)Он спра­ши­вал, как идут рас­коп­ки, и пе­ре­да­вал это в тем­но­ту.

(41)Люди ле­жа­ли спо­кой­но и ждали. (42)Хо­те­лось пить − Лео­нард ска­зал, что уже ведут к от­ду­ши­не шланг. (43)Стало душно − Лео­нард обе­щал воз­дух, ибо со сво­е­го места уже слы­шал удары мотыг и лопат. (44)По его ин­фор­ма­ции, про­шло около шести часов. (45)На самом деле рас­коп­ки за­ня­ли боль­ше суток, и по­мощь при­ш­ла со­всем не со сто­ро­ны от­ду­ши­ны, в ко­то­рую он го­во­рил. (46)По­то­му что ни­ка­кой от­ду­ши­ны не было, как не было дол­гие часы ни по­жар­ных, ни мотыг, ни лопат. (47)Всё это вы­ду­мал весёлый па­рик­ма­хер Лео­нард, чтобы оста­но­вить па­ни­ку, успо­ко­ить гиб­ну­щих людей и все­лить в них на­деж­ду.

(48)Когда до­бра­лись до него, он лежал в глу­хом углу, и его не­ко­гда лёгкие руки были при­жа­ты тяжёлым кам­нем. (49)Тон­кие, воз­душ­ные паль­цы были не­об­ра­ти­мо трав­ми­ро­ва­ны. (50)А вме­сте с ними – мечты о скрип­ке.

(по Л. С. Со­бо­ле­ву*)

* Лео­нид Сер­ге­е­вич Со­бо­лев (1898–1971) – со­вет­ский пи­са­тель, жур­на­лист, Герой Со­ци­а­ли­сти­че­ско­го Труда.

Ис­точ­ник тек­ста: МИОО: Тре­ни­ро­воч­ная ра­бо­та 13.05.2014 ва­ри­ант РУ00202.

(1)Де­вят­на­дца­ти­лет­ний Ан­дрей Крот­ких, крас­но­фло­тец и ком­со­мо­лец, слу­жив­ший на борту ми­но­нос­ца, не­на­ви­дел гряз­ную по­су­ду как некий сим­вол не­за­дав­шей­ся жизни. (2)В самом деле, его то­ва­ри­щи по при­зы­ву го­то­ви­лись во­е­вать по-на­сто­я­ще­му. (3)Ему же вы­па­ла на долю стран­ная бо­е­вая часть: мыть по­су­ду  — чем тут было гор­дить­ся?

(4)Прав­да, по тре­во­ге Ан­дрей Крот­ких был под­нос­чи­ком сна­ря­дов. (5)Но вся его бо­е­вая ра­бо­та была ни­чтож­на: он вы­ни­мал из ящика сна­ря­ды и укла­ды­вал их на под­сте­лен­ный возле ору­дия мат. (6)В обой­му их встав­лял уже дру­гой крас­но­фло­тец, и оста­ва­лось толь­ко с за­ви­стью смот­реть на него и со­кру­шать­ся, что со своей ар­ми­ей гряз­ной по­су­ды вряд ли Ан­дрей ста­нет ге­ро­ем войны. (7)Од­на­ко юный ком­со­мо­лец даже не пред­по­ла­гал, как силь­но он оши­бал­ся, ведь по­дви­гу в жизни все­гда найдётся место.

(8)Све­та­ло. (9)Ми­но­но­сец под­хо­дил к месту вы­сад­ки де­сан­та; ящик с ми­на­ми был по­став­лен на корме, го­то­вый к по­груз­ке на шлюп­ку. (10)Но вдруг ко­рабль резко по­вер­нул, за­ве­ре­щал сви­сток ко­ман­ди­ра: на­ле­те­ли самолёты  — надо было от­би­вать­ся.

(11)Ору­дия за­ла­я­ли от­ры­ви­сто и чётко, но тут Тро­фи­мов, под­но­сив­ший сна­ря­ды, упал, и ору­дие за­мол­ча­ло. (12)Тогда Крот­ких под­ско­чил к нему и, быст­ро на­ги­ба­ясь к сна­ря­дам, на­кор­мил го­лод­ную обой­му. (13)Вско­ре рядом с бор­том встал огром­ный, очень вы­со­кий столб воды и дыма. (14)Ан­дрей за­ме­тил лишь хвост самолёта с чёрным кре­стом и понял, что они всё-таки сбили фа­ши­ста. (15)Прав­да, мо­ло­дой боец не успел ни об­ра­до­вать­ся, ни уди­вить­ся этому, по­то­му что сзади него за­кри­ча­ли:

— (16)Мины!

(17)Он обер­нул­ся. (18)Ящик с ми­на­ми, сто­я­щий на корме, горел. (19)Мины в нём вот-вот долж­ны были на­чать рвать­ся. (20)Крот­ких вдруг по­ду­мал, что, если это про­изойдёт, вслед за ми­на­ми нач­нут рвать­ся в по­жа­ре сна­ря­ды, по­гре­ба и весь ко­рабль. (21)С этой мыс­лью па­рень шаг­нул было к ящику. (22)Но тут, когда в сто­ро­не что-то грох­ну­ло, ему по­ка­за­лось, что уже гря­ну­ла взры­вом пы­ла­ю­щая в ящике смерть. (23)Это было так страш­но, что он ри­нул­ся с кормы вслед за осталь­ны­ми. (24)Од­на­ко па­рень ока­зал­ся по­за­ди всех, и от­ча­я­ние охва­ти­ло его: если он спо­ткнётся, ему никто не по­мо­жет. (25)Под­лое, па­ни­че­ское ма­ло­ду­шие и страх по­до­гну­ли его ко­ле­ни. (26)И вдруг впе­ре­ди, у но­со­во­го мо­сти­ка, он уви­дел ко­мис­са­ра ко­раб­ля Фи­ла­то­ва.

(27)Фи­ла­тов, рас­тал­ки­вая встреч­ных, бежал на корму, и Крот­ких до­га­дал­ся, что тот за­ду­мал. (28)До­гад­ка эта по­ра­зи­ла его. (29)И тут же в го­ло­ве вспых­ну­ла мысль: ко­мис­сар не дол­жен по­гиб­нуть, он дол­жен остать­ся в ко­ман­де, иначе как же ко­рабль без него! (30)Забыв о стра­хе, в два прыж­ка пар­ниш­ка очу­тил­ся у ящика и ухва­тил­ся за дно. (31)Ящик был слиш­ком тяжёл для од­но­го че­ло­ве­ка. (32)Тогда он при­сел на кор­точ­ки и схва­тил одну го­ря­чую мину. (33)Ла­донь за­ши­пе­ла, ост­рая боль на миг за­хо­ло­ну­ла серд­це, но Ан­дрей всё же от­пра­вил мину за борт. (34)И тот­час схва­тил дру­гую.

(35)Вы­прям­ля­ясь с оче­ред­ной миной в руках, он уви­дел ко­мис­са­ра: тот был уже со­всем близ­ко к своей воз­мож­ной ги­бе­ли. (36)Тогда Крот­ких, над­са­жи­ва­ясь, под­нял на по­руч­ни опу­стошённый уже на­по­ло­ви­ну ящик. (37)Пламя лиз­ну­ло его лицо. (38)Буш­лат за­го­рел­ся. (39)Он от­вер­нул лицо и силь­ным, рез­ким толч­ком сбро­сил за борт ящик.

(40)Тут кто-то креп­ко и силь­но схва­тил его за плечи. (41)Это был ко­мис­сар.

— (42)Ни­че­го, то­ва­рищ ко­мис­сар, уже тух­нет,  — ска­зал он, думая, что ко­мис­сар тушит на нём буш­лат, уже и без того почти пре­кра­тив­ший го­реть. (43)Но, взгля­нув в глаза ко­мис­са­ра, он понял: это было бла­го­дар­ное объ­я­тие за тот по­сту­пок, ко­то­рый толь­ко что со­вер­шил он, Ан­дрей Крот­ких, обыч­ный по­су­до­мой­щик.

(по Л. С. Со­бо­ле­ву*)

* Лео­нид Сер­ге­е­вич Со­бо­лев (1898–1971)  — со­вет­ский пи­са­тель, жур­на­лист, Герой Со­ци­а­ли­сти­че­ско­го Труда.

Ис­точ­ник тек­ста: МИОО: Тре­ни­ро­воч­ная ра­бо­та № 7 по рус­ско­му языку 13.05.2014 ва­ри­ант РУ00203.

(1)На­ка­ну­не Витю пре­ду­пре­ди­ли, что зав­тра пи­о­не­ры, члены круж­ка со­ба­ко­во­дов, будут пе­ре­да­вать своих под­рос­ших, по­взрос­лев­ших щен­ков по­гра­нич­ни­кам, чтобы чет­ве­ро­но­гие сол­да­ты верой и прав­дой слу­жи­ли на благо Оте­че­ства. (2)Ему было и груст­но, и ра­дост­но от этого. (3)Зав­тра его Буян уедет да­ле­ко-да­ле­ко, и Витя боль­ше ни­ко­гда не уви­дит его…

(4)Буян – это ов­чар­ка; она по­яви­лась у Вити в доме ещё сле­пым щен­ком. (5)А после того как пёс под­рос, маль­чик обу­чал его раз­лич­ным ко­ман­дам, холил, ле­ле­ял и про­сто любил всем серд­цем. (6)Ми­ну­ла ночь. (7)Всё это утро Витя был мол­ча­лив и за­дум­чив. (8)Отец и мать об­ме­ни­ва­лись по­ни­ма­ю­щи­ми взгля­да­ми, но ни о чём не спра­ши­ва­ли сына. (9)В по­ло­ви­не две­на­дца­то­го Витя надел на пса ошей­ник, при­це­пил Буяна к по­вод­ку и в по­след­ний раз повёл.

(10)Ровно в две­на­дцать на одной из пло­ща­дей го­ро­да от­кры­ли ко­ро­тень­кий ми­тинг. (11)Ска­за­ли, для чего все со­бра­лись се­год­ня, упо­мя­ну­ли о зна­че­нии и за­да­чах слу­жеб­но­го со­ба­ко­вод­ства. (12)О том, как важно то, что школь­ни­ки по­мо­га­ют по­гра­нич­ни­кам, вос­пи­ты­вая щен­ков и пе­ре­да­вая их, когда те под­рас­тут, на на­сто­я­щую служ­бу. (13)Всё это время пи­о­не­ры и по­гра­нич­ни­ки, будто за­стыв­шие, молча сто­я­ли двумя ше­рен­га­ми, одна про­тив дру­гой, на рас­сто­я­нии не­сколь­ких шагов. (14)Витя стоял как раз на­про­тив того вы­со­ко­го по­гра­нич­ни­ка, ко­то­рый при­хо­дил к ним домой

по­зна­ко­мить­ся с ов­чар­кой, и не­от­ступ­но думал о Буяне. (15)Он на­хо­дил об­лег­че­ние толь­ко в одном: не он один пе­ре­даёт со­ба­ку, ко­то­рую при­вык счи­тать своей, на служ­бу го­су­дар­ству. (16)Не он пер­вый и не он по­след­ний.

(17)Буян, ко­неч­но, не мог знать, что всё это зна­чит, но ин­стинкт под­ска­зы­вал ему: про­ис­хо­дит что-то важ­ное. (18)Он за­мет­но нерв­ни­чал, от­то­го то тес­ней при­ва­ли­вал­ся к Вите, то по­ры­вал­ся пры­гать на него, то пре­дан­но давал лапу, хотя её никто не про­сил. (19)Витя ста­рал­ся не­за­мет­но успо­ко­ить со­ба­ку, а у са­мо­го сжи­ма­лось серд­це и комок под­сту­пал к горлу.

(20)Раз­да­лась ко­ман­да. (21)Пи­о­не­ры под­тя­ну­лись, по­гра­нич­ни­ки сде­ла­ли три шага вперёд, по­во­док Буяна очу­тил­ся в руке того са­мо­го по­гра­нич­ни­ка.

(22)Витя плохо видел, как после це­ре­мо­нии уво­ди­ли Буяна, как тот всё огля­ды­вал­ся назад, а его во­жа­тый осто­рож­но под­тас­ки­вал за собой упи­ра­ю­щу­ю­ся ов­чар­ку. (23)Мельк­нул пу­ши­стый хвост, и Буян скрыл­ся из глаз…

(24)По до­ро­ге домой в го­ло­ве Вити про­нес­лась мысль: можно сбе­гать ночью в пи­том­ник, куда пока по­ме­сти­ли всех пе­ре­дан­ных пи­о­не­ра­ми собак, и уве­сти Буяна! (25)Витя очень живо пред­ста­вил себе эту сцену их встре­чи с псом, но тут же от­верг. (26)Нет, не го­дит­ся! (27)Что это он − со­всем стал не­нор­маль­ный?!

(28)Дома было пусто. (29)Мама преду­смот­ри­тель­но убра­ла под­стил­ку Буяна. (30)На её месте стоял стул. (31)Витя от­ка­зал­ся от ужина, быст­ро раз­дел­ся, юрк­нул под оде­я­ло и тут дал волю ду­шив­шим его ры­да­ни­ям, ко­то­рые он му­же­ствен­но сдер­жи­вал в себе на про­тя­же­нии всего дня. (32)Но вско­ре в душе маль­чи­ка под­ня­лось какое-то новое для него чув­ство, чув­ство гор­до­сти и удо­вле­тво­ре­ния от со­зна­ния, что он сде­лал что-то очень хо­ро­шее и очень важ­ное, и это чув­ство ста­но­ви­лось всё силь­нее. (33)Оно было по­доб­но чув­ству ма­те­ри, вы­рас­тив­шей до­стой­но­го за­щит­ни­ка род­ной стра­ны. (34)Витя пе­ре­стал пла­кать и по­ду­мал о том, что, на­вер­ное, Буяну будет со­всем не плохо там, куда повезёт его тот по­гра­нич­ник. (35)Что со­ба­ку будут лю­бить, как любил её сам Витя. (36)Потом он начал меч­тать, какие по­дви­ги со­вер­шит Буян на гра­ни­це, и это окон­ча­тель­но уте­ши­ло его. (37)С тем, в сле­зах, но успо­ко­ен­ный, креп­ко обняв по­душ­ку ру­ка­ми, он и уснул.

…(38)Про­шло время. (39)Буян пре­крас­но осво­ил со­ба­чий «курс мо­ло­до­го бойца» и стал на­сто­я­щим по­гра­нич­ни­ком. (40)Имен­но там, на гра­ни­це, рас­кры­лись в пол­ной мере все не­дю­жин­ные спо­соб­но­сти умной ов­чар­ки. (41)Имен­но там Буян стал ге­ро­ем: он рис­ко­вал жиз­нью, спа­сал людей, охра­нял ру­бе­жи Ро­ди­ны. (42)И была во всём этом и Ви­ти­на за­слу­га.

(по Б. С. Ря­би­ни­ну*)

* *Борис Сте­па­но­вич Ря­би­нин (1911–1990) – из­вест­ный ураль­ский пи­са­тель, сце­на­рист, фо­то­кор­ре­спон­дент.

Ис­точ­ник тек­ста: МИОО: Тре­ни­ро­воч­ная ра­бо­та 13.05.2014 ва­ри­ант РУ00204.

(1)Шли боль­шие во­ен­ные уче­ния, и мы, мо­ря­ки, тоже в них участ­во­ва­ли. (2)Ещё за­свет­ло по­за­про­шлым ве­че­ром мы по­гру­зи­ли на ко­раб­ли при­быв­ших на­ка­ну­не де­сант­ни­ков и вышли в море, чтобы до­ста­вить их в на­зна­чен­ное ко­ман­до­ва­ни­ем место. (3)Когда по­ки­да­ли базу, по­го­да была снос­ная, а потом ис­пор­ти­лась. (4)На­ле­тел ветер, при­гнал гро­мад­ную тучу, хлы­нул про­лив­ной дождь.

(5)Когда мы уже вы­са­ди­лись на берег, ра­дист, с ко­то­рым мы вме­сте до­би­ра­лись с ко­раб­ля, об­ра­тил­ся ко мне:

− (6)Слу­шай, Ми­ха­ил! (7)Оста­вай­ся здесь с гра­на­томётчи­ка­ми, а я махну ис­кать ком­ба­та. (8)Эй, Джу­ра­ев, при­юти у себя мо­ря­ка!

(9)Толь­ко те­перь я раз­гля­дел ле­жа­ще­го не­по­далёку сер­жан­та с гра­на­томётом в руках. (10)Он обер­нул­ся ко мне.

− (11)Гра­на­та мой бери, по­мо­гать бу­дешь танк бить. (12)Ло­па­та свой бери − окоп тебе делай. (13)Я по­мо­гать буду.

(14)Сер­жант дал мне две гра­на­ты и, пе­ре­ва­лив­шись на бок, ловко за­ра­бо­тал малой ло­па­той. (15)Я тоже для виду ко­вы­рял землю, с тос­кой по­гля­ды­вая в сто­ро­ну бе­ре­га. (16)Там свет­лел го­ри­зонт. (17)Чуть за­мет­ная сла­бень­кая белая по­лос­ка от­де­ля­ла небо от моря. (18)А море и небо были ещё тёмно-се­ры­ми, почти чёрными. (19)Про­шло не­сколь­ко минут, и небо стало сна­ча­ла вишнёво-крас­ным, потом алым, потом зо­ло­тым. (20)Ярко очер­ти­лись кон­ту­ры об­ла­ков. (21)Но море ещё оста­ва­лось тёмно серым. (22)Потом по­яви­лась крас­ная ни­точ­ка, она росла, пре­вра­ща­лась в ог­нен­ную гор­буш­ку, и вдруг из-под тучи не­объ­ят­ным пла­ме­нем вы­рва­лись лучи. (23)Всё сразу кру­гом ожило, небо стало го­лу­бым, море − зелёным.

(24)Стран­но как-то всё устро­е­но в при­ро­де: не­дав­но лил дождь, небо было за­пят­на­но ту­ча­ми, и вдруг всё куда-то ис­чез­ло. (25)При­ро­да любит це­ле­со­об­раз­ность и всё урав­но­ве­ши­ва­ет по своим за­ко­нам. (26)А че­ло­век?..

− (27)Го­ря­чий на­сту­па­ет пора… – ска­зал с улыб­кой сер­жант Джу­ра­ев. − (28)Гра­на­та ме­тать уме­ешь? − он обод­ря­ю­ще под­миг­нул мне. − (29)Пусть под­хо­дят близ­ко!

(30)Це­лясь, он при­жал­ся смуг­лой щекой к гра­на­томёту, улёгся по­удоб­ней. (31)Я ещё по­ду­мал: вот так, на­вер­ное, все мор­ские пе­хо­тин­цы, скрыв­ши­е­ся в склад­ках зем­ной по­верх­но­сти, ис­прав­но и по-хо­зяй­ски при­го­то­ви­лись к тяжёлой, но не­об­хо­ди­мой ра­бо­те. (32)А кру­гом уже ре­ве­ли мо­то­ры, тяжко гро­хо­та­ли гу­се­ни­цы. (33)Ка­за­лось, весь мир за­пол­нил­ся же­лез­ным воем и скре­же­том. (34)Под­няв го­ло­ву, я уви­дел танк со­всем близ­ко − прёт прямо на нас. (35)Его тень, длин­ная и урод­ли­вая, по­ка­чи­ва­ясь, легла на со­сед­ние кусты.

(36)Когда огля­нул­ся, сталь­ная ма­хи­на уже про­ско­чи­ла линию око­пов, а Садык Джу­ра­ев, стоя, бро­сал ей вслед свои учеб­ные гра­на­ты. (37)По­гля­дев на него, я вспом­нил про те, что были у меня…

(38)«Про­тив­ник» ещё не раз пы­тал­ся опро­ки­нуть нас в море, за­ткнуть за пояс, но мор­ские пе­хо­тин­цы, вы­пол­няя важ­ные учеб­ные за­да­ния, стой­ко дер­жа­лись и даже мед­лен­но вкли­ни­ва­лись в обо­ро­ну «врага». (39)В пол­день де­сант­ни­ки штур­мом взяли важ­ную вы­со­ту и за­кре­пи­лись на ней. (40)А у меня на душе было сквер­но. (41)Сквер­но от­то­го, что мы всего за не­сколь­ко часов огнём и же­ле­зом ис­ко­вер­ка­ли боль­шой уча­сток земли. (42)Цветы и траву пре­вра­ти­ли в пепел. (43)Землю ис­по­ло­со­ва­ли гу­се­нич­ны­ми тра­ка­ми…

(44)Я с дет­ства люблю землю. (45)Может, по­то­му, что в де­рев­не вырос и земля все­гда ви­де­лась мне такой доб­рой и щед­рой, что её нель­зя не ле­ле­ять и не бе­речь. (46)Де­ре­вуш­ка наша, где я жил с ро­ди­те­ля­ми, уто­па­ла в садах и зе­ле­ни. (47)А рядом, за нашим ма­лень­ким домом, что стоял на самой окра­и­не, на­чи­на­лось ве­ли­кое поле хле­бов. (48)Как для мла­ден­ца мила ко­лы­бель­ная песня ма­те­ри, так мил и дорог мне звон спе­лых ко­ло­сьев, стук куз­не­чи­ка в ско­шен­ной ржи, сла­док запах ве­сен­не­го пара над вспа­хан­ной нивой.

(49)А тут на моих гла­зах лы­се­ла, вы­го­ра­ла, трес­ка­лась земля. (50)Мне труд­но было сов­ме­стить во­еди­но чув­ство жа­ло­сти к веч­ной при­ро­де и по­ни­ма­ние той край­ней не­об­хо­ди­мо­сти, ко­то­рая обя­зы­ва­ет нас, людей, учить­ся во­ен­но­му делу…

(По Б. Во­ло­хо­ву*)

*Б. Во­ло­хов – автор рас­ска­за «А море шумит…», во­шед­ше­го в ли­те­ра­тур­но-ху­до­же­ствен­ный мор­ской сбор­ник «Океан».

(1)Вот уже три года, как его не­за­слу­жен­но окле­ве­та­ли и ли­ши­ли ра­бо­ты, Иван Се­ме­нюта живёт дикой, бо­лез­нен­ной и страш­ной жиз­нью. (2)Он ютит­ся в полутёмном под­ва­ле, где сни­ма­ет самый сырой и хо­лод­ный угол. (3)Чем су­ще­ству­ет Се­ме­нюта, − он и сам не ска­жет. (4)Он не брит, не стри­жен, во­ло­сы тор­чат у него на го­ло­ве, точно взъеро­шен­ное сено, блед­ное лицо опух­ло не­здо­ро­вой под­валь­ной одут­ло­ва­то­стью, са­по­ги про­сят каши.

(5)Но есть че­ты­ре дня в году, когда он ста­ра­ет­ся встрях­нуть­ся и из­ме­нить свой за­пу­щен­ный вид. (6)Это на Новый год, на Пасху, на Тро­и­цу и на три­на­дца­тое ав­гу­ста. (7)На­ка­ну­не этих дней он путём мно­гих уси­лий и уни­же­ний достаёт пят­на­дцать ко­пе­ек − пять ко­пе­ек на баню, пять на ци­рюль­ни­ка и пять ко­пе­ек на плит­ку шо­ко­ла­да или на апель­син.

(8)И вот, на­чи­стив до зер­каль­но­го блес­ка са­по­ги, за­ма­зав в них дыры чер­ни­ла­ми, тща­тель­но об­ре­зав снизу брюк ба­хро­му, надев бу­маж­ный во­рот­ни­чок с ма­ниш­кой и крас­ный гал­стук, ко­то­рые обык­но­вен­но хра­нят­ся у него целый год завёрну­ты­ми в га­зет­ную бу­ма­гу, Се­ме­нюта тя­нет­ся через весь город во вдо­вий дом с ви­зи­том к ма­те­ри. (9)Обык­но­вен­но он но­ро­вит по­пасть к ве­че­ру, когда не так за­мет­ны не­до­стат­ки его ко­стю­ма.

(10)Мать, за­ви­дев род­но­го сына, быст­ро встаёт, поды­мая очки на лоб. (11)Клу­бок шер­сти па­да­ет на пол и ка­тит­ся, рас­пу­ты­вая петли вя­за­нья.

− (12)Ванёчек! (13)Милый! (14)Ждала, ждала, ду­ма­ла, так и не до­ждусь моего яс­но­го со­ко­ла. (15)Вид у тебя не­важ­ный, Ванёк, − го­во­рит ста­руш­ка и сухой жёсткой рукой гла­дит руку сына, ле­жа­щую на столе. − (16)По­блед­нел ты, уста­лый какой-то.

− (17)Что по­де­ла­ешь, маман! (18)Служ­ба. (19)Я те­перь, можно ска­зать, на виду. (20)Мел­кая сошка, а вся кан­це­ля­рия на мне. (21)Ра­бо­таю как вол. (22)Со­гла­си­тесь, маман, надо же ка­рье­ру де­лать? – и вру­ча­ет ей апель­син.

− (23)Не утом­ляй­ся уж очень-то, Ва­ню­ша.

− (24)Ни­че­го, маман, я дву­жиль­ный. (25)Зато на Пасху по­лу­чу кол­леж­ско­го, и при­бав­ку, и на­град­ные. (26)И тогда кон­че­но ваше здеш­нее про­зя­ба­ние. (27)Сниму квар­тир­ку и пе­ре­ве­зу вас к себе. (28)И будет у нас не житьё, а рай. (29)Я на служ­бу, вы − хо­зяй­ка.

(30)Этот роб­кий, за­би­тый жиз­нью че­ло­век все­гда во время ко­рот­ких и ред­ких ви­зи­тов к ма­те­ри дер­жит­ся раз­вяз­но­го, не­за­ви­си­мо­го тона, бес­со­зна­тель­но под­ра­жая тем свет­ским «при­ко­ман­ди­ро­ван­ным» ша­ло­па­ям, ко­то­рых он в преж­нее время видел в кан­це­ля­рии. (31)От­сю­да и ду­рац­кое слово «маман». (32)Он все­гда звал мать и те­перь мыс­лен­но на­зы­ва­ет «мамой», «ма­му­сень­кой», «ма­моч­кой», и все­гда на «ты».

(33)Се­ме­нюта при­зы­ва­ет на по­мощь всё своё вдох­но­ве­ние и на­чи­на­ет врать раз­вяз­но и не­бреж­но. (34)Прав­да, ино­гда он про­ти­во­ре­чит тому, что го­во­рил в про­шлый визит. (35)Всё равно, он этого не за­ме­ча­ет. (36)За­ме­ча­ет мать, но она мол­чит. (37)Толь­ко её стар­че­ские глаза ста­но­вят­ся всё пе­чаль­нее и пыт­ли­вее.

(38)Служ­ба идёт пре­крас­но. (39)На­чаль­ство ценит Се­ме­ню­ту, то­ва­ри­щи любят...

(40)И он го­во­рит, го­во­рит без конца, раз­жи­га­ясь соб­ствен­ной фан­та­зи­ей, а мать смот­рит на него, за­во­рожённая вол­шеб­ной сказ­кой.

(41)На­сту­па­ет время, когда надо ухо­дить. (42)Мать хочет про­во­дить сына в пе­ред­нюю, но он от­кло­ня­ет эту лю­без­ность.

− (43)Ну, что, в самом деле, маман. (44)Даль­ние про­во­ды − лиш­ние слёзы. (45)И про­сту­ди­тесь ещё, чего доб­ро­го. (46)Бе­ре­ги­те себя!

(47)…Когда же судь­ба по­ка­жет Се­ме­ню­те не сви­ре­пое, а ми­ло­сти­вое лицо? (48)И по­ка­жет ли? (49)Я думаю − да. (50)И будет жить Се­ме­нюта вме­сте со своей ма­ма­шей ещё очень долго, будет с ней жить в тихом, скром­ном и тёплом уюте. (51)Но ни­ко­гда ста­руш­ка не на­мекнёт на то, что она знала о его об­ма­не, а он ни­ко­гда не про­го­во­рит­ся о том, что он знал, что она знает. (52)Это острое место все­гда будет осто­рож­но об­хо­дить­ся. (53)Свя­тая ложь − это такой тре­пет­ный и стыд­ли­вый цве­ток, ко­то­рый увя­да­ет от при­кос­но­ве­ния.

(По А. И. Куп­ри­ну*)

*Алек­сандр Ива­но­вич Куп­рин (1870–1938) – рус­ский пи­са­тель, автор мно­го­чис­лен­ных рас­ска­зов и по­ве­стей.

(1)Не­мец­кие миномёты били по всей рав­ни­не, взме­тая снег вме­сте с ко­мья­ми земли. (2)Вчера ночью через эту смерт­ную зону свя­зи­сты про­ло­жи­ли ка­бель. (3)Ко­манд­ный пункт, следя за раз­ви­ти­ем боя, слал по этому про­во­ду ука­за­ния, при­ка­зы и по­лу­чал от­вет­ные со­об­ще­ния о том, как идёт опе­ра­ция. (4)Но вот сей­час, когда тре­бо­ва­лось не­мед­лен­но из­ме­нить об­ста­нов­ку и от­ве­сти пе­ре­до­вую часть на дру­гой рубеж, связь вне­зап­но пре­кра­ти­лась.

– (5)Обрыв, – с со­жа­ле­ни­ем ре­зю­ми­ро­вал те­ле­фо­нист после от­ча­ян­ных по­пы­ток выйти на связь.

(6)И вот тогда один че­ло­век под­нял­ся, за­пах­нул белый халат, взял вин­тов­ку, сумку с ин­стру­мен­та­ми и ска­зал очень про­сто:

– (7)Я пошёл. (8)Раз­ре­ши­те?

(9)…Я не знаю, что го­во­ри­ли ему то­ва­ри­щи, ка­ки­ми сло­ва­ми его на­пут­ство­вал ко­ман­дир. (10)Все по­ни­ма­ли, на что ре­шил­ся че­ло­век, от­прав­ля­ю­щий­ся в эту про­кля­тую зону…

(11)Про­вод шёл сквозь раз­роз­нен­ные ёлочки и ред­кие кусты. (12)Вьюга зве­не­ла в осоке над замёрз­ши­ми бо­лот­ца­ми. (13)Че­ло­век полз. (14)Немцы вско­ре за­ме­ти­ли его. (15)Ма­лень­кие вихри от пулемётных оче­ре­дей, ку­рясь, за­тан­це­ва­ли хо­ро­во­дом во­круг. (16)Снеж­ные смер­чи раз­ры­вов под­би­ра­лись к свя­зи­сту, как кос­ма­тые при­зра­ки, и, скло­ня­ясь над ним, таяли в воз­ду­хе. (17)Го­ря­чие оскол­ки мин про­тив­но взвиз­ги­ва­ли над самой го­ло­вой, едва не за­де­вая взмок­шие во­ло­сы, вы­лез­шие из-под ка­пю­шо­на, и, шипя, пла­ви­ли снег со­всем рядом…

(18)Он не услы­шал боли, но по­чув­ство­вал, долж­но быть, страш­ное оне­ме­ние в пра­вом боку. (19)Огля­нул­ся и уви­дел, что за ним по снегу тя­нет­ся ро­зо­вый след. (20)Дви­нул­ся даль­ше и мет­ров через три­ста на­щу­пал среди вы­во­ро­чен­ных об­ле­де­не­лых комьев земли ко­лю­чий конец про­во­да. (21)Здесь пре­ры­ва­лась линия. (22)Оче­вид­но, близ­ко упав­шая мина по­рва­ла про­вод и да­ле­ко от­бро­си­ла дру­гой конец ка­бе­ля. (23)Лож­бин­ка эта вся про­стре­ли­ва­лась не­мец­ки­ми миномётами. (24)Но надо было отыс­кать дру­гой конец обо­рван­но­го про­во­да, про­полз­ти до него, снова срас­тить разо­мкну­тую линию, вос­ста­но­вить связь.

(25)Грох­ну­ло и за­вы­ло со­всем близ­ко. (26)Не­вы­ра­зи­мая боль об­ру­ши­лась на че­ло­ве­ка, при­да­ви­ла его к земле. (27)Но он, как одер­жи­мый, про­дол­жал дви­же­ние даль­ше по скло­ну холма. (28)Он пом­нил толь­ко одно: надо отыс­кать ви­ся­щий где-то там, в ку­стах, конец про­во­да. (29)Нужно до­брать­ся до него. (30)Уце­пить­ся. (31)Под­тя­нуть. (32)Свя­зать. (33)И он нашёл. (34)Два раза падал че­ло­век, пре­жде чем смог при­под­нять­ся. (35)Что-то снова жгуче стег­ну­ло его по груди, он по­ва­лил­ся, но опять при­встал и схва­тил­ся за про­вод.

(36)…Он си­лит­ся сбли­зить руки, све­сти концы про­во­да вме­сте. (37)Он на­пря­га­ет мышцы до су­до­рог. (38)Всего лишь не­сколь­ко сан­ти­мет­ров раз­де­ля­ют те­перь концы про­во­да! (39)От­сю­да к пе­ред­не­му краю обо­ро­ны, где ожи­да­ют со­об­ще­ния от­ре­зан­ные то­ва­ри­щи, идёт этот про­вод… (40)И назад, к ко­манд­но­му пунк­ту, тя­нет­ся он. (41)И над­ры­ва­ют­ся до хри­по­ты те­ле­фо­ни­сты… (42)А спа­си­тель­ные слова по­мо­щи не могут про­бить­ся через какие-то жал­кие сан­ти­мет­ры про­кля­то­го об­ры­ва! (43)Не­уже­ли

не хва­тит жизни, не будет уже вре­ме­ни со­еди­нить концы про­во­да? (44)Он ста­ра­ет­ся встать, опи­ра­ясь на локти. (45)Потом он зу­ба­ми за­жи­ма­ет один конец ка­бе­ля и в ис­ступлённом уси­лии, пе­ре­хва­тив обе­и­ми ру­ка­ми дру­гой про­вод, под­тас­ки­ва­ет его ко рту. (46)Те­перь не хва­та­ет не боль­ше сан­ти­мет­ра. (47)Че­ло­век уже ни­че­го не видит. (48)Ис­кри­стая тьма вы­жи­га­ет ему

глаза. (49)Он по­след­ним рыв­ком дёргает про­вод и успе­ва­ет, за­ку­сив оба его конца в месте об­ры­ва, сжать че­лю­сти. (50)Есть ток! (51)И че­ло­век ва­лит­ся лицом в снег, не­исто­во, всем остат­ком своих сил стис­ки­вая зубы. (52)Толь­ко бы не раз­жать… (53)А там, на ко­манд­ном пунк­те, про­си­яв­ший те­ле­фо­нист кри­чит в труб­ку:

– (54)Да, да! (55)Слышу! (56)Арина? (57)Я – Со­ро­ка! (58)Петя, до­ро­гой! (59)При­ни­май: номер во­семь по две­на­дца­то­му.

(60)…Че­ло­век не вер­нул­ся об­рат­но. (61)Так и остал­ся на линии. (62)До конца.

(По Л. Кас­си­лю*)

Лев Аб­ра­мо­вич Кас­силь (1905–1970) – рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, один из ос­но­во­по­лож­ни­ков оте­че­ствен­ной дет­ской и юно­ше­ской ли­те­ра­ту­ры.

(1)Когда Лео­нар­до да Винчи сидел над чер­те­жа­ми ле­та­тель­ной ма­ши­ны, он думал не о фу­гас­ных бом­бах, а о сча­стье че­ло­ве­че­ства. (2)Под­рост­ком я видел пер­вые петли фран­цуз­ско­го лётчика Пегу. (3)Стар­шие го­во­ри­ли: «Гор­дись − че­ло­век ле­та­ет, как птица!» (4)Много лет спу­стя я уви­дел «Юн­кер­сов» над Мад­ри­дом, над Па­ри­жем, над Моск­вой…

(5)Ма­ши­на может быть доб­ром и злом. (6)Гит­лер об­ра­тил ма­ши­ну в ору­дие уни­что­же­ния. (7)Люди гля­де­ли на небо с гор­до­стью. (8)Гит­лер решил: они будут гля­деть на небо с ужа­сом. (9)Люди с ра­до­стью ду­ма­ли: мы по­едем в ав­то­мо­би­ле за город. (10)Гит­лер решил: услы­шав звук мо­то­ра, люди будут бе­жать без огляд­ки.

(11)Но од­на­ж­ды на­ста­ло время про­вер­ки. (12)Вна­ча­ле немцы тор­же­ство­ва­ли. (13)Их танки ис­ко­ле­си­ли всю Ев­ро­пу. (14)Гу­се­ни­цы раз­да­ви­ли Фран­цию и оста­ви­ли бо­роз­ды на полях древ­ней Эл­ла­ды. (15)«Юн­кер­сы» ис­ка­ле­чи­ли, ка­за­лось бы, не­при­ступ­ный Лон­дон. (16)И немцы по­сла­ли свои ма­ши­ны на Рос­сию − к горам Кав­ка­за, к рекам Си­би­ри. (17)Здесь-то при­клю­чи­лась за­мин­ка: ма­ши­ны не сло­ми­ли воли че­ло­ве­ка. (18)Есть в войне много горя, много раз­ру­ше­ний, война − не до­ро­га про­грес­са, война − страш­ное ис­пы­та­ние. (19)Но есть в войне и нечто вы­со­кое: она даёт людям муд­рость. (20)Эта война при­нес­ла че­ло­ве­че­ству ве­ли­кий урок: ре­ванш че­ло­ве­ка.

(21)Серд­це бойца гит­ле­ров­цы пы­та­лись под­ме­нить мо­то­ром, сол­дат­скую вы­держ­ку − бронёй. (22)Од­на­ко Оте­че­ствен­ная война до­ка­за­ла тор­же­ство че­ло­ве­че­ско­го духа.

(23)…Ба­та­рея стар­ше­го лей­те­нан­та Бы­ко­ва от­би­ла тан­ко­вую атаку. (24)Оги­бая берёзовую рощу, пять­де­сят тан­ков на­дви­га­лись на наши бо­е­вые по­ряд­ки. (25)«Не про­пу­стить!» − была ко­ман­да Бы­ко­ва. (26)Уже ра­нен­ный, этот че­ло­век оста­вал­ся на посту. (27)А после на поле боя чер­не­ли остат­ки два­дца­ти шести не­мец­ких тан­ков. (28)По за­мыс­лу нем­цев, эти танки долж­ны были дойти до Индии. (29)Но они по­гиб­ли. (30)У берёзовой рощи…

(31)Или вот ещё факты. (32)Де­сять крас­но­флот­цев про­ти­во­тан­ко­вы­ми ру­жья­ми уни­что­жи­ли два­дцать три танка. (33)Моряк Ти­мо­хин сжёг шесть тан­ков.

(34)А Се­ва­сто­поль? (35)Эпи­че­ская обо­ро­на этого го­ро­да была тор­же­ством че­ло­ве­че­ской от­ва­ги, когда не­боль­шой, сла­бый гар­ни­зон, без аэро­дро­мов, почти без тан­ков, две­сти пять­де­сят дней от­ра­жал атаки мощ­ных вра­же­ских ди­ви­зий и тех­ни­ки.

(36)Да, не­мец­кие танки долго пред­став­ля­лись уда­вом, перед ко­то­рым це­пе­не­ла, дро­жа­ла как оси­но­вый лист Ев­ро­па. (37)Но им пре­гра­ди­ли путь люди. (38)Ко­неч­но, у нас были пре­вос­ход­ные про­ти­во­тан­ко­вые ору­дия. (39)Ко­неч­но, наши бойцы спра­вед­ли­во зовут бро­не­бой­ное ружьё Си­мо­но­ва «зо­ло­тым ружьём». (40)Но как за­быть об обыч­ной гра­на­те в руке бес­страш­но­го бойца, ко­то­рой враг стра­шил­ся не мень­ше круп­но­го сна­ря­да? (41)Как за­быть о мо­гу­чем, пол­ном от­ва­ги серд­це воина?

(По И. Г. Эрен­бур­гу*)

Илья Гри­го­рье­вич Эрен­бург (1891–1967) – рус­ский про­за­ик, поэт, пе­ре­вод­чик с фран­цуз­ско­го и ис­пан­ско­го язы­ков, пуб­ли­цист, фо­то­граф и об­ще­ствен­ный де­я­тель.

(1)Взрос­лые слиш­ком часто живут рядом с миром детей, даже не пы­та­ясь по­нять его. (2)А ребёнок между тем при­сталь­но на­блю­да­ет за миром своих ро­ди­те­лей, он ста­ра­ет­ся по­стичь и оце­нить его. (3)Фразы, не­осто­рож­но про­из­несённые в при­сут­ствии ма­лы­ша, под­хва­ты­ва­ют­ся им, по-сво­е­му ис­тол­ко­вы­ва­ют­ся и со­зда­ют опре­делённую кар­ти­ну мира, ко­то­рая на­дол­го

со­хра­нит­ся в его во­об­ра­же­нии.

(4)Одна жен­щи­на го­во­рит при своём вось­ми­лет­нем сыне: «Я ско­рее жена, не­же­ли мать». (5)Этим, сама того не желая, она, быть может, на­но­сит ему рану, ко­то­рая будет кро­во­то­чить чуть ли не всю его жизнь.

(6)Пре­уве­ли­че­ние? (7)Не думаю. (8)Пес­си­ми­сти­че­ское пред­став­ле­ние о мире, сло­жив­ше­е­ся у ребёнка в дет­стве, воз­мож­но, в даль­ней­шем из­ме­нит­ся к луч­ше­му. (9)Но про­цесс этот будет про­те­кать му­чи­тель­но и мед­лен­но. (10)На­про­тив, если ро­ди­те­лям уда­лось в ту пору, когда у ребёнка ещё толь­ко про­буж­да­ет­ся со­зна­ние, вну­шить ему веру в людей, они тем самым по­мог­ли

своим сы­но­вьям или до­че­рям вы­рас­ти счаст­ли­вы­ми. (11)Без­услов­но, раз­лич­ные со­бы­тия могут затем разо­ча­ро­вать тех, у кого было счаст­ли­вое дет­ство, и рань­ше или позже они столк­нут­ся с труд­но­стя­ми бытия и же­сто­ко­стью че­ло­ве­че­ской на­ту­ры. (12)Но, во­пре­ки ожи­да­нию, лучше пе­ре­несёт все­воз­мож­ные не­взго­ды как раз тот, чьё дет­ство было без­мя­теж­но, про­шло в

ат­мо­сфе­ре любви и до­ве­рия к окру­жа­ю­щим, было на­пол­не­но при­ят­ны­ми эмо­ци­я­ми и без­за­бот­ным спо­кой­стви­ем.

(13)Мы про­из­но­сим при детях фразы, ко­то­рым не придаём зна­че­ния, но им-то они пред­став­ля­ют­ся пол­ны­ми скры­то­го смыс­ла. (14)И взрос­ло­му че­ло­ве­ку даже слож­но пред­ста­вить, сколь­ко не­вы­ска­зан­ных опа­се­ний, сколь­ко не­во­об­ра­зи­мых по­ня­тий на­чи­на­ет ро­ить­ся в дет­ских го­лов­ках от этих, ка­за­лось бы, не­зна­чи­тель­ных фраз! (15)Я вспо­ми­наю, что, когда мне было лет пять или шесть, в наш го­ро­док при­е­ха­ла на га­стро­ли те­ат­раль­ная труп­па и по­всю­ду были рас­кле­е­ны афиши с на­зва­ни­ем спек­так­ля «Сюр­при­зы раз­во­да». (16)Я не знал тогда зна­че­ние слова «раз­вод», но смут­ное пред­чув­ствие под­ска­зы­ва­ло мне, что

это одно из тех за­прет­ных, при­тя­га­тель­ных и опас­ных слов, что при­от­кры­ва­ют за­ве­су над тай­на­ми взрос­лых. (17)И вот в день при­ез­да этой труп­пы го­род­ской па­рик­ма­хер в при­сту­пе рев­но­сти не­сколь­ко раз вы­стре­лил из ре­воль­ве­ра в свою жену, причём об этом пре­ступ­ле­нии, по­тряс­шем весь город, рас­ска­за­ли при мне. (18)Каким об­ра­зом воз­ник­ла тогда в моём дет­ском со­зна­нии связь между этими двумя фак­та­ми, столь далёкими друг от друга? (19)Чест­но при­знать­ся, точно уж не помню. (20)Но ещё очень долго я, не­смот­ря на от­сут­ствие вза­и­мо­свя­зи между этими со­бы­ти­я­ми, думал, что раз­вод − это такое пре­ступ­ле­ние, когда муж уби­ва­ет свою ви­нов­ную жену прямо на сцене те­ат­ра.

(21)Ра­зу­ме­ет­ся, и самые чут­кие ро­ди­те­ли не в силах по­ме­шать за­рож­де­нию сверхъ­есте­ствен­ных пред­став­ле­ний и на­ив­ных до­га­док в го­ло­вах их детей. (22)Ведь давно из­вест­но, что жиз­нен­ный опыт так про­сто не пе­ре­даётся и каж­дый са­мо­сто­я­тель­но усва­и­ва­ет уроки жизни, ка­ки­ми бы про­сты­ми или слож­ны­ми они ни были. (23)Но осте­ре­гай­тесь, по край­ней мере, сами да­вать

ребёнку опас­ную пищу для во­об­ра­же­ния. (24)Мы из­ба­вим своих детей от тяжёлых пе­ре­жи­ва­ний, если будем всё время пом­нить о том, что они об­ла­да­ют обострённым лю­бо­пыт­ством и го­раз­до впе­чат­ли­тель­нее нас.

* Андре Моруа – фран­цуз­ский пи­са­тель XX века.

(1)Се­год­ня я уви­де­ла ребёнка... (2)Мно­гие го­во­рят, что дети се­год­ня стали дру­гие, и с боль­шой ра­до­стью объ­яс­ня­ют: они ведут себя со­всем как взрос­лые. (3)И ещё го­во­рят, что те­перь дети более «смышлёные» и усва­и­ва­ют всё го­раз­до быст­рее. (4)Взрос­лые ра­ду­ют­ся их во­про­сам не к месту, а по­те­рю - если не ска­зать от­сут­ствие - на­ив­но­сти рас­це­ни­ва­ют как шаг вперёд в раз­ви­тии юного по­ко­ле­ния. (5)Имен­но по­это­му ребёнок, ко­то­ро­го я се­год­ня уви­де­ла, привлёк моё вни­ма­ние. (6)Он на самом деле был ребёнком - до­вер­чи­вым и бес­хит­рост­ным, как и долж­но быть в его воз­расте, с си­я­ю­щи­ми, лю­бо­пыт­ны­ми гла­за­ми, с жи­вы­ми и лёгкими дви­же­ни­я­ми, есте­ствен­ны­ми для че­ло­веч­ка, не так давно по­явив­ше­го­ся на свет. (7)Я ви­де­ла, как он идёт, пыт­ли­во глядя на всё во­круг и ста­ра­ясь рас­крыть тайну, спя­щую за внеш­ней сто­ро­ной пред­ме­тов и со­бы­тий. (8)С его губ бес­пре­стан­но сле­та­ли во­про­сы - так ве­ли­ка была в нём жажда по­зна­ния.

(9)Во­про­сы, ко­то­рые он за­да­вал, были про­сты­ми и од­но­вре­мен­но глу­бо­ки­ми имен­но бла­го­да­ря своей про­сто­те. (10)Он хотел знать всё о небе, о звёздах, о гра­ни­цах Все­лен­ной. (11)Он хотел знать, по­че­му на­се­ко­мые ле­та­ют и по­че­му у че­ло­ве­ка нет кры­льев. (12)Он хотел знать, от­че­го люди пла­чут и по­че­му ему ино­гда хо­чет­ся сме­ять­ся и кри­чать... (13)Но ро­ди­те­ли от­ве­ти­ли ему лишь улыб­кой и шут­ка­ми. «(14)И в кого толь­ко пошёл этот малыш? (15)Он ни в чём не похож на нас... (16)И мне даже стыд­но за его во­про­сы, такое впе­чат­ле­ние, что он со­всем ни­че­го не по­ни­ма­ет... (17)По­че­му ты не такой, как осталь­ные твои то­ва­ри­щи? (18)По­че­му ты не иг­ра­ешь с дру­зья­ми? (19)Сынок, что ещё я могу рас­ска­зать тебе про луну, если не знаю боль­ше того, что уже рас­ска­зал?»

(20)Пре­жде си­я­ю­щий и счаст­ли­вый взгляд ребёнка сде­лал­ся хму­рым, как осен­ние не­бе­са, на него легла тень, ко­то­рая лучше ты­ся­чи сло­ва­рей могла бы рас­ска­зать, что такое грусть. (21)И мне ка­жет­ся, что имен­но в этот миг он утра­тил свою до­вер­чи­вость и не­по­сред­ствен­ность и, сам того не желая и не по­ни­мая, рань­ше вре­ме­ни по­взрос­лел. (22)Он усво­ил же­сто­кий жиз­нен­ный урок: надо мол­чать, стал­ки­ва­ясь с не­по­ни­ма­ни­ем, пря­тать в глу­би­не души свои со­кро­вен­ные мечты, не го­во­рить о пре­крас­ном, а вы­ска­зы­вать лишь то, что дру­гие хотят услы­шать.

(23)И если сна­ча­ла я уви­де­ла ребёнка, то те­перь пе­ре­до мной был взрос­лый че­ло­век, на чьих пле­чах лежал груз пе­ре­жи­то­го, груз боли и гру­сти. (24)По­че­му мы об­ре­ка­ем на ги­бель кра­со­ту и не­вин­ность? (25)Где тот ребёнок, ко­то­рый когда-то жил в нас и чей голос до сих пор дол­жен был бы зву­чать в нашем серд­це, про­буж­дая не­ис­чер­па­е­мое лю­бо­пыт­ство и по­треб­ность в любви? (26)Не­уже­ли мы боль­ше не спо­соб­ны вос­при­ни­мать доб­рое и чи­стое? (27)Не­уже­ли наше взрос­ле­ние обя­за­тель­но свя­за­но с по­те­рей дет­ско­го уме­ния удив­лять­ся?

(28)Пе­чаль­ным ока­зал­ся тот день, когда я уви­де­ла этого ребёнка.

(29) Те­перь я не­устан­но буду всмат­ри­вать­ся в лица окру­жа­ю­щих в по­ис­ках дру­го­го та­ко­го же взгля­да, ко­то­рый по­ве­да­ет мне о бес­хит­рост­но­сти пер­вых иде­а­лов, ещё не за­грязнённых раз­гу­лом со­вре­мен­но­го ритма жизни.

(30) Я буду ис­кать юные, пыт­ли­вые и неж­ные глаза; глаза, в ко­то­рых от­ра­жа­ет­ся тоска по небу и веч­ным во­про­сам, что на­хо­дят ответ лишь в глу­би­не че­ло­ве­че­ской души, спя­щей се­год­ня в ожи­да­нии луч­ших времён.

* Делия Стейн­берг Гу­сман (род. в 1943 году)  — ар­ген­тин­ский и ис­пан­ский му­зы­кант, фи­ло­соф, куль­ту­ро­лог, пи­са­тель, автор мно­же­ства работ, книги «Се­год­ня я уви­де­ла...».

(1)Когда при Берге про­из­но­си­ли слово «ро­ди­на», он усме­хал­ся. (2)Не за­ме­чал кра­со­ты при­ро­ды во­круг, не по­ни­мал, когда бойцы го­во­ри­ли: «(3)Вот отобьём род­ную землю и на­по­им коней из род­ной реки».

- (4)Тре­пот­ня! - мрач­но го­во­рил Берг. - (5)У таких, как мы, нет и не может быть ро­ди­ны.

- (6)Эх, Берг, су­хар­ная душа! - с тяжёлым уко­ром от­ве­ча­ли бойцы. - (7)Ты землю не лю­бишь, чудак. (8)А ещё ху­дож­ник!

(9) Может быть, по­это­му Бергу и не уда­ва­лись пей­за­жи.

(10) Через не­сколь­ко лет ран­ней осе­нью Берг от­пра­вил­ся в му­ром­ские леса, на озеро, где про­во­дил лето его друг ху­дож­ник Ярцев, и про­жил там около ме­ся­ца. (11)Он не со­би­рал­ся ра­бо­тать и не взял с собой мас­ля­ных кра­сок, а привёз толь­ко ма­лень­кую ко­роб­ку с ак­ва­ре­лью.

(12)Целые дни он лежал на ещё зелёных по­ля­нах и рас­смат­ри­вал цветы и травы, со­би­рал ярко-крас­ные ягоды ши­пов­ни­ка и па­ху­чий мож­же­вель­ник, длин­ную хвою, ли­стья осин, где по ли­мон­но­му полю были раз­бро­са­ны чёрные и синие пятна, хруп­кие лишаи неж­но­го пе­пель­но­го от­тен­ка и вя­ну­щую гвоз­ди­ку. (13)Он тща­тель­но раз­гля­ды­вал осен­ние ли­стья с из­нан­ки, где жел­тиз­на была чуть тро­ну­та свин­цо­вой из­мо­ро­зью.

(14)На за­ка­тах жу­рав­ли­ные стаи с кур­лы­ка­ньем ле­те­ли над озе­ром на юг, и Ваня Зотов, сын лес­ни­ка, каж­дый раз го­во­рил Бергу:

- (15)Ка­жись, ки­да­ют нас птицы, летят к тёплым морям.

(16)Берг впер­вые по­чув­ство­вал глу­пую обиду: жу­рав­ли по­ка­за­лись ему пре­да­те­ля­ми. (17)Они бро­са­ли без со­жа­ле­ния этот лес­ной и тор­же­ствен­ный край, пол­ный безы­мян­ных озёр, не­про­лаз­ных за­ро­с­лей, сухой лист­вы, мер­но­го гула сосен и воз­ду­ха, пах­ну­ще­го смо­лой и сы­ры­ми бо­лот­ны­ми мхами.

(18)Как-то Берг проснул­ся со стран­ным чув­ством. (19)Лёгкие тени вет­вей дро­жа­ли на чи­стом полу, а за две­рью сияла тихая си­не­ва. (20)Слово «си­я­ние» Берг встре­чал толь­ко в кни­гах по­этов, счи­тал его вы­спрен­ним и лишённым яс­но­го смыс­ла. (21)Но те­перь он понял, как точно это слово пе­ре­даёт тот осо­бый свет, какой ис­хо­дит от сен­тябрь­ско­го неба и солн­ца.

(22)Берг взял крас­ки, бу­ма­гу и, не на­пив­шись даже чаю, пошёл на озеро. (23)Ваня перевёз его на даль­ний берег.

(24)Берг то­ро­пил­ся. (25)Берг хотел всю силу кра­сок, всё уме­ние своих рук, всё то, что дро­жа­ло где-то на серд­це, от­дать этой бу­ма­ге, чтобы хоть в сотой доле изоб­ра­зить ве­ли­ко­ле­пие этих лесов, уми­ра­ю­щих ве­ли­ча­во и про­сто. (26)Берг ра­бо­тал как одер­жи­мый, пел и кри­чал.

...(27)Через два ме­ся­ца в дом Берга при­нес­ли из­ве­ще­ние о вы­став­ке, в ко­то­рой тот дол­жен был участ­во­вать: про­си­ли со­об­щить, сколь­ко своих работ ху­дож­ник вы­ста­вит на этот раз. (28)Берг сел к столу и быст­ро на­пи­сал: «Вы­став­ляю толь­ко один этюд ак­ва­ре­лью, сде­лан­ный этим летом, - мой пер­вый пей­заж».

(29)Спу­стя время Берг сидел и думал. (30)Он хотел про­сле­дить, ка­ки­ми не­уло­ви­мы­ми пу­тя­ми по­яви­лось у него ясное и ра­дост­ное чув­ство ро­ди­ны. (31)Оно зрело не­де­ля­ми, го­да­ми, де­ся­ти­ле­ти­я­ми, но по­след­ний тол­чок дал лес­ной край, осень, крики жу­рав­лей и Ваня Зотов.

- (32)Эх, Берг, су­хар­ная душа! - вспом­нил он слова бой­цов.

(33)Бойцы тогда были правы. (34)Берг знал, что те­перь он свя­зан со

своей стра­ной не толь­ко ра­з­умом, но и всем серд­цем, как ху­дож­ник, и что лю­бовь к ро­ди­не сде­ла­ла его умную, но сухую жизнь тёплой, весёлой и во сто крат более пре­крас­ной, чем рань­ше.

* Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич Па­у­стов­ский (1892-1968)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, клас­сик рус­ской ли­те­ра­ту­ры.

(1)Когда бываю в Крас­но­яр­ске, я все­гда еду в Ов­сян­ку к Вик­то­ру Пет­ро­ви­чу: прой­тись по его селу, за­гля­нуть в его домик, зайти в его биб­лио­те­ку, в его церк­вуш­ку...

(2)Вик­тор Пет­ро­вич Аста­фьев явил­ся на свет 1 мая 1924 года и, прой­дя через си­рот­ство, без­дом­ность, кровь, раны и грязь войны, через цепь не­скон­ча­е­мых битв, пе­ре­не­ся всю боль и ка­торж­ные муки пи­са­тель­ско­го труда, оста­вил нас по­ут­ру 29 но­яб­ря 2001 года.

(3)Ка­за­лось бы, жизнь де­ла­ла всё, чтобы не было у нас та­ко­го пи­са­те­ля. (4)Она изу­ве­чи­ла его дет­ство, ки­ну­ла в мя­со­руб­ку войны, до­би­ва­ла вер­нув­ше­го­ся с фрон­та сол­да­та по­сле­во­ен­ной ни­ще­той и го­ло­ду­хой, му­чи­ла со­зна­ние идео­ло­ги­че­ски­ми дог­ма­ми, кром­са­ла без­жа­лост­ным цен­зур­ным скаль­пе­лем луч­шие стро­ки. (5)Он вы­сто­ял! (6)Не сде­лал­ся ни озлоб­лен­ным обы­ва­те­лем, ни дис­си­ден­том с ку­ки­шем в кар­ма­не, ни ли­те­ра­тур­ным ба­ри­ном вроде тех, чьи имена как-то мгно­вен­но ис­чез­ли, ка­ну­ли в лету. (7)Он все­гда оста­вал­ся самим собой, не счи­та­ясь с пу­сты­ми и без­дар­ны­ми мне­ни­я­ми, с «ве­я­ни­я­ми» вре­ме­ни, с на­вя­зы­ва­е­мы­ми нор­ма­ми. (8)Аста­фьев сам по себе был и норма, и пра­ви­ло и, как до­ка­за­ло время, стал ис­тин­но на­ци­о­наль­ным пи­са­те­лем в самом вы­со­ком смыс­ле этого труд­но­го по­ня­тия. (9)Все мы, кто знал его, был в пе­ре­пис­ке с ним, дру­жил с ним, как-то при­вык­ли к тому, что есть вот такой у нас Вик­тор Пет­ро­вич − муд­рый, весёлый, рас­су­ди­тель­ный, го­ря­чий.

(10)Аста­фьев учил нас пре­жде всего сво­бо­де и сам был сво­бод­ным − и в жизни, и в твор­че­стве. (11)Помню, на одной из встреч его спро­си­ли: «Как стать сво­бод­ным че­ло­ве­ком?» (12)Вик­тор Пет­ро­вич с улыб­кой от­ве­тил: «(13)Нач­ни­те с того, что пе­ре­стань­те врать са­мо­му себе и про­ги­бать­ся перед на­чаль­ни­ком».

(14)Уста­лый, боль­ной, ис­тру­див­ший душу до дна, он каж­дое утро са­дил­ся за ра­бо­чий стол, чтобы не толь­ко успеть до­пи­сать за­ду­ман­ное (сколь­ко ещё оста­лось не­рождённых сю­же­тов и ге­ро­ев, с ко­то­ры­ми нам уже ни­ко­гда не встре­тить­ся!), но и для того, чтобы чест­но за­ра­бо­тать свой хлеб, кор­мить семью, под­ни­мать сирот-вну­ков, по­мо­гать сыну и его семье. (15)«Какая тяж­кая, сжи­га­ю­щая нас, как на огне, наша ра­бо­та!» − пишет он в одном из писем. (16)А в дру­гом пись­ме: «...даже ку­вал­да, ко­то­рой в своё время ору­до­вал в ли­тей­ном цехе, не вы­ма­ты­ва­ла так, как „лёгонь­кое“ перо пи­са­те­ля. (17)Но и, ко­неч­но же, ни одна моя ра­бо­та и не при­но­си­ла столь­ко вос­тор­га, как это ли­те­ра­тур­ное дело. (18)Когда вдруг из ни­че­го, из обык­но­вен­но­го пу­зырь­ка с чер­ни­ла­ми из­влечёшь что-то по­хо­жее на жизнь, вос­со­здашь из слов до­ро­гую себе, а ино­гда и дру­гим людям кар­тин­ку или ха­рак­тер и замрёшь, как ху­дож­ник перед по­лот­ном, поражённый этим вол­шеб­ством – ведь из ни­че­го по­лу­чи­лось! (19)Гос­по­ди! (20)Да не­уже­ли это я сде­лал?»

(21)Без­услов­но, душа Аста­фье­ва, звез­да Аста­фье­ва будет вечно све­тить на­сто­я­щим и бу­ду­щим его чи­та­те­лям. (22)И он вечно будет наш…

(по Г. К. Са­про­но­ву *)

* Ген­на­дий Кон­стан­ти­но­вич Са­про­нов (1952–2009) – жур­на­лист, из­да­тель, член Ас­со­ци­а­ции кни­го­из­да­те­лей Рос­сии.

(1)Когда бываю в Крас­но­яр­ске, я все­гда еду в Ов­сян­ку к Вик­то­ру Пет­ро­ви­чу: прой­тись по его селу, за­гля­нуть в его домик, зайти в его биб­лио­те­ку, в его церк­вуш­ку...

(2)Вик­тор Пет­ро­вич Аста­фьев явил­ся на свет 1 мая 1924 года и, прой­дя через си­рот­ство, без­дом­ность, кровь, раны и грязь войны, через цепь не­скон­ча­е­мых битв, пе­ре­не­ся всю боль и ка­торж­ные муки пи­са­тель­ско­го труда, оста­вил нас по­ут­ру 29 но­яб­ря 2001 года.

(3)Ка­за­лось бы, жизнь де­ла­ла всё, чтобы не было у нас та­ко­го пи­са­те­ля. (4)Она изу­ве­чи­ла его дет­ство, ки­ну­ла в мя­со­руб­ку войны, до­би­ва­ла вер­нув­ше­го­ся с фрон­та сол­да­та по­сле­во­ен­ной ни­ще­той и го­ло­ду­хой, му­чи­ла со­зна­ние идео­ло­ги­че­ски­ми дог­ма­ми, кром­са­ла без­жа­лост­ным цен­зур­ным скаль­пе­лем луч­шие стро­ки. (5)Он вы­сто­ял! (6)Не сде­лал­ся ни озлоб­лен­ным обы­ва­те­лем, ни дис­си­ден­том с ку­ки­шем в кар­ма­не, ни ли­те­ра­тур­ным ба­ри­ном вроде тех, чьи имена как-то мгно­вен­но ис­чез­ли, ка­ну­ли в лету. (7)Он все­гда оста­вал­ся самим собой, не счи­та­ясь с пу­сты­ми и без­дар­ны­ми мне­ни­я­ми, с «ве­я­ни­я­ми» вре­ме­ни, с на­вя­зы­ва­е­мы­ми нор­ма­ми. (8)Аста­фьев сам по себе был и норма, и пра­ви­ло и, как до­ка­за­ло время, стал ис­тин­но на­ци­о­наль­ным пи­са­те­лем в самом вы­со­ком смыс­ле этого труд­но­го по­ня­тия. (9)Все мы, кто знал его, был в пе­ре­пис­ке с ним, дру­жил с ним, как-то при­вык­ли к тому, что есть вот такой у нас Вик­тор Пет­ро­вич − муд­рый, весёлый, рас­су­ди­тель­ный, го­ря­чий.

(10)Аста­фьев учил нас пре­жде всего сво­бо­де и сам был сво­бод­ным − и в жизни, и в твор­че­стве. (11)Помню, на одной из встреч его спро­си­ли: «Как стать сво­бод­ным че­ло­ве­ком?» (12)Вик­тор Пет­ро­вич с улыб­кой от­ве­тил: «(13)Нач­ни­те с того, что пе­ре­стань­те врать са­мо­му себе и про­ги­бать­ся перед на­чаль­ни­ком».

(14)Уста­лый, боль­ной, ис­тру­див­ший душу до дна, он каж­дое утро са­дил­ся за ра­бо­чий стол, чтобы не толь­ко успеть до­пи­сать за­ду­ман­ное (сколь­ко ещё оста­лось не­рождённых сю­же­тов и ге­ро­ев, с ко­то­ры­ми нам уже ни­ко­гда не встре­тить­ся!), но и для того, чтобы чест­но за­ра­бо­тать свой хлеб, кор­мить семью, под­ни­мать сирот-вну­ков, по­мо­гать сыну и его семье. (15)«Какая тяж­кая, сжи­га­ю­щая нас, как на огне, наша ра­бо­та!» − пишет он в одном из писем. (16)А в дру­гом пись­ме: «...даже ку­вал­да, ко­то­рой в своё время ору­до­вал в ли­тей­ном цехе, не вы­ма­ты­ва­ла так, как „лёгонь­кое“ перо пи­са­те­ля. (17)Но и, ко­неч­но же, ни одна моя ра­бо­та и не при­но­си­ла столь­ко вос­тор­га, как это ли­те­ра­тур­ное дело. (18)Когда вдруг из ни­че­го, из обык­но­вен­но­го пу­зырь­ка с чер­ни­ла­ми из­влечёшь что-то по­хо­жее на жизнь, вос­со­здашь из слов до­ро­гую себе, а ино­гда и дру­гим людям кар­тин­ку или ха­рак­тер и замрёшь, как ху­дож­ник перед по­лот­ном, поражённый этим вол­шеб­ством – ведь из ни­че­го по­лу­чи­лось! (19)Гос­по­ди! (20)Да не­уже­ли это я сде­лал?»

(21)Без­услов­но, душа Аста­фье­ва, звез­да Аста­фье­ва будет вечно све­тить на­сто­я­щим и бу­ду­щим его чи­та­те­лям. (22)И он вечно будет наш…

(по Г. К. Са­про­но­ву *)

* Ген­на­дий Кон­стан­ти­но­вич Са­про­нов (1952–2009) – жур­на­лист, из­да­тель, член Ас­со­ци­а­ции кни­го­из­да­те­лей Рос­сии.

(1)Че­ло­век дол­жен из­лу­чать доб­ро­ту и жить в сфере добра. (2)Эта сфера добра в зна­чи­тель­ной сте­пе­ни создаётся им самим. (3)Она создаётся из его доб­рых дел, доб­рых чувств, доб­рых воз­дей­ствий на окру­жа­ю­щую среду, па­мя­ти на добро.

(4)Злое дело за­бы­ва­ет­ся быст­рее, чем доб­рое. (5)Может быть, это про­ис­хо­дит от­то­го, что вспо­ми­нать хо­ро­шее при­ят­нее, чем злое? (6)Ко­неч­но, при­ят­нее! (7)Но дело и в дру­гом. (8)Зло дро­бит об­ще­ство. (9)Оно «се­па­рат­но» по своей при­ро­де. (10)Добро же со­ци­аль­но в ши­ро­ком смыс­ле этого слова. (11)Оно со­еди­ня­ет, объ­еди­ня­ет, род­нит. (12)Оно вы­зы­ва­ет сим­па­тию, друж­бу, лю­бовь. (13)По­это­му злые объ­еди­не­ния не­дол­го­веч­ны. (14)Они ос­но­вы­ва­ют­ся на общ­но­сти вре­мен­ных ин­те­ре­сов.

(15)«Вол­чья стая», обозлённая, дикая, же­сто­кая, без­жа­лост­ная, оска­лив­ша­я­ся, со вздыб­лен­ной шер­стью, с на­ли­ты­ми кро­вью гла­за­ми, рано или позд­но кон­ча­ет­ся дра­кой вол­ков. (16)Объ­еди­не­ние же на почве доб­ро­го дела, доб­рых чувств, доб­ро­ты живёт даже тогда, когда за­вер­ше­но само доб­рое дело, по­слу­жив­шее при­чи­ной его со­зда­ния. (17)Доб­рое объ­еди­не­ние живёт в душах людей даже тогда, когда за­вер­ше­на и за­бы­та прак­ти­че­ская не­об­хо­ди­мость та­ко­го объ­еди­не­ния.

(18)Добро выше прак­ти­че­ской нужды! (19)По­то­му в жизни добро и, со­от­вет­ствен­но, доб­ро­та, по­жа­луй, цен­нее всего, и при этом доб­ро­та умная, це­ле­на­прав­лен­ная. (20)Умная доб­ро­та – самое цен­ное в че­ло­ве­ке, самое к нему рас­по­ла­га­ю­щее и самое в ко­неч­ном счёте вер­ное по пути к лич­но­му сча­стью. (21)Сча­стья до­сти­га­ет тот, кто стре­мит­ся сде­лать счаст­ли­вы­ми дру­гих и спо­со­бен хоть на время за­быть о своих ин­те­ре­сах, о себе. (22)Это «не­раз­мен­ный рубль».

(23)Вот тут об­ра­тим вни­ма­ние ещё на одну черту сферы добра. (24)Она плот­но свя­за­на с тра­ди­ци­я­ми род­ной куль­ту­ры, с куль­ту­рой че­ло­ве­че­ства во­об­ще, с его про­шлым и бу­ду­щим. (25)Сфера добра боль­шая. (26)Сфера добра проч­ная, не­со­кру­ши­мая, хотя и труд­нее до­сти­га­ет­ся, чем фор­ми­ру­ет­ся сфера зла. (27)Сфера добра ближе к веч­но­сти.

(28)Вот по­че­му сфера добра тре­бу­ет от каж­до­го из нас вни­ма­ния к ис­то­рии – своей и ми­ро­вой, к куль­тур­ным цен­но­стям, на­коп­лен­ным всем че­ло­ве­че­ством, к цен­но­стям гу­ма­ни­тар­ным в первую оче­редь. (29)Изоб­ра­зи­тель­ное ис­кус­ство, ли­те­ра­ту­ра, му­зы­ка, ар­хи­тек­ту­ра, гра­до­стро­и­тель­ство и при­род­ный ланд­шафт, со­здан­ный одной при­ро­дой или при­ро­дой в союзе с че­ло­ве­ком, – изу­че­ние всех этих гу­ма­ни­тар­ных цен­но­стей умно­жа­ет, укреп­ля­ет, по­вы­ша­ет нрав­ствен­ность от­дель­но­го че­ло­ве­ка и всего об­ще­ства. (30)А без нрав­ствен­но­сти, в свою оче­редь, не дей­ству­ют со­ци­аль­ные и эко­но­ми­че­ские, ис­то­ри­че­ские и любые дру­гие за­ко­ны, ко­то­рые со­зда­ют бла­го­со­сто­я­ние и са­мо­со­зна­ние че­ло­ве­че­ства.

(31)И в этом огром­ный прак­ти­че­ский ре­зуль­тат «не­прак­ти­че­ско­го» по своей при­ро­де добра.

(32)Вот по­че­му дело каж­до­го в от­дель­но­сти и всех вме­сте – при­умно­жать добро, чтить и хра­нить тра­ди­ции, знать и ува­жать род­ную ис­то­рию и ис­то­рию всего че­ло­ве­че­ства. (33)Знать это, пом­нить об этом все­гда и сле­до­вать пу­тя­ми добра и доб­ро­ты – очень и очень важно.

(по Д. С. Лихачёву*)

* Дмит­рий Сер­ге­е­вич Лихачёв (1906–1999) – со­вет­ский и рос­сий­ский фи­ло­лог, куль­ту­ро­лог, ис­кус­ство­вед, ака­де­мик РАН.

(1)Без со­мне­ния, ста­рость – это сту­пень нашей жизни, име­ю­щая, как и любая дру­гая её сту­пень, своё соб­ствен­ное лицо, соб­ствен­ную ат­мо­сфе­ру, соб­ствен­ные ра­до­сти и го­ре­сти. (2)По­верь­те: у нас, се­до­вла­сых ста­ри­ков, есть, как и у всех наших млад­ших со­бра­тьев, своя цель, при­да­ю­щая смысл на­ше­му су­ще­ство­ва­нию. (3)Быть ста­рым – такая же пре­крас­ная и не­об­хо­ди­мая за­да­ча, как быть мо­ло­дым. (4)Ста­рик, ко­то­ро­му ста­рость и се­ди­ны толь­ко не­на­вист­ны и страш­ны, такой же не­до­стой­ный пред­ста­ви­тель своей сту­пе­ни жизни, как мо­ло­дой и силь­ный, ко­то­рый не­на­ви­дит своё за­ня­тие и каж­до­днев­ный труд и ста­ра­ет­ся от них увиль­нуть.

(5)Ко­ро­че го­во­ря, чтобы в ста­ро­сти ис­пол­нить своё на­зна­че­ние и спра­вить­ся со своей за­да­чей, надо быть со­глас­ным со ста­ро­стью и со всем, что она при­но­сит с собой, надо ска­зать ей «да». (6)Без этого «да», без го­тов­но­сти от­дать­ся тому, чего тре­бу­ет от нас при­ро­да, мы те­ря­ем – стары мы или мо­ло­ды – цен­ность и смысл своих дней и об­ма­ны­ва­ем жизнь.

(7)Го­ни­мые же­ла­ни­я­ми, меч­та­ми, стра­стя­ми, мы, как боль­шин­ство людей, мча­лись через не­де­ли, ме­ся­цы, годы и де­ся­ти­ле­тия нашей жизни, бурно пе­ре­жи­вая удачи и разо­ча­ро­ва­ния, – а се­год­ня, осто­рож­но ли­стая боль­шую ил­лю­стри­ро­ван­ную книгу нашей соб­ствен­ной жизни, мы удив­ля­ем­ся тому, как пре­крас­но и слав­но уйти от этой гонки и от­дать­ся жизни со­зер­ца­тель­ной. (8)Мы де­ла­ем­ся спо­кой­нее, снис­хо­ди­тель­нее, и чем мень­ше ста­но­вит­ся наша по­треб­ность вме­ши­вать­ся и дей­ство­вать, тем боль­ше ста­но­вит­ся наша спо­соб­ность при­смат­ри­вать­ся и при­слу­ши­вать­ся к свет­лой и ясной жизни при­ро­ды и к жизни наших со­бра­тьев, на­блю­дая за её ходом без кри­ти­ки и не пе­ре­ста­вая удив­лять­ся её раз­но­об­ра­зию, ино­гда с уча­сти­ем и тихой гру­стью, ино­гда со сме­хом, чи­стой ра­до­стью, с юмо­ром.

(9)…Не­дав­но я стоял у себя в саду у ко­ст­ра, под­бра­сы­вая в него ли­стья и сухие ветки. (10)Мимо ко­лю­чей из­го­ро­ди про­хо­ди­ла какая-то ста­рая жен­щи­на, лет, на­вер­ное, вось­ми­де­ся­ти, она оста­но­ви­лась и стала на­блю­дать за мной. (11)Я по­здо­ро­вал­ся с ней, тогда она за­сме­я­лась и ска­за­ла: «(12)Пра­виль­но сде­ла­ли, что раз­ве­ли костёр. (13)В нашем воз­расте надо при­но­рав­ли­вать­ся к аду». (14)Так был задан тон раз­го­во­ру, в ко­то­ром мы жа­ло­ва­лись друг другу на вся­че­ские бо­ляч­ки и беды, но каж­дый раз шут­ли­во. (15)А в конце бе­се­ды мы при­зна­лись, что при всём при том мы ещё не так уж страш­но стары.

(16)Когда со­всем мо­ло­дые люди с пре­вос­ход­ством их силы и на­ив­но­сти сме­ют­ся у нас за спи­ной, на­хо­дя смеш­ны­ми нашу тяжёлую по­ход­ку и наши жи­ли­стые шеи, мы вспо­ми­на­ем, как, об­ла­дая такой же силой и такой же на­ив­но­стью, сме­я­лись когда-то и мы. (17)Толь­ко те­перь мы вовсе не ка­жем­ся себе по­беждёнными и по­би­ты­ми, а ра­ду­ем­ся тому, что пе­ре­рос­ли эту сту­пень жизни и стали не­мно­го умней и тер­пи­мей. (18)Чего и вам же­ла­ем.

(по по Г. Гессе*)

* Гер­ман Гессе (1877–1962) – не­мец­кий пи­са­тель и ху­дож­ник, ла­у­ре­ат Но­бе­лев­ской пре­мии.

(1)Да­вай­те, до­ро­гой чи­та­тель, за­ду­ма­ем­ся о том, яв­ля­ет­ся ли сказ­ка чем-то далёким от нас и на­сколь­ко она нужна нам. (2)Мы со­вер­ша­ем некое па­лом­ни­че­ство в вол­шеб­ные, во­жде­лен­ные и пре­крас­ные края, читая или слу­шая сказ­ки. (3)Что же при­но­сят люди из этих краев? (4)Что влечёт их туда? (5)О чём спра­ши­ва­ет че­ло­век сказ­ку и что имен­но она от­ве­ча­ет ему? (6)Че­ло­век все­гда спра­ши­вал сказ­ку о том, о чём все­гда и все люди, из века в век, будут спра­ши­вать, о том, что всем нам важно и не­об­хо­ди­мо. (7)В первую оче­редь, о сча­стье. (8)Само ли оно в жизни при­хо­дит или его надо до­бы­вать? (9)Не­уже­ли не­пре­мен­но нужны труды, ис­пы­та­ния, опас­но­сти и по­дви­ги? (10)В чём же сча­стье че­ло­ве­ка? (11)В бо­гат­стве ли? (12)Или, может быть, в доб­ро­те и право­те?

(13)Что такое судь­ба? (14)Не­уже­ли её нель­зя одо­леть и че­ло­ве­ку остаётся по­кор­но си­деть и ждать у моря по­го­ды? (15)И сказ­ка щедро под­ска­зы­ва­ет, как быть че­ло­ве­ку на рас­пу­тье жиз­нен­ных дорог и в глу­би­не жиз­нен­но­го леса, в беде и в не­сча­стье.

(16)Что важ­нее – внеш­няя обо­лоч­ка или не­зри­мая кра­со­та? (17)Как рас­по­знать, как учу­ять пре­крас­ную душу у стра­ши­ли­ща и урод­ли­вую душу у кра­са­ви­цы?

(18)И на­ко­нец, прав­да ли, что воз­мож­но толь­ко воз­мож­ное, а не­воз­мож­ное и в самом деле не­воз­мож­но? (19)Не та­ят­ся ли в вещах и душах, окру­жа­ю­щих нас, такие воз­мож­но­сти, о ко­то­рых не вся­кий и го­во­рить ре­ша­ет­ся?

(20)Вот о чём спра­ши­ва­ет че­ло­век, и осо­бен­но рус­ский че­ло­век, свою сказ­ку. (21)И сказ­ка от­ве­ча­ет не о том, чего нет и не бы­ва­ет, а о том, что те­перь есть и все­гда будет. (22)Ведь сказ­ка – это ответ всё ис­пы­тав­шей древ­но­сти на во­про­сы всту­па­ю­щей в мир дет­ской души. (23)Здесь муд­рая древ­ность бла­го­слов­ля­ет рус­ское мла­ден­че­ство на ещё не ис­пы­тан­ную им труд­ную жизнь, со­зер­цая из глу­би­ны сво­е­го на­ци­о­наль­но­го опыта труд­но­сти жиз­нен­но­го пути.

(24)Все люди де­лят­ся на людей, жи­ву­щих со сказ­кой, и людей, жи­ву­щих без сказ­ки. (25)И люди, жи­ву­щие со сказ­кой, имеют дар и сча­стье… во­про­шать свой народ о пер­вой и по­след­ней жиз­нен­ной муд­ро­сти и с от­кры­той душой вни­мать от­ве­там его пер­во­на­чаль­ной, до­и­сто­ри­че­ской фи­ло­со­фии. (26)Такие люди живут как бы в ладу со своею на­ци­о­наль­ною сказ­кою. (27)И благо нам, если мы со­хра­ня­ем в душе веч­но­го ребёнка, то есть умеем и спра­ши­вать, и вы­слу­ши­вать голос нашей сказ­ки.

(по И.А. Ильи­ну*)

*Иван Алек­сан­дро­вич Ильин (1883–1954) – рус­ский фи­ло­соф, пи­са­тель и пуб­ли­цист.

(1)Од­на­ж­ды Ар­хи­мед сел в ванну и вдруг по­чув­ство­вал, будто стал легче. (2)Он и рань­ше са­дил­ся в ванну, и мно­гие до него де­ла­ли то же самое. (3)Но до этого ис­то­ри­че­ско­го слу­чая ни­ко­му и в го­ло­ву не при­хо­ди­ло, что тело, по­гружённое в жид­кость, те­ря­ет в своём весе столь­ко, сколь­ко весит вы­тес­нен­ная телом жид­кость. (4)Ар­хи­мед уди­вил­ся. (5)Когда он уди­вил­ся  — он за­ду­мал­ся. (6)А когда он за­ду­мал­ся – он от­крыл ве­ли­кую тайну при­ро­ды.

(7)Может быть, всё это про­ис­хо­ди­ло и не так. (8)Но факт остаётся фак­том: закон Ар­хи­ме­да су­ще­ству­ет, и те, кто по­лу­ча­ет «двой­ки» за не­зна­ние его, могут это под­твер­дить.

(9)Мне ка­жет­ся, что все от­кры­тия про­ис­хо­дят от­то­го, что люди не­рав­но­душ­ны. (10)Что они умеют удив­лять­ся.

(11)Ска­жем, сидел себе Нью­тон в саду. (12)Смот­рит  — упало яб­ло­ко. (13)Ну, упало и упало. (14)По­ды­ми и съешь. (15)Ни­ко­го не удив­ля­ло это ни­ко­гда. (16)А Нью­тон уди­вил­ся: «По­че­му это оно упало?» (17)Уди­вил­ся, за­ду­мал­ся и от­крыл закон все­мир­но­го тя­го­те­ния.

(18)Ко­неч­но, всё это го­раз­до слож­нее. (19)Всё это тре­бо­ва­ло огром­но­го труда, огром­ных зна­ний. (20)Я рас­ска­зы­ваю об этом так не­слож­но по­то­му, что это, на­вер­но, тебе из­вест­но. (21)И потом я хочу ска­зать, что, если ты не уме­ешь удив­лять­ся, если ты рав­но­ду­шен, скуч­но тебе будет жить на свете.

(22)Если бы люди не умели удив­лять­ся, я прямо не знаю, что с ними было бы. (23)Они ни­че­го бы не при­ду­ма­ли и ни­че­го бы не от­кры­ли. (24)Они не умели бы вы­ра­щи­вать хлеб, ле­тать в кос­мос. (25)И, кроме того, они не умели бы со­зда­вать му­зы­ку, со­чи­нять стихи, ри­со­вать кар­ти­ны.

(26)Вот идёт в лесу че­ло­век. (27)Слы­шит: поют птицы. (28)Ну, поют и поют, эка не­ви­даль! (29)А иной уди­вит­ся: очень не­обык­но­вен­но и слад­ко поют. (30)И за­ду­ма­ет­ся...

(31)А дру­гой че­ло­век уди­вит­ся крас­кам и цве­там при­ро­ды. (32)И начнёт сам про­бо­вать со­че­тать эти крас­ки. (33)По­лу­ча­ет­ся кар­ти­на.

(34)Тре­тий, слу­шая че­ло­ве­че­скую речь, вни­кая в раз­го­во­ры людей, вдруг уди­вит­ся, как увле­ка­тель­но и точно или, на­о­бо­рот, нудно и не­вер­но люди из­ла­га­ют свои мысли. (35)И сам на­чи­на­ет ду­мать над сло­ва­ми, про­бо­вать их в раз­ных со­че­та­ни­ях, стро­ить из них пред­ло­же­ния, при­ме­рять к дей­стви­тель­но­сти, ис­кать самые точ­ные и нуж­ные слова.

(36)Ко­неч­но, есть люди, ко­то­рых ничто не удив­ля­ет. (37)Они смот­рят на мир как-то од­но­бо­ко: чего бы по­ку­шать в этом мире или чего бы при­сво­ить? (38)У них явные рас­хож­де­ния с Нью­то­ном. (39)Они бы это яб­ло­ко про­сто сже­ва­ли без вся­ко­го все­мир­но­го тя­го­те­ния. (40)Они берут вол­шеб­ный ковёр-самолёт и при­би­ва­ют его на стен­ку, чтоб не летал. (41)Они цве­та­ми ко­ро­ву на­кор­мят, птицу и перья ощип­лют, а что ка­са­ет­ся слов, так они ни разу не об­ра­тят вни­ма­ния на то, о чём бол­та­ют.

(42)Очень скуч­ные люди. (43)Прямо жалко их и даже как-то стыд­но за них.

(44)А ты по­про­буй уди­вить­ся. (45)Всё в этом мире не­про­сто. (46)Всё на­хо­дит­ся во вза­и­мо­свя­зи. (47)По­это­му су­ще­ству­ют пре­крас­ные вещи и пре­крас­ные сказ­ки. (48)По­это­му су­ще­ству­ют мечты и ре­аль­ность.

(49)По­это­му су­ще­ству­ют друж­ба и борь­ба. (50)И на­сто­я­щая му­зы­ка, и на­сто­я­щая жи­во­пись, и на­сто­я­щие стихи.

(51)И по­это­му люди бы­ва­ют счаст­ли­вы.

(52)Жизнь уди­ви­тель­на. (53)И люди тоже уди­ви­тель­ны. (54)И каж­дый, если бы за­хо­тел, мог бы уви­деть и узнать в ты­ся­чу раз боль­ше, чем знает и видит.

(по Л.И. Ли­хо­де­е­ву*)

* Лео­нид Из­ра­и­ле­вич Ли­хо­де­ев (1921–1994) – рус­ский пи­са­тель, автор очер­ков, фе­лье­то­нов, ро­ма­на-эпо­пеи «Се­мей­ный ка­лен­дарь, или Жизнь от конца до на­ча­ла».

(1)Небо за­во­лок­ло злыми ту­ча­ми, дождь пе­чаль­но ко­ло­тил в стёкла и на­го­нял на душу тоску. (2)В за­дум­чи­вой позе, с расстёгну­тым жи­ле­том и за­ло­жив руки в кар­ма­ны, стоял у окна и смот­рел на хму­рую улицу хо­зя­ин го­род­ско­го лом­бар­да По­ли­карп Семёнович Иудин.

(3)«Ну что такое наша жизнь?  — рас­суж­дал он в уни­сон с пла­чу­щим небом.  — (4)Что она такое? (5)Книга какая-то с мас­сой стра­ниц, на ко­то­рых на­пи­са­но боль­ше стра­да­ний и горя, чем ра­до­стей… (6)На что она нам дана? (7)Ведь не для пе­ча­лей же Бог, бла­гой и все­мо­гу­щий, со­здал мир! (8)А вы­хо­дит на­о­бо­рот. (9)Слёз боль­ше, чем смеха…»

(10)Иудин вынул пра­вую руку из кар­ма­на и по­че­сал за­ты­лок.

(11)«Н-да,  — про­дол­жал он за­дум­чи­во,  — в плане у ми­ро­зда­ния, оче­вид­но, не было ни­ще­ты, про­даж­но­сти и по­зо­ра, а на деле они есть. (12)Их со­зда­ло само че­ло­ве­че­ство. (13)Оно само по­ро­ди­ло этот бич. (14)А для чего, спра­ши­ва­ет­ся, для чего?»

(15)Он вынул левую руку и скорб­но провёл ею по лицу.

(16)«А ведь как легко можно было бы по­мочь люд­ско­му горю: сто­и­ло бы толь­ко паль­цем ше­вель­нуть. (17)Вот, на­при­мер, идёт бо­га­тая по­хо­рон­ная про­цес­сия. (18)Ше­стер­ня ло­ша­дей в чёрных по­по­нах везёт пыш­ный гроб, а сзади едет чуть ли не на вер­сту ве­ре­ни­ца карет. (19)Фа­кель­щи­ки важно вы­сту­па­ют с фо­на­ря­ми. (20)На ло­ша­дях бол­та­ют­ся кар­тон­ные гербы: хо­ро­нят важ­ное лицо, долж­но быть, са­нов­ник умер. (21)А сде­лал ли он во всю жизнь хоть одно доб­рое дело? (22)При­грел ли бед­ня­ка? (23)Ко­неч­но, нет… ми­шу­ра!»

— (24)Что вам, Семён Ива­ныч?

— (25)Да вот за­труд­ня­юсь оце­нить ко­стюм. (26)По-моему, боль­ше шести руб­лей под него дать нель­зя. (27)А она про­сит семь; го­во­рит, де­тиш­ки боль­ны, ле­чить надо.

— (28)И шесть руб­лей будет мно­го­ва­то. (29)Боль­ше пяти не да­вай­те, иначе мы так про­го­рим. (30)Толь­ко вы уж осмот­ри­тесь хо­ро­шень­ко, нет ли дыр и не оста­лись ли где пятна…

(31)«Нда-с, так вот  — жизнь, ко­то­рая за­став­ля­ет за­ду­мать­ся о при­ро­де че­ло­ве­ка. (32)За бо­га­тым ка­та­фал­ком тя­нет­ся под­во­да, на ко­то­рую взва­ли­ли сос­но­вый гроб. (33)Сзади неё плетётся, шлёпая по грязи, толь­ко одна ста­ру­шон­ка. (34)Эта ста­руш­ка, быть может, укла­ды­ва­ет в мо­ги­лу сына-кор­миль­ца… (35)А спро­сить-ка, даст ли ей хоть ко­пей­ку вот та дама, ко­то­рая сидит в ка­ре­те? (36)Ко­неч­но, не даст, хотя, может, вы­ра­зит свои со­бо­лез­но­ва­ния… »

—(37)Что там ещё?

— (38)Шубку ста­ру­ха при­нес­ла… сколь­ко дать?

— (39)Мех за­ячий… (40)Ни­че­го, креп­ка, руб­лей пять стоит. (41)Дайте три рубля, и про­цен­ты, ра­зу­ме­ет­ся, вперёд… (42)«Где же, в самом деле, люди, где их серд­ца? (43)Бед­ня­ки гиб­нут, а бо­га­чам и дела нет…»

(44)Иудин при­жал лоб к хо­лод­но­му стек­лу и за­ду­мал­ся. (45)На гла­зах его вы­сту­пи­ли слёзы – круп­ные, бле­стя­щие, кро­ко­ди­ло­вы слёзы.

(по А.П. Че­хо­ву*)

*Алек­сандр Пав­ло­вич Чехов (1855–1913) – рус­ский пи­са­тель, про­за­ик, пуб­ли­цист, стар­ший брат Ан­то­на Пав­ло­ви­ча Че­хо­ва.

(1)Я по­лу­чил не­дав­но пись­мо, в ко­то­ром школь­ни­ца пишет о своей по­дру­ге. (2)Учи­тель­ни­ца ли­те­ра­ту­ры пред­ло­жи­ла этой по­дру­ге на­пи­сать со­чи­не­ние об очень круп­ном со­вет­ском пи­са­те­ле. (3)И в этом со­чи­не­нии школь­ни­ца, от­да­вая долж­ное и ге­ни­аль­но­сти пи­са­те­ля, и его зна­че­нию в ис­то­рии ли­те­ра­ту­ры, на­пи­са­ла, что у него были ошиб­ки. (4)Учи­тель­ни­ца сочла всё это не­умест­ным и очень её бра­ни­ла. (5)И вот по­дру­га той школь­ни­цы об­ра­ща­ет­ся ко мне с во­про­сом: можно ли пи­сать об ошиб­ках ве­ли­ких людей? (6)Я ей от­ве­тил, что не толь­ко можно, но и нужно пи­сать об ошиб­ках ве­ли­ких людей, что велик че­ло­век не тем, что он ни в чём не оши­бал­ся. (7)Никто не сво­бо­ден от оши­бок в нашей жизни, в нашей слож­ной жизни.

(8)Что че­ло­ве­ку важно? (9)Как про­жить жизнь? (10)Пре­жде всего – не со­вер­шить ни­ка­ких по­ступ­ков, ко­то­рые бы ро­ня­ли его до­сто­ин­ство. (11)Можно не очень много сде­лать в жизни, но если ты не де­ла­ешь ни­че­го, даже мел­ко­го, про­тив своей со­ве­сти, то уже этим самым ты при­но­сишь ко­лос­саль­ную поль­зу. (12)Даже в обы­ден­ной нашей, по­все­днев­ной жизни. (13)А ведь в жизни могут быть и тяжёлые, горь­кие си­ту­а­ции, когда перед че­ло­ве­ком стоит про­бле­ма вы­бо­ра – быть обес­че­щен­ным в гла­зах окру­жа­ю­щих или в своих соб­ствен­ных. (14)Уве­рен, что лучше быть обес­че­щен­ным перед дру­ги­ми, не­же­ли перед своей со­ве­стью. (15)Че­ло­век дол­жен уметь жерт­во­вать собой. (16)Ко­неч­но, такая жерт­ва  — это ге­ро­и­че­ский по­сту­пок. (17)Но на него нужно идти.

(18)Когда я го­во­рю о том, что че­ло­век не дол­жен идти про­тив своей со­ве­сти, не дол­жен со­вер­шать с ней сдел­ку, я вовсе не имею в виду, что че­ло­век не может или не дол­жен оши­бать­ся, осту­пать­ся. (19)Никто не сво­бо­ден от оши­бок в нашей слож­ной жизни. (20)Од­на­ко че­ло­ве­ка, ко­то­рый осту­пил­ся, под­сте­ре­га­ет серьёзней­шая опас­ность: он не­ред­ко при­хо­дит в от­ча­я­ние. (21)Ему на­чи­на­ет ка­зать­ся, что все кру­гом под­ле­цы, что все лгут и сквер­но по­сту­па­ют. (22)На­сту­па­ет разо­ча­ро­ва­ние, а разо­ча­ро­ва­ние, по­те­ря веры в людей, в по­ря­доч­ность  — это самое страш­ное.

(23)Да, го­во­рят: «Бе­ре­ги честь смо­ло­ду». (24)Но если даже не уда­лось сбе­речь честь смо­ло­ду, её нужно и можно вер­нуть себе в зре­лом воз­расте, пе­ре­ло­мить себя, найти в себе сме­лость и му­же­ство при­знать ошиб­ки.

(25)Я знаю че­ло­ве­ка, ко­то­рым сей­час все вос­хи­ща­ют­ся, ко­то­ро­го очень ценят, ко­то­ро­го и я в по­след­ние годы его жизни любил. (26)Между тем в мо­ло­до­сти он со­вер­шил дур­ной по­сту­пок, очень дур­ной. (27)И он мне потом рас­ска­зал об этом по­ступ­ке. (28)Сам при­знал­ся. (29)Позже мы плыли с ним на теп­ло­хо­де, и он ска­зал, опер­шись на по­руч­ни па­лу­бы: «А я думал, что вы со мной и раз­го­ва­ри­вать не ста­не­те». (30)Я даже не понял, о чём он: моё от­но­ше­ние к нему из­ме­ни­лось го­раз­до рань­ше, чем он при­знал­ся в гре­хах мо­ло­до­сти. (31)Я уже сам по­ни­мал, что он мно­гое не осо­зна­вал из того, что делал...

(32)Путь к рас­ка­я­нию может быть дол­гим и труд­ным. (33)Но как же укра­ша­ет му­же­ство при­знать свою вину – укра­ша­ет и че­ло­ве­ка, и об­ще­ство.

(34)Тре­во­ги со­ве­сти... (35)Они под­ска­зы­ва­ют, учат; они по­мо­га­ют не на­ру­шать эти­че­ских норм, со­хра­нять до­сто­ин­ство – до­сто­ин­ство нрав­ствен­но жи­ву­ще­го че­ло­ве­ка.

(по Д.С. Лихачёву*)

* Дмит­рий Сер­ге­е­вич Лихачёв (1906–1999) – со­вет­ский и рос­сий­ский фи­ло­лог, куль­ту­ро­лог, ис­кус­ство­вед, ака­де­мик РАН.

(1)Был канун рож­де­ства…

(2)Сто­рож пе­ре­се­лен­че­ско­го ба­ра­ка, от­став­ной сол­дат, с серою, как мы­ши­ная шерсть, бо­ро­дою, по имени Семён Дмит­ри­е­вич, или по­про­сту Мит­рич, подошёл к жене и ве­се­ло про­го­во­рил:

– (3)Ну, баба, какую я штуку на­ду­мал! (4)Я го­во­рю, празд­ник под­хо­дит... (5)И для всех он празд­ник, все ему ра­ду­ют­ся... (6)У вся­ко­го есть своё: у кого об­нов­ка к празд­ни­ку, у кого пиры пой­дут... (7)У тебя, к при­ме­ру, ком­на­та будет чи­стая, у меня тоже своё удо­воль­ствие: куплю себе кол­бас­ки!..

– (8)Так что ж? – рав­но­душ­но ска­за­ла ста­ру­ха.

– (9)А то, – вздох­нул снова Мит­рич, – что всем будет празд­ник как празд­ник, а вот, го­во­рю, ре­бя­тиш­кам-то, вы­хо­дит, и нет на­сто­я­ще­го празд­ни­ка... (10)Гляжу я на них – и серд­це кро­вью об­ли­ва­ет­ся: эх, думаю, не­пра­виль­но!.. (11)Из­вест­но, си­ро­ты... (12)Ни ма­те­ри, ни отца, ни род­ных... (13)Не­склад­но!.. (14)Вот и на­ду­мал я вот что: надо ре­бя­ти­шек по­те­шить!.. (15)Видал я много на­ро­ду... и наших, и вся­ких видал... (16)Видал, как они к празд­ни­ку детей любят по­за­ба­вить. (17)При­не­сут ёлку, убе­рут её свеч­ка­ми да го­стин­ца­ми, а ре­бят­ки-то ихние про­сто даже ска­чут от ра­до­сти!.. (18)Лес у нас близ­ко – сруб­лю ёлочку да такую по­те­ху ре­бя­тиш­кам устрою!

(19)Мит­рич ве­се­ло под­миг­нул, чмок­нул гу­ба­ми и вышел во двор.

(20)По двору, там и сям, были раз­бро­са­ны де­ре­вян­ные до­ми­ки, занесённые сне­гом, за­би­тые дос­ка­ми. (21)С ран­ней весны и до глу­бо­кой осени через город про­хо­ди­ли пе­ре­се­лен­цы. (22)Их бы­ва­ло так много, и так они были бедны, что доб­рые люди вы­стро­и­ли им эти до­ми­ки, ко­то­рые сто­ро­жил Мит­рич. (23)К осени дома осво­бож­да­лись, а к зиме не оста­ва­лось уже ни­ко­го, кроме Мит­ри­ча и Агра­фе­ны да ещё не­сколь­ких детей, не­из­вест­но чьих. (24)У этих детей ро­ди­те­ли либо умер­ли, либо ушли не­из­вест­но куда. (25)Всех таких детей на­бра­лось у Мит­ри­ча в эту зиму во­семь че­ло­век. (26)Он по­се­лил их всех вме­сте в один домик, где и со­би­рал­ся нынче устро­ить празд­ник.

(27)Пре­жде всего Мит­рич от­пра­вил­ся к цер­ков­но­му ста­ро­сте, чтобы вы­про­сить огар­ков цер­ков­ных све­чек для укра­ше­ния ёлки. (28)Потом он пошёл к пе­ре­се­лен­че­ско­му чи­нов­ни­ку. (29)Но чи­нов­ник был занят; не по­ви­дав Мит­ри­ча, он велел ска­зать ему «спа­си­бо» и вы­слал пол­тин­ник.

(30)Вер­нув­шись домой, Мит­рич ни слова не ска­зал жене, а толь­ко по­сме­и­вал­ся молча да, по­гля­ды­вая на мо­не­ту, при­ду­мы­вал, когда и как всё устро­ить.

(31)«Во­семь детей, – рас­суж­дал Мит­рич, за­ги­бая на руках ко­ря­вые паль­цы, – стало быть, во­семь кон­фет...»

(32)...Был ясный мо­роз­ный пол­день. (33)С то­по­ром за по­я­сом, в ту­лу­пе и шапке воз­вра­щал­ся Мит­рич из леса, таща на плече ёлку. (34)Ему было ве­се­ло, хотя он и устал. (35)Утром он ходил в город, чтобы ку­пить для детей кон­фет, а для себя с женой – кол­ба­сы, до ко­то­рой был страст­ный охот­ник, но по­ку­пал её редко и ел толь­ко по празд­ни­кам.

(36)Мит­рич принёс ёлку, то­по­ром за­ост­рил конец; потом при­ла­дил её, чтобы сто­я­ла, и, когда всё было го­то­во, по­та­щил её к детям в барак.

(37)Когда ёлка со­гре­лась, в ком­на­те за­пах­ло све­же­стью и смо­лой. (38)Дет­ские лица, пе­чаль­ные и за­дум­чи­вые, вне­зап­но по­ве­се­ле­ли... (39)Ещё никто не по­ни­мал, что де­ла­ет ста­рик, но все уже пред­чув­ство­ва­ли удо­воль­ствие, и Мит­рич ве­се­ло по­гля­ды­вал на устремлённые на него со всех сто­рон глаза.

(40)Когда свеч­ки и кон­фе­ты были уже на ёлке, Мит­рич за­ду­мал­ся: убран­ство было скуд­ным. (41)Как ни увле­кал­ся он своей за­те­ей, од­на­ко по­ве­сить на ёлку, кроме вось­ми кон­фет, он ни­че­го не мог.

(42)Вдруг ему при­ш­ла такая мысль, что он даже оста­но­вил­ся. (43)Хотя он очень любил кол­ба­су и до­ро­жил вся­ким ку­соч­ком, но же­ла­ние уго­стить на славу пе­ре­си­ли­ло все его со­об­ра­же­ния:

– (44)От­ре­жу вся­ко­му по кру­жоч­ку и по­ве­шу на ни­точ­ке. (45)И хлеб­ца по лом­ти­ку, и тоже на ёлку.

(46)Как толь­ко стем­не­ло, ёлку за­жгли. (47)За­пах­ло топлёным вос­ком, смо­лою и зе­ле­нью. (48)Все­гда угрю­мые и за­дум­чи­вые, дети ра­дост­но за­кри­ча­ли, глядя на огонь­ки. (49)Глаза их ожи­ви­лись, ли­чи­ки за­ру­мя­ни­лись. (50)Смех, крики и говор ожи­ви­ли в пер­вый раз эту мрач­ную ком­на­ту, где из года в год слы­ша­лись толь­ко жа­ло­бы да слёзы. (51)Даже Агра­фе­на в удив­ле­нии всплёски­ва­ла ру­ка­ми, а Мит­рич, ликуя от всего серд­ца, при­хлопы­вал в ла­до­ши. (52)Лю­бу­ясь ёлкой, ве­се­ля­щи­ми­ся детьми, он улы­бал­ся. (53)А потом ско­ман­до­вал:

– (54)Пуб­ли­ка! (55)Под­хо­ди! (56)Сни­мая с ёлки по куску хлеба и кол­ба­сы, Мит­рич оде­лил всех детей, затем снял себе и Агра­фе­не.

– (57)По­гля­ди, ведь жуют си­рот­ки-то! (58)По­гля­ди, жуют! (59)По­гля­ди! (60)Ра­дуй­ся! – кри­чал он. (61)А после Мит­рич взял гар­мо­ни­ку и, по­за­быв свою ста­рость, вме­сте с детьми пу­стил­ся пля­сать. (62)Дети пры­га­ли, ве­се­ло виз­жа­ли и кру­жи­лись, и Мит­рич не от­ста­вал от них. (63)Душа его пе­ре­пол­ни­лась такою ра­до­стью, что он не пом­нил, бывал ли ещё когда-ни­будь в его жизни эта­кий празд­ник.

– (64)Пуб­ли­ка! – вос­клик­нул он на­ко­нец. – (65)Свечи до­го­ра­ют. (66)Бе­ри­те сами себе по кон­фет­ке, да и спать пора!

(67)Дети ра­дост­но за­кри­ча­ли и бро­си­лись к ёлке, а Мит­рич, уми­лив­шись чуть не до слёз, шеп­нул Агра­фе­не:

– (68)Хо­ро­шо!.. (69)Прямо можно ска­зать: пра­виль­но!..

(по Н.Д. Те­ле­шо­ву*)

*Ни­ко­лай Дмит­ри­е­вич Те­ле­шо́в (1867–1957) – рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, поэт, ор­га­ни­за­тор из­вест­но­го круж­ка мос­ков­ских пи­са­те­лей «Среда» (1899– 1916). Рас­сказ «Ёлка Мит­ри­ча» (1897) вхо­дит в цикл «Пе­ре­се­лен­цы», по­свящённый боль­шо­му пе­ре­се­ле­нию за Урал, в Си­бирь, где кре­стья­нам да­ва­ли на­де­лы земли.

(1) И ду­мать не­че­го: он со­вер­шен­но чужой мне че­ло­век...

(2) Когда я смот­рю на фо­то­гра­фии, я едва могу пред­ста­вить себе, какой он сей­час, как го­во­рит, смеётся, как дер­жит на руках свою ма­лень­кую дочь. (3)Ка­жет­ся, её зовут Ма­ри­на... (4)Впро­чем, всё это ни к чему. (5)Мы уже давно со­вер­шен­но чужие люди...

(6)Мама рас­ста­лась с отцом лет де­сять назад. (7)И хотя она уве­ря­ет меня, что я не могу ни­че­го пом­нить, так как была слиш­ком мала, я помню. (8)Разве это можно за­быть?.. (9)Эти на­тя­ну­тые ноч­ные раз­го­во­ры на кухне, когда они вдруг стали офи­ци­аль­но на­зы­вать друг друга по имени-от­че­ству: «Ге­ор­гий Ива­но­вич, Мар­га­ри­та Пет­ров­на...». (10)Им ка­за­лось, они го­во­рят тихо, а для меня во­круг слов­но гро­хо­та­ли взры­вы, раз­ди­ра­ю­щие ма­лень­кий уют­ный мир в кло­чья. (11)Я пря­та­ла го­ло­ву под по­душ­ку, но даже там не­воз­мож­но было спря­тать­ся от этой страш­ной ка­но­на­ды...

(12)Нет... (13)Пра­виль­но мама го­во­рит: не нужно вспо­ми­нать. (14)Мы уже давно со­вер­шен­но чужие люди. (15)Про­шло столь­ко лет. (16)Да, было боль­но и страш­но, но по­сте­пен­но всё улег­лось, за­бы­лось... (17)Разве толь­ко ино­гда не­ожи­дан­но всплы­ва­ет в па­мя­ти тот снеж­но-сол­неч­ный зим­ний день, когда он, рас­крас­нев­ший­ся, устав­ший, но такой счаст­ли­вый, вёз нас с мамой на сан­ках, а потом мы пили об­жи­га­ю­ще го­ря­чий чай из тер­мо­са - не­по­вто­ри­мый вкус дет­ства... (18)Или то лет­нее утро, когда, ка­та­ясь на ве­ло­си­пе­де, я упала и сло­ма­ла ногу. (19)Отец нёс меня на руках до самой боль­ни­цы, и я чув­ство­ва­ла силу и тепло его рук... (20)Или...

(21)Нет! (22)Ни­ка­ких «или». (23)Не нужно вспо­ми­нать. (24)Мы уже давно со­вер­шен­но чужие люди. (25)Между нами про­пасть, де­сять лет, когда каж­дый жил своей жиз­нью. (26)И хо­ро­шо, что так по­лу­чи­лось. (27)Я при­вык­ла сво­бод­ное время про­во­дить одна или с дру­зья­ми, быст­ро по­взрос­ле­ла, стала са­мо­сто­я­тель­ной. (28)Ино­гда мне даже ка­жет­ся, что в моей жизни, кроме мамы, ни­ко­го ни­ко­гда не было...

(29) А не­дав­но от него при­шло пись­мо: он при­е­хал, вер­нул­ся из-за гра­ни­цы, где ра­бо­тал не­сколь­ко лет, и хочет со мной встре­тить­ся. (30)Зачем?.. (31)Мы уже давно со­вер­шен­но...

(32)Кто там?! (33)Такой зна­ко­мый си­лу­эт у нашей ка­лит­ки... (34)«Па­поч­ка!» - на бегу кричу я, а густо ис­пи­сан­ные листы бу­ма­ги сып­лют­ся из моего днев­ни­ка и, под­хва­чен­ные вет­ром, летят прочь.

(по Г. И. Ан­дре­еву*)

*Ге­ор­гий Ива­но­вич Ан­дре­ев (род. в 1971 г.)  — со­вре­мен­ный пи­са­тель, пуб­ли­цист.

(1)На седь­мой стра­ни­це был не­кро­лог: «(2)Ти­мо­ти Сал­ли­ван. (3)77 лет».

– (4)О боже! – вскри­чал Уо­л­тер Грипп. – (5)Всё кон­че­но.

– (6)Что кон­че­но? – спро­сил я.

– (7)Жить боль­ше не­за­чем. (8)Читай, – Уо­л­тер встрях­нул га­зе­той.

– (9)И что? – уди­вил­ся я.

– (10)Все мои враги мерт­вы.

– (11)Ра­дуй­ся! – за­сме­ял­ся я.

– (12)Те­перь у меня нет при­чин жить.

– (13)Это по­че­му?

– (14)Ты не по­ни­ма­ешь. (15)Тим Сал­ли­ван... (16)Я не­на­ви­дел его всей

душой, всем своим су­ще­ством.

– (17)И что?

– (18)С его смер­тью исчез огонь!

(19)Лицо Уо­л­те­ра по­бе­ле­ло.

– (20)Какой ещё огонь?! – воз­му­тил­ся я.

– (21)Пламя в моей груди, в моей душе, со­кро­вен­ный огонь. (22)Он

воз­го­рал­ся бла­го­да­ря ему. (23)Он за­став­лял меня идти вперёд, а те­перь

Сал­ли­ван всё ис­пор­тил, он задул это пламя… (24)Ладно, пойду в кро­вать,

буду бе­ре­дить свои раны.

– (25)Отой­ди от кро­ва­ти, это глупо – на дворе день!

– (26)По­зво­ни в морг, какой там у них ас­сор­ти­мент над­гро­бий. (27)Мне

про­стую плиту. (28)Ты куда?

– (29)На улицу, воз­ду­хом по­ды­шать.

– (30)Вернёшься, а меня, может, уже и не будет!

– (31)По­тер­пишь, пока я по­го­во­рю с кем-ни­будь, кто в здра­вом уме!

– (32)С кем же это?

– (33)С самим собой!

(34)Я вышел по­сто­ять на сол­ныш­ке, по­гля­дел во­круг и за­ду­мал­ся.

(35)«Боже мой! (36)При­ду­май хоть что-ни­будь!» – завёл я диа­лог сам

с собой. (37)«Я не знаю, что де­лать», – от­ве­ти­ло мне моё вто­рое я.

(38)«По­го­ди, какие чув­ства ты ис­пы­ты­ва­ешь к нему сей­час? (39)Злость?

(40)Точно! (41)Вот и за­цеп­ка! (42)Воз­вра­ща­ем­ся!»

(43)Я вер­нул­ся в ком­на­ту.

– (44)Всё ещё уми­ра­ешь?

– (45)А ты как думал?

– (46)Вот упря­мый осёл.

(47)Я подошёл ближе к Уо­л­те­ру – решил сто­ять у него над душой.

– (48)Хотя нет, ни­ка­кой ты не осёл – конь с но­ро­вом. (49)По­до­жди, мне

надо со­брать­ся с мыс­ля­ми, чтобы вы­ва­лить всё разом.

– (50)Давай по­ско­рее, я уже от­хо­жу, – про­изнёс Уо­л­тер.

– (51)Слу­шай!

(52)Уо­л­тер за­мор­гал:

– (53)Ну чего тебе, мой ста­рый друг, за­ка­дыч­ный друж­бан?

– (54)Ни­ка­кой я тебе не друг. (55)Раз уж ты со­брал­ся по­ми­рать, на­ста­ла

пора для ис­по­ве­ди.

– (56)Так ведь это я дол­жен ис­по­ве­до­вать­ся.

– (57)Сна­ча­ла я! (58)Пом­нишь, в ше­сть­де­сят де­вя­том была не­до­ста­ча, ты

тогда по­ду­мал, что Сэм Уил­лис при­хва­тил день­ги с собой в Мек­си­ку?

– (59)Ко­неч­но, Сэм тогда украл бабки, кто же ещё.

– (60)Всё это моих рук дело, я при­кар­ма­нил день­ги и сва­лил на него!

– (61)Ну, это не такой уж тяж­кий грех, – про­изнёс Уо­л­тер.

– (62)Те­перь насчёт школь­но­го вы­пуск­но­го в пять­де­сят вось­мом. (63)Ты

хотел, чтобы в тот вечер тебя со­про­вож­да­ла Мэри-Джейн Ка­ру­зо. (64)Но я

рас­ска­зал ей про тебя вся­кие га­до­сти, и она от­ка­за­лась!

– (65)Ты? – Уо­л­тер вы­та­ра­щил на меня глаза.

– (66)Точно.

(67)Уо­л­тер ткнул ку­ла­ком по­душ­ку и лёг, при­под­няв­шись на локте.

– (68)Потом была Ген­ри­ет­та Джор­дан.

– (69)Бог мой, Ген­ри­ет­та. (70)Я был так влюблён в неё! (71)По­тря­са-

ющее было лето.

– (72)Бла­го­да­ря мне оно для тебя за­кон­чи­лось.

– (73)Что?!

– (74)Она ведь бро­си­ла тебя, ска­за­ла, что её мать при смер­ти и ей надо

быть подле ма­моч­ки?

– (75)Ты сбе­жал с Ген­ри­ет­той?

– (76)Точно.

(77)Я го­во­рил ещё много чего обид­но­го, вдох­нов­ля­ясь соб­ствен­ной

фан­та­зи­ей. (78)И злоба Уо­л­те­ра креп­ла, а вме­сте с ней – и его жиз­нен­ные

силы.

– (79)Чу­до­ви­ще! – всхлип­нул он, све­сив ноги с кро­ва­ти. – (80)Мой

луч­ший друг! (81)Я уни­что­жу тебя!

– (82)Сна­ча­ла пой­май!.. (83)Что это ты де­ла­ешь?

– (84)Вы­ле­заю из кро­ва­ти! (85)Иди сюда!

– (86)Не­туш­ки!

– (87)Я уни­что­жу тебя! (88)Даже если на это уйдут годы! (89)Даже если

на это уйдёт целая веч­ность!

– (90)Веч­ность! (91)Это круто! (92)Тада-да-дам! (93)Кем я тебе да­ве­ча

был?

– (94)Дру­гом?

– (95)Да, дру­гом!

(96)Я рас­сме­ял­ся сме­хом врача-те­ра­пев­та, вы­ско­чил за дверь и

улыб­нул­ся.

(По Р. Бр­эд­бе­ри*)

* Рэй Бр­эд­бе­ри (1920-2012)  — аме­ри­кан­ский пи­са­тель, автор более 800 раз­ных ли­те­ра­тур­ных про­из­ве­де­ний, среди ко­то­рых не­сколь­ко ро­ма­нов и по­ве­стей, сотни рас­ска­зов, де­сят­ки пьес, ряд ста­тей, за­ме­ток и сти­хо­тво­ре­ний.

(1)На седь­мой стра­ни­це был не­кро­лог: «(2)Ти­мо­ти Сал­ли­ван. (3)77 лет».

– (4)О боже! – вскри­чал Уо­л­тер Грипп. – (5)Всё кон­че­но.

– (6)Что кон­че­но? – спро­сил я.

– (7)Жить боль­ше не­за­чем. (8)Читай, – Уо­л­тер встрях­нул га­зе­той.

– (9)И что? – уди­вил­ся я.

– (10)Все мои враги мерт­вы.

– (11)Ра­дуй­ся! – за­сме­ял­ся я.

– (12)Те­перь у меня нет при­чин жить.

– (13)Это по­че­му?

– (14)Ты не по­ни­ма­ешь. (15)Тим Сал­ли­ван... (16)Я не­на­ви­дел его всей

душой, всем своим су­ще­ством.

– (17)И что?

– (18)С его смер­тью исчез огонь!

(19)Лицо Уо­л­те­ра по­бе­ле­ло.

– (20)Какой ещё огонь?! – воз­му­тил­ся я.

– (21)Пламя в моей груди, в моей душе, со­кро­вен­ный огонь. (22)Он

воз­го­рал­ся бла­го­да­ря ему. (23)Он за­став­лял меня идти вперёд, а те­перь

Сал­ли­ван всё ис­пор­тил, он задул это пламя… (24)Ладно, пойду в кро­вать,

буду бе­ре­дить свои раны.

– (25)Отой­ди от кро­ва­ти, это глупо – на дворе день!

– (26)По­зво­ни в морг, какой там у них ас­сор­ти­мент над­гро­бий. (27)Мне

про­стую плиту. (28)Ты куда?

– (29)На улицу, воз­ду­хом по­ды­шать.

– (30)Вернёшься, а меня, может, уже и не будет!

– (31)По­тер­пишь, пока я по­го­во­рю с кем-ни­будь, кто в здра­вом уме!

– (32)С кем же это?

– (33)С самим собой!

(34)Я вышел по­сто­ять на сол­ныш­ке, по­гля­дел во­круг и за­ду­мал­ся.

(35)«Боже мой! (36)При­ду­май хоть что-ни­будь!» – завёл я диа­лог сам

с собой. (37)«Я не знаю, что де­лать», – от­ве­ти­ло мне моё вто­рое я.

(38)«По­го­ди, какие чув­ства ты ис­пы­ты­ва­ешь к нему сей­час? (39)Злость?

(40)Точно! (41)Вот и за­цеп­ка! (42)Воз­вра­ща­ем­ся!»

(43)Я вер­нул­ся в ком­на­ту.

– (44)Всё ещё уми­ра­ешь?

– (45)А ты как думал?

– (46)Вот упря­мый осёл.

(47)Я подошёл ближе к Уо­л­те­ру – решил сто­ять у него над душой.

– (48)Хотя нет, ни­ка­кой ты не осёл – конь с но­ро­вом. (49)По­до­жди, мне

надо со­брать­ся с мыс­ля­ми, чтобы вы­ва­лить всё разом.

– (50)Давай по­ско­рее, я уже от­хо­жу, – про­изнёс Уо­л­тер.

– (51)Слу­шай!

(52)Уо­л­тер за­мор­гал:

– (53)Ну чего тебе, мой ста­рый друг, за­ка­дыч­ный друж­бан?

– (54)Ни­ка­кой я тебе не друг. (55)Раз уж ты со­брал­ся по­ми­рать, на­ста­ла

пора для ис­по­ве­ди.

– (56)Так ведь это я дол­жен ис­по­ве­до­вать­ся.

– (57)Сна­ча­ла я! (58)Пом­нишь, в ше­сть­де­сят де­вя­том была не­до­ста­ча, ты

тогда по­ду­мал, что Сэм Уил­лис при­хва­тил день­ги с собой в Мек­си­ку?

– (59)Ко­неч­но, Сэм тогда украл бабки, кто же ещё.

– (60)Всё это моих рук дело, я при­кар­ма­нил день­ги и сва­лил на него!

– (61)Ну, это не такой уж тяж­кий грех, – про­изнёс Уо­л­тер.

– (62)Те­перь насчёт школь­но­го вы­пуск­но­го в пять­де­сят вось­мом. (63)Ты

хотел, чтобы в тот вечер тебя со­про­вож­да­ла Мэри-Джейн Ка­ру­зо. (64)Но я

рас­ска­зал ей про тебя вся­кие га­до­сти, и она от­ка­за­лась!

– (65)Ты? – Уо­л­тер вы­та­ра­щил на меня глаза.

– (66)Точно.

(67)Уо­л­тер ткнул ку­ла­ком по­душ­ку и лёг, при­под­няв­шись на локте.

– (68)Потом была Ген­ри­ет­та Джор­дан.

– (69)Бог мой, Ген­ри­ет­та. (70)Я был так влюблён в неё! (71)По­тря­са-

ющее было лето.

– (72)Бла­го­да­ря мне оно для тебя за­кон­чи­лось.

– (73)Что?!

– (74)Она ведь бро­си­ла тебя, ска­за­ла, что её мать при смер­ти и ей надо

быть подле ма­моч­ки?

– (75)Ты сбе­жал с Ген­ри­ет­той?

– (76)Точно.

(77)Я го­во­рил ещё много чего обид­но­го, вдох­нов­ля­ясь соб­ствен­ной

фан­та­зи­ей. (78)И злоба Уо­л­те­ра креп­ла, а вме­сте с ней – и его жиз­нен­ные

силы.

– (79)Чу­до­ви­ще! – всхлип­нул он, све­сив ноги с кро­ва­ти. – (80)Мой

луч­ший друг! (81)Я уни­что­жу тебя!

– (82)Сна­ча­ла пой­май!.. (83)Что это ты де­ла­ешь?

– (84)Вы­ле­заю из кро­ва­ти! (85)Иди сюда!

– (86)Не­туш­ки!

– (87)Я уни­что­жу тебя! (88)Даже если на это уйдут годы! (89)Даже если

на это уйдёт целая веч­ность!

– (90)Веч­ность! (91)Это круто! (92)Тада-да-дам! (93)Кем я тебе да­ве­ча

был?

– (94)Дру­гом?

– (95)Да, дру­гом!

(96)Я рас­сме­ял­ся сме­хом врача-те­ра­пев­та, вы­ско­чил за дверь и

улыб­нул­ся.

(По Р. Бр­эд­бе­ри*)

* Рэй Бр­эд­бе­ри (1920-2012)  — аме­ри­кан­ский пи­са­тель, автор более 800 раз­ных ли­те­ра­тур­ных про­из­ве­де­ний, среди ко­то­рых не­сколь­ко ро­ма­нов и по­ве­стей, сотни рас­ска­зов, де­сят­ки пьес, ряд ста­тей, за­ме­ток и сти­хо­тво­ре­ний.

(1)Я сто­я­ла в ор­ди­на­тор­ской, смот­ре­ла на фикус и ду­ма­ла о своих па­ци­ен­тах.

– (2)Кира Пет­ров­на! (3)О чём вы так за­ду­ма­лись?

(4)Обер­ну­лась. (5)Рядом стоял док­тор Чагин – ни­зень­кий, мас­сив­ный че­ло­век, зав. от­де­ле­ни­ем трав­ма­то­ло­гии и ор­то­пе­дии.(6)Тяжёлое, круп­ное, во­ле­вое лицо с ян­тар­ны­ми, прон­зи­тель­ны­ми, не­ми­га­ю­щи­ми гла­за­ми. (7)Же­лез­но-седые, гу­стые во­ло­сы врас­кид­ку каким-то ост­рым клю­вом схо­дят­ся на лбу. (8)Общее впе­чат­ле­ние – не­доб­рой, умной, на­суп­лен­ной птицы.

(9)Он стоял, опер­шись на палку, кря­жи­стую, витую, с за­гну­той руч­кой. (10)Го­во­ри­ли, что по­те­рял ногу на войне. (11)И, что ещё страш­нее, – семью. (12)В боль­ни­це Чагин дер­жал­ся особ­ня­ком, друж­бы, даже при­я­тель­ства ни с кем не за­во­дил. (13)Всех тут звали по имени-от­че­ству, а его по­че­му-то не Глеб Ев­ге­нье­вич, а док­тор Чагин. (14)За­мкнут, иро­ни­чен, опрят­но одет...

(15)Сто­я­ли мы с ним у кадки с фи­ку­сом. (16)Этот фикус был осо­бен­ный. (17)На его вер­хуш­ке кра­со­вал­ся све­жий зелёный побег – тре­тий за зиму.

– (18)Что это вы так при­сталь­но раз­гля­ды­ва­е­те? – спро­сил Чагин.

– (19)Да вот на фикус смот­рю.

– (20)Что же вы в нём усмот­ре­ли?

– (21)Упря­мый субъ­ект. (22)В книге «Ком­нат­ные рас­те­ния» ска­за­но: если сре­зать побег у вер­хуш­ки, фикус на­чи­на­ет вет­вить­ся. (23)А этот – ни в какую. (24)Стрижём его, стрижём. (25)А он всё растёт в одном на­прав­ле­нии

– вверх.

– (26)Черта, до­стой­ная ува­же­ния, – серьёзно от­ве­тил Чагин. – (27)Его уре­за­ли, его ис­ка­ле­чи­ли, а он всё остаётся собой.

(28)С того на­ше­го раз­го­во­ра про­шло много вре­ме­ни. (29)И я, врач, после слож­но­го пе­ре­ло­ма бедра ока­за­лась па­ци­ен­том. (30)Не­сколь­ко опе­ра­ций, много боли, вы­тя­же­ние, ко­сты­ли. (31)Сна­ча­ла ле­жа­ла в боль­ни­це в Москве, потом от­пра­ви­ли в род­ной город. (32)Док­тор Чагин – имен­но ему пред­сто­я­ло за­ни­мать­ся моим даль­ней­шим ле­че­ни­ем.

(33)Снова рент­ге­ны, ана­ли­зы, опять рент­ге­ны. (34)Снова гим­на­сти­ка, фи­зио­те­ра­пия. (35)Снова ко­сты­ли, от ко­то­рых не­вы­но­си­мо бо­ле­ли плечи...

(36)При­мер­но месяц я про­бы­ла в род­ной боль­ни­це. (37)И вот Чагин при­гла­сил меня в свой ка­би­нет – по­го­во­рить. (38)Мне по­ка­за­лось, что серд­це моё оста­но­ви­лось. (39)Ка­би­не­тик кро­хот­ный, со­всем иг­ру­шеч­ный, всё впри­тык: стол, топ­чан, крес­ло.(40)Сели.

– (41)Пом­ни­те, – начал он, – наш раз­го­вор в ко­ри­до­ре у фи­ку­са?

– (42)Не помню. (43)Какой фикус? (44)Какой раз­го­вор?

– (45)А я помню. (46)Фикус – упря­мый, стой­кий. (47)Его стри­гут, укро­ща­ют, ка­ле­чат, а он растёт всё в том же на­прав­ле­нии –

вверх, вверх и вверх.

(48)Я вспом­ни­ла всё это. (49)И по­ня­ла, зачем Чагин по­звал меня.

– (50)Сра­ще­ния нет? – всё же спро­си­ла я с кру­пи­цей на­деж­ды.

– (51)Сра­ще­ния нет. (52)И новая опе­ра­ция вряд ли что-ни­будь даст.

– (53)А пер­спек­ти­вы?

– (54)Пол­ной ре­а­би­ли­та­ции ждать нель­зя. (55)Ча­стич­ная воз­мож­на.

(56)Всё это за­ви­сит от Вас.

– (57)Зна­чит, до конца – на этих ко­сты­лях?

– (58)Может быть, без них, с пал­кой. (59)Хожу же я с ней. (60)С ра­бо­той справ­ля­юсь. (61)Зна­чит, спра­ви­тесь и вы.

(62)Я за­кры­ла лицо ру­ка­ми.

– (63)Ис­пу­га­лись?

– (64)Нет. (65)Осмыс­ли­ваю.

– (66)Самое глав­ное – не впа­дать в от­ча­я­ние, не жа­леть себя. (67)Не за­мы­кать­ся в соб­ствен­ных бедах. (68)Не оби­жать­ся на весь мир, а про­дол­жать жить. (69)Че­ло­век, если он стоит этого имени, – хо­зя­ин своих на­стро­е­ний. (70)Это я вам го­во­рю как врач врачу. (71)И как ка­ле­ка ка­ле­ке.

(72)Вот оно, это страш­ное слово – ка­ле­ка. (73)Сколь­ко раз го­во­ри­ла его сама себе. (74)Всё ещё на­де­ясь, не веря, что на­все­гда. (75)Впер­вые услы­ша­ла его от дру­го­го че­ло­ве­ка. (76)По­шат­ну­ло, но не сбило с ног.

(77)От­ня­ла руки от лица. (78)Взгля­ну­ла прямо в глаза Ча­ги­ну. (79)Даже улыб­ну­лась.

– (80)Мо­ло­дец, – ска­зал он. – (81)Фикус.

(По И. Гре­ко­вой*)

* И. Гре­ко­ва  — ли­те­ра­тур­ный псев­до­ним; на­сто­я­щее имя  — Елена Сер­ге­ев­на Вент­цель (1907–2002)  —рус­ский про­за­ик, со­вет­ский ма­те­ма­тик, автор учеб­ни­ков по тео­рии ве­ро­ят­но­стей и ис­сле­до­ва­нию опе­ра­ций, док­тор тех­ни­че­ских наук, про­фес­сор.

(1)Я сто­я­ла в ор­ди­на­тор­ской, смот­ре­ла на фикус и ду­ма­ла о своих па­ци­ен­тах.

– (2)Кира Пет­ров­на! (3)О чём вы так за­ду­ма­лись?

(4)Обер­ну­лась. (5)Рядом стоял док­тор Чагин – ни­зень­кий, мас­сив­ный че­ло­век, зав. от­де­ле­ни­ем трав­ма­то­ло­гии и ор­то­пе­дии.(6)Тяжёлое, круп­ное, во­ле­вое лицо с ян­тар­ны­ми, прон­зи­тель­ны­ми, не­ми­га­ю­щи­ми гла­за­ми. (7)Же­лез­но-седые, гу­стые во­ло­сы врас­кид­ку каким-то ост­рым клю­вом схо­дят­ся на лбу. (8)Общее впе­чат­ле­ние – не­доб­рой, умной, на­суп­лен­ной птицы.

(9)Он стоял, опер­шись на палку, кря­жи­стую, витую, с за­гну­той руч­кой. (10)Го­во­ри­ли, что по­те­рял ногу на войне. (11)И, что ещё страш­нее, – семью. (12)В боль­ни­це Чагин дер­жал­ся особ­ня­ком, друж­бы, даже при­я­тель­ства ни с кем не за­во­дил. (13)Всех тут звали по имени-от­че­ству, а его по­че­му-то не Глеб Ев­ге­нье­вич, а док­тор Чагин. (14)За­мкнут, иро­ни­чен, опрят­но одет...

(15)Сто­я­ли мы с ним у кадки с фи­ку­сом. (16)Этот фикус был осо­бен­ный. (17)На его вер­хуш­ке кра­со­вал­ся све­жий зелёный побег – тре­тий за зиму.

– (18)Что это вы так при­сталь­но раз­гля­ды­ва­е­те? – спро­сил Чагин.

– (19)Да вот на фикус смот­рю.

– (20)Что же вы в нём усмот­ре­ли?

– (21)Упря­мый субъ­ект. (22)В книге «Ком­нат­ные рас­те­ния» ска­за­но: если сре­зать побег у вер­хуш­ки, фикус на­чи­на­ет вет­вить­ся. (23)А этот – ни в какую. (24)Стрижём его, стрижём. (25)А он всё растёт в одном на­прав­ле­нии

– вверх.

– (26)Черта, до­стой­ная ува­же­ния, – серьёзно от­ве­тил Чагин. – (27)Его уре­за­ли, его ис­ка­ле­чи­ли, а он всё остаётся собой.

(28)С того на­ше­го раз­го­во­ра про­шло много вре­ме­ни. (29)И я, врач, после слож­но­го пе­ре­ло­ма бедра ока­за­лась па­ци­ен­том. (30)Не­сколь­ко опе­ра­ций, много боли, вы­тя­же­ние, ко­сты­ли. (31)Сна­ча­ла ле­жа­ла в боль­ни­це в Москве, потом от­пра­ви­ли в род­ной город. (32)Док­тор Чагин – имен­но ему пред­сто­я­ло за­ни­мать­ся моим даль­ней­шим ле­че­ни­ем.

(33)Снова рент­ге­ны, ана­ли­зы, опять рент­ге­ны. (34)Снова гим­на­сти­ка, фи­зио­те­ра­пия. (35)Снова ко­сты­ли, от ко­то­рых не­вы­но­си­мо бо­ле­ли плечи...

(36)При­мер­но месяц я про­бы­ла в род­ной боль­ни­це. (37)И вот Чагин при­гла­сил меня в свой ка­би­нет – по­го­во­рить. (38)Мне по­ка­за­лось, что серд­це моё оста­но­ви­лось. (39)Ка­би­не­тик кро­хот­ный, со­всем иг­ру­шеч­ный, всё впри­тык: стол, топ­чан, крес­ло.(40)Сели.

– (41)Пом­ни­те, – начал он, – наш раз­го­вор в ко­ри­до­ре у фи­ку­са?

– (42)Не помню. (43)Какой фикус? (44)Какой раз­го­вор?

– (45)А я помню. (46)Фикус – упря­мый, стой­кий. (47)Его стри­гут, укро­ща­ют, ка­ле­чат, а он растёт всё в том же на­прав­ле­нии –

вверх, вверх и вверх.

(48)Я вспом­ни­ла всё это. (49)И по­ня­ла, зачем Чагин по­звал меня.

– (50)Сра­ще­ния нет? – всё же спро­си­ла я с кру­пи­цей на­деж­ды.

– (51)Сра­ще­ния нет. (52)И новая опе­ра­ция вряд ли что-ни­будь даст.

– (53)А пер­спек­ти­вы?

– (54)Пол­ной ре­а­би­ли­та­ции ждать нель­зя. (55)Ча­стич­ная воз­мож­на.

(56)Всё это за­ви­сит от Вас.

– (57)Зна­чит, до конца – на этих ко­сты­лях?

– (58)Может быть, без них, с пал­кой. (59)Хожу же я с ней. (60)С ра­бо­той справ­ля­юсь. (61)Зна­чит, спра­ви­тесь и вы.

(62)Я за­кры­ла лицо ру­ка­ми.

– (63)Ис­пу­га­лись?

– (64)Нет. (65)Осмыс­ли­ваю.

– (66)Самое глав­ное – не впа­дать в от­ча­я­ние, не жа­леть себя. (67)Не за­мы­кать­ся в соб­ствен­ных бедах. (68)Не оби­жать­ся на весь мир, а про­дол­жать жить. (69)Че­ло­век, если он стоит этого имени, – хо­зя­ин своих на­стро­е­ний. (70)Это я вам го­во­рю как врач врачу. (71)И как ка­ле­ка ка­ле­ке.

(72)Вот оно, это страш­ное слово – ка­ле­ка. (73)Сколь­ко раз го­во­ри­ла его сама себе. (74)Всё ещё на­де­ясь, не веря, что на­все­гда. (75)Впер­вые услы­ша­ла его от дру­го­го че­ло­ве­ка. (76)По­шат­ну­ло, но не сбило с ног.

(77)От­ня­ла руки от лица. (78)Взгля­ну­ла прямо в глаза Ча­ги­ну. (79)Даже улыб­ну­лась.

– (80)Мо­ло­дец, – ска­зал он. – (81)Фикус.

(По И. Гре­ко­вой*)

* И. Гре­ко­ва  — ли­те­ра­тур­ный псев­до­ним; на­сто­я­щее имя  — Елена Сер­ге­ев­на Вент­цель (1907–2002)  —рус­ский про­за­ик, со­вет­ский ма­те­ма­тик, автор учеб­ни­ков по тео­рии ве­ро­ят­но­стей и ис­сле­до­ва­нию опе­ра­ций, док­тор тех­ни­че­ских наук, про­фес­сор.

(1)Моими со­се­дя­ми в купе были муж­чи­на и паренёк лет де­вя­ти-де­ся­ти.

(2)Маль­чик до­стал книгу и при свете элек­три­че­ско­го ко­рыт­ца по­гру­зил­ся в чте­ние. (3)Муж­чи­на спро­сил его:

– (4)Донат! (5)Что чи­та­ешь?

(6)Маль­чик по­слуш­но от­ве­тил:

– (7)Артур Конан Дойль, «До­ли­на ужаса».

– (8)Не «Конан Дойль», а «Конан Дойл». (9)По­вто­ри, по­жа­луй­ста, имя ав­то­ра.

– (10)Артур Конан Дойл, – с по­кор­но­стью по­вто­рил маль­чик.

– (11)Не по­ни­маю, от­ку­да у тебя это мяг­кое «эль» на конце?

– (12)Так ре­бя­та го­во­рят...

– (13)Не надо под­ра­жать «ре­бя­там». (14)Мы долж­ны быть не хуже их, а лучше. (15)Не ниже их по раз­ви­тию, а выше. (16)Понял?

– (17)Понял, – чуть слыш­но ото­звал­ся Донат.

– (18)Не слышу. (19)Гром­че.

– (20)Понял, – почти крик­нул маль­чик.

– (21)Так ты весь вагон раз­бу­дишь. (22)По­вто­ри ещё раз, уме­рен­ным го­ло­сом: «(23)Понял тебя, папа».

– (24)Понял тебя, папа, – чуть по­мед­лив, по­вто­рил маль­чик. (25)Еле за­мет­ное раз­дра­же­ние скрип­ну­ло в его го­ло­се.

– (26)Учись себя кон­тро­ли­ро­вать, – ре­зю­ми­ро­вал отец.

(27)Когда отец вышел умыть­ся на ночь, Донат до­стал ручку и лист бу­ма­ги и стал пи­сать. (28)С верх­ней полки мне было хо­ро­шо видно: ак­ку­рат­ным, кра­си­вым по­чер­ком он вы­во­дил, стро­ка за стро­кой, одни и те же слова: «(29)До­ли­на ужаса. (30)До­ли­на ужаса. (31)До­ли­на ужаса...» (32)Вдруг, услы­шав шум в ко­ри­до­ре, маль­чик схва­тил лист и, ском­кав, сунул его в кар­ман и ныр­нул с го­ло­вой под оде­я­ло...

(33)Утром До­на­та в купе не было, отец сидел на месте. (34)В ко­ри­до­ре сто­я­ла оче­редь к един­ствен­но­му туа­ле­ту – там уви­де­ла До­на­та.

– (35)Кто по­след­ний? – спро­си­ла я. (36)Донат от­ве­тил:

– (37)Я!

(38)Я вста­ла к окну. (39)Рядом стоял маль­чик, мне страх как хо­те­лось с ним по­го­во­рить, по­нять, зачем он упор­но писал «До­ли­на ужаса». (40)Но между нами был забор, огра­да, нет – целая по­ло­са от­чуж­де­ния... (41)Бе­же­вые глаза До­на­та, сбоку почти ян­тар­ные, при­леж­но от­сле­жи­ва­ли бе­гу­щие за окном пред­ме­ты; свет­лые рес­ни­цы на блед­ной, почти бес­цвет­ной щеке ка­за­лись не­ма­те­ри­аль­ны­ми.

(42)Вдруг я спро­си­ла:

– (43)Зна­ешь, что такое элек­тро­эн­це­фа­ло­грам­ма?

(44)Он от­ри­ца­тель­но по­ка­чал го­ло­вой, но в гла­зах мельк­ну­ла искра за­ин­те­ре­со­ван­но­сти. (45)И я рас­ска­за­ла о своей ра­бо­те. (46)Он слу­шал – спер­ва не­до­вер­чи­во, на­сто­рожённо, но по­сте­пен­но по­яв­лял­ся ин­те­рес.

– (47)Здо­ро­во про эти ваши био­то­ки, – ска­зал он. – (48)За­пи­сал на какую-то кри­ву­лю – и всё ясно. (49)Толь­ко не ве­рит­ся: на­ло­жил элек­тро­ды, а дру­гие уга­да­ли, что я чув­ствую?

– (50)В какой-то мере.

– (51)Даже если... если я изо всех сил скры­ваю?

(52)Он под­нял глаза, и вдруг на мгно­ве­ние в них сверк­ну­ла такая не­исто­вая не­на­висть, что я от­шат­ну­лась. (53)Миг – и вспыш­ка по­гас­ла.

– (54)Тебе надо са­мо­му по­смот­реть опыт! (55)При­хо­ди ко мне в ла­бо­ра­то­рию. (56)Вдруг это – твоё бу­ду­щее! (57)Вот мой те­ле­фон – по­зво­ни на­ка­ну­не.

(58)Адрес и те­ле­фон я за­пи­са­ла на лист­ке из блок­но­та участ­ни­ка кон­фе­рен­ции, с ко­то­рой воз­вра­ща­лась. (59)Он взял. (60)Потом тя­же­ло вздох­нул.

– (61)Моё бу­ду­щее? – пе­ре­спро­сил он. – (62)Это от меня не за­ви­сит.

– (63)От кого же?

– (64)Всё ре­ше­но. (65)Давно.

– (66)Как это? (67)Че­ло­век сам впра­ве рас­по­ря­жать­ся своим бу­ду­щим. (68)Донат за­сме­ял­ся. (69)Сме­ял­ся взрос­лый, разо­ча­ро­ван­ный че­ло­век.

– (70)Впра­ве?.. (71)А вы зна­е­те, что такое «До­ли­на ужаса»?

– (72)При­бли­зи­тель­но.

– (73)Вы этого не зна­е­те и не узна­е­те ни­ко­гда… (74)Смот­ри­те: туа­лет осво­бо­дил­ся. (75)Те­перь я вам уступ­лю оче­редь. (76)Ви­ди­те, какой я вос­пи­тан­ный, – до­ба­вил он с го­ре­чью. (77)Когда я вышла, До­на­та и его отца в купе уже не было. (78)Поезд при­бы­вал в Моск­ву, и пас­са­жи­ры про­би­ра­лись к вы­хо­ду.(79)Тут я за­ме­ти­ла на своём че­мо­да­не ли­сток бу­ма­ги. (80)Это ока­за­лась моя за­пис­ка с ад­ре­сом ин­сти­ту­та и но­ме­ром те­ле­фо­на...

(81)Может быть, ещё не всё про­па­ло? (82)Может быть, мне удаст­ся отыс­кать в без­днах Моск­вы маль­чи­ка со стран­ным, ред­ким име­нем Донат?

(83)Маль­чи­ка, ко­то­рый ока­зал­ся лишён дет­ства. (84)И сво­е­го соб­ствен­но­го, вы­бран­но­го душой бу­ду­ще­го. (85)Не­по­ня­то­го и за­кры­то­го ребёнка.

(86)Жи­ву­ще­го в своей, ни­ко­му не ве­до­мой «до­ли­не ужа­сов».

(по И. Гре­ко­вой*)

* И. Гре­ко­ва  — ли­те­ра­тур­ный псев­до­ним; на­сто­я­щее имя  — Елена Сер­ге­ев­на Вент­цель (1907–2002)  — со­вет­ский ма­те­ма­тик, автор учеб­ни­ков по тео­рии ве­ро­ят­но­стей и ис­сле­до­ва­нию опе­ра­ций, рус­ский про­за­ик, док­тор тех­ни­че­ских наук, про­фес­сор.

(1)Моими со­се­дя­ми в купе были муж­чи­на и паренёк лет де­вя­ти-де­ся­ти.

(2)Маль­чик до­стал книгу и при свете элек­три­че­ско­го ко­рыт­ца по­гру­зил­ся в чте­ние. (3)Муж­чи­на спро­сил его:

– (4)Донат! (5)Что чи­та­ешь?

(6)Маль­чик по­слуш­но от­ве­тил:

– (7)Артур Конан Дойль, «До­ли­на ужаса».

– (8)Не «Конан Дойль», а «Конан Дойл». (9)По­вто­ри, по­жа­луй­ста, имя ав­то­ра.

– (10)Артур Конан Дойл, – с по­кор­но­стью по­вто­рил маль­чик.

– (11)Не по­ни­маю, от­ку­да у тебя это мяг­кое «эль» на конце?

– (12)Так ре­бя­та го­во­рят...

– (13)Не надо под­ра­жать «ре­бя­там». (14)Мы долж­ны быть не хуже их, а лучше. (15)Не ниже их по раз­ви­тию, а выше. (16)Понял?

– (17)Понял, – чуть слыш­но ото­звал­ся Донат.

– (18)Не слышу. (19)Гром­че.

– (20)Понял, – почти крик­нул маль­чик.

– (21)Так ты весь вагон раз­бу­дишь. (22)По­вто­ри ещё раз, уме­рен­ным го­ло­сом: «(23)Понял тебя, папа».

– (24)Понял тебя, папа, – чуть по­мед­лив, по­вто­рил маль­чик. (25)Еле за­мет­ное раз­дра­же­ние скрип­ну­ло в его го­ло­се.

– (26)Учись себя кон­тро­ли­ро­вать, – ре­зю­ми­ро­вал отец.

(27)Когда отец вышел умыть­ся на ночь, Донат до­стал ручку и лист бу­ма­ги и стал пи­сать. (28)С верх­ней полки мне было хо­ро­шо видно: ак­ку­рат­ным, кра­си­вым по­чер­ком он вы­во­дил, стро­ка за стро­кой, одни и те же слова: «(29)До­ли­на ужаса. (30)До­ли­на ужаса. (31)До­ли­на ужаса...» (32)Вдруг, услы­шав шум в ко­ри­до­ре, маль­чик схва­тил лист и, ском­кав, сунул его в кар­ман и ныр­нул с го­ло­вой под оде­я­ло...

(33)Утром До­на­та в купе не было, отец сидел на месте. (34)В ко­ри­до­ре сто­я­ла оче­редь к един­ствен­но­му туа­ле­ту – там уви­де­ла До­на­та.

– (35)Кто по­след­ний? – спро­си­ла я. (36)Донат от­ве­тил:

– (37)Я!

(38)Я вста­ла к окну. (39)Рядом стоял маль­чик, мне страх как хо­те­лось с ним по­го­во­рить, по­нять, зачем он упор­но писал «До­ли­на ужаса». (40)Но между нами был забор, огра­да, нет – целая по­ло­са от­чуж­де­ния... (41)Бе­же­вые глаза До­на­та, сбоку почти ян­тар­ные, при­леж­но от­сле­жи­ва­ли бе­гу­щие за окном пред­ме­ты; свет­лые рес­ни­цы на блед­ной, почти бес­цвет­ной щеке ка­за­лись не­ма­те­ри­аль­ны­ми.

(42)Вдруг я спро­си­ла:

– (43)Зна­ешь, что такое элек­тро­эн­це­фа­ло­грам­ма?

(44)Он от­ри­ца­тель­но по­ка­чал го­ло­вой, но в гла­зах мельк­ну­ла искра за­ин­те­ре­со­ван­но­сти. (45)И я рас­ска­за­ла о своей ра­бо­те. (46)Он слу­шал – спер­ва не­до­вер­чи­во, на­сто­рожённо, но по­сте­пен­но по­яв­лял­ся ин­те­рес.

– (47)Здо­ро­во про эти ваши био­то­ки, – ска­зал он. – (48)За­пи­сал на какую-то кри­ву­лю – и всё ясно. (49)Толь­ко не ве­рит­ся: на­ло­жил элек­тро­ды, а дру­гие уга­да­ли, что я чув­ствую?

– (50)В какой-то мере.

– (51)Даже если... если я изо всех сил скры­ваю?

(52)Он под­нял глаза, и вдруг на мгно­ве­ние в них сверк­ну­ла такая не­исто­вая не­на­висть, что я от­шат­ну­лась. (53)Миг – и вспыш­ка по­гас­ла.

– (54)Тебе надо са­мо­му по­смот­реть опыт! (55)При­хо­ди ко мне в ла­бо­ра­то­рию. (56)Вдруг это – твоё бу­ду­щее! (57)Вот мой те­ле­фон – по­зво­ни на­ка­ну­не.

(58)Адрес и те­ле­фон я за­пи­са­ла на лист­ке из блок­но­та участ­ни­ка кон­фе­рен­ции, с ко­то­рой воз­вра­ща­лась. (59)Он взял. (60)Потом тя­же­ло вздох­нул.

– (61)Моё бу­ду­щее? – пе­ре­спро­сил он. – (62)Это от меня не за­ви­сит.

– (63)От кого же?

– (64)Всё ре­ше­но. (65)Давно.

– (66)Как это? (67)Че­ло­век сам впра­ве рас­по­ря­жать­ся своим бу­ду­щим. (68)Донат за­сме­ял­ся. (69)Сме­ял­ся взрос­лый, разо­ча­ро­ван­ный че­ло­век.

– (70)Впра­ве?.. (71)А вы зна­е­те, что такое «До­ли­на ужаса»?

– (72)При­бли­зи­тель­но.

– (73)Вы этого не зна­е­те и не узна­е­те ни­ко­гда… (74)Смот­ри­те: туа­лет осво­бо­дил­ся. (75)Те­перь я вам уступ­лю оче­редь. (76)Ви­ди­те, какой я вос­пи­тан­ный, – до­ба­вил он с го­ре­чью. (77)Когда я вышла, До­на­та и его отца в купе уже не было. (78)Поезд при­бы­вал в Моск­ву, и пас­са­жи­ры про­би­ра­лись к вы­хо­ду.(79)Тут я за­ме­ти­ла на своём че­мо­да­не ли­сток бу­ма­ги. (80)Это ока­за­лась моя за­пис­ка с ад­ре­сом ин­сти­ту­та и но­ме­ром те­ле­фо­на...

(81)Может быть, ещё не всё про­па­ло? (82)Может быть, мне удаст­ся отыс­кать в без­днах Моск­вы маль­чи­ка со стран­ным, ред­ким име­нем Донат?

(83)Маль­чи­ка, ко­то­рый ока­зал­ся лишён дет­ства. (84)И сво­е­го соб­ствен­но­го, вы­бран­но­го душой бу­ду­ще­го. (85)Не­по­ня­то­го и за­кры­то­го ребёнка.

(86)Жи­ву­ще­го в своей, ни­ко­му не ве­до­мой «до­ли­не ужа­сов».

(по И. Гре­ко­вой*)

* И. Гре­ко­ва  — ли­те­ра­тур­ный псев­до­ним; на­сто­я­щее имя  — Елена Сер­ге­ев­на Вент­цель (1907–2002)  — со­вет­ский ма­те­ма­тик, автор учеб­ни­ков по тео­рии ве­ро­ят­но­стей и ис­сле­до­ва­нию опе­ра­ций, рус­ский про­за­ик, док­тор тех­ни­че­ских наук, про­фес­сор.

(1)Когда Ско­ков пришёл к пол­но­му, ты­ся­чу раз про­ве­рен­но­му убеж­де­нию, что та­ко­му за­уряд­но­му, как он, та­ко­му не­зна­чи­тель­но­му, ти­хо­му че­ло­ве­ку суж­де­но до конца дней слу­жить в кан­це­ля­рии на се­ми­де­ся­ти пяти руб­лях жа­ло­ва­нья, он на­ме­тил для себя в бу­ду­щем некий тор­же­ствен­ный и бле­стя­щий ска­чок.

(2)«Ска­чок» этот за­клю­чал­ся в сле­ду­ю­щем: Ско­ков решил ровно де­сять лет быть ску­пым, жить впро­го­лодь, спать в со­ба­чьем углу, но зато, ско­пив ровно де­сять тысяч руб­лей, ис­тра­тить их до по­след­ней ко­пей­ки в 24 часа на

рос­кошь, еду, на­пит­ки, раз­вле­че­ния – с такой же лёгко­стью и со­зна­ни­ем силы денег, какие при­су­щи мил­ли­о­не­рам. (3)Воз­на­гра­див себя таким об­ра­зом за все ли­ше­ния и бу­ду­ще­го, и про­шло­го, Ско­ков рас­счи­ты­вал ещё по­лу­чать с этого «ка­пи­таль­но­го» дня про­цен­ты: вос­по­ми­на­ния. (4)Один ска­зоч­ный день на­сла­жде­ний он ста­вил цен­тром, целью и смыс­лом жизни. (5)У него не было ни­че­го, он же хотел всего.

(6)Не­сча­стье Ско­ко­ва за­клю­ча­лось в том, что он был наделён огром­ным пас­сив­ным упор­ством в про­ти­во­вес упор­ству ак­тив­но­му, он мог лишь при­дер­жать то, что есть, а бо­роть­ся было не в его ха­рак­те­ре.

(7)…Итак, 8-го но­яб­ря 19… года Ско­ков по­ло­жил в банк своё пер­вое на­коп­ле­ние: 65 руб­лей 17 ко­пе­ек.

(8)С не­боль­ши­ми от­ступ­ле­ни­я­ми от на­зван­ной цифры сумма эта вно­си­лась каж­дый месяц в те­че­ние де­ся­ти лет, и к фи­наль­но­му дню вклад Ско­ко­ва рав­нял­ся де­вя­ти ты­ся­чам вось­ми­стам двум руб­лям.

(9)Ско­ков взял пя­ти­днев­ный от­пуск.

(10)В этот же день он вынул из банка все день­ги и запер их в своём кро­шеч­ном сун­ду­ке. (11)А сле­ду­ю­щий день – канун – Ско­ков на­ме­ре­вал­ся упо­тре­бить для при­го­тов­ле­ний: опо­ве­стить и при­гла­сить со­слу­жив­цев, снять ре­сто­ран­ный зал с ка­би­не­та­ми, по­тре­во­жить порт­ных, цве­точ­ные ма­га­зи­ны – вы­пол­нить всё не­об­хо­ди­мое ку­тя­ще­му мил­ли­о­не­ру.

(12)Од­на­ко, пока он про­ду­мы­вал всё это, в го­ло­ве за­ше­ве­ли­лась одна мысль. (13)Как при­мет ор­га­низм после де­ся­ти­лет­не­го ис­тин­но ас­ке­ти­че­ско­го об­ра­за жизни всё это оби­лие чув­ствен­ных вос­при­я­тий: вкус тон­ких, жир­ных, вкус­ных, пре­иму­ще­ствен­но рыб­ных и мяс­ных, яств? (14)На­пряжённое вол­не­ние му­зы­ки? (15)Запах и блеск цве­тов?

(16)Ско­ков сидел на сун­ду­ке с день­га­ми и думал, и по­не­мно­гу на­сто­я­щий страх охва­тил его: то, к чему он при­вык за де­сять лет ни­ще­ты: чёрный хлеб, тьма и уны­ние, – могли встать между ним и во­жде­лен­ны­ми на­сла­жде­ни­я­ми, как спазм.

(17)Ско­ков ис­пу­гал­ся воз­мож­но­го разо­ча­ро­ва­ния. (18)Душа его встре­пе­ну­лась. (19)На­ко­нец, после дол­го­го ко­ле­ба­ния, Ско­ков решил про­из­ве­сти ре­пе­ти­цию: кос­нуть­ся той ра­дуж­ной об­ла­сти на­сла­жде­ний, ко­то­рые под­го­тов­лял так тер­пе­ли­во и долго.

(20)Взяв из сун­ду­ка де­сять руб­лей, он по при­выч­ке бе­реж­но сло­жил бу­маж­ку вчет­ве­ро, глу­бо­ко за­су­нул её в кар­ман, одел­ся и вышел.

(21)От одной мысли, что те­перь он сво­бод­но и про­сто может зайти в любой ре­сто­ран, как уме­ю­щий и лю­бя­щий по­жить че­ло­век, серд­це его за­би­лось так силь­но, как у дру­гих бьётся перед сви­да­ни­ем.

(22)У освещённых две­рей ре­сто­ра­на Ско­ков оста­но­вил­ся, дрожа.

(23)Вол­ну­ясь, вошёл. (24)Раз­дел­ся. (25)И, чув­ствуя себя не­мно­го пья­ным от света, зву­ков ор­кест­ри­о­на и бе­лиз­ны сто­ло­во­го белья, усел­ся. (26)По­ду­мав, он за­ка­зал три блюда: мяс­ное, рыбу и слад­кое. (27)Он со­зна­вал, что

дей­ству­ет, как во сне. (28)Кон­траст с преж­ним об­ра­зом жизни был ко­лос­са­лен.

(29)В те­че­ние двух часов он пе­ре­жил слож­ный аро­мат го­ря­че­го мяса, ко­то­рый был им со­вер­шен­но забыт, вкус этого мяса, со­вер­шен­но не­обык­но­вен­ный, по­ра­зи­тель­ный и вол­шеб­ный; запах и вкус рыбы, тон­кая под­жа­рен­ная ко­роч­ка ко­то­рой вы­зва­ла слёзы на его гла­зах, и оба­я­ние де­сер­та… (30)Как ока­за­лось, даже этого было до­воль­но, чтобы после де­ся­ти мрач­ных лет го­ло­да­ния, хо­ло­да и меч­та­ний всё это по­ка­за­лось дей­стви­тель­но вен­цом на­сла­жде­ний. (31)За­снул Ско­ков счаст­ли­вым как ни­ко­гда.

(32)…Утром он вспом­нил всё, что было вчера, вспом­нил, как со­би­рал­ся про­жить сутки мил­ли­о­не­ром, и горь­ко за­пла­кал. (33)Ему жаль было этих де­ся­ти лет, ведь в них он мог по­лу­чить то не­слож­ное сча­стье, о ко­то­ром думал так много и пред­став­лял его зем­ным раем.

(по А.С. Грину*)

* Алек­сандр Сте­па­но­вич Грин (на­сто­я­щая фа­ми­лия – Гри­нев­ский) (1880– 1932)  — рус­ский пи­са­тель-про­за­ик и поэт, пред­ста­ви­тель нео­ро­ман­тиз­ма, автор фи­ло­соф­ско-пси­хо­ло­ги­че­ских, с эле­мен­та­ми сим­во­ли­че­ской фан­та­сти­ки, про­из­ве­де­ний.

(1)Когда Ско­ков пришёл к пол­но­му, ты­ся­чу раз про­ве­рен­но­му убеж­де­нию, что та­ко­му за­уряд­но­му, как он, та­ко­му не­зна­чи­тель­но­му, ти­хо­му че­ло­ве­ку суж­де­но до конца дней слу­жить в кан­це­ля­рии на се­ми­де­ся­ти пяти руб­лях жа­ло­ва­нья, он на­ме­тил для себя в бу­ду­щем некий тор­же­ствен­ный и бле­стя­щий ска­чок.

(2)«Ска­чок» этот за­клю­чал­ся в сле­ду­ю­щем: Ско­ков решил ровно де­сять лет быть ску­пым, жить впро­го­лодь, спать в со­ба­чьем углу, но зато, ско­пив ровно де­сять тысяч руб­лей, ис­тра­тить их до по­след­ней ко­пей­ки в 24 часа на

рос­кошь, еду, на­пит­ки, раз­вле­че­ния – с такой же лёгко­стью и со­зна­ни­ем силы денег, какие при­су­щи мил­ли­о­не­рам. (3)Воз­на­гра­див себя таким об­ра­зом за все ли­ше­ния и бу­ду­ще­го, и про­шло­го, Ско­ков рас­счи­ты­вал ещё по­лу­чать с этого «ка­пи­таль­но­го» дня про­цен­ты: вос­по­ми­на­ния. (4)Один ска­зоч­ный день на­сла­жде­ний он ста­вил цен­тром, целью и смыс­лом жизни. (5)У него не было ни­че­го, он же хотел всего.

(6)Не­сча­стье Ско­ко­ва за­клю­ча­лось в том, что он был наделён огром­ным пас­сив­ным упор­ством в про­ти­во­вес упор­ству ак­тив­но­му, он мог лишь при­дер­жать то, что есть, а бо­роть­ся было не в его ха­рак­те­ре.

(7)…Итак, 8-го но­яб­ря 19… года Ско­ков по­ло­жил в банк своё пер­вое на­коп­ле­ние: 65 руб­лей 17 ко­пе­ек.

(8)С не­боль­ши­ми от­ступ­ле­ни­я­ми от на­зван­ной цифры сумма эта вно­си­лась каж­дый месяц в те­че­ние де­ся­ти лет, и к фи­наль­но­му дню вклад Ско­ко­ва рав­нял­ся де­вя­ти ты­ся­чам вось­ми­стам двум руб­лям.

(9)Ско­ков взял пя­ти­днев­ный от­пуск.

(10)В этот же день он вынул из банка все день­ги и запер их в своём кро­шеч­ном сун­ду­ке. (11)А сле­ду­ю­щий день – канун – Ско­ков на­ме­ре­вал­ся упо­тре­бить для при­го­тов­ле­ний: опо­ве­стить и при­гла­сить со­слу­жив­цев, снять ре­сто­ран­ный зал с ка­би­не­та­ми, по­тре­во­жить порт­ных, цве­точ­ные ма­га­зи­ны – вы­пол­нить всё не­об­хо­ди­мое ку­тя­ще­му мил­ли­о­не­ру.

(12)Од­на­ко, пока он про­ду­мы­вал всё это, в го­ло­ве за­ше­ве­ли­лась одна мысль. (13)Как при­мет ор­га­низм после де­ся­ти­лет­не­го ис­тин­но ас­ке­ти­че­ско­го об­ра­за жизни всё это оби­лие чув­ствен­ных вос­при­я­тий: вкус тон­ких, жир­ных, вкус­ных, пре­иму­ще­ствен­но рыб­ных и мяс­ных, яств? (14)На­пряжённое вол­не­ние му­зы­ки? (15)Запах и блеск цве­тов?

(16)Ско­ков сидел на сун­ду­ке с день­га­ми и думал, и по­не­мно­гу на­сто­я­щий страх охва­тил его: то, к чему он при­вык за де­сять лет ни­ще­ты: чёрный хлеб, тьма и уны­ние, – могли встать между ним и во­жде­лен­ны­ми на­сла­жде­ни­я­ми, как спазм.

(17)Ско­ков ис­пу­гал­ся воз­мож­но­го разо­ча­ро­ва­ния. (18)Душа его встре­пе­ну­лась. (19)На­ко­нец, после дол­го­го ко­ле­ба­ния, Ско­ков решил про­из­ве­сти ре­пе­ти­цию: кос­нуть­ся той ра­дуж­ной об­ла­сти на­сла­жде­ний, ко­то­рые под­го­тов­лял так тер­пе­ли­во и долго.

(20)Взяв из сун­ду­ка де­сять руб­лей, он по при­выч­ке бе­реж­но сло­жил бу­маж­ку вчет­ве­ро, глу­бо­ко за­су­нул её в кар­ман, одел­ся и вышел.

(21)От одной мысли, что те­перь он сво­бод­но и про­сто может зайти в любой ре­сто­ран, как уме­ю­щий и лю­бя­щий по­жить че­ло­век, серд­це его за­би­лось так силь­но, как у дру­гих бьётся перед сви­да­ни­ем.

(22)У освещённых две­рей ре­сто­ра­на Ско­ков оста­но­вил­ся, дрожа.

(23)Вол­ну­ясь, вошёл. (24)Раз­дел­ся. (25)И, чув­ствуя себя не­мно­го пья­ным от света, зву­ков ор­кест­ри­о­на и бе­лиз­ны сто­ло­во­го белья, усел­ся. (26)По­ду­мав, он за­ка­зал три блюда: мяс­ное, рыбу и слад­кое. (27)Он со­зна­вал, что

дей­ству­ет, как во сне. (28)Кон­траст с преж­ним об­ра­зом жизни был ко­лос­са­лен.

(29)В те­че­ние двух часов он пе­ре­жил слож­ный аро­мат го­ря­че­го мяса, ко­то­рый был им со­вер­шен­но забыт, вкус этого мяса, со­вер­шен­но не­обык­но­вен­ный, по­ра­зи­тель­ный и вол­шеб­ный; запах и вкус рыбы, тон­кая под­жа­рен­ная ко­роч­ка ко­то­рой вы­зва­ла слёзы на его гла­зах, и оба­я­ние де­сер­та… (30)Как ока­за­лось, даже этого было до­воль­но, чтобы после де­ся­ти мрач­ных лет го­ло­да­ния, хо­ло­да и меч­та­ний всё это по­ка­за­лось дей­стви­тель­но вен­цом на­сла­жде­ний. (31)За­снул Ско­ков счаст­ли­вым как ни­ко­гда.

(32)…Утром он вспом­нил всё, что было вчера, вспом­нил, как со­би­рал­ся про­жить сутки мил­ли­о­не­ром, и горь­ко за­пла­кал. (33)Ему жаль было этих де­ся­ти лет, ведь в них он мог по­лу­чить то не­слож­ное сча­стье, о ко­то­ром думал так много и пред­став­лял его зем­ным раем.

(по А.С. Грину*)

* Алек­сандр Сте­па­но­вич Грин (на­сто­я­щая фа­ми­лия – Гри­нев­ский) (1880– 1932)  — рус­ский пи­са­тель-про­за­ик и поэт, пред­ста­ви­тель нео­ро­ман­тиз­ма, автор фи­ло­соф­ско-пси­хо­ло­ги­че­ских, с эле­мен­та­ми сим­во­ли­че­ской фан­та­сти­ки, про­из­ве­де­ний.

(1)Моё дет­ство про­шло в глу­хой ан­гар­ской де­рев­не, в четырёхстах ки­ло­мет­рах от Ир­кут­ска. (2)Жили мы бедно, и не мы одни, вся де­рев­ня жила бедно, земли для хле­бов были ху­до­род­ные, мошка (мел­кий гнус) за­еда­ла ско­ти­ну, ко­то­рая днями во всё лето спа­са­лась толь­ко под ды­мо­ку­ром и лишь на ко­рот­кие ноч­ные часы вы­бе­га­ла на выгон. (3)Да и сами мы хо­ди­ли в сет­ках из кон­ско­го во­ло­са, на­тя­ги­ва­е­мых на го­ло­ву, ма­за­лись дёгтем. (4)Кол­хоз наш не вы­ле­зал из дол­гов, они время от вре­ме­ни спи­сы­ва­лись и снова на­рас­та­ли, и жила де­рев­ня ого­ро­да­ми. (5)Да ещё тай­гой и Ан­га­рой.

(6)Но бед­ность быта никак не вли­я­ла на бо­гат­ство души. (7)Судь­ба моих од­но­сель­чан и моей де­рев­ни почти во всех кни­гах. (8)И их, этих судеб, хва­ти­ло бы ещё на мно­гие. (9)Будь у меня три жизни и пиши я в де­сять раз быст­рей (а я все­гда писал мед­лен­но), то и тогда мне впо­ло­ви­ну не вы­брать судеб, ко­то­рые скла­ды­ва­лись толь­ко в одной нашей де­рев­не, тихой, не­за­мет­ной, по­лу­сон­ной. (10)Но в этой не­ка­зи­стой де­рев­не жила часть рус­ско­го на­ро­да, пусть очень малая часть, но той же кости, того же духа, со­хра­нив­ше­го­ся ещё и лучше, чем в люд­ных ме­стах, на семи вет­рах. (11)Да и что такое «по­лу­сон­ная» де­рев­ня, если этот народ жил в бес­пре­стан­ных тру­дах, играл сва­дьбы, рожал детей и вос­пи­ты­вал их, хра­нил тра­ди­ции, дер­жал­ся вме­сте и не гнал­ся за «со­вре­мен­но­стью»?

(12)А как го­во­ри­ли у нас в де­рев­не, как го­во­ри­ли! (13)Баско баяли – метко, точно, не рас­те­ка­ясь мыс­лью по древу. (14)У нас все знали уйму по­сло­виц, без них речь не ле­пи­лась. (15)Все имели про­зви­ща, при­ста­вав­шие на­мерт­во. (16)Одним сло­вом умели ска­зать мно­гое, сло­вес­ная ме­лочь была не в ходу. (17)Болт­ли­вость вы­сме­и­ва­лась. (18)По рус­ско­му языку, да поз­во­ле­но будет так вы­ра­зить­ся, хо­ди­ли пеш­ком, пo-ра­бо­че­му, а не разъ­ез­жа­ли в ли­му­зи­нах. (19)И какая же это была живая речь! (20)И так мне хо­чет­ся пе­ре­дать хотя бы часть этой про­стой кра­со­ты де­ре­вен­ско­го языка в своих кни­гах!

(21)Дол­жен при­знать­ся я в грехе: было время, когда я, смущённый уни­вер­си­те­том, об­ра­зо­ва­ни­ем, стал сты­дить­ся сво­е­го де­ре­вен­ско­го языка, счи­тать его не­со­вре­мен­ным. (22)О, эта «со­вре­мен­ность», сколь­ким она за­кру­жи­ла го­ло­вы! (23)Позже я про­чи­тал у Шук­ши­на, что и он, попав в Моск­ву, при­ку­сы­вал своё про­сто­на­род­ное слово, ста­ра­ясь го­во­рить на го­род­ской манер. (24)То же самое было и со мной в Ир­кут­ском уни­вер­си­те­те. (25)Как же – ведь я изу­чал те­перь Го­ме­ра и Шекс­пи­ра! (26)Надо было со­от­вет­ство­вать фи­ло­ло­ги­че­ской вы­прав­ке, не по­ка­зы­вать себя лап­тем. (27)Вы­не­сен­ный из де­рев­ни язык, ко­неч­но, нуж­дал­ся в обо­га­ще­нии... (28)Но в обо­га­ще­нии, а не за­ме­не. (29)Я и не по­до­зре­вал, каким вла­дел бо­гат­ством, за­тал­ки­вая его по­глуб­же и с удо­воль­стви­ем на­зва­ни­вая вся­ки­ми «эк­ви­ва­лен­та­ми» и «эк­зи­стен­ци­а­лиз­ма­ми». (30)И даже когда начал пи­сать – начал вы­чур­но, не­есте­ствен­но. (31)О самых пер­вых своих опы­тах я ста­ра­юсь не вспо­ми­нать, там были и Хе­мин­гу­эй, и Ре­марк, и Бор­херт. (32)Вы­ру­чи­ла ба­буш­ка, моя не­за­бвен­ная Марья Ге­ра­си­мов­на. (33)Когда я за­ду­мал рас­сказ о ней, тот самый, где она Ва­си­ли­са, эта самая Ва­си­ли­са ре­ши­тель­но от­ка­за­лась го­во­рить на чужом языке. (34)Я и так и этак, по­сла­щи­вая го­род­ским, давал для уте­ше­ния по­гор­чить во рту де­ре­вен­ским – ни­че­го не вы­хо­ди­ло. (35)При­ш­лось под­чи­нить­ся. (36)Мне с са­мо­го на­ча­ла сле­до­ва­ло до­га­дать­ся, что их «в одну те­ле­гу впрячь не­мож­но». (37)По­лу­чив своё слово, Ва­си­ли­са сразу за­го­во­ри­ла легко – и за­ста­ви­ла осво­бо­дить­ся от вы­чур­ной «книж­но­сти» и меня.

(38)Меня много упре­ка­ли за си­бир­ский диа­лект, ко­то­рым я поль­зу­юсь якобы без меры. (39)Но что такое диа­лект? (40)Это мест­ные при­бав­ки к языку, за­им­ство­ва­ния от мест­ных на­ро­дов, подвёрну­тые под нашу речь, обо­зна­че­ние об­ласт­ной пред­мет­но­сти. (41)Поль­зо­вать­ся диа­лек­том дей­стви­тель­но нужно ра­зум­но. (42)Но ведь за диа­лект за­ча­стую при­ни­ма­ют сам до­сель­ный рус­ский язык, его за­глуб­лен­ную позд­ней­ши­ми на­ро­ста­ми кор­не­вую по­ро­ду. (43)А её пред­ла­га­ют за­рыть ещё глуб­же: своё за­рыть, а чужое, валом по­ва­лив­шее из «кра­си­вых» стран, при­нять с ве­ли­ки­ми по­че­стя­ми.

(44)Ни­че­го пло­хо­го, я счи­таю, нет в том, если чи­та­тель, встре­тив не­зна­ко­мое слово, по­ро­ет­ся в па­мя­ти, по­ро­ет­ся в сло­ва­рях и – вспом­нит, ещё на одну кру­пи­цу обо­га­тит­ся род­ным, удер­жи­ва­ю­щим нас в отчих пре­де­лах. (45)Это не может быть толь­ко фи­ло­ло­ги­че­ской ра­до­стью: смыс­ло­вой звук, встав­ший на своё место, – это ра­дость ис­це­ля­ю­ще­го­ся че­ло­ве­ка.

(по В.Г. Рас­пу­ти­ну*)

* Ва­лен­тин Гри­го­рье­вич Рас­пу­тин (1937–2015) — рус­ский пи­са­тель и пуб­ли­цист, об­ще­ствен­ный де­я­тель, один из наи­бо­лее зна­чи­тель­ных пред­ста­ви­те­лей «де­ре­вен­ской прозы».

(1)Моё дет­ство про­шло в глу­хой ан­гар­ской де­рев­не, в четырёхстах ки­ло­мет­рах от Ир­кут­ска. (2)Жили мы бедно, и не мы одни, вся де­рев­ня жила бедно, земли для хле­бов были ху­до­род­ные, мошка (мел­кий гнус) за­еда­ла ско­ти­ну, ко­то­рая днями во всё лето спа­са­лась толь­ко под ды­мо­ку­ром и лишь на ко­рот­кие ноч­ные часы вы­бе­га­ла на выгон. (3)Да и сами мы хо­ди­ли в сет­ках из кон­ско­го во­ло­са, на­тя­ги­ва­е­мых на го­ло­ву, ма­за­лись дёгтем. (4)Кол­хоз наш не вы­ле­зал из дол­гов, они время от вре­ме­ни спи­сы­ва­лись и снова на­рас­та­ли, и жила де­рев­ня ого­ро­да­ми. (5)Да ещё тай­гой и Ан­га­рой.

(6)Но бед­ность быта никак не вли­я­ла на бо­гат­ство души. (7)Судь­ба моих од­но­сель­чан и моей де­рев­ни почти во всех кни­гах. (8)И их, этих судеб, хва­ти­ло бы ещё на мно­гие. (9)Будь у меня три жизни и пиши я в де­сять раз быст­рей (а я все­гда писал мед­лен­но), то и тогда мне впо­ло­ви­ну не вы­брать судеб, ко­то­рые скла­ды­ва­лись толь­ко в одной нашей де­рев­не, тихой, не­за­мет­ной, по­лу­сон­ной. (10)Но в этой не­ка­зи­стой де­рев­не жила часть рус­ско­го на­ро­да, пусть очень малая часть, но той же кости, того же духа, со­хра­нив­ше­го­ся ещё и лучше, чем в люд­ных ме­стах, на семи вет­рах. (11)Да и что такое «по­лу­сон­ная» де­рев­ня, если этот народ жил в бес­пре­стан­ных тру­дах, играл сва­дьбы, рожал детей и вос­пи­ты­вал их, хра­нил тра­ди­ции, дер­жал­ся вме­сте и не гнал­ся за «со­вре­мен­но­стью»?

(12)А как го­во­ри­ли у нас в де­рев­не, как го­во­ри­ли! (13)Баско баяли – метко, точно, не рас­те­ка­ясь мыс­лью по древу. (14)У нас все знали уйму по­сло­виц, без них речь не ле­пи­лась. (15)Все имели про­зви­ща, при­ста­вав­шие на­мерт­во. (16)Одним сло­вом умели ска­зать мно­гое, сло­вес­ная ме­лочь была не в ходу. (17)Болт­ли­вость вы­сме­и­ва­лась. (18)По рус­ско­му языку, да поз­во­ле­но будет так вы­ра­зить­ся, хо­ди­ли пеш­ком, пo-ра­бо­че­му, а не разъ­ез­жа­ли в ли­му­зи­нах. (19)И какая же это была живая речь! (20)И так мне хо­чет­ся пе­ре­дать хотя бы часть этой про­стой кра­со­ты де­ре­вен­ско­го языка в своих кни­гах!

(21)Дол­жен при­знать­ся я в грехе: было время, когда я, смущённый уни­вер­си­те­том, об­ра­зо­ва­ни­ем, стал сты­дить­ся сво­е­го де­ре­вен­ско­го языка, счи­тать его не­со­вре­мен­ным. (22)О, эта «со­вре­мен­ность», сколь­ким она за­кру­жи­ла го­ло­вы! (23)Позже я про­чи­тал у Шук­ши­на, что и он, попав в Моск­ву, при­ку­сы­вал своё про­сто­на­род­ное слово, ста­ра­ясь го­во­рить на го­род­ской манер. (24)То же самое было и со мной в Ир­кут­ском уни­вер­си­те­те. (25)Как же – ведь я изу­чал те­перь Го­ме­ра и Шекс­пи­ра! (26)Надо было со­от­вет­ство­вать фи­ло­ло­ги­че­ской вы­прав­ке, не по­ка­зы­вать себя лап­тем. (27)Вы­не­сен­ный из де­рев­ни язык, ко­неч­но, нуж­дал­ся в обо­га­ще­нии... (28)Но в обо­га­ще­нии, а не за­ме­не. (29)Я и не по­до­зре­вал, каким вла­дел бо­гат­ством, за­тал­ки­вая его по­глуб­же и с удо­воль­стви­ем на­зва­ни­вая вся­ки­ми «эк­ви­ва­лен­та­ми» и «эк­зи­стен­ци­а­лиз­ма­ми». (30)И даже когда начал пи­сать – начал вы­чур­но, не­есте­ствен­но. (31)О самых пер­вых своих опы­тах я ста­ра­юсь не вспо­ми­нать, там были и Хе­мин­гу­эй, и Ре­марк, и Бор­херт. (32)Вы­ру­чи­ла ба­буш­ка, моя не­за­бвен­ная Марья Ге­ра­си­мов­на. (33)Когда я за­ду­мал рас­сказ о ней, тот самый, где она Ва­си­ли­са, эта самая Ва­си­ли­са ре­ши­тель­но от­ка­за­лась го­во­рить на чужом языке. (34)Я и так и этак, по­сла­щи­вая го­род­ским, давал для уте­ше­ния по­гор­чить во рту де­ре­вен­ским – ни­че­го не вы­хо­ди­ло. (35)При­ш­лось под­чи­нить­ся. (36)Мне с са­мо­го на­ча­ла сле­до­ва­ло до­га­дать­ся, что их «в одну те­ле­гу впрячь не­мож­но». (37)По­лу­чив своё слово, Ва­си­ли­са сразу за­го­во­ри­ла легко – и за­ста­ви­ла осво­бо­дить­ся от вы­чур­ной «книж­но­сти» и меня.

(38)Меня много упре­ка­ли за си­бир­ский диа­лект, ко­то­рым я поль­зу­юсь якобы без меры. (39)Но что такое диа­лект? (40)Это мест­ные при­бав­ки к языку, за­им­ство­ва­ния от мест­ных на­ро­дов, подвёрну­тые под нашу речь, обо­зна­че­ние об­ласт­ной пред­мет­но­сти. (41)Поль­зо­вать­ся диа­лек­том дей­стви­тель­но нужно ра­зум­но. (42)Но ведь за диа­лект за­ча­стую при­ни­ма­ют сам до­сель­ный рус­ский язык, его за­глуб­лен­ную позд­ней­ши­ми на­ро­ста­ми кор­не­вую по­ро­ду. (43)А её пред­ла­га­ют за­рыть ещё глуб­же: своё за­рыть, а чужое, валом по­ва­лив­шее из «кра­си­вых» стран, при­нять с ве­ли­ки­ми по­че­стя­ми.

(44)Ни­че­го пло­хо­го, я счи­таю, нет в том, если чи­та­тель, встре­тив не­зна­ко­мое слово, по­ро­ет­ся в па­мя­ти, по­ро­ет­ся в сло­ва­рях и – вспом­нит, ещё на одну кру­пи­цу обо­га­тит­ся род­ным, удер­жи­ва­ю­щим нас в отчих пре­де­лах. (45)Это не может быть толь­ко фи­ло­ло­ги­че­ской ра­до­стью: смыс­ло­вой звук, встав­ший на своё место, – это ра­дость ис­це­ля­ю­ще­го­ся че­ло­ве­ка.

(по В.Г. Рас­пу­ти­ну*)

* Ва­лен­тин Гри­го­рье­вич Рас­пу­тин (1937–2015) — рус­ский пи­са­тель и пуб­ли­цист, об­ще­ствен­ный де­я­тель, один из наи­бо­лее зна­чи­тель­ных пред­ста­ви­те­лей «де­ре­вен­ской прозы».

(1)Мой дядя Пётр Де­мья­ныч как-то, со­би­ра­ясь в гим­на­зию, где он пре­по­да­вал ла­тин­ский язык, за­ме­тил, что пе­ре­плёт его син­так­си­са изъ­еден мы­ша­ми.

— (2)Прас­ко­вья,  — ска­зал он, об­ра­ща­ясь к ку­хар­ке.  — (3)У нас мыши за­ве­лись?

— (4)А что ж мне де­лать? – от­ве­ти­ла Прас­ко­вья.

— (5)Кошку бы ты за­ве­ла, что ли...

— (6)Кошка есть; да куда она го­дит­ся?

(7)И Прас­ко­вья ука­за­ла на угол, где около ве­ни­ка, свер­нув­шись ка­ла­чи­ком, дре­мал худой, как щепка, белый котёнок.

— (8)От­че­го же не го­дит­ся?  — спро­сил Пётр Де­мья­ныч.

— (9)Мо­ло­дой ещё и глу­пый. (10)По­чи­тай, ему ещё и двух ме­ся­цев нет.

— (11)Так его при­учать надо, вос­пи­ты­вать!

(12)Воз­вра­ща­ясь из гим­на­зии, дя­дюш­ка зашёл в лавку и купил мы­ше­лов­ку. (13)За обе­дом он на­це­пил на крю­чок ку­со­чек кот­ле­ты и по­ста­вил за­пад­ню под диван. (14)Ровно в шесть часов ве­че­ра под ди­ва­ном вдруг раз­да­лось «хлоп!».

— (15)Ага-а! – про­бор­мо­тал Пётр Де­мья­ныч, до­став мы­ше­лов­ку, и так зло­рад­но по­гля­дел на кро­шеч­ную мышь, как будто со­би­рал­ся по­ста­вить ей еди­ни­цу.  — (16)Пойма-а-алась, по-одлая! (17)Прас­ко­вья, неси-ка сюда котёнка!

— (18)Сича-ас!  — ото­зва­лась Прас­ко­вья и через ми­ну­ту вошла, держа на руках по­том­ка тиг­ров.

— (19)От­лич­но!  — за­бор­мо­тал Пётр Де­мья­ныч, по­ти­рая руки.  — (20)Ставь его про­тив мы­ше­лов­ки... (21)Вот так...

(22)Котёнок удивлённо по­гля­дел на дядю, на мышь, с не­до­уме­ни­ем по­ню­хал мы­ше­лов­ку, потом, ис­пу­гав­шись яр­ко­го лам­по­во­го света и че­ло­ве­че­ско­го вни­ма­ния, на него на­прав­лен­но­го, рва­нул­ся и в ужасе по­бе­жал к двери.

— (23)Стой!  — за­во­пил дядя, хва­тая его за хвост.  — (24)Стой, под­лец эта­кий! (25)Мыши, дурак, ис­пу­гал­ся! (26)Гляди: это мышь! (27)Гляди же! (28)Ну? (29)Гляди, тебе го­во­рят!

(30)Пётр Де­мья­ныч взял котёнка за шею и по­ты­кал его мор­дой в мы­ше­лов­ку.

— (31)Гляди, стер­вец! (32)Возь­ми-ка его, Прас­ко­вья, и держи про­тив двер­цы... (33)Как вы­пу­щу мышь, ты его тот­час же вы­пус­кай!

(34)Дя­дюш­ка при­дал сво­е­му лицу та­ин­ствен­ное вы­ра­же­ние и при­под­нял двер­цу... (35)Мышь не­ре­ши­тель­но вышла, по­ню­ха­ла воз­дух и стре­лой по­ле­те­ла под диван... (36)Вы­пу­щен­ный котёнок за­драл вверх хвост и по­бе­жал под стол.

— (37)Ушла! (38)Ушла!  — за­кри­чал Пётр Де­мья­ныч, делая сви­ре­пое лицо.  — (39)Мер­за­вец! (40)По­стой же...

(41)Дя­дюш­ка вы­та­щил котёнка из-под стола и по­тряс его в воз­ду­хе.

— (42)Ка­на­лья эта­кая...  — за­бор­мо­тал он, треп­ля его за ухо.  — (43)Вот тебе! (44)Вот тебе! (45)Бу­дешь дру­гой раз зе­вать? (46)Ккка­на­лья...

(47)На дру­гой день котёнка, после вче­раш­не­го оскорб­ле­ния за­бив­ше­го­ся под печку и не вы­хо­див­ше­го от­ту­да всю ночь, дя­дюш­ка снова взял­ся вос­пи­ты­вать  — но ис­то­рия по­вто­ри­лась: после от­кры­тия двер­цы мышь убе­жа­ла, котёнок же, по­чув­ство­вав себя на сво­бо­де, сде­лал от­ча­ян­ный пры­жок от му­чи­те­лей-вос­пи­та­те­лей и за­бил­ся под диван.

(48)Во время тре­тье­го урока котёнок при одном толь­ко виде мы­ше­лов­ки и её оби­та­те­ля за­тряс­ся всем телом и по­ца­ра­пал руки Прас­ко­вьи... (49)После четвёртого (и по­след­не­го) не­удач­но­го урока дя­дюш­ка вышел из себя, швыр­нул ногой котёнка и ска­зал:

— (50)Ни к чёрту не го­дит­ся!

(51)Прошёл год. (52)Тощий и хилый котёнок об­ра­тил­ся в со­лид­но­го и рас­су­ди­тель­но­го кота. (53)Од­на­ж­ды, про­би­ра­ясь за­двор­ка­ми, он вдруг услы­хал шорох, а вслед за этим уви­дел мышь... (54)Мой герой, будто при­пом­нив дя­дюш­ки­но вос­пи­та­ние, още­ти­нил­ся, за­ши­пел и, за­дро­жав всем телом, ма­ло­душ­но пу­стил­ся в бег­ство.

(55)Увы! (56)Ино­гда и я чув­ствую себя в смеш­ном по­ло­же­нии бе­гу­ще­го кота. (57)По­доб­но котёнку, в своё время я имел честь учить­ся у дя­дюш­ки  — ла­тин­ско­му языку. (58)Те­перь, когда мне при­хо­дит­ся ви­деть какое-ни­будь про­из­ве­де­ние клас­си­че­ской древ­но­сти, то вме­сто того, чтоб жадно вос­тор­гать­ся, я на­чи­наю вспо­ми­нать жёлто-серое лицо дя­дюш­ки, его крики, блед­нею, во­ло­сы мои ста­но­вят­ся дыбом, и, по­доб­но коту, я уда­ря­юсь в по­стыд­ное бег­ство.

* Антон Пав­ло­вич Чехов (1860–1904)  — рус­ский пи­са­тель, про­за­ик, дра­ма­тург, клас­сик ми­ро­вой ли­те­ра­ту­ры.

(1)Мой дядя Пётр Де­мья­ныч как-то, со­би­ра­ясь в гим­на­зию, где он пре­по­да­вал ла­тин­ский язык, за­ме­тил, что пе­ре­плёт его син­так­си­са изъ­еден мы­ша­ми.

— (2)Прас­ко­вья,  — ска­зал он, об­ра­ща­ясь к ку­хар­ке.  — (3)У нас мыши за­ве­лись?

— (4)А что ж мне де­лать? – от­ве­ти­ла Прас­ко­вья.

— (5)Кошку бы ты за­ве­ла, что ли...

— (6)Кошка есть; да куда она го­дит­ся?

(7)И Прас­ко­вья ука­за­ла на угол, где около ве­ни­ка, свер­нув­шись ка­ла­чи­ком, дре­мал худой, как щепка, белый котёнок.

— (8)От­че­го же не го­дит­ся?  — спро­сил Пётр Де­мья­ныч.

— (9)Мо­ло­дой ещё и глу­пый. (10)По­чи­тай, ему ещё и двух ме­ся­цев нет.

— (11)Так его при­учать надо, вос­пи­ты­вать!

(12)Воз­вра­ща­ясь из гим­на­зии, дя­дюш­ка зашёл в лавку и купил мы­ше­лов­ку. (13)За обе­дом он на­це­пил на крю­чок ку­со­чек кот­ле­ты и по­ста­вил за­пад­ню под диван. (14)Ровно в шесть часов ве­че­ра под ди­ва­ном вдруг раз­да­лось «хлоп!».

— (15)Ага-а! – про­бор­мо­тал Пётр Де­мья­ныч, до­став мы­ше­лов­ку, и так зло­рад­но по­гля­дел на кро­шеч­ную мышь, как будто со­би­рал­ся по­ста­вить ей еди­ни­цу.  — (16)Пойма-а-алась, по-одлая! (17)Прас­ко­вья, неси-ка сюда котёнка!

— (18)Сича-ас!  — ото­зва­лась Прас­ко­вья и через ми­ну­ту вошла, держа на руках по­том­ка тиг­ров.

— (19)От­лич­но!  — за­бор­мо­тал Пётр Де­мья­ныч, по­ти­рая руки.  — (20)Ставь его про­тив мы­ше­лов­ки... (21)Вот так...

(22)Котёнок удивлённо по­гля­дел на дядю, на мышь, с не­до­уме­ни­ем по­ню­хал мы­ше­лов­ку, потом, ис­пу­гав­шись яр­ко­го лам­по­во­го света и че­ло­ве­че­ско­го вни­ма­ния, на него на­прав­лен­но­го, рва­нул­ся и в ужасе по­бе­жал к двери.

— (23)Стой!  — за­во­пил дядя, хва­тая его за хвост.  — (24)Стой, под­лец эта­кий! (25)Мыши, дурак, ис­пу­гал­ся! (26)Гляди: это мышь! (27)Гляди же! (28)Ну? (29)Гляди, тебе го­во­рят!

(30)Пётр Де­мья­ныч взял котёнка за шею и по­ты­кал его мор­дой в мы­ше­лов­ку.

— (31)Гляди, стер­вец! (32)Возь­ми-ка его, Прас­ко­вья, и держи про­тив двер­цы... (33)Как вы­пу­щу мышь, ты его тот­час же вы­пус­кай!

(34)Дя­дюш­ка при­дал сво­е­му лицу та­ин­ствен­ное вы­ра­же­ние и при­под­нял двер­цу... (35)Мышь не­ре­ши­тель­но вышла, по­ню­ха­ла воз­дух и стре­лой по­ле­те­ла под диван... (36)Вы­пу­щен­ный котёнок за­драл вверх хвост и по­бе­жал под стол.

— (37)Ушла! (38)Ушла!  — за­кри­чал Пётр Де­мья­ныч, делая сви­ре­пое лицо.  — (39)Мер­за­вец! (40)По­стой же...

(41)Дя­дюш­ка вы­та­щил котёнка из-под стола и по­тряс его в воз­ду­хе.

— (42)Ка­на­лья эта­кая...  — за­бор­мо­тал он, треп­ля его за ухо.  — (43)Вот тебе! (44)Вот тебе! (45)Бу­дешь дру­гой раз зе­вать? (46)Ккка­на­лья...

(47)На дру­гой день котёнка, после вче­раш­не­го оскорб­ле­ния за­бив­ше­го­ся под печку и не вы­хо­див­ше­го от­ту­да всю ночь, дя­дюш­ка снова взял­ся вос­пи­ты­вать  — но ис­то­рия по­вто­ри­лась: после от­кры­тия двер­цы мышь убе­жа­ла, котёнок же, по­чув­ство­вав себя на сво­бо­де, сде­лал от­ча­ян­ный пры­жок от му­чи­те­лей-вос­пи­та­те­лей и за­бил­ся под диван.

(48)Во время тре­тье­го урока котёнок при одном толь­ко виде мы­ше­лов­ки и её оби­та­те­ля за­тряс­ся всем телом и по­ца­ра­пал руки Прас­ко­вьи... (49)После четвёртого (и по­след­не­го) не­удач­но­го урока дя­дюш­ка вышел из себя, швыр­нул ногой котёнка и ска­зал:

— (50)Ни к чёрту не го­дит­ся!

(51)Прошёл год. (52)Тощий и хилый котёнок об­ра­тил­ся в со­лид­но­го и рас­су­ди­тель­но­го кота. (53)Од­на­ж­ды, про­би­ра­ясь за­двор­ка­ми, он вдруг услы­хал шорох, а вслед за этим уви­дел мышь... (54)Мой герой, будто при­пом­нив дя­дюш­ки­но вос­пи­та­ние, още­ти­нил­ся, за­ши­пел и, за­дро­жав всем телом, ма­ло­душ­но пу­стил­ся в бег­ство.

(55)Увы! (56)Ино­гда и я чув­ствую себя в смеш­ном по­ло­же­нии бе­гу­ще­го кота. (57)По­доб­но котёнку, в своё время я имел честь учить­ся у дя­дюш­ки  — ла­тин­ско­му языку. (58)Те­перь, когда мне при­хо­дит­ся ви­деть какое-ни­будь про­из­ве­де­ние клас­си­че­ской древ­но­сти, то вме­сто того, чтоб жадно вос­тор­гать­ся, я на­чи­наю вспо­ми­нать жёлто-серое лицо дя­дюш­ки, его крики, блед­нею, во­ло­сы мои ста­но­вят­ся дыбом, и, по­доб­но коту, я уда­ря­юсь в по­стыд­ное бег­ство.

* Антон Пав­ло­вич Чехов (1860–1904)  — рус­ский пи­са­тель, про­за­ик, дра­ма­тург, клас­сик ми­ро­вой ли­те­ра­ту­ры.

(1)Я ушёл в армию во­сем­на­дца­ти­лет­ним маль­чиш­кой, и было это в трид­цать де­вя­том году. (2)Я был бес­печ­ным, видел в жизни толь­ко яркие пятна. (3)Соб­ствен­но го­во­ря, я тогда ещё ни о чём не за­ду­мы­вал­ся. (4)Долж­но быть, по­то­му, что был мал, са­мо­уве­рен и не видел гра­ниц от­пу­щен­но­го нам вре­ме­ни.

(5)Пол­ко­вая школа сде­ла­ла меня не­мно­го­слов­ным и стро­гим сер­жан­том. (6)Я знал, что война будет и что враг мой го­то­вит где-то ору­жие, и был готов к встре­че.

(7)И тогда я не верил в муж­ские слёзы, гор­дил­ся собою, по­то­му что ни одна сле­зин­ка не па­да­ла из моих воз­му­жа­лых глаз. (8)Но что-то из­ме­ни­лось. (9)Потом. (10)На войне.

(11)Когда мне ре­за­ли в гос­пи­та­ле ра­не­ное бедро, глаза у меня были су­хи­ми. (12)А через день, когда я рас­ста­вал­ся со своим дру­гом Мишей Но­го­то­вым, ра­нен­ным в грудь, когда его уно­си­ли на но­сил­ках и он, уез­жая от меня на­все­гда в далёкий, какой-то спе­ци­аль­ный гос­пи­таль, по­вер­нул ко мне жёлтое лицо и повёл на меня уголь­ным гла­зом на­вы­ка­те и еле кив­нул,  — за­жму­рил­ся тогда я, вздох­нул и за­пла­кал. (13)Не стес­ня­ясь.

(14)Через год, в дру­гом гос­пи­та­ле, в Поль­ше, мед­сест­ра дала по­чи­тать книж­ку сти­хов Есе­ни­на. (15)Читал его впер­вые, читал всей па­ла­те и за­ме­тил, что чи­тать было тя­же­ло. (16)А «Анну Сне­ги­ну» я до­чи­тать не смог. (17)Про­чи­тал: «Когда-то у той вон ка­лит­ки мне было шест­на­дцать лет, и де­вуш­ка в белой на­кид­ке ска­за­ла мне лас­ко­во: „Нет“». (18)И за­пнул­ся. (19)И ды­шать стало труд­но. (20)И сколь­ко ре­бя­та ни про­си­ли, не стал чи­тать

даль­ше и на­крыл­ся оде­я­лом с го­ло­вой. (21)И за­пла­кал. (22)И вспом­нил свою ис­то­рию, ко­то­рая до сих пор не имеет конца.

(23)И вот война по­за­ди  — Москва!

(24)По­ка­зал­ся мой дом вдали, среди зе­ле­ни Со­коль­ни­ков, и я по­чув­ство­вал новый для меня ост­рый укол в груди. (25)И что-то прямо за­ны­ло глу­бо­ко во мне, когда я на­ко­нец при­жал мать, пла­чу­щую, после шести оди­но­ких лет, седую, в ак­ку­рат­но за­што­пан­ном пла­тье.

(26)А потом я на­пра­вил­ся к НЕЙ. (27)По­зво­нил в зна­ко­мую дверь. (28)От­кры­ли мне не­зна­ко­мые люди и ска­за­ли, что Мария Фёдо­ров­на Со­ро­ки­на здесь не живёт.

(29)Я вышел из метро и через парк побрёл домой. (30)Был вечер; в Со­коль­ни­ках над тёмными пру­да­ми берёзы тя­же­ло за­мер­ли в без­вет­рии; пря­мая аллея, пе­ре­сечённая кор­ня­ми, на­по­ми­на­ла мне трид­цать де­вя­тый год, когда будто бы не я, а дру­гой Вла­ди­мир, во­сем­на­дца­ти­лет­ний и бес­печ­ный, до­го­нял здесь свою Фёдо­ров­ну, как я на­зы­вал Машу, а она то и дело убе­га­ла от него.

(31)Со­коль­ни­ки  — такое место, где на каж­дом шагу ска­мей­ка. (32)Но не­лег­ко сесть на ска­мей­ку ве­че­ром. (33)Не знаю, как сей­час, но в трид­цать де­вя­том Вла­ди­мир и Маша все­гда на­хо­ди­ли ска­мьи за­ня­ты­ми.

(34)Тогда Вла­ди­мир ото­рвал дома в сарае две доски и сде­лал под берёзой проч­ную ла­воч­ку  — на двоих. (35)И в этот же вечер они при­шли сюда, и здесь Вла­ди­мир обе­щал Маше пом­нить о ней вечно, а она толь­ко смот­ре­ла на него по­кор­но и нежно и ино­гда ка­ча­ла го­ло­вой, как стар­шая, хотя было ей всего сем­на­дцать лет.

(36)Потом он по­лу­чил по­вест­ку и уехал в армию. (37)А вме­сто него вер­нул­ся я.

(38)Опять пе­ре­до мной стена мо­ло­до­го тёмно-зелёного ель­ни­ка. (39)Он по-преж­не­му то­пор­щил­ся и за­го­ра­жи­вал всем путь к нашей ла­воч­ке.

(40)Я по­про­бо­вал найти нашу тай­ную ла­зей­ку  — и не нашёл, полез прямо в иглы. (41)Про­лез, берёзу уви­дел  — белую, не­при­кос­но­вен­ную. (42)Но ла­воч­ки под нею не было. (43)Даже ямок не оста­лось. (44)Трава росла бес­смерт­ная на этом месте  — осе­нью по­жел­те­ет, вес­ной оживёт,  — она и за­тя­ну­ла все следы, чтобы никто не пом­нил.

(45)Я опу­стил­ся на траву и лёг лицом вверх  — к ве­чер­ней сини, рас­ки­нув руки. (46)Моя берёза жила надо мной каж­дым ли­сточ­ком. (47)И по ство­лу рыс­ка­ли му­равьи.

(48)И тут же я вско­чил.

(49)На берёзе выше моего роста на коре была над­пись, вы­ре­зан­ная глу­бо­ко. «(50)Уез­жаю с за­во­дом, куда  — не знаю. (51)Милый, мы встре­тим­ся!»

(52)И я сразу до­га­дал­ся, как она до­ста­ла так вы­со­ко: она вы­ре­за­ла буквы, став на нашу ла­воч­ку. (53)А потом вы­дер­ну­ла её, чтобы никто не до­стал, не за­ров­нял букв.

(54)Я обнял берёзу и за­жму­рил пол­ные слёз глаза.

(55)Нет, я не в обиде на войну за то, что она на­учи­ла меня пла­кать…

(По В.Д. Ду­дин­це­ву*)

(1)Я ушёл в армию во­сем­на­дца­ти­лет­ним маль­чиш­кой, и было это в трид­цать де­вя­том году. (2)Я был бес­печ­ным, видел в жизни толь­ко яркие пятна. (3)Соб­ствен­но го­во­ря, я тогда ещё ни о чём не за­ду­мы­вал­ся. (4)Долж­но быть, по­то­му, что был мал, са­мо­уве­рен и не видел гра­ниц от­пу­щен­но­го нам вре­ме­ни.

(5)Пол­ко­вая школа сде­ла­ла меня не­мно­го­слов­ным и стро­гим сер­жан­том. (6)Я знал, что война будет и что враг мой го­то­вит где-то ору­жие, и был готов к встре­че.

(7)И тогда я не верил в муж­ские слёзы, гор­дил­ся собою, по­то­му что ни одна сле­зин­ка не па­да­ла из моих воз­му­жа­лых глаз. (8)Но что-то из­ме­ни­лось. (9)Потом. (10)На войне.

(11)Когда мне ре­за­ли в гос­пи­та­ле ра­не­ное бедро, глаза у меня были су­хи­ми. (12)А через день, когда я рас­ста­вал­ся со своим дру­гом Мишей Но­го­то­вым, ра­нен­ным в грудь, когда его уно­си­ли на но­сил­ках и он, уез­жая от меня на­все­гда в далёкий, какой-то спе­ци­аль­ный гос­пи­таль, по­вер­нул ко мне жёлтое лицо и повёл на меня уголь­ным гла­зом на­вы­ка­те и еле кив­нул,  — за­жму­рил­ся тогда я, вздох­нул и за­пла­кал. (13)Не стес­ня­ясь.

(14)Через год, в дру­гом гос­пи­та­ле, в Поль­ше, мед­сест­ра дала по­чи­тать книж­ку сти­хов Есе­ни­на. (15)Читал его впер­вые, читал всей па­ла­те и за­ме­тил, что чи­тать было тя­же­ло. (16)А «Анну Сне­ги­ну» я до­чи­тать не смог. (17)Про­чи­тал: «Когда-то у той вон ка­лит­ки мне было шест­на­дцать лет, и де­вуш­ка в белой на­кид­ке ска­за­ла мне лас­ко­во: „Нет“». (18)И за­пнул­ся. (19)И ды­шать стало труд­но. (20)И сколь­ко ре­бя­та ни про­си­ли, не стал чи­тать

даль­ше и на­крыл­ся оде­я­лом с го­ло­вой. (21)И за­пла­кал. (22)И вспом­нил свою ис­то­рию, ко­то­рая до сих пор не имеет конца.

(23)И вот война по­за­ди  — Москва!

(24)По­ка­зал­ся мой дом вдали, среди зе­ле­ни Со­коль­ни­ков, и я по­чув­ство­вал новый для меня ост­рый укол в груди. (25)И что-то прямо за­ны­ло глу­бо­ко во мне, когда я на­ко­нец при­жал мать, пла­чу­щую, после шести оди­но­ких лет, седую, в ак­ку­рат­но за­што­пан­ном пла­тье.

(26)А потом я на­пра­вил­ся к НЕЙ. (27)По­зво­нил в зна­ко­мую дверь. (28)От­кры­ли мне не­зна­ко­мые люди и ска­за­ли, что Мария Фёдо­ров­на Со­ро­ки­на здесь не живёт.

(29)Я вышел из метро и через парк побрёл домой. (30)Был вечер; в Со­коль­ни­ках над тёмными пру­да­ми берёзы тя­же­ло за­мер­ли в без­вет­рии; пря­мая аллея, пе­ре­сечённая кор­ня­ми, на­по­ми­на­ла мне трид­цать де­вя­тый год, когда будто бы не я, а дру­гой Вла­ди­мир, во­сем­на­дца­ти­лет­ний и бес­печ­ный, до­го­нял здесь свою Фёдо­ров­ну, как я на­зы­вал Машу, а она то и дело убе­га­ла от него.

(31)Со­коль­ни­ки  — такое место, где на каж­дом шагу ска­мей­ка. (32)Но не­лег­ко сесть на ска­мей­ку ве­че­ром. (33)Не знаю, как сей­час, но в трид­цать де­вя­том Вла­ди­мир и Маша все­гда на­хо­ди­ли ска­мьи за­ня­ты­ми.

(34)Тогда Вла­ди­мир ото­рвал дома в сарае две доски и сде­лал под берёзой проч­ную ла­воч­ку  — на двоих. (35)И в этот же вечер они при­шли сюда, и здесь Вла­ди­мир обе­щал Маше пом­нить о ней вечно, а она толь­ко смот­ре­ла на него по­кор­но и нежно и ино­гда ка­ча­ла го­ло­вой, как стар­шая, хотя было ей всего сем­на­дцать лет.

(36)Потом он по­лу­чил по­вест­ку и уехал в армию. (37)А вме­сто него вер­нул­ся я.

(38)Опять пе­ре­до мной стена мо­ло­до­го тёмно-зелёного ель­ни­ка. (39)Он по-преж­не­му то­пор­щил­ся и за­го­ра­жи­вал всем путь к нашей ла­воч­ке.

(40)Я по­про­бо­вал найти нашу тай­ную ла­зей­ку  — и не нашёл, полез прямо в иглы. (41)Про­лез, берёзу уви­дел  — белую, не­при­кос­но­вен­ную. (42)Но ла­воч­ки под нею не было. (43)Даже ямок не оста­лось. (44)Трава росла бес­смерт­ная на этом месте  — осе­нью по­жел­те­ет, вес­ной оживёт,  — она и за­тя­ну­ла все следы, чтобы никто не пом­нил.

(45)Я опу­стил­ся на траву и лёг лицом вверх  — к ве­чер­ней сини, рас­ки­нув руки. (46)Моя берёза жила надо мной каж­дым ли­сточ­ком. (47)И по ство­лу рыс­ка­ли му­равьи.

(48)И тут же я вско­чил.

(49)На берёзе выше моего роста на коре была над­пись, вы­ре­зан­ная глу­бо­ко. «(50)Уез­жаю с за­во­дом, куда  — не знаю. (51)Милый, мы встре­тим­ся!»

(52)И я сразу до­га­дал­ся, как она до­ста­ла так вы­со­ко: она вы­ре­за­ла буквы, став на нашу ла­воч­ку. (53)А потом вы­дер­ну­ла её, чтобы никто не до­стал, не за­ров­нял букв.

(54)Я обнял берёзу и за­жму­рил пол­ные слёз глаза.

(55)Нет, я не в обиде на войну за то, что она на­учи­ла меня пла­кать…

(По В.Д. Ду­дин­це­ву*)

(1)Край­ний уча­сток по Про­ле­тар­ской улице, при­ле­га­ю­щей к за­вод­ско­му за­бо­ру, при­над­ле­жал Ано­со­вым  — дяде Жене и тёте Нине. (2)Их дочь, на год меня мо­ло­же, ино­гда при­вле­ка­лась для игр в дво­ро­вую ком­па­нию.

(3)Так вот, к Ано­со­вой при­е­ха­ла сест­ра из го­лод­ной по­сле­во­ен­ной де­рев­ни и оста­ви­ла у них до весны сво­е­го сред­не­го сына Шурку Гу­се­ва  — отъ­едать­ся. (4)А к лету со­би­ра­лись пе­ре­брать­ся под Моск­ву всей семьёй на по­сто­ян­ное жи­тель­ство. (5)Мой новый при­я­тель, как и все мы, стри­жен­ный под нулёвку, ло­по­ухий Шурка Гусев при­лип ко мне, при­вя­зал­ся, при­хо­дил к нам по­иг­рать и де­лать уроки  — это в нашей-то тес­но­те. (6)«А у нас в де­рев­не был се­па­ра­тор!»  — вещал он за­га­доч­но. (7)И пы­тал­ся объ­яс­нить, что это за аг­ре­гат и как в него за­ли­ва­ют мо­ло­ко, а из него вы­те­ка­ют слив­ки. (8)А из сли­вок потом сби­ва­ют масло. (9)И Шурка чмо­кал и за­ка­ты­вал глаза, вспо­ми­ная масло, ко­то­ро­го в де­рев­не давно не видел.

(10)Утром я от­прав­лял­ся в школу, за­хо­дя за Шур­кой к Ано­со­вым. (11)Сту­чал­ся, вхо­дил и ждал у двери, на­блю­дая, как тётя Нина кор­мит дочь и пле­мян­ни­ка. (12)Кофе с мо­ло­ком, как и у нас,  — из чай­ни­ка. (13)Дочке в ста­кан  — три куска са­ха­ра, Шурке  — один. (14)Дочке на­ма­зы­вал­ся белый хлеб густо-густо. (15)Шурке на­ма­зы­вал­ся чёрный хлеб жи­день­ко. (16)Да так жи­день­ко, что сквозь масло видны поры чер­няш­ки. (17)Ма­за­ла тётя Нина быст­ро и ловко, я не мог уло­вить, как она успе­ва­ла за­тор­мо­зить на масле, как умуд­ря­лась, не сни­жая темпа, на­кла­ды­вать его по-раз­но­му до­че­ри и пле­мян­ни­ку. (18)Ах, тётя Нина, и не­вдомёк вам было, что я всё вижу!

(19)О своём от­кры­тии я по­ве­дал до­маш­ним. (20)Мама вздох­ну­ла и по­че­му-то на­зва­ла тётю Нину Ано­со­ву не­счаст­ной бед­няж­кой.

— (21)Она не бед­ная, она жад­ная.

(22)И тут мама до­ста­ла меня по­ло­тен­цем по­ни­же спины и до­ба­ви­ла, что я и так в каж­дой бочке за­тыч­ка.

(23)Вес­ной при­бы­ло из де­рев­ни всё боль­шое се­мей­ство Гу­се­вых, они со­ору­ди­ли при­зе­ми­стую при­строй­ку к вы­со­ко­му ано­сов­ско­му дому и по­се­ли­лись в ней. (24)Брат Шурки Иван Гусев за­пи­сал­ся в нашу се­ми­лет­ку, попал в мой класс и, как эс­та­фе­ту, при­нял мою друж­бу с Шур­кой. (25)Мы стали с ним та­ки­ми не­раз­луч­ны­ми, что за­да­ние по фи­зи­ке  — по­стро­ить элек­тро­мо­тор­чи­ки  — ре­ши­ли вы­пол­нить со­об­ща. (26)И до­го­во­ри­лись, что сна­ча­ла  — мне.

(27)Ра­бо­та за­ки­пе­ла. (28)Вань­ка ловко резал же­стя­ные за­го­тов­ки из кон­серв­ной банки, рас­прям­лял их мо­лот­ком, я раз­ме­чал, он кроил, вы­ре­зал, за­ги­бал края и плю­щил де­та­ли ро­то­ра и ста­то­ра, об­ма­ты­вая их мед­ной про­во­ло­кой, до­ве­рив мне тон­кую ра­бо­ту по из­го­тов­ле­нию кон­так­тов якоря из ку­соч­ков жести и изо­лен­ты. (29)Я умо­лил отца ку­пить в Москве плос­кую ба­та­рей­ку, и вот она при­со­еди­не­на к мо­тор­чи­ку. (30)Чудо! (31)Мо­тор­чик за­жуж­жал, по­дра­ги­вая на де­ре­вян­ной до­щеч­ке. (32)Есть из­де­лие!

(33)На­ут­ро я принёс мо­тор­чик на урок фи­зи­ки и про­де­мон­стри­ро­вал учи­те­лю Ми­ха­и­лу Ро­ди­о­но­ви­чу. (34)Он по­хва­лил меня, и в моём днев­ни­ке по­яви­лась пятёрка.

(35)«Те­перь давай де­лать мой мотор»,  — пред­ло­жил Иван. (36)«Давай,  — со­гла­сил­ся я не очень охот­но,  — толь­ко зав­тра, после школы».

(37)Как же мне не хо­те­лось кле­пать вто­рой дви­жок! (38)Я вся­че­ски от­лы­ни­вал. (39)Иван даже за­пла­кал. (40)Я ра­бо­тал не­хо­тя, спу­стя ру­ка­ва, не сов­па­да­ли раз­ме­ры. (41)В итоге мо­тор­чик вышел круп­нее пер­во­го, аля­по­ва­тый, не­изящ­ный. (42)Не то что мой, об­раз­цо­вый! (43)«Во какой по­лу­чил­ся!  — фаль­ши­во-ра­дост­ным го­ло­сом ска­зал я Ивану.  — (44)«По­вы­шен­ной мощ­но­сти!»

(45)Под­клю­чи­ли ба­та­рей­ку. (46)Якорь за­дро­жал и начал мед­лен­но вра­щать­ся, по­сте­пен­но уско­ря­ясь. (47)Опор­ная до­щеч­ка дро­жа­ла и пе­ре­ме­ща­лась по столу. (48)«Как трах­тор»,  — ска­зал Иван. (49)Но взял его домой. (50)И тоже всё-таки по­лу­чил пятёрку.

(51)Чест­но го­во­ря, через столь­ко лет мне стыд­но на­бра­сы­вать на бу­ма­гу этот эпи­зод, за­сев­ший в па­мя­ти как за­но­за. (52)По­то­му что те­перь по­ни­маю: за дело меня мать тогда на­ка­за­ла, за дело уко­ри­ла.

(По Ю. И. Чичёву*)

(1)Край­ний уча­сток по Про­ле­тар­ской улице, при­ле­га­ю­щей к за­вод­ско­му за­бо­ру, при­над­ле­жал Ано­со­вым  — дяде Жене и тёте Нине. (2)Их дочь, на год меня мо­ло­же, ино­гда при­вле­ка­лась для игр в дво­ро­вую ком­па­нию.

(3)Так вот, к Ано­со­вой при­е­ха­ла сест­ра из го­лод­ной по­сле­во­ен­ной де­рев­ни и оста­ви­ла у них до весны сво­е­го сред­не­го сына Шурку Гу­се­ва  — отъ­едать­ся. (4)А к лету со­би­ра­лись пе­ре­брать­ся под Моск­ву всей семьёй на по­сто­ян­ное жи­тель­ство. (5)Мой новый при­я­тель, как и все мы, стри­жен­ный под нулёвку, ло­по­ухий Шурка Гусев при­лип ко мне, при­вя­зал­ся, при­хо­дил к нам по­иг­рать и де­лать уроки  — это в нашей-то тес­но­те. (6)«А у нас в де­рев­не был се­па­ра­тор!»  — вещал он за­га­доч­но. (7)И пы­тал­ся объ­яс­нить, что это за аг­ре­гат и как в него за­ли­ва­ют мо­ло­ко, а из него вы­те­ка­ют слив­ки. (8)А из сли­вок потом сби­ва­ют масло. (9)И Шурка чмо­кал и за­ка­ты­вал глаза, вспо­ми­ная масло, ко­то­ро­го в де­рев­не давно не видел.

(10)Утром я от­прав­лял­ся в школу, за­хо­дя за Шур­кой к Ано­со­вым. (11)Сту­чал­ся, вхо­дил и ждал у двери, на­блю­дая, как тётя Нина кор­мит дочь и пле­мян­ни­ка. (12)Кофе с мо­ло­ком, как и у нас,  — из чай­ни­ка. (13)Дочке в ста­кан  — три куска са­ха­ра, Шурке  — один. (14)Дочке на­ма­зы­вал­ся белый хлеб густо-густо. (15)Шурке на­ма­зы­вал­ся чёрный хлеб жи­день­ко. (16)Да так жи­день­ко, что сквозь масло видны поры чер­няш­ки. (17)Ма­за­ла тётя Нина быст­ро и ловко, я не мог уло­вить, как она успе­ва­ла за­тор­мо­зить на масле, как умуд­ря­лась, не сни­жая темпа, на­кла­ды­вать его по-раз­но­му до­че­ри и пле­мян­ни­ку. (18)Ах, тётя Нина, и не­вдомёк вам было, что я всё вижу!

(19)О своём от­кры­тии я по­ве­дал до­маш­ним. (20)Мама вздох­ну­ла и по­че­му-то на­зва­ла тётю Нину Ано­со­ву не­счаст­ной бед­няж­кой.

— (21)Она не бед­ная, она жад­ная.

(22)И тут мама до­ста­ла меня по­ло­тен­цем по­ни­же спины и до­ба­ви­ла, что я и так в каж­дой бочке за­тыч­ка.

(23)Вес­ной при­бы­ло из де­рев­ни всё боль­шое се­мей­ство Гу­се­вых, они со­ору­ди­ли при­зе­ми­стую при­строй­ку к вы­со­ко­му ано­сов­ско­му дому и по­се­ли­лись в ней. (24)Брат Шурки Иван Гусев за­пи­сал­ся в нашу се­ми­лет­ку, попал в мой класс и, как эс­та­фе­ту, при­нял мою друж­бу с Шур­кой. (25)Мы стали с ним та­ки­ми не­раз­луч­ны­ми, что за­да­ние по фи­зи­ке  — по­стро­ить элек­тро­мо­тор­чи­ки  — ре­ши­ли вы­пол­нить со­об­ща. (26)И до­го­во­ри­лись, что сна­ча­ла  — мне.

(27)Ра­бо­та за­ки­пе­ла. (28)Вань­ка ловко резал же­стя­ные за­го­тов­ки из кон­серв­ной банки, рас­прям­лял их мо­лот­ком, я раз­ме­чал, он кроил, вы­ре­зал, за­ги­бал края и плю­щил де­та­ли ро­то­ра и ста­то­ра, об­ма­ты­вая их мед­ной про­во­ло­кой, до­ве­рив мне тон­кую ра­бо­ту по из­го­тов­ле­нию кон­так­тов якоря из ку­соч­ков жести и изо­лен­ты. (29)Я умо­лил отца ку­пить в Москве плос­кую ба­та­рей­ку, и вот она при­со­еди­не­на к мо­тор­чи­ку. (30)Чудо! (31)Мо­тор­чик за­жуж­жал, по­дра­ги­вая на де­ре­вян­ной до­щеч­ке. (32)Есть из­де­лие!

(33)На­ут­ро я принёс мо­тор­чик на урок фи­зи­ки и про­де­мон­стри­ро­вал учи­те­лю Ми­ха­и­лу Ро­ди­о­но­ви­чу. (34)Он по­хва­лил меня, и в моём днев­ни­ке по­яви­лась пятёрка.

(35)«Те­перь давай де­лать мой мотор»,  — пред­ло­жил Иван. (36)«Давай,  — со­гла­сил­ся я не очень охот­но,  — толь­ко зав­тра, после школы».

(37)Как же мне не хо­те­лось кле­пать вто­рой дви­жок! (38)Я вся­че­ски от­лы­ни­вал. (39)Иван даже за­пла­кал. (40)Я ра­бо­тал не­хо­тя, спу­стя ру­ка­ва, не сов­па­да­ли раз­ме­ры. (41)В итоге мо­тор­чик вышел круп­нее пер­во­го, аля­по­ва­тый, не­изящ­ный. (42)Не то что мой, об­раз­цо­вый! (43)«Во какой по­лу­чил­ся!  — фаль­ши­во-ра­дост­ным го­ло­сом ска­зал я Ивану.  — (44)«По­вы­шен­ной мощ­но­сти!»

(45)Под­клю­чи­ли ба­та­рей­ку. (46)Якорь за­дро­жал и начал мед­лен­но вра­щать­ся, по­сте­пен­но уско­ря­ясь. (47)Опор­ная до­щеч­ка дро­жа­ла и пе­ре­ме­ща­лась по столу. (48)«Как трах­тор»,  — ска­зал Иван. (49)Но взял его домой. (50)И тоже всё-таки по­лу­чил пятёрку.

(51)Чест­но го­во­ря, через столь­ко лет мне стыд­но на­бра­сы­вать на бу­ма­гу этот эпи­зод, за­сев­ший в па­мя­ти как за­но­за. (52)По­то­му что те­перь по­ни­маю: за дело меня мать тогда на­ка­за­ла, за дело уко­ри­ла.

(По Ю. И. Чичёву*)

(1)Од­на­ж­ды утром мы в своей ла­бо­ра­то­рии за­ве­ли бе­се­ду. (2)Начал её наш ува­жа­е­мый шеф, док­тор наук.

— (3)Лю­бо­пыт­ная вещь!  — ска­зал он, при­гла­шая нас по­слу­шать.  — (4)Не­дав­но, раз­би­рая одну над­пись на ка­мен­ной плите, я нашёл вот такое изоб­ра­же­ние. (5)Там сто­я­ло чьё-то имя и было на­пи­са­но: «(6)А жизни его было де­вять­сот лет».

(7)И он по­ка­зал нам лист, на ко­то­ром была на­ри­со­ва­на тушью уша­стая сова.

— (8)Де­вять­сот лет!  — я не смог удер­жать­ся от этого вос­кли­ца­ния.  — (9)Не­уже­ли воз­мож­но было когда-ни­будь такое дол­го­ле­тие?

— (10)Всё воз­мож­но!  — гарк­нул пле­чи­стый, все­гда за­ня­тый мой сосед, не от­ры­ва­ясь от ра­бо­ты.  — (11)Время  — за­гад­ка. (12)Время может сто­ять и может очень быст­ро ле­теть  — я сей­час по­яс­ню. (13)В нашем го­ро­де не­сколь­ко лет назад про­изошёл такой слу­чай. (14)В парке куль­ту­ры в одном из те­ни­стых угол­ков со­бра­лось много хо­ро­шо оде­тых муж­чин на какое-то со­бра­ние на све­жем воз­ду­хе. (15)Позже стало из­вест­но, что в парке за­се­дал два часа сим­по­зи­ум бан­ди­тов и воров. (16)Они съе­ха­лись для суда над сво­и­ми «то­ва­ри­ща­ми» и вы­нес­ли шесть смерт­ных при­го­во­ров, из ко­то­рых пять ис­пол­не­ны. (17)Ше­сто­го они не могут пой­мать, по­то­му что дело это для них ослож­ни­лось. (18)Ше­стой этот был глава всего об­ще­ства «за­кон­ни­ков». (19)Он сидел в какой-то из отдалённых тюрем, и там, в оди­ноч­ке, ему при­ш­ла в го­ло­ву мысль о том, что он в жизни ни­че­го не сде­лал и ни­че­го не по­лу­чил, а жить оста­лось мало. (20)Рас­суж­дал он так: весь смысл жизни бан­ди­та  — в наи­бо­лее лёгком при­сво­е­нии чужих бо­гатств. (21)А цена и ав­то­ри­тет вещей в че­ло­ве­че­ском об­ще­стве ка­та­стро­фи­че­ски па­да­ют. (22)Он понял, что на смену вещам не­уклон­но идёт кра­со­та че­ло­ве­че­ской души, ко­то­рую не ку­пишь за день­ги и не украдёшь. (23)Кра­со­та души сво­бод­на. (24)И так мой бан­дит от­крыл, что он за всю свою жизнь ни­ко­гда не имел таких «вещей», как одоб­ре­ние людей, друж­ба с че­ло­ве­ком, ис­тин­ная лю­бовь. (25)Нечто вроде де­неж­ной ре­фор­мы про­изо­шло. (26)Да… (27)В общем, этот че­ло­век на­пи­сал все свои со­об­ра­же­ния в боль­шом пись­ме к бра­тьям-«за­кон­ни­кам» и за­явил, что сла­га­ет с себя «сан», ухо­дит в об­ще­ство ра­бо­та­ю­щих людей и на­ме­рен каким-ни­будь вы­да­ю­щим­ся по­ступ­ком за­во­е­вать то, чего ещё не знал в жизни. (28)Те­перь смот­ри­те, в каком по­ло­же­нии ока­зал­ся наш бан­дит. (29)За всю свою жизнь он по­лу­чил в раз­ных судах в общей слож­но­сти две­сти лет тюрь­мы. (30)Он по­ни­мал, что го­су­дар­ство не «раз­ме­ня­ет» ему этот срок. (31)С дру­гой сто­ро­ны, от­лич­но зная по­ряд­ки в об­щи­не «за­кон­ни­ков», он осо­зна­вал, что «брат­цы» не про­стят ему из­ме­ны и где-то уже на­то­чен для него нож. (32)А ему нужно было про­жить хотя бы не­сколь­ко лет и сде­лать то, ради чего он пошёл на такой шаг. (33)И он со­вер­шил свой по­след­ний побег. (34)Он был до­ста­точ­но богат, и, почти как в сказ­ке, на­шлись врачи, ко­то­рые су­ме­ли за­ме­нить всю кожу на его лице и го­ло­ве, вме­сте с во­ло­са­ми, и на руках. (35)Они и с го­ло­сом ему что-то сде­ла­ли. (36)Это были ве­ли­кие ма­сте­ра. (37)Бан­дит по­лу­чил без­упреч­ней­шие до­ку­мен­ты и стал новым че­ло­ве­ком. (38)В три года он за­кон­чил два ин­сти­ту­та. (39)Сей­час он до­во­дит до конца своё дело. (40)Он за­ду­мал очень боль­шое дело, хочет сде­лать людям по­да­рок… (41)За этим че­ло­ве­ком охо­тят­ся ис­пол­ни­те­ли при­го­во­ра. (42)На­стиг­нут обя­за­тель­но. (43)Так что оста­лось очень мало вре­ме­ни. (44)И че­ло­век на­ме­рен за год или за два успеть про­жить за­но­во свою жизнь. (45)А что бы по­лу­чи­лось, живи он с мак­си­маль­ной ин­тен­сив­но­стью все годы? (46)Жизни у него было бы, может, по­боль­ше, чем де­вять­сот лет.

— (47)Вы име­е­те в виду, ко­неч­но, со­дер­жа­ние жизни, а не её про­дол­жи­тель­ность?  — ска­зал шеф.

— (48)Да! (49)Со­дер­жа­ние! (50)То, чем мы на­пол­ня­ем сосуд вре­ме­ни. (51)Его надо на­пол­нить толь­ко са­мы­ми силь­ны­ми на­сла­жде­ни­я­ми, ощу­ще­ни­я­ми ве­ли­чай­ших ра­до­стей…

— (52)Это про­по­ве­ди чи­стей­ше­го эго­из­ма. (53)Вам бы всё ра­до­вать­ся, на­сла­ждать­ся! (54)А мне ка­жет­ся, что надо и для на­ро­да по­ра­бо­тать. (55)Как вы счи­та­е­те?  — по­слы­шал­ся голос за­ве­ду­ю­ще­го кад­ра­ми.

— (56)Вы от­ста­ли, вот как я счи­таю. (57)Вы по­ла­га­е­те, что ра­дость, на­сла­жде­ние  — это грех. (58)И что ра­бо­та для людей  — это ваша пуб­лич­ная обя­зан­ность. (59)Мой бан­дит по срав­не­нию с вами  — пе­ре­до­вой че­ло­век. (60)Все ваши ра­до­сти он ис­про­бо­вал, и они ему осто­чер­те­ли. (61)Он те­перь приз­наёт един­ствен­ную ра­дость  — то, что вы счи­та­е­те су­ро­вой обя­зан­но­стью.

— (62)Ска­жи­те…  — начал после ми­ну­ты мол­ча­ния шеф.  — (63)От­ку­да вы зна­е­те такие по­дроб­но­сти? (64)Ведь че­ло­век этот пе­ре­ме­нил лицо, имя. (65)Он, на­вер­ное, не дурак и не от­кры­ва­ет­ся пер­во­му встреч­но­му.

— (66)Я для него не пер­вый встреч­ный.

— (67)Вы долж­ны вы­дать его, если вы со­зна­тель­ный че­ло­век,  — вдруг за­ме­тил зав­кад­ра­ми.  — (68)Он со­вер­шил столь­ко пре­ступ­ле­ний и бежал из тюрь­мы…

— (69)Это уже не бан­дит. (70)Он сей­час без­опа­сен. (71)Когда он сде­ла­ет своё дело, сам вы­даст себя людям,  — ска­зал наш то­ва­рищ.  — (72)А те­перь из­ви­ни­те. (73)Я дол­жен пойти по­смот­реть по­ка­за­ния при­бо­ров.

(По В. Д. Ду­дин­це­ву*)

(1)В час ночи, зим­ней, де­ре­вен­ской, до ка­би­не­та до­но­сит­ся из даль­них ком­нат жа­лоб­ный дет­ский плач. (2)Дом, усадь­ба, село  — всё давно спит. (3)Не спит толь­ко Хрущёв, он сидит чи­та­ет, порою оста­нав­ли­ва­ет уста­лые глаза на огнях све­чей:

— (4)Как всё пре­крас­но! (5)Даже этот го­лу­бой сте­а­рин!

(6)Огни, их зо­ло­ти­сто-бле­стя­щие острия с про­зрач­ны­ми ярко-си­ни­ми ос­но­ва­ни­я­ми, слег­ка дро­жат,  — и сле­пит глян­це­ви­тый лист боль­шой фран­цуз­ской книги. (7)Хрущёв под­но­сит к свече руку  — ста­но­вят­ся про­зрач­ны­ми паль­цы, ро­зо­ве­ют края ла­до­ни. (8)Он, как в дет­стве, за­смат­ри­ва­ет­ся на неж­ную, ярко-алую жид­кость, ко­то­рой све­тит­ся и скво­зит про­тив огня его соб­ствен­ная жизнь.

(9)Плач раздаётся гром­че  — жа­лоб­ный, умо­ля­ю­щий.

(10)Хрущёв встаёт и идёт в дет­скую. (11)Он про­хо­дит тёмную го­сти­ную,  — чуть мер­ца­ют в ней под­вес­ки люст­ры, зер­ка­ло,  — про­хо­дит тёмную ди­ван­ную, тёмную залу, видит за ок­на­ми лун­ную ночь, ели па­ли­сад­ни­ка и блед­но-белые пла­сты, тя­же­ло ле­жа­щие на их чёрно-зелёных мох­на­тых лапах. (12)Дверь в дет­скую от­во­ре­на, лун­ный свет стоит там тон­чай­шим дымом. (13)В ши­ро­кое окно без за­на­ве­сок про­сто, мирно гля­дит снеж­ный озарённый двор. (14)Го­лу­бо­ва­то бе­ле­ют дет­ские по­сте­ли. (15)В одной спит Арсик. (16)Спят на полу де­ре­вян­ные кони, спит на спине, за­ка­тив свои круг­лые стек­лян­ные глаза, бе­ло­во­ло­сая кукла, спят ко­роб­ки, ко­то­рые так за­бот­ли­во со­би­ра­ет Коля. (17)Он тоже спит, но во сне под­нял­ся в своей по­стель­ке, сел и за­пла­кал горь­ко, бес­по­мощ­но  — ма­лень­кий, ху­день­кий, боль­ше­го­ло­вый...

— (18)В чём дело, до­ро­гой мой?  — шеп­чет Хрущёв, са­дясь на край по­стель­ки, вы­ти­рая плат­ком ли­чи­ко ребёнка и об­ни­мая его.

(19)Ребёнок при­жи­ма­ет­ся к нему, дёрга­ет­ся от всхли­пы­ва­ний, по­не­мно­гу за­ти­ха­ет... (20)Что это будит его вот уже тре­тью ночь?

(21)Луна за­хо­дит за лёгкую белую зыбь, лун­ный свет, блед­нея, тает, мерк­нет  — и через мгно­ве­ние опять растёт, ши­рит­ся. (22)Опять за­го­ра­ют­ся под­окон­ни­ки, косые зо­ло­тые квад­ра­ты на полу. (23)Хрущёв пе­ре­во­дит взгляд с пола, с под­окон­ни­ка на раму, видит свет­лый двор  — и вспо­ми­на­ет: вот оно что, опять за­бы­ли сло­мать это белое чу­ди­ще, что дети сбили из снега, по­ста­ви­ли среди двора, про­тив окна своей ком­на­ты! (24)Днём Коля бо­яз­ли­во ра­ду­ет­ся на него (это че­ло­ве­ко­по­доб­ный об­ру­бок с бы­чьей ро­га­той го­ло­вой и ко­рот­ки­ми рас­то­пы­рен­ны­ми ру­ка­ми); ночью, чув­ствуя сквозь сон его страш­ное при­сут­ствие, вдруг, даже не проснув­шись, за­ли­ва­ет­ся горь­ки­ми сле­за­ми. (25)Да, сне­гур и впрямь стра­шен ночью, осо­бен­но если гля­деть на него из­да­ли, сквозь стёкла: рога поблёски­ва­ют, от го­ло­вы, от рас­то­пы­рен­ных рук па­да­ет на яркий снег чёрная тень. (26)Но по­про­буй-ка сло­мать его! (27)Дети будут ре­веть с утра до ве­че­ра, хотя он всё равно уже тает по­не­мно­гу: скоро весна, мок­нут и ды­мят­ся в пол­день со­ло­мен­ные крыши...

(28)Хрущёв осто­рож­но кладёт ребёнка на по­душ­ку и осто­рож­но вы­хо­дит. (29)В при­хо­жей он на­де­ва­ет оле­нью шапку, оле­нью курт­ку, застёги­ва­ет­ся, под­ни­мая чёрную узкую бо­ро­ду. (30)Потом от­во­ря­ет тяжёлую дверь в сени, идёт по скри­пу­чей тро­пин­ке за угол дома. (31)Луна, не­вы­со­ко сто­я­щая над ред­ким садом, что скво­зит на белых су­гро­бах, ясна, но по-мар­тов­ски блед­на. (32)Ра­ко­вин­ки лёгкой об­лач­ной зыби тя­нут­ся кое-где по не­бо­скло­ну. (33)Тихо мер­ца­ют в глу­бо­кой про­зрач­ной си­не­ве между ними ред­кие го­лу­бые звёзды. (34)Мо­ло­дой сне­жок чуть за­по­ро­шил креп­кий, ста­рый. (35)От бани в саду, стек­лян­но бле­щу­щей кры­шей, бежит гон­чая За­лив­ка. «(36)Здрав­ствуй,  — го­во­рит ей Хрущёв.  — (37)Мы одни с тобой не спим. (38)Жалко спать, ко­рот­ка жизнь, позд­но на­чи­на­ешь по­ни­мать, как хо­ро­ша она...»

(39)Он под­хо­дит к сне­гу­ру и мед­лит ми­ну­ту. (40)Потом ре­ши­тель­но, с удо­воль­стви­ем уда­ря­ет в него ногою. (41)Летят рога, рас­сы­па­ет­ся бе­лы­ми ко­мья­ми бычья го­ло­ва... (42)Ещё один удар  — и остаётся толь­ко куча снега. (43)Озарённый луной, Хрущёв стоит над нею и, за­су­нув руки в кар­ма­ны курт­ки, гля­дит на бле­щу­щую крышу. (44)Он на­кло­ня­ет к плечу своё блед­ное лицо с чёрной бо­ро­дой, свою оле­нью шапку, ста­ра­ясь уло­вить и за­пом­нить от­те­нок блес­ка. (45)Потом по­во­ра­чи­ва­ет­ся и мед­лен­но идёт по тро­пин­ке от дома к скот­но­му двору. (46)Дви­га­ет­ся у ног его, по снегу, косая тень. (47)Дойдя до су­гро­бов, он про­би­ра­ет­ся между ними к во­ро­там. (48)Он за­гля­ды­ва­ет в щель, от­ку­да резко тянет се­вер­ным вет­ром. (49)Он с неж­но­стью ду­ма­ет о Коле, ду­ма­ет о том, что в жизни всё тро­га­тель­но, всё полно смыс­ла, всё зна­чи­тель­но. (50)И гля­дит во двор. (51)Хо­лод­но, но уютно там. (52)Под на­ве­са­ми су­мрак. (53)Се­ре­ют пе­ред­ки телег, за­сы­пан­ные сне­гом. (54)Над дво­ром  — синее, в ред­ких круп­ных звёздах небо. (55)По­ло­ви­на двора в тени, по­ло­ви­на оза­ре­на. (56)И кос­ма­тые белые ло­ша­ди, дрем­лю­щие в этом свете, ка­жут­ся зелёными.

(По И. А. Бу­ни­ну*)

(1)При­быв на новое место ра­бо­ты, мо­ло­дой врач Алек­сандр Зе­ле­нин на сле­ду­ю­щий день при­сту­пил к своим обя­зан­но­стям. (2)Во время об­хо­да его стало одо­ле­вать вол­не­ние: было не­сколь­ко чрез­вы­чай­но слож­ных слу­ча­ев  — без ла­бо­ра­тор­ных дан­ных не­воз­мож­но разо­брать­ся, а ла­бо­ра­то­рия не ра­бо­та­ет.

(3)Как он будет ле­чить этих людей? (4)Ра­бо­тая шпри­цем или скаль­пе­лем, Алек­сандр все­гда успо­ка­и­вал­ся. (5)Есть под рукой что-то ося­за­е­мое, сразу можно ви­деть ре­зуль­тат. (6)Но те­ра­пия без ана­ли­зов… (7)Сей­час Зе­ле­нин чув­ство­вал себя слов­но древ­ний мо­ре­пла­ва­тель, толь­ко что ми­но­вав­ший Гер­ку­ле­со­вы стол­бы. (8)Без­бреж­ный, не­ве­до­мый океан ко­лы­хал­ся перед ним.

(9)Вот уже боль­ше трёх лет фельд­шер Макар Ива­но­вич бла­го­по­луч­но об­хо­дил­ся без рент­ге­на и ла­бо­ра­то­рии, вра­чуя без стра­ха и со­мне­ния. (10)В рай­здра­ве он сла­вил­ся ли­хо­стью своих ди­а­гно­зов. (11)Пе­ре­би­рая ста­рые ис­то­рии бо­лез­ней, Зе­ле­нин то и дело на­ты­кал­ся на такие перлы: «(12)Общее со­тря­се­ние ор­га­низ­ма при па­де­нии с те­ле­ги».

(13)В конце не­де­ли Зе­ле­нин со­брал про­из­вод­ствен­ное со­ве­ща­ние. (14)При­шли все ра­бот­ни­ки боль­ни­цы: пять мед­сестёр, фельд­шер, са­ни­тар­ки, бух­гал­тер, зав­хоз и кучер Фи­ли­мон. (15)Все эти люди со скры­той на­смеш­кой, с лю­бо­пыт­ством и не­до­ве­ри­ем по­гля­ды­ва­ли на бес­по­кой­но­го ху­до­го юношу, ко­то­рый те­перь стал их на­чаль­ни­ком. (16)Пер­со­нал при­вык к ти­ши­не и спо­кой­ствию. (17)Боль­ных было мало, по­то­му что всех мало-маль­ски серьёзных от­прав­ля­ли в район. (18)Для вы­пол­не­ния плана койко-дней Макар Ива­но­вич клал в боль­ни­цу зна­ко­мых ста­ру­шек и упраж­нял­ся на них в ди­а­гно­сти­ке.

(19)Зе­ле­нин по­ду­мал и не­ожи­дан­но для са­мо­го себя гу­стым го­ло­сом ска­зал:

—  (20)Наша боль­ни­ца яв­ля­ет­ся самым круп­ным ле­чеб­ным учре­жде­ни­ем на всём про­стран­стве Круг­ло­гор­ско­го куста, со ста­ци­о­на­ром на два­дцать пять коек. (21)Как ви­ди­те, за­да­чи перед нами стоят боль­шие, и мы долж­ны быть на вы­со­те. (22)Но сей­час мы не на вы­со­те! (23)Боль­ше того, мы пред­став­ля­ем из себя со­вер­шен­но не­ве­ро­ят­ный экс­по­нат про­шло­го сто­ле­тия. (24)В век те­ле­ви­де­ния и элек­тро­ни­ки ра­бо­та­ем всле­пую. (25)А между тем у нас есть и рент­ге­нов­ский ап­па­рат, и ла­бо­ра­тор­ное обо­ру­до­ва­ние. (26)Но всё по­ло­ман­ное, гряз­ное. (27)В чём дело? (28)Не­ко­му было за­нять­ся? (29)Нет, дело в кос­но­сти. (30)Вот вы, Макар Ива­но­вич…

(31)Тот слег­ка вздрог­нул и по­ше­ве­лил сцеп­лен­ны­ми на жи­во­те паль­ца­ми. (32)Пол­ча­са назад он ото­бе­дал, и сей­час по го­ло­ве его под белым кол­па­ком, се­ме­ня нож­ка­ми, бе­га­ли кро­хот­ные че­ло­веч­ки, пред­вест­ни­ки мяг­кой дре­мо­ты. (33)Взвол­но­ван­ные вос­кли­ца­ния мо­ло­до­го док­то­ра с ши­пе­ни­ем, как ра­ке­ты-шу­ти­хи, ле­те­ли от­ку­да-то из­да­ле­ка.

«(34)Не­хо­ро­шо по­лу­чи­лось,  — по­ду­мал Зе­ле­нин,  — ещё оби­дит­ся ста­рик». (35)Но от­сту­пать было позд­но.

—  (36)Макар Ива­но­вич, рас­ска­жи­те, как вы ле­чи­те, что на­зна­ча­е­те боль­ным?

—  (37)Как что? (38)В за­ви­си­мо­сти от ин­ди­ви­ду­аль­ных ре­ак­ций ор­га­низ­ма,  — от­ве­тил Макар Ива­но­вич и при­выч­но на­пы­жил­ся.  — (39)От го­ло­вы даю пи­ра­ми­дон, от жи­во­та бе­са­лол…

—  (40)Макар Ива­но­вич! (41)Ведь так, на­вер­ное, во вре­ме­на Че­хо­ва уже не вра­че­ва­ли. «(42)От го­ло­вы, от жи­во­та…» (43)Ска­жи­те, вы вот эту книж­ку давно пе­ре­чи­ты­ва­ли?  — и Зе­ле­нин про­тя­нул ему тол­стый том «По­со­бия для сель­ских фельд­ше­ров».

(44)Макар Ива­но­вич протёр очки, от­ста­вил книж­ку на длину вы­тя­ну­той руки и прочёл на­зва­ние.

—  (45)Мол-лодой че­ло­век, я трид­цать лет здесь прак­ти­кую, я… я…  — ска­зал он после этого дро­жа­щим го­ло­сом, встал и не­лов­ко стал стас­ки­вать с плеч халат.  — (46)Я на фрон­те… (47)Вот так уни­зить… эх… по­сты­ди­лись бы!..

(48)Ми­ну­ту спу­стя Зе­ле­нин, чув­ствуя острую ще­мя­щую жа­лость, уви­дел в окне не­ле­пую боч­ко­об­раз­ную фи­гу­ру фельд­ше­ра на тон­ких нож­ках. (49)Алек­сандр не­сме­ло обвёл взгля­дом остав­ших­ся. (50)Что те­перь ска­зать?

(51)Ему было жалко Ма­ка­ра Ива­но­ви­ча, хо­те­лось оправ­дать­ся перед лю­дь­ми, но он про­дол­жил свою речь, слов­но ни­че­го не слу­чи­лось:

—  (52)Итак, мы долж­ны на­ла­дить ра­бо­ту сво­и­ми ру­ка­ми, и на­чать придётся с рент­ге­нов­ско­го ка­би­не­та и ла­бо­ра­то­рии. (53)Для ре­мон­та ап­па­ра­та придётся вы­звать тех­ни­ка из рай­о­на  — нужно вы­де­лить сред­ства,  — ска­зал он, об­ра­ща­ясь к зав­хо­зу.  — (54)Потом ко­ман­ди­ру­ем кого-ни­будь из сестёр на курсы рент­ге­но­ла­бо­ран­тов.

(55)На сле­ду­ю­щий день, в обед, Зе­ле­нин сидел в боль­нич­ной сто­ло­вой и смот­рел в окно на бес­край­нюю ширь озера. (56)Было вет­ре­но, мрач­но, хо­ду­ном ходил тёмно-серый взлох­ма­чен­ный го­ри­зонт.

«(57)На­сто­я­щий мор­ской шторм,  — по­ду­мал Саша.  — (58)Се­год­ня Макар Ива­но­вич не вышел на ра­бо­ту. (59)Фи­ли­мон го­во­рил, что ста­рик лежит на сун­ду­ке с по­ло­тен­цем на лбу и мол­чит. (60)Какая я сво­лочь! (61)Надо пойти к нему, по­го­во­рить по душам. (62)Нет, я дол­жен быть твёрд. (63)Что из того, что он стар? (64)Если ра­бо­та­ешь  — из­воль ра­бо­тать доб­ро­со­вест­но».

(65)Мысли Зе­ле­ни­на пре­рва­лись, по­то­му что в дверь бух­ну­ли са­по­гом, а затем по­явил­ся Фи­ли­мон, боль­нич­ный кучер.

(По В. П. Аксёнову*)

* Ва­си­лий Пав­ло­вич Аксёнов (1932−2009)  — рус­ский пи­са­тель, дра­ма­тург и сце­на­рист, пе­ре­вод­чик, пе­да­гог.

(1)Пляж был пуст. (2)Дру­зья про­шли на самый край мола¹ и по­сто­я­ли там, не в силах ото­рвать взгля­да от за­ка­та. (3)Солн­це, как купол ска­зоч­но­го двор­ца, воз­вы­ша­лось над свер­ка­ю­щим го­ри­зон­том. (4)Через всё море, слов­но след от удара бичом, тя­ну­лась крас­ная дро­жа­щая по­ло­са.

  — (5)Вред­ное зре­ли­ще  — закат,  — ска­зал Мак­си­мов.

  — (6)А по-моему, пре­крас­ное,  —от­ве­тил Саша Зе­ле­нин.

  — (7)А по-моему, вред­ное. (8)Утра­чи­ва­ет­ся уве­рен­ность. (9)Ка­жет­ся, что за го­ри­зон­том рас­ки­ну­лась пре­крас­ная не­ве­до­мая стра­на, где го­во­рят на вы­со­ких тонах и все взвол­но­ван­ны и очень счаст­ли­вы. (10)Но на самом-то деле её нет.

  — (11)По­плы­ли, про­ве­рим?

(12)Они разом бро­си­лись в воду. (13)Мак­си­мов огля­нул­ся и обвёл гла­за­ми хвой­ную дугу Ка­рель­ско­го пе­ре­шей­ка, окаймлённую снизу жёлтой по­лос­кой пля­жей. (14)Это был Тёплый берег, где в этот час ты­ся­чи людей го­то­ви­ли ужин.

  — (15)О, ра­дость бытия!  —за­го­ло­сил Алек­сей.

(16)Рядом вы­ныр­нул Сашка с вы­та­ра­щен­ны­ми гла­за­ми и от­кры­тым ртом.

  — (17)Ру­би­ны из ска­зоч­ной стра­ны!  —крик­нул он, уда­ряя ла­до­нью по воде.

(18)Они вер­ну­лись к молу и усе­лись на же­лез­ной лест­ни­це.

  — (19)Через два дня вы­хо­дить на ра­бо­ту, а Владь­ка ещё не вер­нул­ся,  — ска­зал Алек­сей.

(20)Саша вздох­нул:

  — (21)А мне по­сле­зав­тра вы­дви­гать­ся в свою тьму­та­ра­кань.

(22)По­след­ние ка­ни­ку­лы, про­щай­те...

  — (23)Да не езди ты туда.

  — (24)Как это так?

  — (25)А так. (26)Папа Зе­ле­нин на­де­ва­ет чёрную трой­ку, идёт в горздрав­от­дел  —и дело в шляпе. (27)Не­де­ля угры­зе­ний со­ве­сти в вы­со­ко­идей­ном се­мей­стве, а потом жизнь про­дол­жа­ет­ся!

  — (28)Не пори че­пу­хи, Алёшка.

  — (29)Тебе очень хо­чет­ся ехать?

  — (30)Нет!  — сер­ди­то от­ре­зал Зе­ле­нин.

  — (31)Ещё бы! (32)Ведь ты го­ро­жа­нин до мозга ко­стей, потом­ствен­ный ин­тел­ли­ген­тик. (33)Ты же бу­дешь в мед­ве­жьей дыре, в глу­хо­ма­ни, хотя и не­да­ле­ко от Ле­нин­гра­да. (34)А всё из-за того, что, как ты го­во­ришь, место су­до­во­го врача пе­ре­хва­ти­ли.

  — (35)Я тебе прав­ду скажу. (36)Никто у меня места не пе­ре­хва­ты­вал.

(37)Про­сто на рас­пре­де­ле­нии я услы­шал, что в этом посёлке два года не было врача, и по­про­сил туда на­зна­че­ние.

  — (38)Браво!  — доб­ро­душ­но съяз­вил Мак­си­мов.  — (39)Твоё имя за­пи­шут зо­ло­том в ан­на­лах…

  — (40)Сутки езды от Ле­нин­гра­да, и нет врача – позор! (41)По­ехать туда  — это мой граж­дан­ский долг.

(42)Мак­си­мов не по­ни­мал, зачем он за­те­ял такой раз­го­вор на­по­сле­док, но что-то его под­мы­ва­ло пе­ре­чить Сашке, ко­то­ро­го он на самом деле очень любил и ува­жал.

  — (43)Иди к чёрту!  — ска­зал он.  — (44)Про­тив­но слу­шать! (45)Тоже мне ор­то­докс нашёлся!

  — (46)Не глу­мись, Алёшка. (47)Пом­нишь, мы с тобой го­во­ри­ли о цене вы­со­ких слов? (48)Я много думал об этом и…

  — (49)Я тоже думал и понял, что всё блеф. (50)Есть жизнь, сло­жен­ная из по­ли­ро­ван­ных сло­вес­ных бу­лыж­ни­ков, и есть на­сто­я­щая, где герои скан­да­лят на ули­цах. (51)А сколь­ко во­круг жу­ли­ков и про­лаз! (52)Они будут хи­хи­кать за твоей спи­ной и де­лать свои дела. (53)Моё кредо – быть чест­ным, но и не да­вать себя об­ла­по­шить.

  — (54)А ведь когда-то, Алёшка, ты меч­тал о на­сто­я­щей жизни, о борь­бе!

  — (55)Это и есть борь­ба, борь­ба за своё место под солн­цем.

  — (56)А о дру­гих ты не ду­ма­ешь?

  — (57)Опять ты за своё? (58)Опять о пред­ках и по­том­ках?

  — (59)Да, о них.

  — (60)А что я, Алек­сей Мак­си­мов, могу для них сде­лать?

  — (61)Про­дол­жать дело пред­ков во имя по­том­ков: мы все  — зве­нья одной цепи.

  — (62)А са­мо­му сей­час не жить? (63)Я не знаю во­об­ще, что будет после моей смер­ти. (64)Может, этот мир  — это толь­ко мой сон?

  — (65)Дурак! (66)Позор!  — от­ча­ян­но за­кри­чал Зе­ле­нин.

(67)В этот мо­мент им по­ка­за­лось, что в море в метре от них вре­зал­ся ме­тео­рит: об­ру­шил­ся столб воды. (68)Когда разо­шлись круги на воде, в глу­би­не они уви­де­ли из­ви­ва­ю­ще­е­ся тело. (69)По­ка­за­лась крас­ная ша­поч­ка.

(70)Затем лицо, брон­зо­вые плечи.

  — (71)Владь­ка!  — ах­ну­ли оба.

(72)Владь­ка под­плыл и вылез на мол. (73)Он был кра­сив, му­ла­то­по­доб­ный южа­нин Кар­пов. (74)От осле­пи­тель­ной улыб­ки веяло пла­кат­ной све­же­стью.

  — (75)Спорт и джем по­лез­ны всем  — за­дор­но крик­нул Мак­си­мов.

  — (76)Ф-фу, кол­ле­ги, вы всё такие же,  — шумно дыша, ска­зал Владь­ка.

  — (77)Сашка что-то блед­ный.

  — (78)Забыл? (79)Сашка у нас все­гда блед­ный. (80)Тре­вож­ная душа, вы­со­кие по­ры­вы!..

(81)В су­мер­ках они ша­га­ют по шоссе. (82)Как все­гда, в ногу. (83)Трое вер­ных дру­зей идут, как и рань­ше, остав­ляя за спи­ной кар­тин­ки по­сто­рон­не­го ти­хо­го быта. (84)Какая-то ре­ши­мость скво­зит в их дви­же­ни­ях.

(85)От­ку­да она? (86)Да нет, про­сто они идут на тан­цуль­ки, про­сто при­под­ня­тое на­стро­е­ние, про­сто каж­до­му всего два­дцать че­ты­ре года.

Ва­си­лий Пав­ло­вич Аксёнов (1932–2009)  — рус­ский пи­са­тель, дра­ма­тург и сце­на­рист, пе­ре­вод­чик, пе­да­гог.

(1)Пляж был пуст. (2)Дру­зья про­шли на самый край мола¹ и по­сто­я­ли там, не в силах ото­рвать взгля­да от за­ка­та. (3)Солн­це, как купол ска­зоч­но­го двор­ца, воз­вы­ша­лось над свер­ка­ю­щим го­ри­зон­том. (4)Через всё море, слов­но след от удара бичом, тя­ну­лась крас­ная дро­жа­щая по­ло­са.

  — (5)Вред­ное зре­ли­ще  — закат,  — ска­зал Мак­си­мов.

  — (6)А по-моему, пре­крас­ное,  —от­ве­тил Саша Зе­ле­нин.

  — (7)А по-моему, вред­ное. (8)Утра­чи­ва­ет­ся уве­рен­ность. (9)Ка­жет­ся, что за го­ри­зон­том рас­ки­ну­лась пре­крас­ная не­ве­до­мая стра­на, где го­во­рят на вы­со­ких тонах и все взвол­но­ван­ны и очень счаст­ли­вы. (10)Но на самом-то деле её нет.

  — (11)По­плы­ли, про­ве­рим?

(12)Они разом бро­си­лись в воду. (13)Мак­си­мов огля­нул­ся и обвёл гла­за­ми хвой­ную дугу Ка­рель­ско­го пе­ре­шей­ка, окаймлённую снизу жёлтой по­лос­кой пля­жей. (14)Это был Тёплый берег, где в этот час ты­ся­чи людей го­то­ви­ли ужин.

  — (15)О, ра­дость бытия!  —за­го­ло­сил Алек­сей.

(16)Рядом вы­ныр­нул Сашка с вы­та­ра­щен­ны­ми гла­за­ми и от­кры­тым ртом.

  — (17)Ру­би­ны из ска­зоч­ной стра­ны!  —крик­нул он, уда­ряя ла­до­нью по воде.

(18)Они вер­ну­лись к молу и усе­лись на же­лез­ной лест­ни­це.

  — (19)Через два дня вы­хо­дить на ра­бо­ту, а Владь­ка ещё не вер­нул­ся,  — ска­зал Алек­сей.

(20)Саша вздох­нул:

  — (21)А мне по­сле­зав­тра вы­дви­гать­ся в свою тьму­та­ра­кань.

(22)По­след­ние ка­ни­ку­лы, про­щай­те...

  — (23)Да не езди ты туда.

  — (24)Как это так?

  — (25)А так. (26)Папа Зе­ле­нин на­де­ва­ет чёрную трой­ку, идёт в горздрав­от­дел  —и дело в шляпе. (27)Не­де­ля угры­зе­ний со­ве­сти в вы­со­ко­идей­ном се­мей­стве, а потом жизнь про­дол­жа­ет­ся!

  — (28)Не пори че­пу­хи, Алёшка.

  — (29)Тебе очень хо­чет­ся ехать?

  — (30)Нет!  — сер­ди­то от­ре­зал Зе­ле­нин.

  — (31)Ещё бы! (32)Ведь ты го­ро­жа­нин до мозга ко­стей, потом­ствен­ный ин­тел­ли­ген­тик. (33)Ты же бу­дешь в мед­ве­жьей дыре, в глу­хо­ма­ни, хотя и не­да­ле­ко от Ле­нин­гра­да. (34)А всё из-за того, что, как ты го­во­ришь, место су­до­во­го врача пе­ре­хва­ти­ли.

  — (35)Я тебе прав­ду скажу. (36)Никто у меня места не пе­ре­хва­ты­вал.

(37)Про­сто на рас­пре­де­ле­нии я услы­шал, что в этом посёлке два года не было врача, и по­про­сил туда на­зна­че­ние.

  — (38)Браво!  — доб­ро­душ­но съяз­вил Мак­си­мов.  — (39)Твоё имя за­пи­шут зо­ло­том в ан­на­лах…

  — (40)Сутки езды от Ле­нин­гра­да, и нет врача – позор! (41)По­ехать туда  — это мой граж­дан­ский долг.

(42)Мак­си­мов не по­ни­мал, зачем он за­те­ял такой раз­го­вор на­по­сле­док, но что-то его под­мы­ва­ло пе­ре­чить Сашке, ко­то­ро­го он на самом деле очень любил и ува­жал.

  — (43)Иди к чёрту!  — ска­зал он.  — (44)Про­тив­но слу­шать! (45)Тоже мне ор­то­докс нашёлся!

  — (46)Не глу­мись, Алёшка. (47)Пом­нишь, мы с тобой го­во­ри­ли о цене вы­со­ких слов? (48)Я много думал об этом и…

  — (49)Я тоже думал и понял, что всё блеф. (50)Есть жизнь, сло­жен­ная из по­ли­ро­ван­ных сло­вес­ных бу­лыж­ни­ков, и есть на­сто­я­щая, где герои скан­да­лят на ули­цах. (51)А сколь­ко во­круг жу­ли­ков и про­лаз! (52)Они будут хи­хи­кать за твоей спи­ной и де­лать свои дела. (53)Моё кредо – быть чест­ным, но и не да­вать себя об­ла­по­шить.

  — (54)А ведь когда-то, Алёшка, ты меч­тал о на­сто­я­щей жизни, о борь­бе!

  — (55)Это и есть борь­ба, борь­ба за своё место под солн­цем.

  — (56)А о дру­гих ты не ду­ма­ешь?

  — (57)Опять ты за своё? (58)Опять о пред­ках и по­том­ках?

  — (59)Да, о них.

  — (60)А что я, Алек­сей Мак­си­мов, могу для них сде­лать?

  — (61)Про­дол­жать дело пред­ков во имя по­том­ков: мы все  — зве­нья одной цепи.

  — (62)А са­мо­му сей­час не жить? (63)Я не знаю во­об­ще, что будет после моей смер­ти. (64)Может, этот мир  — это толь­ко мой сон?

  — (65)Дурак! (66)Позор!  — от­ча­ян­но за­кри­чал Зе­ле­нин.

(67)В этот мо­мент им по­ка­за­лось, что в море в метре от них вре­зал­ся ме­тео­рит: об­ру­шил­ся столб воды. (68)Когда разо­шлись круги на воде, в глу­би­не они уви­де­ли из­ви­ва­ю­ще­е­ся тело. (69)По­ка­за­лась крас­ная ша­поч­ка.

(70)Затем лицо, брон­зо­вые плечи.

  — (71)Владь­ка!  — ах­ну­ли оба.

(72)Владь­ка под­плыл и вылез на мол. (73)Он был кра­сив, му­ла­то­по­доб­ный южа­нин Кар­пов. (74)От осле­пи­тель­ной улыб­ки веяло пла­кат­ной све­же­стью.

  — (75)Спорт и джем по­лез­ны всем  — за­дор­но крик­нул Мак­си­мов.

  — (76)Ф-фу, кол­ле­ги, вы всё такие же,  — шумно дыша, ска­зал Владь­ка.

  — (77)Сашка что-то блед­ный.

  — (78)Забыл? (79)Сашка у нас все­гда блед­ный. (80)Тре­вож­ная душа, вы­со­кие по­ры­вы!..

(81)В су­мер­ках они ша­га­ют по шоссе. (82)Как все­гда, в ногу. (83)Трое вер­ных дру­зей идут, как и рань­ше, остав­ляя за спи­ной кар­тин­ки по­сто­рон­не­го ти­хо­го быта. (84)Какая-то ре­ши­мость скво­зит в их дви­же­ни­ях.

(85)От­ку­да она? (86)Да нет, про­сто они идут на тан­цуль­ки, про­сто при­под­ня­тое на­стро­е­ние, про­сто каж­до­му всего два­дцать че­ты­ре года.

Ва­си­лий Пав­ло­вич Аксёнов (1932–2009)  — рус­ский пи­са­тель, дра­ма­тург и сце­на­рист, пе­ре­вод­чик, пе­да­гог.

(1)По­сре­ди почти кос­ми­че­ской тьмы не­ве­де­ния, за­бве­нию рав­но­го и с за­бве­ни­ем сли­то­го, тьмы, в ко­то­рой бук­валь­но тонет, захлёбы­ва­ясь, моё ран­нее дет­ство, есть от­дель­ные звёзды  — вне­зап­ные, ред­кие, но рез­кие круги освещённого вдруг про­стран­ства. (2)Ред­кое из­бран­ное вол­шеб­но­го фо­на­ря па­мя­ти.

(3)Помню, как тёмным,  — нет,  — ог­ни­сто-синим ве­че­ром отец и мать, а с ними и я вошли в ма­га­зин, рас­по­ло­жен­ный в ниж­нем этаже од­но­го из боль­ших го­род­ских домов. (4)Ма­га­зин был боль­шой квад­рат­ной ком­на­той, низко си­дя­щей и пла­ва­ю­щей в по­лу­мра­ке, а слева от входа сиял  — круп­ным пла­ном  — ак­ва­ри­ум с крас­ны­ми и зо­ло­ты­ми ры­ба­ми. (5)Ни­ко­гда ни­че­го по­хо­же­го я не ви­ды­ва­ла! (6)Ро­ди­те­ли пошли и по­лу­рас­тво­ри­лись где-то да­ле­ко в су­мра­ке, у при­лав­ка (где был даже, может быть, и про­да­вец, по­ду­мы­ва­ю­щий о за­кры­тии лавок на ночь). (7)Я же не­мед­лен­но при­ко­ва­лась (нет, не носом, а толь­ко бла­го­го­ве­ю­щим взгля­дом!) к рыбам, ко­то­рые до­воль­но смело рас­смат­ри­ва­ли меня в от­вет­ном по­ряд­ке. (8)Я ещё не знала, что такое «ак­ва­ри­ум», но общее впе­чат­ле­ние от него  — стек­ло, свет, вода, блеск и си­я­ние кра­сок  — меня за­во­ро­жи­ло.

(9)Помню ещё один зим­ний вечер… (10)Я еду на сан­ках. (11)Мама везёт. (12)От­странённый от этой долж­но­сти, отец ша­га­ет рядом. (13)Было, пом­нит­ся, не столь­ко темно, сколь­ко сине от удач­но­го сов­па­де­ния пер­вой ве­чер­ней мглы со све­же­на­метённым сне­гом, по ко­то­ро­му там и сям пе­ре­ска­ки­ва­ли и  — да­ле­ко, ши­ро­ко  — «ве­е­ром» раз­бе­га­лись от нас цвет­ные мо­роз­ные искры. (14)Очень за­ни­ма­тель­ные для меня цвет­ные искры! (15)Но, впро­чем, лю­бо­зна­тель­ность моя была всё ещё какая-то по­лу­дре­мот­ная, чем-то не­до­воль­ная и почти пе­чаль­ная. (16)Да, искры меня даже очень устра­и­ва­ли! (17)Но к ним, как мне ка­за­лось, по­ла­га­лось и тре­бо­ва­лось ещё что-то  — важ­ное, глав­ное. (18)Бы­ва­ет ли оно? (19)А может быть, всего того, что я со­гла­си­лась бы счи­тать важ­ным и глав­ным, во­об­ще не бы­ва­ет? (20)Но тут, спра­ва от нашей тро­пин­ки, за­вид­не­лось боль­шое, из крас­ных кир­пи­чей вы­стро­ен­ное двух­этаж­ное зда­ние в виде ши­ро­кой пе­чат­ной буквы П. (21)«Буква» была от­кры­та с нашей сто­ро­ны, и вся пло­щад­ка (да нет,  — почти пло­щадь!), об­ра­зу­е­мая тремя её сте­на­ми, была све­же­за­вью­же­на не то что «дев­ствен­ным», а даже, я ска­за­ла бы, со­всем свя­тым сне­гом.

(22)В окнах обоих эта­жей толь­ко кое-где усмат­ри­вал­ся свет. (23)В целом же зда­ние за­пом­ни­лось мне це­ли­ком по­гружённым во мрак на­сту­пав­шей ночи. (24)И толь­ко в самой его се­ре­ди­не одно-един­ствен­ное окно, очень ши­ро­кое, на­вер­но по­лу­под­валь­ное, от­кро­вен­но пы­ла­ло све­том, как пе­ще­ра цик­ло­пов! (25)Среди ночи, зимы, без­дей­ствия  — дей­ству­ю­щий ок­но­вул­кан!

(26)И что же я уви­де­ла в том окне, си­я­ю­щем на дне снеж­ной пло­ща­ди? (27)На крас­но-зо­ло­том фоне света-пла­ме­ни сно­ва­ли и дви­га­лись, что-то делая, по­ва­ра и по­ва­ря­та в на­сто­я­щих белых по­вар­ских кол­па­ках! (28)В кол­па­ках, рас­ши­ря­ю­щих­ся квер­ху так ин­те­рес­но и за­ни­ма­тель­но! (29)И уви­ден­ных мной впер­вые! (30)То были тол­стые, туч­ные (как пра­ви­ло) стар­шие по­ва­ра, по­ва­ра сред­ней ком­плек­ции и, как я уже ска­за­ла, особо от­ме­чен­ные вос­тор­гом моего от­кры­тия малые по­ва­ря­та. (31)Их самих было че­ло­век де­вять-де­сять (взрос­лых и детей), но ведь ещё сверх того  — их на ред­кость вы­ра­зи­тель­ные тени про­но­си­лись ино­гда по стек­лу, жаром го­ря­ще­му за решёткой,  — и тогда их полку при­бы­ва­ло! (32)А ведь если от­дель­но си­лу­эты  — хо­ро­шо, если от­дель­но по­ва­ра  — ещё, может быть, лучше, то по­ва­ра с си­лу­эта­ми впе­ре­меш­ку, бе­га­ю­щие и как бы тан­цу­ю­щие с ними вме­сте,  — это уже был верх всего, на что я могла рас­счи­ты­вать! (33)О, те­перь мне их на­дол­го хва­тит! (34)Те­перь я раз­бо­га­те­ла.

(35)Итак, мой сек­рет­ный внут­рен­ний мир  — он не был каким-ни­будь вы­зы­ва­ю­щим: он всё ещё никак не шумел, но он на­чи­нал за­се­лять­ся и за­се­лять­ся всё плот­нее, тес­нее… (36)И окно-театр, в ко­то­ром живые по­ва­ра пля­са­ли вме­сте со сво­и­ми те­ня­ми, на­бе­гав­ши­ми на пла­мен­ное стек­ло,  — живые с на­ри­со­ван­ны­ми рядом,  — яви­лось такой важ­ной вехой моего зем­но­го стран­ствия в самом на­ча­ле его, что, быть может, кому-то это по­ка­жет­ся даже смеш­ным.

(37)При всех воз­мож­ных скид­ках на при­чу­ды ма­ло­лет­не­го во­об­ра­же­ния по­доб­ный тип «от­кры­тий», может быть, и вправ­ду сме­шон! (38)По­ря­доч­ные люди, вон, от­кры­ва­ют за­ко­ны, элик­си­ры, за­ли­вы, про­ли­вы, ост­ро­ва, земли и звёзды, а я-то от­кры­ла… лишь не­сколь­ко че­ло­век по­ва­ров, ра­бо­та­ю­щих в ве­чер­нюю смену, не более! (39)Но… судя по не­объ­ят­ным раз­ме­рам и вы­со­ко­му ка­че­ству моего вос­тор­га в тот вечер, я, ви­ди­мо, всё же узна­ла тогда, что ис­пы­ты­ва­ет про себя на­сто­я­щий, на­пав­ший на новую мысль изоб­ре­та­тель или поражённый ве­ли­ким пей­за­жем под­лин­ный пу­те­ше­ствен­ник.

(По Н. Н. Мат­ве­е­вой*)

* Но­вел­ла Ни­ко­ла­ев­на Мат­ве­е­ва (1934–2016)  — со­вет­ская и рос­сий­ская по­этес­са, про­за­ик, пе­ре­вод­чи­ца, бард, дра­ма­тург, ли­те­ра­ту­ро­вед.

(1)Сколь­ко себя помню, меня за­го­ня­ли в по­стель ровнёхонь­ко в по­ло­ви­не де­ся­то­го. (2)А книж­ки от­би­ра­ли, и если я про­но­сил что-либо не­ле­галь­но, то в самый увле­ка­тель­ный мо­мент под­оде­яль­но­го чте­ния бес­шум­но от­па­хи­ва­лась за­на­вес­ка  — я спал на кухне, на де­ре­вян­ном топ­ча­не, по­кры­том то­нень­ким мат­ра­си­ком, на­би­тым со­ло­мой,  — кто-то воз­ни­кал в проёме, и книж­ка изы­ма­лась. (3)А спать мне не хо­те­лось то ли по при­чи­не упрям­ства и са­мо­утвер­жде­ния, то ли из-за того, что я был взба­ла­му­чен уже про­чи­тан­ным. (4)Как бы там ни было, я не слиш­ком рас­стра­и­вал­ся. (5)Во-пер­вых, по­то­му, что по­доб­ное про­ис­хо­ди­ло еже­днев­но, а во-вто­рых  — и это глав­ное  — у меня в за­па­се было ещё одно увле­ка­тель­ней­шее за­ня­тие: я при­ду­мы­вал себе сны.

(6)Ах, какие это были сны, если, ко­неч­но, мне везло и они в самом деле про­хо­ди­ли пе­ре­до мною, как на экра­не! (7)При­знать­ся, это слу­ча­ет­ся со мной и сей­час, хотя воз­раст  — как бы это по­изящ­нее вы­ра­зить­ся  — внёс су­ще­ствен­ные кор­рек­ти­вы в мои сце­на­рии снов. (8)В дет­стве я меч­тал об­ре­сти спо­соб­ность ока­зать­ся в лю­би­мых кни­гах и не толь­ко зримо уви­деть их ге­ро­ев, но и за­про­сто по­об­щать­ся с ними. (9)С Пи­те­ром Ма­ри­цем, юным буром из Транс­ва­а­ля, с не­уго­мон­ным бретёром д'Ар­та­нья­ном, со зна­ме­ни­тым пи­ра­том ка­пи­та­ном Флин­том или кня­зем Се­реб­ря­ным. (10)В дет­стве я свято верил, что в кни­гах из­ла­га­ют­ся ис­то­ри­че­ские со­бы­тия, что их герои  — в самом деле су­ще­ство­вав­шие и, что самое лю­бо­пыт­ное, про­дол­жа­ю­щие су­ще­ство­вать люди, с ко­то­ры­ми можно за­про­сто встре­тить­ся где-то там, вне ре­аль­но­сти, но впол­не ре­аль­но. (11)Потом это про­шло (может быть, к со­жа­ле­нию?), я стал со­чи­нять нечто близ­кое к дей­стви­тель­но­сти и

за­пи­сы­вать это «нечто», а ощу­ще­ние  — будто чу­точ­ку обо­крал себя. (12)И стал куда бед­нее, чем в го­лод­ном дет­стве…

(13)Да, те­перь я меч­таю об ином, но столь же не­ре­аль­ном, по­то­му что меч­тать ре­аль­но  — не­ин­те­рес­но, по­верь­те. (14)Меч­тать, по­доб­но Ко­рей­ке, о том, что я найду тол­стый бу­маж­ник, на­би­тый со­тен­ны­ми? (15)Глупо.

(16)Мечты бес­цен­ны сами по себе хотя бы по­то­му, что спо­соб­ность меч­тать – оско­лок уте­рян­но­го дет­ства. (17)Кро­хот­ный, как брил­ли­ант, и свер­ка­ю­щий, как брил­ли­ант. (18)А ведь че­ло­век живёт толь­ко в дет­стве своём. (19)Толь­ко. (20)В юно­сти он – су­е­тит­ся, в зре­ло­сти  — оза­бо­чен, в ста­ро­сти  — раним. (21)Вот по­че­му мечты для меня  — про­сто спо­соб про­дол­же­ния жизни. (22)Все­гда что-то обе­ща­ю­щей и ни­ко­гда не вы­пол­ня­ю­щей своих обе­ща­ний. (23)Может быть, имен­но в этом и за­клю­ча­ет­ся её пре­лесть? (24)Как знать, как знать…

(25)Так что  — меч­тай­те. (26)Если упор­но о чём-то меч­тать, то мечта об­ре­та­ет зыб­кие черты не­ре­аль­ной ре­аль­но­сти, и вы снова к чему-то стре­ми­тесь, снова чего-то ждёте, снова чего-то же­ла­е­те. (27)Но ведь спо­соб­ность чего-то ждать и же­лать и есть ос­но­ва нашей жизни.

(28)На­при­мер, же­ла­ние за­гля­нуть за го­ри­зонт. (29)У че­ло­ве­ка все­гда два равно не­до­сти­жи­мых го­ри­зон­та: бу­ду­щее и про­шлое. (30)В бу­ду­щее за­гля­ды­вать тре­вож­но, а тре­во­га перед сном  — га­ран­тия тяжёлых сно­ви­де­ний. (31)И я за­гля­ды­ваю за вто­рой, да­ро­ван­ный толь­ко че­ло­ве­ку го­ри­зонт. (32)В про­шлое. (33)Оно проч­но при­кры­то тол­стым льдом про­жи­тых веков, а по­то­му вечно спо­кой­но и без­мя­теж­но. (34)Оно  — БЫЛО, но ведь было! (35)А «БЫЛО»  — всего лишь одна из форм гла­го­ла «ЕСТЬ».

(по Б.Л. Ва­си­лье­ву*)

* Борис Льво­вич Ва­си­льев (1924–2013)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель и сце­на­рист.

(1)Проснул­ся Ни­ко­лай Яко­вле­вич Исаев и сразу вспом­нил, что се­год­ня ему пред­сто­ит пер­вый раз в жизни пры­гать с па­ра­шю­том. (2)Вспом­нил и за­вол­но­вал­ся.

(3)Когда-то давно, в дет­стве, он храб­ро пры­гал и со стула, и со стола, и даже со шкафа, пры­гал с вы­со­кой ветки в пруд, с крыши своей избы в снеж­ный су­гроб, с сарая  — в сено, но с па­ра­шю­том из-под самых об­ла­ков  — ни­ко­гда. (4)И ему стало страш­но!

(5)Чтобы никто не до­га­дал­ся о его стра­хе, Ни­ко­лай решил весь день перед прыж­ка­ми улы­бать­ся, но тут же по­чув­ство­вал, что рядом с ним под ши­не­лью дро­жит сол­дат Карасёв, ко­то­ро­го все на­зы­ва­ли Селёдки­ным и ко­то­рый тоже се­год­ня дол­жен будет пер­вый раз в жизни пры­гать с па­ра­шю­том  — на­вер­ное, по­это­му дро­жит от стра­ха.

(6)После подъёма все сол­да­ты вы­бе­жа­ли на за­ряд­ку. (7)И в то утро Ни­ко­лай осо­бен­но бодро бегал, так что никто из сол­дат или офи­це­ров даже по­ду­мать не мог, что он бо­ит­ся пры­гать. (8)А Селёдкин тру­сил за ним вялой трус­цой и думал, какую бы ему при­ду­мать не­прав­ду, чтобы увиль­нуть от прыж­ков.

(9)Через час после уклад­ки па­ра­шю­тов сол­да­ты Исаев и Карасёв уже ша­га­ли по по­ле­вой до­ро­ге на прыж­ки. (10)За спи­ной у каж­до­го на лям­ках висел уло­жен­ный па­ра­шют.

(11)Скоро они уви­де­ли, как из-за леса под­ни­ма­ет­ся аэро­стат. (12)Де­сант­ни­ки в шутку на­зы­ва­ли его «кол­ба­сой». (13)Он дей­стви­тель­но был похож на боль­шую тол­стую кол­ба­су, толь­ко се­реб­ря­но­го цвета, под ко­то­рой на четырёх креп­ких ка­на­тах ви­се­ла лёгонь­кая от­кры­тая ка­бин­ка.

(14)Как толь­ко Карасёв уви­дел в небе эту «кол­ба­су» и вы­прыг­нув­ших от­ту­да трёх па­ра­шю­ти­стов, он тут же ска­зал:

— (15)У меня болит живот.

— (16)А прыж­ки?  — спро­сил Коля.

(17)Но Карасёв толь­ко ру­ка­ми развёл:

— (18)Если бы не живот, я бы це­лы­ми днями толь­ко и пры­гал!  — и по­хло­пал Ни­ко­лая по плечу.  — (19)Ты иди, Исаев, не бойся. (20)А я  — к док­то­ру.

(21)«Стру­сил...»  — по­ду­мал Коля и, чтобы са­мо­му было не очень страш­но, сло­жил губы тру­боч­кой и за­сви­стел пе­сен­ку.

(22)И вот он шёл и смот­рел, как за лесом спус­ка­ют­ся белые па­ра­шю­ты. «(23)И я смогу так прыг­нуть, не ис­пу­га­юсь. (24)Что я  — рыжий?!»  — по­ду­мал Коля и за­сме­ял­ся: он вспом­нил, что во­ло­сы-то у него дей­стви­тель­но рыжие.

(25)А при­мер­но через час Коля Исаев со­вер­шил свой пер­вый в жизни пры­жок с па­ра­шю­том.

(26)Ко­неч­но, всё по­лу­чи­лось не так про­сто.

(27)Пока Коля под­хо­дил к се­реб­ри­сто­му аэро­ста­ту, пока уса­жи­вал­ся в тес­ную ка­бин­ку, ему не было страш­но. (28)Но когда аэро­стат ока­зал­ся ввер­ху, а земля оста­лась да­ле­ко внизу  — страх вер­нул­ся.

— (29)При­стег­нуть вы­тяж­ную фалу!  — ско­ман­до­вал ин­струк­тор стро­го. (30)Коля при­стег­нул крю­чок-ка­ра­бин за коль­цо. (31)Те­перь оста­ва­лось толь­ко ждать ко­ман­ды и пры­гать.

(32)Коля вспом­нил слова ге­не­ра­ла, с ко­то­рым ви­дел­ся не­дав­но, о том, что тот тоже бо­ит­ся пры­гать, хотя делал это много раз, но страх можно по­бе­дить улыб­кой, и... улыб­нул­ся.

— (33)Чему это вы улы­ба­е­тесь?  — спро­сил у Ни­ко­лая Яко­вле­ви­ча стро­гий ин­струк­тор.  — (34)Вам что  — ве­се­ло?

— (35)Ага, – ска­зал Коля.  — (36)Очень!

— (37)Смель­чак!  — уди­вил­ся ин­струк­тор и рас­пах­нул перед Колей двер­цу ка­би­ны.  — (38)При­го­то­вить­ся!

(39)Коля встал со ска­ме­еч­ки, сту­пил на порог, гля­нул вниз, и у него даже ды­ха­ние пе­ре­хва­ти­ло: с такой вы­со­ты он ни­ко­гда ещё не видел землю.

(40)Там внизу, да­ле­ко-да­ле­ко, ле­жа­ло ров­ное зелёное поле, не­мно­го в сто­ро­не сто­я­ли ма­лю­сень­кие, как иг­ру­шеч­ные, дома де­рев­ни, на лугу пас­лись ма­лю­сень­кие ко­ро­вы, а за лугом рос ма­лю­сень­кий лес, по до­ро­ге ехал ма­лю­сень­кий гру­зо­вик и шли ма­лю­сень­кие люди, и было очень-очень тихо, толь­ко слег­ка по­скри­пы­ва­ли ка­на­ты над го­ло­вой.

(41)Потом в этой ти­ши­не Коля услы­шал, как за­ра­бо­та­ла какая-то ма­ши­на: тук-тук, тук-тук, тук-тук...

(42)И вдруг он понял, что ни­ка­кая это не ма­ши­на, а его соб­ствен­ное серд­це.

(43)В эту самую се­кун­ду ин­струк­тор за его спи­ной гром­ко ско­ман­до­вал:

— (44)Пошёл!

(45)Коля хотел прыг­нуть, но его са­по­ги как будто при­кле­и­лись к полу.

(46)Тогда ин­струк­тор со­всем не­мно­го помог ему  — ле­гонь­ко толк­нул в плечо.

(47)И Коля по­ле­тел вниз.

(По Я. А. Се­ге­лю*)

* Яков Алек­сан­дро­вич Сéгель (1923–1995)  — со­вет­ский актёр, ки­но­ре­жиссёр и сце­на­рист, про­за­ик, на­род­ный ар­тист РСФСР.

(1)Проснул­ся Ни­ко­лай Яко­вле­вич Исаев и сразу вспом­нил, что се­год­ня ему пред­сто­ит пер­вый раз в жизни пры­гать с па­ра­шю­том. (2)Вспом­нил и за­вол­но­вал­ся.

(3)Когда-то давно, в дет­стве, он храб­ро пры­гал и со стула, и со стола, и даже со шкафа, пры­гал с вы­со­кой ветки в пруд, с крыши своей избы в снеж­ный су­гроб, с сарая  — в сено, но с па­ра­шю­том из-под самых об­ла­ков  — ни­ко­гда. (4)И ему стало страш­но!

(5)Чтобы никто не до­га­дал­ся о его стра­хе, Ни­ко­лай решил весь день перед прыж­ка­ми улы­бать­ся, но тут же по­чув­ство­вал, что рядом с ним под ши­не­лью дро­жит сол­дат Карасёв, ко­то­ро­го все на­зы­ва­ли Селёдки­ным и ко­то­рый тоже се­год­ня дол­жен будет пер­вый раз в жизни пры­гать с па­ра­шю­том  — на­вер­ное, по­это­му дро­жит от стра­ха.

(6)После подъёма все сол­да­ты вы­бе­жа­ли на за­ряд­ку. (7)И в то утро Ни­ко­лай осо­бен­но бодро бегал, так что никто из сол­дат или офи­це­ров даже по­ду­мать не мог, что он бо­ит­ся пры­гать. (8)А Селёдкин тру­сил за ним вялой трус­цой и думал, какую бы ему при­ду­мать не­прав­ду, чтобы увиль­нуть от прыж­ков.

(9)Через час после уклад­ки па­ра­шю­тов сол­да­ты Исаев и Карасёв уже ша­га­ли по по­ле­вой до­ро­ге на прыж­ки. (10)За спи­ной у каж­до­го на лям­ках висел уло­жен­ный па­ра­шют.

(11)Скоро они уви­де­ли, как из-за леса под­ни­ма­ет­ся аэро­стат. (12)Де­сант­ни­ки в шутку на­зы­ва­ли его «кол­ба­сой». (13)Он дей­стви­тель­но был похож на боль­шую тол­стую кол­ба­су, толь­ко се­реб­ря­но­го цвета, под ко­то­рой на четырёх креп­ких ка­на­тах ви­се­ла лёгонь­кая от­кры­тая ка­бин­ка.

(14)Как толь­ко Карасёв уви­дел в небе эту «кол­ба­су» и вы­прыг­нув­ших от­ту­да трёх па­ра­шю­ти­стов, он тут же ска­зал:

— (15)У меня болит живот.

— (16)А прыж­ки?  — спро­сил Коля.

(17)Но Карасёв толь­ко ру­ка­ми развёл:

— (18)Если бы не живот, я бы це­лы­ми днями толь­ко и пры­гал!  — и по­хло­пал Ни­ко­лая по плечу.  — (19)Ты иди, Исаев, не бойся. (20)А я  — к док­то­ру.

(21)«Стру­сил...»  — по­ду­мал Коля и, чтобы са­мо­му было не очень страш­но, сло­жил губы тру­боч­кой и за­сви­стел пе­сен­ку.

(22)И вот он шёл и смот­рел, как за лесом спус­ка­ют­ся белые па­ра­шю­ты. «(23)И я смогу так прыг­нуть, не ис­пу­га­юсь. (24)Что я  — рыжий?!»  — по­ду­мал Коля и за­сме­ял­ся: он вспом­нил, что во­ло­сы-то у него дей­стви­тель­но рыжие.

(25)А при­мер­но через час Коля Исаев со­вер­шил свой пер­вый в жизни пры­жок с па­ра­шю­том.

(26)Ко­неч­но, всё по­лу­чи­лось не так про­сто.

(27)Пока Коля под­хо­дил к се­реб­ри­сто­му аэро­ста­ту, пока уса­жи­вал­ся в тес­ную ка­бин­ку, ему не было страш­но. (28)Но когда аэро­стат ока­зал­ся ввер­ху, а земля оста­лась да­ле­ко внизу  — страх вер­нул­ся.

— (29)При­стег­нуть вы­тяж­ную фалу!  — ско­ман­до­вал ин­струк­тор стро­го. (30)Коля при­стег­нул крю­чок-ка­ра­бин за коль­цо. (31)Те­перь оста­ва­лось толь­ко ждать ко­ман­ды и пры­гать.

(32)Коля вспом­нил слова ге­не­ра­ла, с ко­то­рым ви­дел­ся не­дав­но, о том, что тот тоже бо­ит­ся пры­гать, хотя делал это много раз, но страх можно по­бе­дить улыб­кой, и... улыб­нул­ся.

— (33)Чему это вы улы­ба­е­тесь?  — спро­сил у Ни­ко­лая Яко­вле­ви­ча стро­гий ин­струк­тор.  — (34)Вам что  — ве­се­ло?

— (35)Ага, – ска­зал Коля.  — (36)Очень!

— (37)Смель­чак!  — уди­вил­ся ин­струк­тор и рас­пах­нул перед Колей двер­цу ка­би­ны.  — (38)При­го­то­вить­ся!

(39)Коля встал со ска­ме­еч­ки, сту­пил на порог, гля­нул вниз, и у него даже ды­ха­ние пе­ре­хва­ти­ло: с такой вы­со­ты он ни­ко­гда ещё не видел землю.

(40)Там внизу, да­ле­ко-да­ле­ко, ле­жа­ло ров­ное зелёное поле, не­мно­го в сто­ро­не сто­я­ли ма­лю­сень­кие, как иг­ру­шеч­ные, дома де­рев­ни, на лугу пас­лись ма­лю­сень­кие ко­ро­вы, а за лугом рос ма­лю­сень­кий лес, по до­ро­ге ехал ма­лю­сень­кий гру­зо­вик и шли ма­лю­сень­кие люди, и было очень-очень тихо, толь­ко слег­ка по­скри­пы­ва­ли ка­на­ты над го­ло­вой.

(41)Потом в этой ти­ши­не Коля услы­шал, как за­ра­бо­та­ла какая-то ма­ши­на: тук-тук, тук-тук, тук-тук...

(42)И вдруг он понял, что ни­ка­кая это не ма­ши­на, а его соб­ствен­ное серд­це.

(43)В эту самую се­кун­ду ин­струк­тор за его спи­ной гром­ко ско­ман­до­вал:

— (44)Пошёл!

(45)Коля хотел прыг­нуть, но его са­по­ги как будто при­кле­и­лись к полу.

(46)Тогда ин­струк­тор со­всем не­мно­го помог ему  — ле­гонь­ко толк­нул в плечо.

(47)И Коля по­ле­тел вниз.

(По Я. А. Се­ге­лю*)

* Яков Алек­сан­дро­вич Сéгель (1923–1995)  — со­вет­ский актёр, ки­но­ре­жиссёр и сце­на­рист, про­за­ик, на­род­ный ар­тист РСФСР.

(1)На празд­нич­ном кон­цер­те в Сер­пу­хо­ве я пошла в зал по­смот­реть ве­ло­фи­гу­ри­стов Ва­си­лье­вых, ко­то­рые ис­пол­ня­ли новый трюк. (2)По до­ро­ге в Сер­пу­хов в ав­то­бу­се они по­ка­за­ли мне фото ра­бо­че­го мо­мен­та этого но­ме­ра. (3)На пле­чах у си­дев­ше­го на ве­ло­си­пе­де Во­ло­ди стоит его партнёр Глеб, а на пле­чах у Глеба, вы­тя­нув­шись в струн­ку,  — Лида.

— (4)Ну, а в чём же трюк?  — спро­си­ла я.

(5)Во­ло­дя, по­смот­рев на меня так, как смот­рят на че­ло­ве­ка, в ум­ствен­ных спо­соб­но­стях ко­то­ро­го со­мне­ва­ют­ся, ска­зал: «(6)Ве­ло­си­пед едет...»

(7)Я вошла в зал, когда Во­ло­дя на ве­ло­си­пе­де делал круг. (8)Потом на ходу ему на плечи вспрыг­нул Глеб, потом на под­нож­ке ве­ло­си­пе­да ока­за­лась Лида, ко­то­рая в один миг, как по лест­ни­це, взо­бра­лась сна­ча­ла на спину Во­ло­ди, затем на плечи Глеба и вы­тя­ну­лась, под­няв одну руку. (9)Ве­ло­си­пед стал на­би­рать ско­рость.

(10)Зал замер. (11)И тут Лида за­де­ла го­ло­вой де­ко­ра­цию, ви­сев­шую под по­тол­ком. (12)От не­ожи­дан­но­сти де­вуш­ка кач­ну­лась и на­ча­ла па­дать. (13)Глеб пы­тал­ся по­мочь ей вы­тя­нуть­ся, но ему не уда­лось это, и они оба стали мед­лен­но ва­лить­ся назад. (14)Я ви­де­ла на­пряжённые руки и спину Во­ло­ди, не­ве­ро­ят­ные уси­лия всех трёх вы­ров­нять по­ло­же­ние.

(15)И вот, под­чи­ня­ясь уси­ли­ям их воли и му­ску­лов, пи­ра­ми­да стала вы­прям­лять­ся. (16)Но, вы­пря­мив­шись, они не смог­ли удер­жать­ся в нуж­ном им по­ло­же­нии и те­перь стали ва­лить­ся вперёд и, что самое страш­ное, из круга дви­же­ния...

(17)Тот, кто ездит на ве­ло­си­пе­де, знает ос­нов­ной прин­цип езды: в какую сто­ро­ну па­да­ешь, в ту и нужно по­во­ра­чи­вать руль. (18)Во­ло­де по­вер­нуть руль было не­ку­да, так как те­перь на­клон был туда, где была ор­кест­ро­вая яма.

(19)Глеб и Лида мед­лен­но и не­умо­ли­мо па­да­ли вперёд. (20)Это зна­чит уве­чье, может быть, даже смерть. (21)Не­об­хо­ди­мо было сде­лать так, чтобы они упали не в яму, а на сцену. (22)А даль­ше про­изо­шло сле­ду­ю­щее.

(23)Во­ло­дя ско­ман­до­вал «ап» и, от­толк­нув­шись от пе­да­лей ве­ло­си­пе­да, через руль прыг­нул в ор­кест­ро­вую яму. (24)Таким об­ра­зом, Глеб, по­те­ряв плечи, на ко­то­рых он стоял, очу­тил­ся на полу, у самой рампы. (25)От не­ожи­дан­но­го при­зем­ле­ния Глеба Лида, сто­яв­шая у него на пле­чах, толь­ко слег­ка кач­нув­шись, спрыг­ну­ла и вста­ла на самом краю рампы.

(26)Зал ревел от вос­тор­га, а Глеб и Лида, улы­ба­ясь пуб­ли­ке, ис­ка­ли гла­за­ми Во­ло­дю. (27)А ви­нов­ник спа­се­ния, очу­тив­шись в ор­кест­ро­вой яме, скрыл­ся под сце­ной и через се­кун­ду по­явил­ся на сцене, рас­кла­ни­ва­ясь как ни в чём не бы­ва­ло. (28)Раз­да­лись новая буря ап­ло­дис­мен­тов и крики «бис».

(29)Под не­смол­ка­е­мые ап­ло­дис­мен­ты зри­те­лей трюк был по­вторён, но, ра­зу­ме­ет­ся, без прыж­ка в ор­кестр.

(30)Всё это про­изо­шло в те­че­ние двух минут, и даже не все сто­я­щие за ку­ли­са­ми актёры по­ня­ли, что про­изо­шло, не го­во­ря уже о зри­те­ле.

(31)Те, кто понял, ду­ма­ли: это боль­шое сча­стье, что сей­час около Дома куль­ту­ры не стоит «ско­рая по­мощь», ду­ма­ли, что жизнь че­ло­ве­че­ская  — ко­пей­ка и что про­фес­сия ак­ро­ба­тов схожа с про­фес­си­ей минёров...

(32)Когда после кон­цер­та мы ехали в нашем ав­то­бу­се в Моск­ву, жена во­ди­те­ля вос­тор­жен­но го­во­ри­ла: «(33)За­ме­ча­тель­ный се­год­ня был кон­церт, толь­ко жаль, что Ва­си­льев на бис не сде­лал пры­жок в ор­кестр.

(34)С прыж­ком ин­те­рес­нее!»

(По Е. Б. Ауэр­бах*)

* Ели­за­ве­та Бо­ри­сов­на Ауэр­бах (1912–1995)  — со­вет­ская ак­три­са те­ат­ра и кино, эст­ра­ды, пи­са­тель­ни­ца. На­род­ная ар­тист­ка РСФСР.

(1)Од­но­го вы­да­ю­ще­го­ся ге­рон­то­ло­га* спро­си­ли то, что по­ло­же­но у него спро­сить, на­вер­но, имея в виду диету и здо­ро­вый образ жизни, и он от­ве­тил: «Во-пер­вых, сле­ду­ет пра­виль­но вы­брать себе ро­ди­те­лей».

(2)После се­ми­де­ся­ти, выйдя на­ко­нец на пен­сию, мама стала очень ре­ши­тель­ной ста­руш­кой. (3)Всё-таки дитя своей эпохи, мыс­ли­ла не иначе как в пя­ти­лет­ках. (4)Когда ей стук­ну­ло семь­де­сят пять, она гордо за­яви­ла, что те­перь она самая стар­шая, по­то­му что у нас в роду никто ещё этот рубеж не пе­ре­хо­дил. (5)К вось­ми­де­ся­ти­ле­тию она бро­си­ла ку­рить, по­то­му что, когда зачем-то по­лез­ла на стул, у неё за­кру­жи­лась го­ло­ва, и это её на­сто­ро­жи­ло. (6)И толь­ко тогда до меня дошло и вос­хи­ти­ло: она опять по­сту­пи­ла на ра­бо­ту. (7)Мама все­гда гор­ди­лась тем, что она про­фес­си­о­нал. (8)Те­перь её про­фес­си­ей стала жизнь. (9)Своим ста­ре­ю­щим сы­но­вьям она за­ра­ба­ты­ва­ла уже не на жизнь, а саму жизнь: спо­соб­ность про­жить не мень­ше.

(10)Как мо­ло­дой спе­ци­а­лист, она не из­бе­жа­ла оши­бок. (11)Чем не­мощ­ней она ста­но­ви­лась, тем на­стой­чи­вей от­бы­ва­ла срок. (12)Ни­ко­гда ни­че­го не по­про­сить и ни у кого не одал­жи­вать­ся  — из­бы­точ­ная са­мо­сто­я­тель­ность её и под­ве­ла: каж­дый день ставя себе цель и не­уклон­но к ней стре­мясь, имен­но с неё она и на­ча­ла па­дать, ломая то руку, то ногу, му­же­ствен­но вы­ка­раб­ки­ва­ясь и ломая снова.

(13)Так ей ис­пол­ни­лось во­семь­де­сят пять, и она взяла уста­нов­ку на де­вя­но­сто. (14)Но её бес­по­ко­и­ла нога. (15)Точ­нее, один на ней палец. (16)Со­су­ды, воз­раст… всё это пу­га­ло. (17)Мама была не­транс­пор­та­бель­на. (18)Хи­рург ска­зал, что если его при­ве­зут и от­ве­зут, то он по­смот­рит.

(19)Ему это было не­ко­гда и некста­ти  — куда-то ещё ехать. (20)Но уж очень за меня про­си­ли. (21)Не­до­воль­но­го и уста­ло­го от бес­сон­ной ночи не то за хи­рур­ги­че­ским, не то за празд­нич­ным сто­лом, привёз я его. (22)Осмотр длил­ся ми­ну­ту. (23)Он по­со­ве­то­вал про­ти­рать спир­ти­ком. (24)Денег ка­те­го­ри­че­ски не взял: мамин слу­чай не стоил его вы­зо­ва. (25)И имен­но тут, от его не­при­вет­ли­во­сти, я по­ве­рил в его ве­ли­кую ре­пу­та­цию и всё-таки спро­сил на­пря­мую…

— (26)Умрёт не от этого,  — прямо взгля­нув мне в глаза, не­хо­тя бурк­нул он.

(27)Я успо­ко­ил­ся, перевёл дух и вско­ре по­ехал со­про­вож­дать сво­е­го две­на­дца­ти­лет­не­го Ваню в Аб­ха­зию, к морю. (28)Дав­нень­ко я у него не был, у моря… (29)С ма­ми­но­го вось­ми­де­ся­ти­ле­тия, от­ме­чен­но­го так счаст­ли­во в той же Аб­ха­зии.

(30)И вот, вы­хо­дя с этим тре­пе­том пер­во­го в се­зо­не огур­ца на пляж, гор­дясь своим сын­ком, не­тер­пе­ли­во стас­ки­вая на ходу фу­фай­ку через го­ло­ву…

(31)На­тель­ный крест у меня был осо­бый, ка­мен­ный, по­да­рен­ный мне моим луч­шим дру­гом и крёстным, освящённый в Иор­да­не… (32)Мо­но­лит­ный, тол­стый, он со­скольз­нул с шеи, за­це­пив­шись, долж­но быть, за фу­фай­ку…

(33)И вот, падая с мет­ро­вой всего вы­со­ты на бе­ло­ва­тый, по­ри­стый и при­сы­пан­ный пе­соч­ком бетон сту­пень­ки, он рас­ка­лы­ва­ет­ся на ку­соч­ки, как рю­моч­ка.

(34)И не успел я дойти до моря, как меня вспо­лошённо по­зва­ли об­рат­но в кор­пус, к те­ле­фо­ну…

(35)«Пока мама жива, мы мо­ло­ды»,  — го­во­рят на Кав­ка­зе.

(По А. Г. Би­то­ву**)

*Ге­рон­то­лог  —спе­ци­а­лист в об­ла­сти ге­рон­то­ло­гии, науки, ко­то­рая изу­ча­ет про­цесс ста­ре­ния че­ло­ве­ка и раз­ра­ба­ты­ва­ет спо­со­бы за­мед­лить этот про­цесс.

**Ан­дрей Ге­ор­ги­е­вич Битов (1937–2018)  — рус­ский пи­са­тель, поэт, сце­на­рист, пе­да­гог, один из ос­но­ва­те­лей пост­мо­дер­низ­ма в рус­ской ли­те­ра­ту­ре.

(1)Де­ло­вой че­ло­век был так занят, что при по­яв­ле­нии Ма­лень­ко­го прин­ца даже го­ло­вы не под­нял.

— (2)Доб­рый день,  — ска­зал ему Ма­лень­кий принц.  — (3)Ваша па­пи­ро­са по­гас­ла.

— (4)Три да два  — пять, пять да семь  — две­на­дцать, две­на­дцать да три  — пят­на­дцать. (5)Доб­рый день. (6)Не­ко­гда спич­кой чирк­нуть. (7)Уф! (8)Итого, стало быть, пять­сот один мил­ли­он шесть­сот два­дцать две ты­ся­чи семь­сот трид­цать один.

— (9)Пять­сот мил­ли­о­нов чего?

— (10)А? (11)Ты ещё здесь? (12)Пять­сот мил­ли­о­нов... уж не знаю чего...

(13)У меня столь­ко ра­бо­ты! (14)Я че­ло­век серьёзный, мне не до бол­тов­ни!

— (15)Пять­сот мил­ли­о­нов чего?  — по­вто­рил Ма­лень­кий принц: спро­сив

о чём-ни­будь, он не успо­ка­и­вал­ся, пока не по­лу­чал от­ве­та.

(16)Де­ло­вой че­ло­век понял, что надо от­ве­тить, а то не будет ему покоя.

— (17)Пять­сот мил­ли­о­нов этих ма­лень­ких шту­чек, ко­то­рые ино­гда видны в воз­ду­хе.

— (18)Это что же, мухи?

— (19)Да нет же, такие ма­лень­кие, бле­стя­щие. (20)Кра­си­вые, зо­ло­тые.

(21)Вся­кий лен­тяй как по­смот­рит на них, так и раз­меч­та­ет­ся. (22)А я че­ло­век серьёзный. (23)Мне меч­тать не­ко­гда.

— (24)А, звёзды?

— (25)Вот-вот, звёзды.

— (26)Пять­сот мил­ли­о­нов звёзд? (27)Что же ты с ними де­ла­ешь?

— (28)Что делаю?

— (29)Да.

— (30)Ни­че­го не делаю, я ими вла­дею.

— (31)Вла­де­ешь звёздами?

— (32)Да.

— (33)А для чего тебе вла­деть звёздами?

— (34)Чтобы быть бо­га­тым.

— (35)А для чего быть бо­га­тым?

— (36)Чтобы по­ку­пать ещё новые звёзды, если их кто-ни­будь от­кро­ет.

— (37)А как можно вла­деть звёздами?

— (38)Звёзды чьи? – ворч­ли­во спро­сил делец.

— (39)Не знаю, ничьи.

— (40)Зна­чит, мои, по­то­му что я пер­вый до этого до­ду­мал­ся.

— (41)И этого до­воль­но?

— (42)Ра­зу­ме­ет­ся, этого до­воль­но. (43)Если ты найдёшь алмаз, у ко­то­ро­го нет хо­зя­и­на, зна­чит, он твой. (44)Если ты найдёшь ост­ров, у ко­то­ро­го

нет хо­зя­и­на, он твой. (45)Если тебе пер­во­му придёт в го­ло­ву какая-ни­будь

идея, ты берёшь на неё па­тент: она твоя. (46)Я вла­дею звёздами, по­то­му что

до меня никто не до­га­дал­ся ими за­вла­деть.

— (47)Вот это верно,  — ска­зал Ма­лень­кий принц.  — (48)А что же ты с ними де­ла­ешь?

— (49)Рас­по­ря­жа­юсь ими,  — от­ве­тил делец.  — (50)Счи­таю их и пе­ре­счи­ты­ваю. (51)Это, при­зна­юсь, для меня очень труд­но. (52)Но я че­ло­век серьёзный. (53)Од­на­ко Ма­лень­ко­му прин­цу этого было мало.

— (54)Если у меня есть шёлко­вый пла­ток, я могу по­вя­зать его во­круг шеи и уне­сти с собой,  — ска­зал он.  — (55)Если у меня есть цве­ток, я могу его со­рвать и уне­сти с собой. (56)А ты ведь не мо­жешь за­брать звёзды!

— (57)Нет, но я могу по­ло­жить их в банк.

— (58)Как это?

— (59)Сна­ча­ла счи­таю, потом пишу на бу­маж­ке, сколь­ко у меня звёзд.

(60)Потом кладу эту бу­маж­ку в ящик и за­пи­раю его на ключ.

— (61)И всё?

— (62)Этого до­воль­но.

(63)«За­бав­но и даже по­э­тич­но, но не так уж это серьёзно»,  — по­ду­мал Ма­лень­кий принц.

(64)Что серьёзно, а что не серьёзно,  — это Ма­лень­кий принц по­ни­мал по-сво­е­му, со­всем не так, как взрос­лые.

— (65)У меня есть цве­ток,  — ска­зал он,  — и я каж­дое утро его по­ли­ваю. (66)У меня есть три вул­ка­на, я каж­дую не­де­лю их про­чи­щаю. (67)Все три про­чи­щаю, и по­тух­ший тоже. (68)Мало ли что может слу­чить­ся. (69)И моим вул­ка­нам, и моему цвет­ку по­лез­но, что я ими вла­дею. (70)А звёздам от тебя нет ни­ка­кой поль­зы...

(71)Де­ло­вой че­ло­век от­крыл рот, но так и не нашёлся, что от­ве­тить.

(72)Ма­лень­кий принц от­пра­вил­ся даль­ше.

(По Ан­ту­а­ну де Сент-Эк­зю­пе­ри*)

* Ан­ту­ан де Сент-Эк­зю­пе­ри (1900–1944)  — зна­ме­ни­тый фран­цуз­ский пи­са­тель, поэт, эс­се­ист.

(1)Де­ло­вой че­ло­век был так занят, что при по­яв­ле­нии Ма­лень­ко­го прин­ца даже го­ло­вы не под­нял.

— (2)Доб­рый день,  — ска­зал ему Ма­лень­кий принц.  — (3)Ваша па­пи­ро­са по­гас­ла.

— (4)Три да два  — пять, пять да семь  — две­на­дцать, две­на­дцать да три  — пят­на­дцать. (5)Доб­рый день. (6)Не­ко­гда спич­кой чирк­нуть. (7)Уф! (8)Итого, стало быть, пять­сот один мил­ли­он шесть­сот два­дцать две ты­ся­чи семь­сот трид­цать один.

— (9)Пять­сот мил­ли­о­нов чего?

— (10)А? (11)Ты ещё здесь? (12)Пять­сот мил­ли­о­нов... уж не знаю чего...

(13)У меня столь­ко ра­бо­ты! (14)Я че­ло­век серьёзный, мне не до бол­тов­ни!

— (15)Пять­сот мил­ли­о­нов чего?  — по­вто­рил Ма­лень­кий принц: спро­сив

о чём-ни­будь, он не успо­ка­и­вал­ся, пока не по­лу­чал от­ве­та.

(16)Де­ло­вой че­ло­век понял, что надо от­ве­тить, а то не будет ему покоя.

— (17)Пять­сот мил­ли­о­нов этих ма­лень­ких шту­чек, ко­то­рые ино­гда видны в воз­ду­хе.

— (18)Это что же, мухи?

— (19)Да нет же, такие ма­лень­кие, бле­стя­щие. (20)Кра­си­вые, зо­ло­тые.

(21)Вся­кий лен­тяй как по­смот­рит на них, так и раз­меч­та­ет­ся. (22)А я че­ло­век серьёзный. (23)Мне меч­тать не­ко­гда.

— (24)А, звёзды?

— (25)Вот-вот, звёзды.

— (26)Пять­сот мил­ли­о­нов звёзд? (27)Что же ты с ними де­ла­ешь?

— (28)Что делаю?

— (29)Да.

— (30)Ни­че­го не делаю, я ими вла­дею.

— (31)Вла­де­ешь звёздами?

— (32)Да.

— (33)А для чего тебе вла­деть звёздами?

— (34)Чтобы быть бо­га­тым.

— (35)А для чего быть бо­га­тым?

— (36)Чтобы по­ку­пать ещё новые звёзды, если их кто-ни­будь от­кро­ет.

— (37)А как можно вла­деть звёздами?

— (38)Звёзды чьи? – ворч­ли­во спро­сил делец.

— (39)Не знаю, ничьи.

— (40)Зна­чит, мои, по­то­му что я пер­вый до этого до­ду­мал­ся.

— (41)И этого до­воль­но?

— (42)Ра­зу­ме­ет­ся, этого до­воль­но. (43)Если ты найдёшь алмаз, у ко­то­ро­го нет хо­зя­и­на, зна­чит, он твой. (44)Если ты найдёшь ост­ров, у ко­то­ро­го

нет хо­зя­и­на, он твой. (45)Если тебе пер­во­му придёт в го­ло­ву какая-ни­будь

идея, ты берёшь на неё па­тент: она твоя. (46)Я вла­дею звёздами, по­то­му что

до меня никто не до­га­дал­ся ими за­вла­деть.

— (47)Вот это верно,  — ска­зал Ма­лень­кий принц.  — (48)А что же ты с ними де­ла­ешь?

— (49)Рас­по­ря­жа­юсь ими,  — от­ве­тил делец.  — (50)Счи­таю их и пе­ре­счи­ты­ваю. (51)Это, при­зна­юсь, для меня очень труд­но. (52)Но я че­ло­век серьёзный. (53)Од­на­ко Ма­лень­ко­му прин­цу этого было мало.

— (54)Если у меня есть шёлко­вый пла­ток, я могу по­вя­зать его во­круг шеи и уне­сти с собой,  — ска­зал он.  — (55)Если у меня есть цве­ток, я могу его со­рвать и уне­сти с собой. (56)А ты ведь не мо­жешь за­брать звёзды!

— (57)Нет, но я могу по­ло­жить их в банк.

— (58)Как это?

— (59)Сна­ча­ла счи­таю, потом пишу на бу­маж­ке, сколь­ко у меня звёзд.

(60)Потом кладу эту бу­маж­ку в ящик и за­пи­раю его на ключ.

— (61)И всё?

— (62)Этого до­воль­но.

(63)«За­бав­но и даже по­э­тич­но, но не так уж это серьёзно»,  — по­ду­мал Ма­лень­кий принц.

(64)Что серьёзно, а что не серьёзно,  — это Ма­лень­кий принц по­ни­мал по-сво­е­му, со­всем не так, как взрос­лые.

— (65)У меня есть цве­ток,  — ска­зал он,  — и я каж­дое утро его по­ли­ваю. (66)У меня есть три вул­ка­на, я каж­дую не­де­лю их про­чи­щаю. (67)Все три про­чи­щаю, и по­тух­ший тоже. (68)Мало ли что может слу­чить­ся. (69)И моим вул­ка­нам, и моему цвет­ку по­лез­но, что я ими вла­дею. (70)А звёздам от тебя нет ни­ка­кой поль­зы...

(71)Де­ло­вой че­ло­век от­крыл рот, но так и не нашёлся, что от­ве­тить.

(72)Ма­лень­кий принц от­пра­вил­ся даль­ше.

(По Ан­ту­а­ну де Сент-Эк­зю­пе­ри*)

* Ан­ту­ан де Сент-Эк­зю­пе­ри (1900–1944)  — зна­ме­ни­тый фран­цуз­ский пи­са­тель, поэт, эс­се­ист.

(1)Мне было около две­на­дца­ти лет, когда я ослеп от го­ло­да. (2)Сле­по­та по­ра­зи­ла мои глаза зимой сорок вто­ро­го года, когда мы с ма­те­рью были эва­ку­и­ро­ва­ны в По­вол­жье. (3)К лету сорок вто­ро­го года зре­ние вер­ну­лось, но я был тогда как кост­ля­вый цыплёнок. (4)В июне я от­пра­вил­ся в де­рев­ню на­ни­мать­ся в кол­хоз, чтобы под­кор­мить­ся. (5)В кол­хоз меня взяли бы охот­но, тогда тре­бо­ва­лась любая пара рук. (6)Но опла­тить ра­бо­ту тру­до­дня­ми и про­дук­та­ми могли лишь осе­нью. (7)А мне нужно было есть уже сей­час, летом. (8)И тогда под­ска­за­ли мне пойти ра­бо­тать к бабке Анне Смир­но­вой в бо­га­тое волж­ское село Усть-Кур­дюм. (9)Бабка Анна со­гла­си­лась взять меня и обе­ща­ла кор­мить каж­дый день два раза, а в вос­кре­се­нье и три­жды. (10)И за это опре­де­ли­ла она мне дело: до­ста­вать воду из ко­лод­ца и по­ли­вать гряд­ки с огур­ца­ми.

(11)Усть-Кур­дюм стоит на горе. (12)Берег к Волге схо­дит кру­той, об­ры­ви­стый, мет­ров пять­де­сят вы­со­той, и ко­ло­дец во дворе был глу­би­ной по­бо­лее пя­ти­де­ся­ти мет­ров. (13)А ого­род у бабки был две ты­ся­чи квад­рат­ных мет­ров, два­дцать соток, и все эти квад­рат­ные метры она за­са­ди­ла огур­ца­ми. (14)И в то страш­ное, жар­кое, ис­пе­пе­ля­ю­щее лето я дол­жен был все огур­цы до по­след­не­го ку­сти­ка по­ли­вать обиль­но, утром и ве­че­ром еже­днев­но. (15)Это зна­чит, надо было под­нять с глу­би­ны, в ко­то­рой и воды-то не ви­дать было, до ста вёдер, от­не­сти их на гряды и раз­лить воду по лун­кам. (16)А в про­ме­жут­ках между утрен­ним и ве­чер­ним по­ли­вом надо было очи­стить, отрях­нуть все ли­стья от пыли и грязи, чтобы она не ме­ша­ла солн­цу осве­щать ли­стья и на­ли­вать огур­цы соком. (17)И вот я тас­кал на своих цып­ля­чьих ко­сточ­ках эти бес­ко­неч­ные вёдра и по­ли­вал эти бес­ко­неч­ные ряды огур­цов.

(18)Бабка Анна хо­ро­шо знала не толь­ко аг­ро­тех­ни­ку. (19)Ей была зна­ко­ма и пси­хо­ло­гия. (20)Го­ро­жа­не го­то­вы были пла­тить любые день­ги за до­во­ен­ную за­бы­тую не­ви­даль, за ска­зоч­ную рос­кошь  — за огур­цы, за вос­по­ми­на­ние о своём счаст­ли­вом про­шлом. (21)И она это знала вперёд и са­жа­ла у себя на участ­ке не кар­тош­ку, не просо, не лук, не жито, ко­то­рые нужны были го­лод­ным людям, как сама жизнь,  — по­то­му не са­жа­ла, что их сни­мешь один раз  — и конец, а огур­цы всё время идут волна за вол­ной, был бы полив, а сол­ныш­ка в По­вол­жье сколь­ко хо­чешь! (22)И она уво­зи­ла в город мешки огур­цов и при­во­зи­ла из го­ро­да мешки денег.

(23)А я тас­кал и тас­кал эти будто кир­пи­ча­ми на­гру­жен­ные вёдра, рвал свои мыш­чон­ки изо дня в день, из не­де­ли в не­де­лю без вы­ход­ных. (24)Прав­да, од­на­ж­ды дала она мне с какой-то ра­до­сти жа­ре­ных шква­рок, целое блюд­це (я чуть концы не отдал от этой не­при­выч­ной пищи), и од­на­ж­ды раз­ре­ши­ла в вос­кре­се­нье на лодке спла­вать на ост­ров: от­пу­сти­ла на­рвать и на­вя­лить сумку ди­ко­го луку нам с ма­те­рью на зиму.

(25)А ведь все эти ты­ся­чи руб­лей вы­рас­та­ли и устрем­ля­лись в её без­дон­ные мешки не толь­ко из бла­го­дат­ной земли, но и из моего не­по­силь­но­го дет­ско­го труда.

(26)Я видел, как са­мо­от­вер­жен­но ра­бо­та­ли от зари до зари кол­хоз­ни­ки: жен­щи­ны, ин­ва­ли­ды, ста­ри­ки и под­рост­ки,  — я видел, с каким ра­ду­ши­ем, с какой рус­ской от­кры­то­стью де­ли­лись они всем, чем могли, с эва­ку­и­ро­ван­ны­ми к ним го­ро­жа­на­ми. (27)А бабка Анна не упус­ка­ла свой слу­чай, она де­ла­ла день­ги…

(28)…А осе­нью я вер­нул­ся в город, мать устро­и­ла меня по­мощ­ни­ком на­лад­чи­ка на по­ши­воч­ную фаб­ри­ку, и я стал по­лу­чать ра­бо­чую кар­точ­ку и во­семь­сот грам­мов хлеба еже­днев­но. (29)И глав­ное, очень сер­деч­но от­но­си­лись ко мне швеи в цеху, они по­мо­га­ли сши­вать вечно рву­щи­е­ся ста­рые ремни на шки­вах и не нерв­ни­ча­ли, когда я не умел сразу на­ла­дить вклю­че­ние за­глох­нув­ше­го мо­то­ра. (30)Вот это были пра­виль­ные люди!..

(31)Про­шли с тех пор уже де­ся­ти­ле­тия, а я всё помню их доб­ро­ту.

(По Ю. А. Ан­дре­еву*)

* Юрий Ан­дре­евич Ан­дре­ев (1930−2009)  — со­вет­ский и рус­ский про­за­ик, ли­те­ра­ту­ро­вед, пуб­ли­цист.

(1)Пол­жиз­ни Вик­тор Дмит­ри­е­вич Ду­ва­кин про­ра­бо­тал на фи­ло­ло­ги­че­ском фа­куль­те­те Мос­ков­ско­го уни­вер­си­те­та. (2)Нам, его по­след­ним ди­плом­ни­кам, он ка­зал­ся в нашу сту­ден­че­скую пору ста­рым-пре­ста­рым. (3)Ещё бы: он был на по­хо­ро­нах Есе­ни­на, два­жды видел Ма­я­ков­ско­го...

(4)Мас­сив­ный, мед­ли­тель­ный, по-про­фес­сор­ски рас­се­ян­ный, Вик­тор Дмит­ри­е­вич никак не мог из­бе­жать вни­ма­ния за­пис­ных ост­ро­ум­цев. (5)Их удачи он при­ни­мал без ви­ди­мо­го огор­че­ния  — снис­хо­ди­тель­но и доб­ро­душ­но, а то и с от­кро­вен­ным удо­воль­стви­ем. (6)«Уж пол­ночь бли­зит­ся  — Ду­ва­ки­на всё нет!..»  — пели, изоб­ра­жая от­ча­я­ние, за­ждав­ши­е­ся сту­ден­ты в уни­вер­си­тет­ском ка­пуст­ни­ке.

(7)«Вик­тор Ду-, Вик­тор Ду­ва­кин, где я вас найду?»  — им­про­ви­зи­ро­ва­ли в са­мо­де­я­тель­ной бри­га­де, объ­еди­нив­шей эн­ту­зи­а­стов по­э­зии Ма­я­ков­ско­го.

(8)Но из об­шир­но­го фольк­ло­ра о себе Вик­тор Дмит­ри­е­вич боль­ше всего любил при­сло­вье, сочинённое ещё в нед­рах пред­во­ен­но­го Лит­му­зея: «Ду­ва­кин вспом­нил то, что он забыл, и тут же забыл то, что вспом­нил».

(9)Пер­вое время его со­бе­се­до­ва­ния со мной на­чи­на­лись одним и тем же за­га­доч­ным во­про­сом:

— Вы, ка­жет­ся, родом из Коз­ло­ва?

— (10)Нет,  — от­ве­чаю для крат­ко­сти,  — я из-под Вин­ни­цы.

(11)Всем было видно, что каж­дый раз это было ему как по­да­рок. (12)Его лицо тот­час оза­ря­лось счаст­ли­вой улыб­кой, и он с видом за­го­вор­щи­ка сма­ко­вал пи­кант­ную фразу из ар­се­на­ла Ма­я­ков­ско­го: «Как плю­ют­ся в Вин­ни­це». (13)Па­мять  — это страсть, и Ду­ва­кин мог за­быть что угод­но, толь­ко не стро­ку сво­е­го поэта.

(14)При слу­чае Вик­тор Дмит­ри­е­вич готов был про­ры­чать что-ни­будь из Дер­жа­ви­на, вы­хва­тить клок у Алек­сея Кон­стан­ти­но­ви­ча Тол­сто­го, спа­ро­ди­ро­вать Игоря Се­ве­ря­ни­на, по­гу­деть Па­стер­на­ком... (15)Но Ма­я­ков­ско­го читал по­сто­ян­но, с ап­пе­ти­том  — как в яб­ло­ко вгры­зал­ся. (16)Его Ду­ва­кин любил без­ого­во­роч­но и по­то­му пом­нил вдоль и поперёк. (17)И толь­ко по­то­му, что любил и пом­нил, им за­ни­мал­ся  — раз­би­рал строч­ку за строч­кой, отыс­ки­вал ис­точ­ни­ки и ре­а­лии, тол­ко­вал, ком­мен­ти­ро­вал...

(18)На пятом курсе я принёс Вик­то­ру Дмит­ри­е­ви­чу пол­то­ра де­сят­ка не­из­вест­ных ста­тей Ма­я­ков­ско­го, под­пи­сан­ных раз­ны­ми псев­до­ни­ма­ми. (19)На пол­ках уже сто­я­ли три пол­ных со­бра­ния со­чи­не­ний поэта, и позд­няя сту­ден­че­ская на­ход­ка вы­гля­де­ла слиш­ком не­прав­до­по­доб­но. (20)Вик­тор Дмит­ри­е­вич вы­звал Вар­ва­ру Аве­тов­ну Арут­че­ву, дол­гие годы ра­бо­тав­шую с ру­ко­пи­ся­ми Ма­я­ков­ско­го, и они вдвоём, про­ве­ряя на проч­ность, стали тер­зать меня так, как потом уже не тер­зал никто. (21)Когда я позже рас­ска­зы­вал об этом Ру­доль­фу Ду­га­но­ву, он хмык­нул: «Ну как же! (22)Ду­ва­кин знает всего Ма­я­ков­ско­го на­и­зусть. (23)И если со­гла­ша­ет­ся на новые тек­сты, то для по­ряд­ка дол­жен будет их вы­учить». (24)А тут не стихи, а проза, и не строч­ка­ми, а по­гон­ны­ми мет­ра­ми. (25)Через два года нашу общую пуб­ли­ка­цию Рудик над­пи­сал: «Бес­ко­неч­но­му Вик­то­ру Дмит­ри­е­ви­чу...»

(26)«Бес­ко­неч­ность» Вик­то­ра Дмит­ри­е­ви­ча стала оче­вид­ной для мно­гих в фев­ра­ле 1966 года, когда су­ди­ли Ан­дрея Си­няв­ско­го, его быв­ше­го сту­ден­та из се­ми­на­ра по Ма­я­ков­ско­му. (27)Ду­ва­ки­на вы­зва­ли в суд сви­де­те­лем. (28)И он ска­зал там то, что ска­зал бы у себя дома, на ка­фед­ре или в сту­ден­че­ской ауди­то­рии. (29)Он пом­нил Ан­дрю­шу с пер­вых за­ня­тий, когда тот вы­гля­дел ещё клас­си­че­ским гад­ким утен­ком. (30)Но время шло, и гад­кий утёнок на гла­зах пре­вра­тил­ся в пре­крас­но­го бе­ло­го ле­бе­дя... (31)Судья вы­нуж­ден был оста­но­вить сви­де­те­ля. (32)Для этого мрач­но­го места боль­ше под­хо­ди­ли дру­гие слова, ко­то­ры­ми, кста­ти, вовсю осы­па­ли Си­няв­ско­го и Да­ни­э­ля в га­зе­тах: по­дон­ки, обо­рот­ни, паск­ви­лян­ты, нрав­ствен­ные уроды, на­след­ни­ки Смер­дя­ко­ва... (33)Если бы Ду­ва­кин ими вос­поль­зо­вал­ся, если бы под­толк­нул сво­е­го вос­пи­тан­ни­ка за решётку, он вы­пол­нил бы долг со­вет­ско­го пре­по­да­ва­те­ля и кол­ле­ги по фил­фа­ку гор­ди­лись бы им. (34)А так на учёном со­ве­те они ско­пом осу­ди­ли его и по­тре­бо­ва­ли уво­лить за не­со­от­вет­ствие за­ни­ма­е­мой долж­но­сти. (35)Всё это за­се­да­ние мы про­то­ми­лись за две­рью. (36)Когда вышел Вик­тор Дмит­ри­е­вич, Зина Нов­лян­ская упря­мо за­мо­та­ла го­ло­вой: «Для нас вы со­от­вет­ству­е­те».

(37)...На окон­ча­ние уни­вер­си­те­та Вик­тор Дмит­ри­е­вич всем нам по­да­рил по книге Ма­я­ков­ско­го со сво­и­ми ком­мен­та­ри­я­ми, а на ти­ту­ле каж­до­му ука­зал его стра­ни­цу и строч­ки. (38)Вале Мар­ты­но­вой до­ста­лось: «По­слу­шай­те! (39)Ведь, если звёзды за­жи­га­ют  — зна­чит  — это кому-ни­будь нужно?» (40)Ма­ри­не: «Де­точ­ка, все мы не­множ­ко ло­ша­ди, каж­дый из нас по-сво­е­му ло­шадь». (41)А мне: «Ищите свой ко­рень и свой гла­гол, во тьму фи­ло­ло­гии влазь­те. (42)Смот­ри­те на жизнь без очков и шор».

(43)И я ста­ра­юсь. (44)Прав­да, когда сни­маю очки, почти ни­че­го не вижу.

(По В. В. Рад­зи­шев­ско­му*)

* Вла­ди­мир Вла­ди­ми­ро­вич Рад­зи­шев­ский (род. в 1942 г.)  — ли­те­ра­ту­ро­вед, ли­те­ра­тур­ный кри­тик, жур­на­лист.

(1)Пол­жиз­ни Вик­тор Дмит­ри­е­вич Ду­ва­кин про­ра­бо­тал на фи­ло­ло­ги­че­ском фа­куль­те­те Мос­ков­ско­го уни­вер­си­те­та. (2)Нам, его по­след­ним ди­плом­ни­кам, он ка­зал­ся тогда ста­рым-пре­ста­рым. (3)Ещё бы: он был на по­хо­ро­нах Есе­ни­на, два­жды видел Ма­я­ков­ско­го...

(4)Мас­сив­ный, мед­ли­тель­ный, по-про­фес­сор­ски рас­се­ян­ный, Вик­тор Дмит­ри­е­вич никак не мог из­бе­жать вни­ма­ния за­пис­ных ост­ро­ум­цев. (5)Их удачи он при­ни­мал без ви­ди­мо­го огор­че­ния  — снис­хо­ди­тель­но и доб­ро­душ­но, а то и с от­кро­вен­ным удо­воль­стви­ем. (6)«Уж пол­ночь бли­зит­ся  — Ду­ва­ки­на всё нет!..»  — пели, изоб­ра­жая от­ча­я­ние, за­ждав­ши­е­ся сту­ден­ты в уни­вер­си­тет­ском ка­пуст­ни­ке.

(7)«Вик­тор Ду-, Вик­тор Ду­ва­кин, где я вас найду?»  — им­про­ви­зи­ро­ва­ли в са­мо­де­я­тель­ной бри­га­де, объ­еди­нив­шей эн­ту­зи­а­стов по­э­зии Ма­я­ков­ско­го.

(8)Но из об­шир­но­го фольк­ло­ра о себе Вик­тор Дмит­ри­е­вич боль­ше всего любил при­сло­вье, сочинённое ещё в нед­рах пред­во­ен­но­го Лит­му­зея: «Ду­ва­кин вспом­нил то, что он забыл, и тут же забыл то, что вспом­нил».

(9)Пер­вое время его со­бе­се­до­ва­ния со мной на­чи­на­лись одним и тем же за­га­доч­ным во­про­сом:

— Вы, ка­жет­ся, родом из Коз­ло­ва?

— (10)Нет,  — от­ве­чаю для крат­ко­сти,  — я из-под Вин­ни­цы. (11)Каж­дый раз это было ему как по­да­рок. (12)Его лицо тот­час оза­ря­лось счаст­ли­вой улыб­кой, и он с видом за­го­вор­щи­ка сма­ко­вал пи­кант­ную фразу из ар­се­на­ла Ма­я­ков­ско­го: «Как плю­ют­ся в Вин­ни­це».

(13)Па­мять  — это страсть, и Ду­ва­кин мог за­быть что угод­но, толь­ко не стро­ку сво­е­го поэта.

(14)При слу­чае Вик­тор Дмит­ри­е­вич готов был про­ры­чать что-ни­будь из Дер­жа­ви­на, вы­хва­тить клок у Алек­сея Кон­стан­ти­но­ви­ча Тол­сто­го, спа­ро­ди­ро­вать Игоря Се­ве­ря­ни­на, по­гу­деть Па­стер­на­ком... (15)Но Ма­я­ков­ско­го читал по­сто­ян­но: в своё удо­воль­ствие и с ап­пе­ти­том  — как в яб­ло­ко вгры­зал­ся. (16)Его Ду­ва­кин любил без­ого­во­роч­но и по­то­му пом­нил вдоль и поперёк. (17)И толь­ко по­то­му, что любил и пом­нил, им за­ни­мал­ся: раз­би­рал строч­ку за строч­кой, отыс­ки­вал ис­точ­ни­ки и ре­а­лии, тол­ко­вал, ком­мен­ти­ро­вал...

(18)На пятом курсе я принёс Вик­то­ру Дмит­ри­е­ви­чу пол­то­ра де­сят­ка не­из­вест­ных ста­тей Ма­я­ков­ско­го, под­пи­сан­ных раз­ны­ми псев­до­ни­ма­ми. (19)На пол­ках уже сто­я­ли три пол­ных со­бра­ния со­чи­не­ний поэта, и позд­няя сту­ден­че­ская на­ход­ка вы­гля­де­ла слиш­ком не­прав­до­по­доб­но. (20)Вик­тор Дмит­ри­е­вич вы­звал Вар­ва­ру Аве­тов­ну Арут­че­ву, дол­гие годы ра­бо­тав­шую с ру­ко­пи­ся­ми Ма­я­ков­ско­го, и они вдвоём, про­ве­ряя на проч­ность, стали тер­зать меня так, как потом уже не тер­зал никто. (21)Когда я позже рас­ска­зы­вал об этом Ру­доль­фу Ду­га­но­ву, он хмык­нул: «Ну как же! (22)Ду­ва­кин знает всего Ма­я­ков­ско­го на­и­зусть. (23)И если со­гла­ша­ет­ся на новые тек­сты, то для по­ряд­ка дол­жен будет их вы­учить». (24)А тут не стихи, а проза, и не строч­ка­ми, а по­гон­ны­ми мет­ра­ми. (25)Через два года нашу общую пуб­ли­ка­цию Рудик над­пи­сал: «Бес­ко­неч­но­му Вик­то­ру Дмит­ри­е­ви­чу...»

(26)«Бес­ко­неч­ность» Вик­то­ра Дмит­ри­е­ви­ча стала оче­вид­ной для мно­гих в фев­ра­ле 1966 года, когда су­ди­ли Ан­дрея Си­няв­ско­го, его быв­ше­го сту­ден­та из се­ми­на­ра по Ма­я­ков­ско­му. (27)Ду­ва­ки­на вы­зва­ли в суд сви­де­те­лем. (28)И он ска­зал там то, что ска­зал бы у себя дома, на ка­фед­ре или в сту­ден­че­ской ауди­то­рии. (29)Он пом­нил Ан­дрю­шу с пер­вых за­ня­тий, когда тот вы­гля­дел ещё клас­си­че­ским гад­ким утёнком. (30)Но время шло, и гад­кий утёнок на гла­зах пре­вра­тил­ся в пре­крас­но­го бе­ло­го ле­бе­дя... (31)Судья вы­нуж­ден был оста­но­вить сви­де­те­ля. (32)Для этого мрач­но­го места боль­ше под­хо­ди­ли дру­гие слова, ко­то­ры­ми, кста­ти, вовсю осы­па­ли Си­няв­ско­го и Да­ни­э­ля в га­зе­тах: по­дон­ки, обо­рот­ни, паск­ви­лян­ты, нрав­ствен­ные уроды, на­след­ни­ки Смер­дя­ко­ва... (33)Если бы Ду­ва­кин ими вос­поль­зо­вал­ся, если бы под­толк­нул сво­е­го вос­пи­тан­ни­ка за решётку, он вы­пол­нил бы долг со­вет­ско­го пре­по­да­ва­те­ля и кол­ле­ги по фил­фа­ку гор­ди­лись бы им. (34)А так на учёном со­ве­те они ско­пом осу­ди­ли его и по­тре­бо­ва­ли уво­лить за не­со­от­вет­ствие за­ни­ма­е­мой долж­но­сти. (35)Всё это за­се­да­ние мы про­то­ми­лись за две­рью. (36)Когда вышел Вик­тор Дмит­ри­е­вич, Зина Нов­лян­ская упря­мо за­мо­та­ла го­ло­вой: «Для нас вы со­от­вет­ству­е­те».

(37)...На окон­ча­ние уни­вер­си­те­та Вик­тор Дмит­ри­е­вич всем нам по­да­рил по книге Ма­я­ков­ско­го со сво­и­ми ком­мен­та­ри­я­ми, а на ти­ту­ле каж­до­му ука­зал его стра­ни­цу и строч­ки. (38)Вале Мар­ты­но­вой до­ста­лось: «По­слу­шай­те! (39)Ведь, если звёзды за­жи­га­ют  — зна­чит  — это кому-ни­будь нужно?» (40)Ма­ри­не: «Де­точ­ка, все мы не­множ­ко ло­ша­ди, каж­дый из нас по­сво­е­му ло­шадь». (41)А мне: «Ищите свой ко­рень и свой гла­гол, во тьму фи­ло­ло­гии влазь­те. (42)Смот­ри­те на жизнь без очков и шор».

(43)И я ста­ра­юсь. (44)Прав­да, когда сни­маю очки, почти ни­че­го не вижу.

(По В. В. Рад­зи­шев­ско­му*)

* Вла­ди­мир Вла­ди­ми­ро­вич Рад­зи­шев­ский (род. в 1942 г.)  — ли­те­ра­ту­ро­вед, ли­те­ра­тур­ный кри­тик, жур­на­лист.

(1)В деле про­грес­са че­ло­ве­че­ства мы редко за­ме­ча­ем вли­я­ние на­след­ствен­но­сти. (2)Все эти фа­ра­деи, эдис­со­ны, форды, грам­мы, ко­лум­бы, ватты, сте­фен­со­ны, нью­то­ны, ла­пла­сы, фран­кли­ны и про­чие вышли из на­ро­да и не имели та­лант­ли­вых пред­ков. (3)Ни­ка­ких сле­дов на­след­ствен­но­сти мы тут не видим. (4)Ясно, что гений более создаётся усло­ви­я­ми, чем пе­ре­даётся от ро­ди­те­лей или дру­гих пред­ков. (5)Та­лан­ты у пред­ков, может быть, и были, но, оче­вид­но, на весь мир не про­яв­ля­лись: они вы­ра­жа­лись ме­лоч­но.

(6)Толь­ко в очень ред­ких слу­ча­ях ска­зы­ва­ет­ся явно на­след­ствен­ность да­ро­ва­ний. (7)Так, Гер­шель-сын и Дар­вин-сын были зна­ме­ни­ты, хотя да­ле­ко не так, как их отцы. (8)Но при­ме­ров таких в ис­то­рии го­раз­до мень­ше, чем об­рат­ных, по­это­му вывод на­пра­ши­ва­ет­ся такой: гений создаётся не­из­вест­ны­ми нам усло­ви­я­ми и под­хо­дя­щей сре­дой.

(9)И всё же нель­зя це­ли­ком от­ри­цать и вли­я­ние на­след­ствен­но­сти. (10)По­это­му я пре­жде всего рас­ска­жу то не­мно­гое, что я знаю о моих ро­ди­те­лях и их роде. (11)В дет­стве и мо­ло­до­сти меня это ни­сколь­ко не ин­те­ре­со­ва­ло и я ни­че­го не узна­вал. (12)Потом ещё и глу­хо­та тому по­ме­ша­ла.

(13)Ха­рак­тер отца был бли­зок к хо­ле­ри­че­ско­му. (14)Отец все­гда был хо­ло­ден, сдер­жан. (15)Среди зна­ко­мых слыл умным че­ло­ве­ком и ора­то­ром, среди чи­нов­ни­ков  — не­тер­пи­мым по своей иде­аль­ной чест­но­сти. (16)Вид имел мрач­ный. (17)Редко сме­ял­ся. (18)Был страш­ный кри­ти­кан и спор­щик. (19)Ни с кем не со­гла­шал­ся, но, ка­жет­ся, не го­ря­чил­ся. (20)От­ли­чал­ся силь­ным и тяжёлым для окру­жа­ю­щих ха­рак­те­ром. (21)Ни­ко­го не тро­гал и не оби­жал, но все при нём стес­ня­лись. (22)Мы его бо­я­лись, хотя он ни­ко­гда не поз­во­лял себе ни яз­вить, ни ру­гать­ся, ни тем более драть­ся.

(23)При­стра­стие у него было к изоб­ре­та­тель­ству и стро­и­тель­ству. (24)Меня ещё не было на свете, когда он при­ду­мал и устро­ил мо­ло­тил­ку, – увы, не­удач­но! (25)Стар­шие бра­тья рас­ска­зы­ва­ли, что он с ними стро­ил мо­де­ли домов и двор­цов. (26)Вся­кий фи­зи­че­ский труд и са­мо­де­я­тель­ность он по­ощ­рял в нас. (27)Мы почти всё де­ла­ли все­гда сами.

(28)Мать была со­вер­шен­но дру­го­го ха­рак­те­ра: на­ту­ра санг­ви­ни­че­ская, да­ро­ви­тая, хо­хо­ту­нья, на­смеш­ни­ца. (29)В отце пре­об­ла­да­ли ха­рак­тер, сила воли, в ма­те­ри же  — та­лант­ли­вость. (30)Её пение мне очень нра­ви­лось. (31)Тем­пе­ра­мент отца уме­рял при­род­ную пыл­кость и лег­ко­мыс­лие ма­те­ри.

(32)У ро­ди­те­лей было пре­не­бре­же­ние к одеж­де, к на­руж­но­сти и ува­же­ние к чи­сто­те и скром­но­сти. (33)Осо­бен­но у отца. (34)Зимой мы хо­ди­ли в дешёвых по­лу­шуб­ках, а летом и дома  — в ру­баш­ках. (35)Иной одеж­ды, ка­жет­ся, не было  — я даже на учи­тель­скую долж­ность ехал в по­лу­шуб­ке, при­кры­том дешёвым ба­ла­хо­ном. (36)Ис­клю­че­ние было для уча­щих­ся в шко­лах. (37)По край­ней мере, были сюр­ту­ки (тогда в шко­лах блуз не но­си­ли).

(38)Отец был здо­ров: я не помню его боль­ным. (39)Толь­ко после смер­ти ма­те­ри у него сде­ла­лись при­ли­вы крови к мозгу (в 50 лет), и он всю осталь­ную жизнь носил на го­ло­ве ком­пресс.

(40)Мать тоже была хо­ро­ше­го здо­ро­вья. (41)Ни­ко­гда не видел её в по­сте­ли, ни­ко­гда не за­ме­чал пры­щи­ка на её лице.

(42)Как же ска­за­лись на мне свой­ства ро­ди­те­лей? (43)Я думаю, что по­лу­чил со­еди­не­ние силь­ной воли отца с та­лант­ли­во­стью ма­те­ри. (44)По­че­му же не ска­за­лось то же у бра­тьев и сестёр? (45)А по­то­му, что они были нор­маль­ны­ми и счаст­ли­вы­ми. (46)Меня же уни­жа­ла всё время глу­хо­та, бед­ная жизнь и не­удо­вле­творённость. (47)Но имен­но она то и дело под­го­ня­ла мою волю, за­став­ля­ла ра­бо­тать, ис­кать.

(48)Воз­мож­но, что ум­ствен­ные за­дат­ки у меня сла­бее, чем у бра­тьев: я же был мо­ло­же всех и по­то­му по­не­во­ле дол­жен быть сла­бее ум­ствен­но и фи­зи­че­ски. (49)И толь­ко край­нее на­пря­же­ние сил сде­ла­ло меня тем, что я есть. (50)Глу­хо­та  — ужас­ное не­сча­стье, и я ни­ко­му её не желаю. (51)Но всё-таки те­перь при­знаю́ её ве­ли­кое зна­че­ние в моей де­я­тель­но­сти  — в связи, ко­неч­но, с дру­ги­ми усло­ви­я­ми. (52)Без­услов­но, при­чин ещё мно­же­ство: на­при­мер, на­след­ствен­ность, удач­ное со­че­та­ние ро­ди­те­лей, гнёт судь­бы. (53)Но всего пред­ви­деть и по­нять не­воз­мож­но.

(По К.Э. Циол­ков­ско­му)*

* Кон­стан­тин Эду­ар­до­вич Циол­ков­ский (1857−1935)  — рус­ский и со­вет­ский учёный, раз­ра­ба­ты­вав­ший тео­ре­ти­че­ские во­про­сы кос­мо­нав­ти­ки.

(1)В деле про­грес­са че­ло­ве­че­ства мы редко за­ме­ча­ем вли­я­ние на­след­ствен­но­сти. (2)Все эти фа­ра­деи, эдис­со­ны, форды, грам­мы, ко­лум­бы, ватты, сте­фен­со­ны, нью­то­ны, ла­пла­сы, фран­кли­ны и про­чие вышли из на­ро­да и не имели та­лант­ли­вых пред­ков. (3)Ни­ка­ких сле­дов на­след­ствен­но­сти мы тут не видим. (4)Ясно, что гений более создаётся усло­ви­я­ми, чем пе­ре­даётся от ро­ди­те­лей или дру­гих пред­ков. (5)Та­лан­ты у пред­ков, может быть, и были, но, оче­вид­но, на весь мир не про­яв­ля­лись: они вы­ра­жа­лись ме­лоч­но.

(6)Толь­ко в очень ред­ких слу­ча­ях ска­зы­ва­ет­ся явно на­след­ствен­ность да­ро­ва­ний. (7)Так, Гер­шель-сын и Дар­вин-сын были зна­ме­ни­ты, хотя да­ле­ко не так, как их отцы. (8)Но при­ме­ров таких в ис­то­рии го­раз­до мень­ше, чем об­рат­ных, по­это­му вывод на­пра­ши­ва­ет­ся такой: гений создаётся не­из­вест­ны­ми нам усло­ви­я­ми и под­хо­дя­щей сре­дой.

(9)И всё же нель­зя це­ли­ком от­ри­цать и вли­я­ние на­след­ствен­но­сти. (10)По­это­му я пре­жде всего рас­ска­жу то не­мно­гое, что я знаю о моих ро­ди­те­лях и их роде. (11)В дет­стве и мо­ло­до­сти меня это ни­сколь­ко не ин­те­ре­со­ва­ло и я ни­че­го не узна­вал. (12)Потом ещё и глу­хо­та тому по­ме­ша­ла.

(13)Ха­рак­тер отца был бли­зок к хо­ле­ри­че­ско­му. (14)Отец все­гда был хо­ло­ден, сдер­жан. (15)Среди зна­ко­мых слыл умным че­ло­ве­ком и ора­то­ром, среди чи­нов­ни­ков  — не­тер­пи­мым по своей иде­аль­ной чест­но­сти. (16)Вид имел мрач­ный. (17)Редко сме­ял­ся. (18)Был страш­ный кри­ти­кан и спор­щик. (19)Ни с кем не со­гла­шал­ся, но, ка­жет­ся, не го­ря­чил­ся. (20)От­ли­чал­ся силь­ным и тяжёлым для окру­жа­ю­щих ха­рак­те­ром. (21)Ни­ко­го не тро­гал и не оби­жал, но все при нём стес­ня­лись. (22)Мы его бо­я­лись, хотя он ни­ко­гда не поз­во­лял себе ни яз­вить, ни ру­гать­ся, ни тем более драть­ся.

(23)При­стра­стие у него было к изоб­ре­та­тель­ству и стро­и­тель­ству. (24)Меня ещё не было на свете, когда он при­ду­мал и устро­ил мо­ло­тил­ку, – увы, не­удач­но! (25)Стар­шие бра­тья рас­ска­зы­ва­ли, что он с ними стро­ил мо­де­ли домов и двор­цов. (26)Вся­кий фи­зи­че­ский труд и са­мо­де­я­тель­ность он по­ощ­рял в нас. (27)Мы почти всё де­ла­ли все­гда сами.

(28)Мать была со­вер­шен­но дру­го­го ха­рак­те­ра: на­ту­ра санг­ви­ни­че­ская, да­ро­ви­тая, хо­хо­ту­нья, на­смеш­ни­ца. (29)В отце пре­об­ла­да­ли ха­рак­тер, сила воли, в ма­те­ри же  — та­лант­ли­вость. (30)Её пение мне очень нра­ви­лось. (31)Тем­пе­ра­мент отца уме­рял при­род­ную пыл­кость и лег­ко­мыс­лие ма­те­ри.

(32)У ро­ди­те­лей было пре­не­бре­же­ние к одеж­де, к на­руж­но­сти и ува­же­ние к чи­сто­те и скром­но­сти. (33)Осо­бен­но у отца. (34)Зимой мы хо­ди­ли в дешёвых по­лу­шуб­ках, а летом и дома  — в ру­баш­ках. (35)Иной одеж­ды, ка­жет­ся, не было  — я даже на учи­тель­скую долж­ность ехал в по­лу­шуб­ке, при­кры­том дешёвым ба­ла­хо­ном. (36)Ис­клю­че­ние было для уча­щих­ся в шко­лах. (37)По край­ней мере, были сюр­ту­ки (тогда в шко­лах блуз не но­си­ли).

(38)Отец был здо­ров: я не помню его боль­ным. (39)Толь­ко после смер­ти ма­те­ри у него сде­ла­лись при­ли­вы крови к мозгу (в 50 лет), и он всю осталь­ную жизнь носил на го­ло­ве ком­пресс.

(40)Мать тоже была хо­ро­ше­го здо­ро­вья. (41)Ни­ко­гда не видел её в по­сте­ли, ни­ко­гда не за­ме­чал пры­щи­ка на её лице.

(42)Как же ска­за­лись на мне свой­ства ро­ди­те­лей? (43)Я думаю, что по­лу­чил со­еди­не­ние силь­ной воли отца с та­лант­ли­во­стью ма­те­ри. (44)По­че­му же не ска­за­лось то же у бра­тьев и сестёр? (45)А по­то­му, что они были нор­маль­ны­ми и счаст­ли­вы­ми. (46)Меня же уни­жа­ла всё время глу­хо­та, бед­ная жизнь и не­удо­вле­творённость. (47)Но имен­но она то и дело под­го­ня­ла мою волю, за­став­ля­ла ра­бо­тать, ис­кать.

(48)Воз­мож­но, что ум­ствен­ные за­дат­ки у меня сла­бее, чем у бра­тьев: я же был мо­ло­же всех и по­то­му по­не­во­ле дол­жен быть сла­бее ум­ствен­но и фи­зи­че­ски. (49)И толь­ко край­нее на­пря­же­ние сил сде­ла­ло меня тем, что я есть. (50)Глу­хо­та  — ужас­ное не­сча­стье, и я ни­ко­му её не желаю. (51)Но всё-таки те­перь при­знаю́ её ве­ли­кое зна­че­ние в моей де­я­тель­но­сти  — в связи, ко­неч­но, с дру­ги­ми усло­ви­я­ми. (52)Без­услов­но, при­чин ещё мно­же­ство: на­при­мер, на­след­ствен­ность, удач­ное со­че­та­ние ро­ди­те­лей, гнёт судь­бы. (53)Но всего пред­ви­деть и по­нять не­воз­мож­но.

(По К.Э. Циол­ков­ско­му)*

* Кон­стан­тин Эду­ар­до­вич Циол­ков­ский (1857−1935)  — рус­ский и со­вет­ский учёный, раз­ра­ба­ты­вав­ший тео­ре­ти­че­ские во­про­сы кос­мо­нав­ти­ки.

(1)Ста­ле­ва­ра пре­ми­ру­ют томом Грум-Гр­жи­май­ло «Про­из­вод­ство стали». (2)Очень хо­ро­шо. (3)Но зачем к ру­ко­вод­ству по варке стали до­бав­ля­ют со­бра­ние со­чи­не­ний Алек­сандра Сер­ге­е­ви­ча Пуш­ки­на? (4)Зачем сту­ден­ту энер­го­фа­куль­те­та чи­тать Лер­мон­то­ва: «Гла­за­ми тучи я сле­дил, ру­ка­ми мол­нии ловил...»? (5)По­мо­жет ли это ему в на­уч­ных за­ня­ти­ях? (6)Да, по­мо­жет. (7)Пуш­кин по­вы­ша­ет про­из­во­ди­тель­ность труда ста­ле­ва­ра, а «Мцыри» дви­жет кон­струк­тор­скую мысль элек­тро­тех­ни­ка.

(8)Книга, гра­мот­ность, куль­ту­ра от­та­чи­ва­ют че­ло­ве­че­скую мысль, улуч­ша­ют людей, а луч­ший че­ло­век  — ска­жем прямо  — де­ла­ет луч­шие вещи. (9)Так, кос­вен­но, Пуш­кин участ­ву­ет в ра­бо­те ма­сте­ра-до­мен­щи­ка.

(10)Слово ро­ди­лось рань­ше мысли, и мыс­лим мы сло­ва­ми. (11)Если че­ло­век не может ясно из­ло­жить свою мысль, зна­чит, мысль не­до­ста­точ­но ясна для са­мо­го́ че­ло­ве­ка. (12)Изу­че­ние слова от­та­чи­ва­ет мысль, и пер­вое ору­жие, с ко­то­рым че­ло­век идёт на за­во­е­ва­ние куль­ту­ры, берёт верх над не­ве­же­ством,  — это гра­мот­ность. (13)Мы знаем уни­вер­си­те­ты куль­ту­ры, где учат­ся ты­ся­чи ра­бо­чих, к учеб­ным часам ме­ня­ю­щих спе­цов­ку на пи­джак. (14)Мы впра­ве тре­бо­вать, чтобы наша про­из­вод­ствен­но-тех­ни­че­ская ин­тел­ли­ген­ция была ин­тел­ли­ген­ци­ей в пол­ном смыс­ле этого слова, чтобы она об­ла­да­ла ши­ро­чай­шим куль­тур­ным кру­го­зо­ром.

(15)В наших вузах мы вос­пи­ты­ва­ем от­нюдь не флю­со­по­доб­ных прут­ков­ских спе­ци­а­ли­стов. (16)Пол­но­кро­вие жизни  — это спе­ци­а­ли­за­ция, свя­зан­ная с общей куль­ту­рой. (17)Кон­струк­тор трак­то­ра дол­жен уметь це­нить Ма­я­ков­ско­го, Баль­за­ка, Рем­бранд­та, Бет­хо­ве­на. (18)Вла­дея по­ни­ма­ни­ем Рем­бранд­та и Ма­я­ков­ско­го, че­ло­век ста­но­вит­ся бо­га­че. (19)И сам обо­га­ща­ет жизнь.

(20)И пер­вая кре­пость, ко­то­рую надо взять,  — это гра­мот­ность. (21)Хо­ро­шая, пол­ная гра­мот­ность. (22)Не гра­мот­ность кан­це­ля­рий, осо­бый «ли­те­ра­тур­ный стиль»: «На ос­но­ва­нии вы­ше­из­ло­жен­но­го», «сим пре­про­вож­да­ет­ся», «на­сто­я­щее удо­сто­ве­ре­ние в том, что…» (23)Не этой гра­мот­но­стью дол­жен овла­деть сту­дент  — кан­це­ляр­ский ли­те­ра­тур­ный стиль по­рождён бю­ро­кра­тиз­мом, слиш­ком часто не­раз­ры­вен с ним. (24)Он, этот стиль, ухо­дит кор­ня­ми в про­шлое. (25)Он даже имел свою эн­цик­ло­пе­дию, свой свод об­раз­цов хо­ро­ше­го тона, «Пись­мов­ник», где пи­сар­ским духом ды­ша­ла каж­дая стро­ка аб­за­ца  — от про­ше­ний «на вы­со­чай­шее» до из­ли­я­ний лю­би­мой жен­щи­не.

(26)Нет, нам нужна дру­гая гра­мот­ность. (27)Срав­ни­вал ли кто-ни­будь ко­ли­че­ство слов (а сле­до­ва­тель­но, и по­ня­тий), ко­то­ры­ми поль­зо­вал­ся ра­бо­чий цар­ской Рос­сии, со сло­вар­ным за­па­сом со­вре­мен­но­го ра­бо­че­го? (28)Еже­днев­ный бы­то­вой сло­варь ра­бо­че­го? (29)Такой подсчёт дал бы яр­чай­шие ре­зуль­та­ты. (30)И стал бы в какой-то сте­пе­ни из­ме­ри­те­лем роста куль­ту­ры. (31)Нам нужно обо­га­щать свой сло­варь, свой мозг. (32)Учёные под­счи­та­ли, что Шекс­пир в своих про­из­ве­де­ни­ях вос­поль­зо­вал­ся 12 ты­ся­ча­ми слов. (33)Вот таким сло­варём куль­тур­ней­ше­го че­ло­ве­ка эпохи долж­на об­ла­дать и наша про­из­вод­ствен­ная ин­тел­ли­ген­ция, ко­то­рая де­ла­ет­ся куль­тур­ней­шей ин­тел­ли­ген­ци­ей мира.

(34)Я не пишу трак­та­та о поль­зе гра­мот­но­сти. (35)Трак­та­ты пи­шут­ся не так. (36)Это бег­лые за­мет­ки, ре­зуль­тат бесед с ди­плом­ни­ка­ми, со сту­ден­та­ми, с ин­же­не­ра­ми, с пре­по­да­ва­те­ля­ми вузов. (37)Мы со­гла­ша­лись все: ин­же­нер дол­жен раз­би­рать­ся во всех ос­нов­ных яв­ле­ни­ях жизни, в глав­ней­ших яв­ле­ни­ях при­ро­ды.

(38)Я вспо­ми­наю «дви­же­ние ажа­нов»  — мо­ло­дых людей од­но­го из наших про­вин­ци­аль­ных го­ро­дов. (39)«Ажан» дол­жен иметь по­ня­тие обо всём, он чи­та­ет в день по 3−4 книги, про­смат­ри­вая их бегло, «через пятое на де­ся­тое», лишь бы уло­вить со­дер­жа­ние и дви­же­ние сю­же­та. (40)Это вы­да­ва­лось за куль­ту­ру, и молодёжи пре­под­но­си­лись ре­цеп­ты, как быст­ро сде­лать­ся «ажа­ном» (потом об «ажан­стве» очень резко вы­ска­зы­ва­лись в «Ком­со­моль­ской прав­де»). (41)Так вот, когда я го­во­рю о том, что дол­жен в гу­ма­ни­тар­ной об­ла­сти знать со­вре­мен­ный ин­же­нер, я не имею в виду такое «ажан­ство».

(42)Из­вест­но, что Алек­сандр Ма­ке­дон­ский имел при­выч­ку скло­нять го­ло­ву к плечу, а Юлий Це­зарь был лыс и носил яркие пла­тья. (43)Но со­би­ра­ние таких све­де­ний  — разве это куль­ту­ра?

(44)Наш сту­дент будет за­ни­мать­ся не био­гра­фи­ей Це­за­ря, а кон­стру­и­ро­ва­ни­ем стан­ка. (45)Может быть, стан­ка с гром­кой био­гра­фи­ей. (46)И пер­вая сту­пень здесь  — общая гра­мот­ность.

(47)Вы пом­ни­те: «Не мог он ямба от хорея, как мы ни би­лись, от­ли­чить». (48)Ин­же­нер  — не ли­те­ра­ту­ро­вед. (49)Но и ему не­пло­хо на­учить­ся раз­ли­чать хореи и ямбы. (50)И ин­же­нер будет раз­ли­чать их так же, как он раз­ли­чит мотив пе­ча­ли в тра­ур­ном марше Шо­пе­на и мотив ужаса в тра­ур­ном марше Бет­хо­ве­на. (51)На­чаль­ник цеха, ин­же­нер, учёный найдёт в ху­до­же­ствен­ной ли­те­ра­ту­ре сред­ство для по­зна­ния, для изу­че­ния людей. (52)И ино­стран­ные языки нужны ему не толь­ко для того, чтобы чи­тать тех­ни­че­ские жур­на­лы и книги. (53)Они нужны и для чте­ния Шекс­пи­ра и Гейне в под­лин­ни­ке. (54)И, встре­тив­шись с док­то­ром Фа­у­стом на стра­ни­цах книги Гёте, гид­ро­тех­ник, может быть, с удив­ле­ни­ем услы­шит вдох­но­вен­ные мо­гу­чие слова о по­след­ней мечте эн­цик­ло­пе­ди­ста Фа­у­ста  — о гран­ди­оз­ных гид­ро­тех­ни­че­ских ра­бо­тах.

(55)Ста­ле­ва­ра надо пре­ми­ро­вать со­чи­не­ни­я­ми Пуш­ки­на, а элек­тро­тех­ни­ку надо знать Лер­мон­то­ва.

(По В. Т. Ша­ла­мо­ву)*

*Ша­ла­мов Вар­лам Ти­хо­но­вич (1907−1982)  — со­вет­ский и рос­сий­ский пи­са­тель.

(1)На­вер­ное, чтобы идти в кло­у­ны, нужно об­ла­дать осо­бым скла­дом ха­рак­те­ра, осо­бы­ми взгля­да­ми на жизнь. (2)Не каж­дый че­ло­век со­гла­сил­ся бы на то, чтобы пуб­лич­но сме­я­лись над ним и чтобы каж­дый вечер его били, пусть не очень боль­но, но били, об­ли­ва­ли водой, по­сы­па­ли го­ло­ву мукой, ста­ви­ли под­нож­ки. (3)И он, клоун, дол­жен па­дать, или, как го­во­рим мы в цирке, де­лать кас­ка­ды… (4)И всё ради того, чтобы вы­звать смех.

(5)Чем лучше ра­бо­та­ет клоун, тем боль­ше смеха. (6)В дет­стве, в школе, а потом уже в армии мне не­ред­ко при­хо­ди­лось, так ска­зать, при­ду­ри­вать­ся: де­лать вид, будто что-то не по­ни­маю, за­да­вать за­ве­до­мо глу­пые во­про­сы, за­ра­нее зная, что они вы­зо­вут смех у окру­жа­ю­щих.

(7)По­че­му люди сме­я­лись? (8)Думаю, пре­жде всего по­то­му, что я давал им воз­мож­ность по­чув­ство­вать своё пре­вос­ход­ство надо мной. (9)По­это­му мои не­ожи­дан­ные во­про­сы, от­ве­ты, дей­ствия и вы­гля­де­ли смеш­ны­ми.

(10)Окру­жа­ю­щие по­ни­ма­ли, что сами они на по­доб­ное ни­ко­гда не пошли бы.

(11)Рас­ска­зы­вая анек­до­ты, разыг­ры­вая зна­ко­мых, я, как пра­ви­ло, со­хра­нял не­воз­му­ти­мый вид, от­че­го юмор ста­но­вил­ся ост­рее, лучше до­хо­дил.

(12)Это я про­де­лы­вал ещё на уро­ках ис­то­рии в школе. (13)От­ве­чая о цар­ство­ва­нии Ивана Гроз­но­го, я серьёзно рас­ска­зы­вал аб­со­лют­но вы­мыш­лен­ные, дикие ис­то­рии из жизни царя. (14)И когда оша­ра­шен­ный учи­тель под хохот клас­са спра­ши­вал меня, от­ку­да мне это из­вест­но, я от­ве­чал, что где-то читал.

(15)Или помню, как в пер­вые не­де­ли служ­бы в армии на за­ня­ти­ях по то­по­гра­фии при виде обык­но­вен­но­го цир­ку­ля в руках у по­мощ­ни­ка ко­ман­ди­ра взво­да я про­сил объ­яс­нить, что это такое и как это на­зы­ва­ет­ся. (16)По­мощ­ник ко­ман­ди­ра взво­да меня ещё не рас­ку­сил и по­это­му тер­пе­ли­во объ­яс­нял, даже писал на доске слово «цир­куль». (17)Я делал вид, что никак не могу вы­го­во­рить это слово, а мои то­ва­ри­щи си­де­ли крас­ные, да­вясь от смеха, и слёзы текли по их щекам.

(18)А в тяжёлые дни войны во время за­ти­шья после бомбёжки или об­стре­ла я ста­рал­ся раз­ря­дить гне­ту­щую об­ста­нов­ку каким-ни­будь анек­до­том или смеш­ной ис­то­ри­ей.

(19)Ино­гда эти шутки за­кан­чи­ва­лись для меня пе­чаль­но.

(20)Мы, сол­да­ты и сер­жан­ты, по­лу­чая уволь­ни­тель­ные, хо­те­ли по­фор­сить. (21)Вот и я до­стал себе офи­цер­скую фу­раж­ку, но­сить ко­то­рую  — зна­чит на­ру­шать форму одеж­ды.

(22)Гуляю по Риге в одно из уволь­не­ний, уже в мир­ные, по­сле­во­ен­ные дни, и тут меня за­ме­тил пат­руль и за­брал.

(23)При­ве­ли в во­ен­ную ко­мен­да­ту­ру, а там таких, как я, полно. (24)Фу­раж­ки наши по­сни­ма­ли и по­ло­жи­ли на стол.

(25)Мы стоим с обнажёнными го­ло­ва­ми. (26)Те, кто нас привёл, на­де­ва­ют наши фу­раж­ки, при­ме­ри­ва­ют на свои го­ло­вы. (27)«На­вер­ное, вы­би­ра­ют себе»,  — по­ду­мал я. (28)Вдруг вошёл чер­ня­вый стар­ший лей­те­нант и с ходу, взяв фу­раж­ку, надел её на го­ло­ву и по­смот­рел в двер­ное стек­ло, как в зер­ка­ло.

(29)Я как ни в чём не бы­ва­ло изрёк:

— Вот ещё один пришёл. (30)К ша­поч­но­му раз­бо­ру.

(31)Все за­сме­я­лись, и стар­ший лей­те­нант тоже.

(32)Он по­сте­пен­но всех от­пус­кал, за­ме­няя фу­раж­ки на пи­лот­ки. (33)Я остал­ся по­след­ним.

(34)По­лу­чил пи­лот­ку… и де­сять суток аре­ста. (35)Чер­ня­вый лей­те­нант ока­зал­ся на­чаль­ни­ком гаупт­вах­ты.

(36)Прав­да, мне по­вез­ло: через три дня на­сту­пи­ли Ок­тябрь­ские празд­ни­ки, и меня до­сроч­но осво­бо­ди­ли и на­пра­ви­ли в часть.

(37)Я все­гда ра­до­вал­ся, когда вы­зы­вал у людей смех. (38)Кто смеётся доб­рым сме­хом, за­ра­жа­ет доб­ро­той и дру­гих. (39)После та­ко­го смеха иной ста­но­вит­ся ат­мо­сфе­ра: мы за­бы­ва­ем мно­гие жиз­нен­ные не­при­ят­но­сти, не­удоб­ства.

(40)Много доб­ро­го можно сде­лать, если у тебя хо­ро­шее на­стро­е­ние. (41)Так и на войне. (42)Сме­ясь, мы за­бы­ва­ли об угро­зе смер­ти, ко­то­рая еже­час­но нас под­сте­ре­га­ла, ста­но­ви­лось легче жить, по­яв­ля­лись оп­ти­мизм и вера…

(43)Я лично на себе всё это ис­пы­тал, и не раз. (44)Слы­шать смех  — для меня ра­дость. (45)Вы­звать смех  — для меня гор­дость.

(По Ю. В. Ни­ку­ли­ну*)

* Юрий Вла­ди­ми­ро­вич Ни­ку­лин (1921−1997)  — со­вет­ский и рос­сий­ский ар­тист цирка, цир­ко­вой ре­жиссёр, ки­но­актёр, те­ле­ве­ду­щий, ди­рек­тор и ху­до­же­ствен­ный ру­ко­во­ди­тель Мос­ков­ско­го цирка на Цвет­ном буль­ва­ре, на­род­ный ар­тист СССР, участ­ник Ве­ли­кой Оте­че­ствен­ной войны.

(1)На­вер­ное, чтобы идти в кло­у­ны, нужно об­ла­дать осо­бым скла­дом ха­рак­те­ра, осо­бы­ми взгля­да­ми на жизнь. (2)Не каж­дый че­ло­век со­гла­сил­ся бы на то, чтобы пуб­лич­но сме­я­лись над ним и чтобы каж­дый вечер его били, пусть не очень боль­но, но били, об­ли­ва­ли водой, по­сы­па­ли го­ло­ву мукой, ста­ви­ли под­нож­ки. (3)И он, клоун, дол­жен па­дать, или, как го­во­рим мы в цирке, де­лать кас­ка­ды… (4)И всё ради того, чтобы вы­звать смех.

(5)Чем лучше ра­бо­та­ет клоун, тем боль­ше смеха. (6)В дет­стве, в школе, а потом уже в армии мне не­ред­ко при­хо­ди­лось, так ска­зать, при­ду­ри­вать­ся: де­лать вид, будто что-то не по­ни­маю, за­да­вать за­ве­до­мо глу­пые во­про­сы, за­ра­нее зная, что они вы­зо­вут смех у окру­жа­ю­щих.

(7)По­че­му люди сме­я­лись? (8)Думаю, пре­жде всего по­то­му, что я давал им воз­мож­ность по­чув­ство­вать своё пре­вос­ход­ство надо мной. (9)По­это­му мои не­ожи­дан­ные во­про­сы, от­ве­ты, дей­ствия и вы­гля­де­ли смеш­ны­ми.

(10)Окру­жа­ю­щие по­ни­ма­ли, что сами они на по­доб­ное ни­ко­гда не пошли бы.

(11)Рас­ска­зы­вая анек­до­ты, разыг­ры­вая зна­ко­мых, я, как пра­ви­ло, со­хра­нял не­воз­му­ти­мый вид, от­че­го юмор ста­но­вил­ся ост­рее, лучше до­хо­дил.

(12)Это я про­де­лы­вал ещё на уро­ках ис­то­рии в школе. (13)От­ве­чая о цар­ство­ва­нии Ивана Гроз­но­го, я серьёзно рас­ска­зы­вал аб­со­лют­но вы­мыш­лен­ные, дикие ис­то­рии из жизни царя. (14)И когда оша­ра­шен­ный учи­тель под хохот клас­са спра­ши­вал меня, от­ку­да мне это из­вест­но, я от­ве­чал, что где-то читал.

(15)Или помню, как в пер­вые не­де­ли служ­бы в армии на за­ня­ти­ях по то­по­гра­фии при виде обык­но­вен­но­го цир­ку­ля в руках у по­мощ­ни­ка ко­ман­ди­ра взво­да я про­сил объ­яс­нить, что это такое и как это на­зы­ва­ет­ся. (16)По­мощ­ник ко­ман­ди­ра взво­да меня ещё не рас­ку­сил и по­это­му тер­пе­ли­во объ­яс­нял, даже писал на доске слово «цир­куль». (17)Я делал вид, что никак не могу вы­го­во­рить это слово, а мои то­ва­ри­щи си­де­ли крас­ные, да­вясь от смеха, и слёзы текли по их щекам.

(18)А в тяжёлые дни войны во время за­ти­шья после бомбёжки или об­стре­ла я ста­рал­ся раз­ря­дить гне­ту­щую об­ста­нов­ку каким-ни­будь анек­до­том или смеш­ной ис­то­ри­ей.

(19)Ино­гда эти шутки за­кан­чи­ва­лись для меня пе­чаль­но.

(20)Мы, сол­да­ты и сер­жан­ты, по­лу­чая уволь­ни­тель­ные, хо­те­ли по­фор­сить. (21)Вот и я до­стал себе офи­цер­скую фу­раж­ку, но­сить ко­то­рую  — зна­чит на­ру­шать форму одеж­ды.

(22)Гуляю по Риге в одно из уволь­не­ний, уже в мир­ные, по­сле­во­ен­ные дни, и тут меня за­ме­тил пат­руль и за­брал.

(23)При­ве­ли в во­ен­ную ко­мен­да­ту­ру, а там таких, как я, полно. (24)Фу­раж­ки наши по­сни­ма­ли и по­ло­жи­ли на стол.

(25)Мы стоим с обнажёнными го­ло­ва­ми. (26)Те, кто нас привёл, на­де­ва­ют наши фу­раж­ки, при­ме­ри­ва­ют на свои го­ло­вы. (27)«На­вер­ное, вы­би­ра­ют себе»,  — по­ду­мал я. (28)Вдруг вошёл чер­ня­вый стар­ший лей­те­нант и с ходу, взяв фу­раж­ку, надел её на го­ло­ву и по­смот­рел в двер­ное стек­ло, как в зер­ка­ло.

(29)Я как ни в чём не бы­ва­ло изрёк:

— Вот ещё один пришёл. (30)К ша­поч­но­му раз­бо­ру.

(31)Все за­сме­я­лись, и стар­ший лей­те­нант тоже.

(32)Он по­сте­пен­но всех от­пус­кал, за­ме­няя фу­раж­ки на пи­лот­ки. (33)Я остал­ся по­след­ним.

(34)По­лу­чил пи­лот­ку… и де­сять суток аре­ста. (35)Чер­ня­вый лей­те­нант ока­зал­ся на­чаль­ни­ком гаупт­вах­ты.

(36)Прав­да, мне по­вез­ло: через три дня на­сту­пи­ли Ок­тябрь­ские празд­ни­ки, и меня до­сроч­но осво­бо­ди­ли и на­пра­ви­ли в часть.

(37)Я все­гда ра­до­вал­ся, когда вы­зы­вал у людей смех. (38)Кто смеётся доб­рым сме­хом, за­ра­жа­ет доб­ро­той и дру­гих. (39)После та­ко­го смеха иной ста­но­вит­ся ат­мо­сфе­ра: мы за­бы­ва­ем мно­гие жиз­нен­ные не­при­ят­но­сти, не­удоб­ства.

(40)Много доб­ро­го можно сде­лать, если у тебя хо­ро­шее на­стро­е­ние. (41)Так и на войне. (42)Сме­ясь, мы за­бы­ва­ли об угро­зе смер­ти, ко­то­рая еже­час­но нас под­сте­ре­га­ла, ста­но­ви­лось легче жить, по­яв­ля­лись оп­ти­мизм и вера…

(43)Я лично на себе всё это ис­пы­тал, и не раз. (44)Слы­шать смех  — для меня ра­дость. (45)Вы­звать смех  — для меня гор­дость.

(По Ю. В. Ни­ку­ли­ну*)

* Юрий Вла­ди­ми­ро­вич Ни­ку­лин (1921−1997)  — со­вет­ский и рос­сий­ский ар­тист цирка, цир­ко­вой ре­жиссёр, ки­но­актёр, те­ле­ве­ду­щий, ди­рек­тор и ху­до­же­ствен­ный ру­ко­во­ди­тель Мос­ков­ско­го цирка на Цвет­ном буль­ва­ре, на­род­ный ар­тист СССР, участ­ник Ве­ли­кой Оте­че­ствен­ной войны.

(1)Мать ма­лень­ко­го Алек­сандра Пуш­ки­на была где-то да­ле­ко, в по­ме­стье чёрного деда, о ко­то­ром ро­ди­те­ли не го­во­ри­ли. (2)Саша при­вык к лю­бо­пыт­ству маль­чи­шек и про­хо­жих: лицо его было смуг­лое, во­ло­сы свет­лые и ви­лись.

(3)Ему го­во­ри­ли, что дед умер; те­перь он умер вто­рич­но. (4)Судь­ба этого тёмного деда чрез­вы­чай­но его за­ни­ма­ла. (5)Те­перь у них было по­ме­стье, о ко­то­ром отец ска­зал, что там пре­крас­ное озеро. (6)Мать уеха­ла, рас­це­ло­вав ма­лень­ких в щёки, а его  — в го­ло­ву. (7)И те­перь он был на сво­бо­де.

(8)По утрам он ино­гда видел ви­но­ва­тую фи­гу­ру отца. (9)Отец воз­вра­щал­ся от­ку­да-то и быст­ро се­ме­нил к себе в ка­би­нет. (10)Саша пре­крас­но знал его по­ход­ку: так отец яв­лял­ся домой, когда бо­ял­ся ма­те­ри. (11)К ве­че­ру отец ис­че­зал. (12)Слу­ча­лось, что ка­би­нет пу­сто­вал и день, и два. (13)В ка­би­не­те Алек­сандр на­учил­ся рас­по­ря­жать­ся, как в за­хва­чен­ном вра­же­ском ла­ге­ре. (14)Он перечёл много книг, ле­жав­ших в бес­по­ряд­ке на окнах. (15)Это были анек­до­ты, быст­рые и от­ры­ви­стые. (16)Он узнал об из­ме­нах, об ост­рых от­ве­тах ко­ро­лей, о рим­ских пол­ко­вод­цах, прочёл о людях, ко­то­рые, уми­рая на плахе, де­ла­ли ост­рые за­ме­ча­ния.

(17)Он читал от­ры­ви­сто и быст­ро, без раз­бо­ра. (18)Его очень занял порт­рет Воль­те­ра: по­лу­о­бе­зья­нья го­ло­ва ста­ри­ка с длин­ны­ми, вы­тя­ну­ты­ми вперёд гу­ба­ми, в ноч­ном белом кол­па­ке. (19)Это был муд­рец, поэт и шалун; он сме­ял­ся над королём Фре­де­ри­ком и всю жизнь хит­рил.

(20)Стихи нра­ви­лись ему более, чем всё дру­гое, в них рифма была как бы до­ка­за­тель­ством ис­тин­но­сти про­ис­ше­ствия. (21)Он читал быст­ро, вы­би­рая гла­за­ми концы сти­хов и кусая в со­вер­шен­ном са­мо­заб­ве­нии кон­чи­ки смуг­лых паль­цев. (22)При каком-ни­будь шуме он ловко ста­вил книж­ку на место и, вы­тя­нув шею, при­го­тов­лял­ся к не­ожи­дан­но­сти. (23)Во­об­ще осе­нью этого года он вдруг пе­ре­ме­нил­ся. (24)Ис­чез­ла мед­лен­ная по­ход­ка уваль­ня; мед­лен­ный и как бы все­гда во­про­ша­ю­щий взгляд стал быст­рым и живым. (25)Ему было семь лет.

(26)Те­перь, когда мать уеха­ла, дви­же­нья его стали вдруг сво­бод­ны и быст­ры.

(27)Ему ни­че­го не сто­и­ло без уси­лия и раз­бе­га вспрыг­нуть на стол, пе­ре­ско­чить через крес­ло. (28)Ему не си­де­лось на одном месте, не­ожи­дан­но для са­мо­го себя он вска­ки­вал и ронял книгу, менял место. (29)Он играл в мяч на дворе с маль­чиш­ка­ми и верно на­хо­дил цель взгля­дом и мыш­ца­ми всего тела.

(30)Почти весь день про­во­дил он в де­ви­чьей. (31)Арина вна­ча­ле на него вор­ча­ла, но вско­ре пе­ре­ста­ла. (32)Де­вуш­ки при­вык­ли к лю­бо­пыт­но­му бар­чон­ку, здо­ро­ва­лись с ним на­рас­пев. (33)Они пели дол­гие, про­тяж­ные песни, и лица их ста­но­ви­лись серьёзными. (34)За­ме­тив, что песни ему по­лю­би­лись, они вся­кий раз, когда он при­хо­дил, пели ему. (35)Так они спели песню про «белы снеги», про берёзу, про си­ни­цу.

(36)Жизнь его те­перь стала вдруг полна.

(37)Ба­ло­вень Лёвушка хны­кал без ма­те­ри; Олень­ка, во всём по­хо­жая на тётку Анну Львов­ну, по не­сколь­ку раз в день за­гля­ды­ва­ла в ком­на­ты отца  — здесь ли. (38)Ни­ко­лень­ка льнул к Арине, за­ры­ва­ясь носом в её подол.

(39)А Алек­сандр на­сла­ждал­ся сво­бо­дой.

(40)Те­перь перед сном, лёжа в по­сте­ли, он долго, тихо сме­ял­ся, за­ры­ва­ясь в по­душ­ки. (41)Арина с огор­че­ни­ем на него смот­ре­ла; она ду­ма­ла, что он опять на­про­ка­зил.

(42)Про­ка­зы его те­перь схо­ди­ли с рук; не­за­мет­но был отбит край хру­сталь­но­го гра­фи­на; он мячом попал в порт­рет де­душ­ки Льва Алек­сан­дро­ви­ча в го­сти­ной, так что холст по­дал­ся и крас­ка по­сы­па­лась. (43)Арина об­мер­ла, но обо­ш­лось. (44)Сер­гей Льво­вич редко смот­рел на от­цов­ский порт­рет и ни­че­го не за­ме­тил. (45)«Дед-то ажно морг­нул на стен­ке, вот горе»,  — го­во­ри­ла Арина.

(46)Она кре­сти­ла его и сер­ди­лась. (47)Ска­зок она ему на ночь те­перь не рас­ска­зы­ва­ла, от ска­зок он долго не мог за­снуть. (48)Сказ­ки она на­чи­на­ла по­рань­ше, под вечер. (49)Он ни­ко­гда её не пре­ры­вал, ни о чём не рас­спра­ши­вал.

(50)А перед сном он сме­ял­ся от сча­стья.

(По Ю. Н. Ты­ня­но­ву*)

* Юрий Ни­ко­ла­е­вич Ты­ня­нов (1894–1943)  — рус­ский со­вет­ский про­за­ик, дра­ма­тург, сце­на­рист, пе­ре­вод­чик, ли­те­ра­ту­ро­вед и кри­тик, пред­ста­ви­тель рус­ско­го фор­ма­лиз­ма.

(1)У меня есть тео­рия, на­зы­ва­ет­ся она «тео­рия по­це­луя и удара». (2)Бог це­лу­ет и на­пут­ству­ет гения сло­ва­ми: «Иди на землю, у тебя боль­шая мис­сия, я по­ста­вил перед тобой очень слож­ную за­да­чу». (3)Но когда ре­ше­ние этой за­да­чи по каким-то при­чи­нам не по­лу­ча­ет­ся, тогда Бог «уда­ря­ет» гения  — стра­ха­ми и бо­лез­ня­ми.

(4)Возьмём Бет­хо­ве­на. (5)Бог его це­лу­ет, но по про­ше­ствии вре­ме­ни видит, что у Бет­хо­ве­на ни­че­го не по­лу­ча­ет­ся так, как он, Бог, хотел. (6)Тогда Гос­подь его оглу­ша­ет: бу­дешь глу­хим ком­по­зи­то­ром. (7)И после этого Бет­хо­вен на­чи­на­ет пи­сать ве­ли­чай­шую му­зы­ку. (8)Точно так же Бог це­лу­ет Мо­цар­та. (9)Тебе вся гар­мо­ния при­над­ле­жит, твоя мис­сия  — спа­сать людей, по­явит­ся даже по­ня­тие «эф­фект Мо­цар­та»  — такой кра­со­ты будет твоя му­зы­ка. (10)А Мо­царт пишет му­зы­ку, под­ра­жая вся­ким мод­ным в его время дя­день­кам, даже Иоган­ну Хри­сти­а­ну Баху, од­но­му из детей Иоган­на Се­бастья­на Баха. (11)И тогда Бог не даёт Мо­цар­ту в пол­ной мере на­сла­ждать­ся жиз­нью: у ком­по­зи­то­ра сла­бое, под­вер­жен­ное вся­че­ским бо­лез­ням тело, в любой мо­мент он рис­ку­ет уме­реть от самой ерун­до­вой хвори  — от­сю­да его фобия смер­ти... (12)Не­воз­мож­ность ды­шать у Шо­пе­на, оди­но­че­ство и без­де­не­жье у Шу­бер­та  — та же ис­то­рия. (13)По­лу­ча­ет­ся, гению все­гда нужны две вещи: та­лант, ге­ни­аль­ность и удар для мо­би­ли­за­ции всех сил.

(14)Ино­гда у меня спра­ши­ва­ют: а какой у Рах­ма­ни­но­ва был удар? (15)По­то­му что ка­жет­ся, что был один по­це­луй  — такая яс­ность во всех его зву­ках. (16) Но удар был, и ещё какой удар! (17)Ди­чай­шая мни­тель­ность, ве­ду­щая к де­прес­си­ям. (18)А мни­тель­ность была вот с чем свя­за­на: он бо­ял­ся уме­реть от рака и, как толь­ко у него ко­ло­ло в пра­вом боку, бежал к вра­чам весь тря­су­щий­ся. (19)Жизнь кон­че­на, всё про­па­ло! (20)Врачи его ис­сле­до­ва­ли и го­во­ри­ли: «Серёжа, ты аб­со­лют­но здо­ров». (21)Рах­ма­ни­нов вы­ле­тал от вра­чей на кры­льях и писал свою ве­ли­кую му­зы­ку, пока… не ко­ло­ло в левом боку. (22)Опять врачи, ис­сле­до­ва­ния и ди­а­гноз: «Сер­гей Ва­си­лье­вич, вы здо­ро­вы». (23)И он снова убе­гал  — в полёт. (24)Своей му­зы­кой сра­жал­ся за право жить. (25)В этом  — ле­чеб­ный эф­фект ве­ли­кой му­зы­ки. (26)Самый луч­ший ан­ти­де­прес­сант. (27)Мы по­лу­ча­ем от гения энер­гию пре­одо­ле­ния труд­но­стей, по­ни­ма­е­те? (28)Я уже не го­во­рю о том, что му­зы­ка  — про­вод­ник в дру­гой мир, дру­гое из­ме­ре­ние. (29)Туда, где нет по­сты­лой жизни, по­сты­лых, од­но­об­раз­ных вещей, на­ду­ман­ных про­блем и не­раз­ре­ши­мых кон­флик­тов. (30)Где мы под­лин­ные, на­сто­я­щие. (31)По­то­му что, когда мы слу­ша­ем му­зы­ку  — Бет­хо­ве­на, Мо­цар­та, Рах­ма­ни­но­ва,  — мы, на­ко­нец, слу­ша­ем самих себя.

(По М. С. Ка­зи­ни­ку*)

* Ми­ха­ил Семёнович Ка­зи­ник (род. в 1951 году)  — со­вет­ский и швед­ский лек­тор-му­зы­ко­вед, по­пу­ля­ри­за­тор клас­си­че­ской му­зы­ки.

(1)Я не раз писал о том, что верю в огром­ную роль слу­чая; не при­пом­ню ни од­но­го сколь­ко-ни­будь кру­то­го по­во­ро­та в моей жизни, на ко­то­рый не под­толк­ну­ла бы меня слу­чай­ность. (2)По воле слу­чая набрёл я на мор­скую тему, из-за слу­чай­но­го пись­ма ока­зал­ся в вы­со­ких ши­ро­тах, чудом попал в Ан­тарк­ти­ду. (3)За­кан­чи­вая книгу, я при­вык не очень за­ду­мы­вать­ся о сле­ду­ю­щей, ибо верил, что слу­чай под­ска­жет мне тему.

(4)Так по­лу­чи­лось и с этой кни­гой.

(5)На сей раз на­ча­лось с те­ле­фон­но­го звон­ка. (6)Та­ма­ра Алек­сан­дров­на Во­ро­ши­ло­ва, от­вет­ствен­ный сек­ре­тарь пресс-клуба «01» Глав­но­го управ­ле­ния по­жар­ной охра­ны, ска­за­ла, что с ин­те­ре­сом от­но­сит­ся к моим по­ляр­ным кни­гам, но ду­ма­ет, что на глав­ную свою тему я ещё не вышел. (7)Та­ко­вой, по её глу­бо­ко­му убеж­де­нию, яв­ля­ет­ся тема по­жар­ная, в ко­то­рой я найду экс­тре­маль­ных си­ту­а­ций боль­ше, чем на обоих по­лю­сах Земли.

(8)Во время пер­вых же бесед вы­яс­ни­лось, что мои пред­став­ле­ния о по­жар­ных от­ли­ча­ют­ся во­пи­ю­щим, из ряда вон вы­хо­дя­щим не­ве­же­ством. (9)Я был уличён в том, что аб­со­лют­но не по­ни­маю эле­мен­тар­но­го  — ни мас­шта­бов по­жа­ров, ни при­чин, их вы­зы­ва­ю­щих, ни людей, ко­то­рые ценой жизни своей и здо­ро­вья эти по­жа­ры тушат. (10)Яв­ле­ния, ка­зав­ши­е­ся мне «про­сты­ми, как мы­ча­ние», на самом деле ока­за­лись слож­ней­ши­ми и сверх­ак­ту­аль­ны­ми про­бле­ма­ми. (11)Хотя чи­та­те­лей оби­жать не при­ня­то, бьюсь об за­клад, что и ваши по­ня­тия от моих то­гдаш­них не­да­ле­ки: уве­рен, 98 из 100 чи­та­те­лей о про­бле­ме по­жа­ров имеют смут­ное и, до­бав­лю, лег­ко­мыс­лен­ное пред­став­ле­ние  — за ис­клю­че­ни­ем тех, кого по­жа­ры кос­ну­лись не­по­сред­ствен­но, и, ра­зу­ме­ет­ся, про­фес­си­о­на­лов.

(12)На­род­ная муд­рость афо­ри­стич­на: «Моя хата с краю». (13)Че­ло­ве­ку свой­ствен­но ис­пы­ты­вать бес­по­кой­ство и тре­во­гу тогда, когда со­бы­тия за­тра­ги­ва­ют его лично. (14)Зем­ле­тря­се­ния и ура­га­ны, ла­ви­ны, сели и цу­на­ми  — все эти сти­хий­ные бед­ствия, о ко­то­рых мы каж­дый день чи­та­ем и ко­то­рые по­ка­зы­ва­ет нам те­ле­ви­де­ние, у людей, не ис­пы­тав­ших их на себе, вы­зы­ва­ют лишь со­чув­ствие и ми­нут­ное вол­не­ние; это впол­не за­ко­но­мер­но и со­гла­су­ет­ся с че­ло­ве­че­ской при­ро­дой. (15)Ну ладно, от этих бед­ствий стра­да­ет лишь мень­шая часть на­се­ле­ния нашей пла­не­ты, здесь всё объ­яс­ни­мо, но ведь со­всем дру­гое дело  — по­жа­ры! (16)От них стра­да­ют все, без ис­клю­че­ния все на­ро­ды и го­су­дар­ства. (17)Нет таких го­ро­дов, таких по­се­ле­ний на Земле, ко­то­рые не по­стра­да­ли и не про­дол­жа­ют стра­дать от опу­сто­ши­тель­ных по­жа­ров.

(18)Раз­ви­тие ци­ви­ли­за­ции не при­тор­мо­зишь: в наш быт будут вхо­дить всё новые ма­те­ри­а­лы и новые тех­но­ло­гии, и го­ро­да будут расти вширь и вверх, и всё боль­шей будет кон­цен­тра­ция со­зда­ва­е­мых рукой че­ло­ве­ка цен­но­стей на квад­рат­ный метр пло­ща­ди. (19)А это зна­чит, что по­жа­ры могут стать ещё более же­сто­ки­ми, они будут ещё до­ро­же об­хо­дить­ся об­ще­ству  — если мы всем миром не осо­зна­ем этой гря­ду­щей опас­но­сти и не при­мем про­тив неё самых ре­ши­тель­ных мер, не осо­зна­ем, что чу­жо­го горя не бы­ва­ет: каж­дый пожар  — не­сча­стье для каж­до­го из нас.

(20)Пойдя на вы­уч­ку к по­жар­ным, я мно­гое понял и мно­гое пе­ре­осмыс­лил: я уви­дел, как живут и ра­бо­та­ют эти люди, и по­ра­зил­ся тому, как мало о них знал, в каком кри­вом зер­ка­ле пред­став­ля­лись мне и они сами, и их ра­бо­та.

(21)И ещё я по­ра­зил­ся тому, как мало мы знаем этих людей, ко­то­рые, бы­ва­ет, очень до­ро­гой ценой по­кры­ва­ют наши грехи, нашу бес­печ­ность. (22)Они каж­дый день встре­ча­ют­ся лицом к лицу со смер­тель­ной опас­но­стью, сра­жа­ют­ся и по­беж­да­ют, по­лу­ча­ют трав­мы, ожоги и гиб­нут.

(23)И день за днём, не­де­ля за не­де­лей, месяц за ме­ся­цем я про­ни­кал­ся всё боль­шим ува­же­ни­ем к этим пре­крас­ным людям, скром­ным, ни­сколь­ко не пре­тен­ду­ю­щим на вни­ма­ние, не ожи­да­ю­щим по­че­стей и при­зна­ния, пре­дан­ным своей про­фес­сии, бес­страш­ным перед гроз­ным ликом огня.

(24)И если вы, уви­дев мча­щи­е­ся по ули­цам по­жар­ные ма­ши­ны, оста­но­ви­тесь, по­смот­ри­те им во­след и ска­же­те хотя бы про себя: «Удачи вам, ре­бя­та!»  — я буду счи­тать, что на­пи­сал свой роман «Боль­шой пожар» не зря.

(По В. М. Са­ни­ну*)

* Вла­ди­мир Мар­ко­вич Санин (1928−1989)  —со­вет­ский пи­са­тель, сце­на­рист, дра­ма­тург, по­ляр­ник, пу­те­ше­ствен­ник; автор юмо­ри­сти­че­ских по­ве­стей, по­ве­стей-пу­те­ше­ствий, цик­лов ро­ма­нов об Арк­ти­ке, Ан­тарк­ти­ке, о пред­ста­ви­те­лях ге­ро­и­че­ских про­фес­сий.

(1)Я не раз писал о том, что верю в огром­ную роль слу­чая; не при­пом­ню ни од­но­го сколь­ко-ни­будь кру­то­го по­во­ро­та в моей жизни, на ко­то­рый не под­толк­ну­ла бы меня слу­чай­ность. (2)По воле слу­чая набрёл я на мор­скую тему, из-за слу­чай­но­го пись­ма ока­зал­ся в вы­со­ких ши­ро­тах, чудом попал в Ан­тарк­ти­ду. (3)За­кан­чи­вая книгу, я при­вык не очень за­ду­мы­вать­ся о сле­ду­ю­щей, ибо верил, что слу­чай под­ска­жет мне тему.

(4)Так по­лу­чи­лось и с этой кни­гой.

(5)На сей раз на­ча­лось с те­ле­фон­но­го звон­ка. (6)Та­ма­ра Алек­сан­дров­на Во­ро­ши­ло­ва, от­вет­ствен­ный сек­ре­тарь пресс-клуба «01» Глав­но­го управ­ле­ния по­жар­ной охра­ны, ска­за­ла, что с ин­те­ре­сом от­но­сит­ся к моим по­ляр­ным кни­гам, но ду­ма­ет, что на глав­ную свою тему я ещё не вышел. (7)Та­ко­вой, по её глу­бо­ко­му убеж­де­нию, яв­ля­ет­ся тема по­жар­ная, в ко­то­рой я найду экс­тре­маль­ных си­ту­а­ций боль­ше, чем на обоих по­лю­сах Земли.

(8)Во время пер­вых же бесед вы­яс­ни­лось, что мои пред­став­ле­ния о по­жар­ных от­ли­ча­ют­ся во­пи­ю­щим, из ряда вон вы­хо­дя­щим не­ве­же­ством. (9)Я был уличён в том, что аб­со­лют­но не по­ни­маю эле­мен­тар­но­го  — ни мас­шта­бов по­жа­ров, ни при­чин, их вы­зы­ва­ю­щих, ни людей, ко­то­рые ценой жизни своей и здо­ро­вья эти по­жа­ры тушат. (10)Яв­ле­ния, ка­зав­ши­е­ся мне «про­сты­ми, как мы­ча­ние», на самом деле ока­за­лись слож­ней­ши­ми и сверх­ак­ту­аль­ны­ми про­бле­ма­ми. (11)Хотя чи­та­те­лей оби­жать не при­ня­то, бьюсь об за­клад, что и ваши по­ня­тия от моих то­гдаш­них не­да­ле­ки: уве­рен, 98 из 100 чи­та­те­лей о про­бле­ме по­жа­ров имеют смут­ное и, до­бав­лю, лег­ко­мыс­лен­ное пред­став­ле­ние  — за ис­клю­че­ни­ем тех, кого по­жа­ры кос­ну­лись не­по­сред­ствен­но, и, ра­зу­ме­ет­ся, про­фес­си­о­на­лов.

(12)На­род­ная муд­рость афо­ри­стич­на: «Моя хата с краю». (13)Че­ло­ве­ку свой­ствен­но ис­пы­ты­вать бес­по­кой­ство и тре­во­гу тогда, когда со­бы­тия за­тра­ги­ва­ют его лично. (14)Зем­ле­тря­се­ния и ура­га­ны, ла­ви­ны, сели и цу­на­ми  — все эти сти­хий­ные бед­ствия, о ко­то­рых мы каж­дый день чи­та­ем и ко­то­рые по­ка­зы­ва­ет нам те­ле­ви­де­ние, у людей, не ис­пы­тав­ших их на себе, вы­зы­ва­ют лишь со­чув­ствие и ми­нут­ное вол­не­ние; это впол­не за­ко­но­мер­но и со­гла­су­ет­ся с че­ло­ве­че­ской при­ро­дой. (15)Ну ладно, от этих бед­ствий стра­да­ет лишь мень­шая часть на­се­ле­ния нашей пла­не­ты, здесь всё объ­яс­ни­мо, но ведь со­всем дру­гое дело  — по­жа­ры! (16)От них стра­да­ют все, без ис­клю­че­ния все на­ро­ды и го­су­дар­ства. (17)Нет таких го­ро­дов, таких по­се­ле­ний на Земле, ко­то­рые не по­стра­да­ли и не про­дол­жа­ют стра­дать от опу­сто­ши­тель­ных по­жа­ров.

(18)Раз­ви­тие ци­ви­ли­за­ции не при­тор­мо­зишь: в наш быт будут вхо­дить всё новые ма­те­ри­а­лы и новые тех­но­ло­гии, и го­ро­да будут расти вширь и вверх, и всё боль­шей будет кон­цен­тра­ция со­зда­ва­е­мых рукой че­ло­ве­ка цен­но­стей на квад­рат­ный метр пло­ща­ди. (19)А это зна­чит, что по­жа­ры могут стать ещё более же­сто­ки­ми, они будут ещё до­ро­же об­хо­дить­ся об­ще­ству  — если мы всем миром не осо­зна­ем этой гря­ду­щей опас­но­сти и не при­мем про­тив неё самых ре­ши­тель­ных мер, не осо­зна­ем, что чу­жо­го горя не бы­ва­ет: каж­дый пожар  — не­сча­стье для каж­до­го из нас.

(20)Пойдя на вы­уч­ку к по­жар­ным, я мно­гое понял и мно­гое пе­ре­осмыс­лил: я уви­дел, как живут и ра­бо­та­ют эти люди, и по­ра­зил­ся тому, как мало о них знал, в каком кри­вом зер­ка­ле пред­став­ля­лись мне и они сами, и их ра­бо­та.

(21)И ещё я по­ра­зил­ся тому, как мало мы знаем этих людей, ко­то­рые, бы­ва­ет, очень до­ро­гой ценой по­кры­ва­ют наши грехи, нашу бес­печ­ность. (22)Они каж­дый день встре­ча­ют­ся лицом к лицу со смер­тель­ной опас­но­стью, сра­жа­ют­ся и по­беж­да­ют, по­лу­ча­ют трав­мы, ожоги и гиб­нут.

(23)И день за днём, не­де­ля за не­де­лей, месяц за ме­ся­цем я про­ни­кал­ся всё боль­шим ува­же­ни­ем к этим пре­крас­ным людям, скром­ным, ни­сколь­ко не пре­тен­ду­ю­щим на вни­ма­ние, не ожи­да­ю­щим по­че­стей и при­зна­ния, пре­дан­ным своей про­фес­сии, бес­страш­ным перед гроз­ным ликом огня.

(24)И если вы, уви­дев мча­щи­е­ся по ули­цам по­жар­ные ма­ши­ны, оста­но­ви­тесь, по­смот­ри­те им во­след и ска­же­те хотя бы про себя: «Удачи вам, ре­бя­та!»  — я буду счи­тать, что на­пи­сал свой роман «Боль­шой пожар» не зря.

(По В. М. Са­ни­ну*)

* Вла­ди­мир Мар­ко­вич Санин (1928−1989)  —со­вет­ский пи­са­тель, сце­на­рист, дра­ма­тург, по­ляр­ник, пу­те­ше­ствен­ник; автор юмо­ри­сти­че­ских по­ве­стей, по­ве­стей-пу­те­ше­ствий, цик­лов ро­ма­нов об Арк­ти­ке, Ан­тарк­ти­ке, о пред­ста­ви­те­лях ге­ро­и­че­ских про­фес­сий.

(1)К дому подъ­е­ха­ла ма­ши­на, от­ту­да вышли де­вуш­ка в длин­ном белом пла­тье и по­жи­лая жен­щи­на в тёплом паль­то.

(2)Было хо­лод­но, с Невы дул ветер, прон­за­ю­щий и ост­рый, как шпага. (3)Де­вуш­ка была очень кра­си­вая, с неж­ным ова­лом лица и се­ры­ми си­я­ю­щи­ми гла­за­ми; пе­пель­ные её во­ло­сы раз­ве­вал ветер. (4)Она шла к две­рям быст­ро, слов­но сму­ща­лась своей кра­со­ты и того, что она одна в снеж­но-белом пла­тье среди тепло оде­тых про­хо­жих. (5)У по­ро­га она за­пу­та­лась в длин­ной юбке и от этого сму­ти­лась ещё боль­ше.

(6)Я вошла вслед за ними.

(7)По­жи­лая жен­щи­на обер­ну­лась, щёки её раз­ру­мя­ни­лись от вол­не­ния.

(8)Что-то зна­ко­мое по­чу­ди­лось мне в лице. (9)Мать и дочь про­шли вперёд и ис­чез­ли за одной из две­рей этого ста­ро­го пыш­но­го особ­ня­ка, где сей­час на­хо­дил­ся Дво­рец бра­ко­со­че­та­ний.

(10)Я под­ня­лась по белой лест­ни­це на­верх. (11)И спу­стя не­ко­то­рое время уви­де­ла их фи­гу­ры снова.

(12)Де­вуш­ка сто­я­ла по­сре­ди зала на ковре, по­кры­ва­ю­щем бле­стя­щий, как озеро, пар­кет. (13)Рядом с нею был юноша в очках, с длин­ной шеей и длин­ны­ми, слов­но у под­рост­ка, ру­ка­ми, с лицом, по­жа­луй, даже не­кра­си­вым, но не­пе­ре­да­ва­е­мо при­вле­ка­тель­ным своей спо­кой­ной доб­ро­той.

(14)У стола че­ло­век в тёмном ко­стю­ме об­ра­щал­ся к ним с речью. (15)Слова были умные, тор­же­ствен­ные, но, мне по­ка­за­лось, они еле до­но­си­лись к ним сквозь ли­ку­ю­щую му­зы­ку их сча­стья.

(16)Зато мать впи­ты­ва­ла эти слова всем су­ще­ством.

(17)Она си­де­ла у стены среди дру­гих род­ствен­ни­ков и го­стей, по­ло­жив на ко­ле­ни ши­ро­кие крас­ные руки, и смот­ре­ла на го­во­рив­ше­го не от­ры­ва­ясь, как школь­ни­ца на учи­те­ля.

(18)После каж­дой фразы она рас­тро­ган­но ки­ва­ла го­ло­вой, со­гла­ша­ясь: «Так… так…» (19)Лицо её, за­ли­тое сле­за­ми, по­ра­зи­ло меня своей неж­но­стью и внут­рен­ней силой. (20)И опять мне по­ка­за­лось, что я где-то уже ви­де­ла её.

(21)Ве­че­ром мне надо было уез­жать в Моск­ву.

(22)Перед отъ­ез­дом я успе­ла зайти в Эр­ми­таж. (23)И едва я пе­ре­сту­пи­ла порог тёплого бли­ста­ю­ще­го зала, едва гля­ну­ли на меня из зо­ло­та рам лю­би­мые по­лот­на, как тот­час же в па­мя­ти встал тот Эр­ми­таж, каким я ви­де­ла его в дни бло­ка­ды.

(24)Я шла тогда по без­люд­ным, ско­ван­ным сту­жей залам, мимо стен, где ле­де­не­ли пу­стые рамы, точно по­ки­ну­тые дома, из ко­то­рых ушли те, кто со­гре­вал их теп­лом жизни.

(25)Люст­ра, сбро­шен­ная взрыв­ной вол­ной, ле­жа­ла на пар­ке­те, как раз­дав­лен­ный цве­ток. (26)Огром­ные часы с ор­га­ном воз­вы­ша­лись в углу; стрел­ки их оста­но­ви­лись в тот миг, когда пер­вый фа­шист­ский сна­ряд разо­рвал­ся над Эр­ми­та­жем. (27)Под каж­дой рамой было имя ве­ли­ко­го ма­сте­ра и на­зва­ние по­лот­на, и я шла мимо пу­стых рам, вспо­ми­ная каж­дую кар­ти­ну, за­став­ляя па­мять вер­нуть их хоть на миг в по­ки­ну­тый ими род­ной дом.

(28)Рядом не­слыш­но ша­га­ла жен­щи­на, за­ку­тан­ная в тёплое муж­ское паль­то; по­верх паль­то она на­ки­ну­ла на плечи оде­я­ло.

(29)В самом на­ча­ле войны дра­го­цен­ные кол­лек­ции были вы­ве­зе­ны из Эр­ми­та­жа на во­сток, но часть наи­бо­лее гро­мозд­ких экс­по­на­тов вы­вез­ти не уда­лось; они были упа­ко­ва­ны и пе­ре­не­се­ны в под­ва­лы музея. (30)Хра­нить их оста­лась не­боль­шая груп­па со­труд­ни­ков, в их числе ока­за­лась и эта жен­щи­на.

(31)Тяжёлые взры­вы со­тря­са­ли зда­ние, раз­да­вал­ся гро­хот, вы­со­кий, прон­зи­тель­ный звон раз­би­то­го стек­ла…

(32)Изо дня в день осла­бев­шие, из­му­чен­ные люди за­де­лы­ва­ли про­бо­и­ны в крыше музея, за­кры­ва­ли раны в сте­нах, из ко­то­рых со­чи­лась вода, пе­ре­тас­ки­ва­ли тяжёлые ящики с кол­лек­ци­я­ми в без­опас­ные укры­тия.

(33)Жен­щи­на, иду­щая рядом со мной, была блед­на и слаба, как ро­сток во тьме: голос её едва слы­шал­ся, она с тру­дом пе­ре­дви­га­ла рас­пух­шие ноги. (34)Но глаза, боль­шие бле­стя­щие глаза, были полны по­ра­зи­тель­ной силы и света жизни.

(35)Идя мимо стен, она, как и я, смот­ре­ла на пу­стые рамы, и я по­ни­ма­ла, что она видит в них то же, что вижу я.

— (36)Зал Рем­бранд­та…  — го­во­ри­ла я тихо, и жен­щи­на ки­ва­ла го­ло­вой, со­гла­ша­ясь: «Так… так…»  — (37)Воль­тер ра­бо­ты Гу­до­на… (38)А вот тут стоял мра­мор­ный Фаль­ко­не, каким знала и лю­би­ла его Мари Анн Колло… (39)Пом­ни­те?

(40)И жен­щи­на почти без­звуч­но со­гла­ша­лась: «Так… так…»

(41)Мы вошли в один из пу­стын­ных залов и оста­но­ви­лись у за­ко­ло­чен­но­го окна. (42)Ле­дя­ной блик све­тил­ся на полу, по­кры­том из­мо­ро­зью. (43)Жен­щи­на го­рест­но по­ка­ча­ла го­ло­вой.

— (44)Ма­дон­на Литта…  — ска­за­ла она шёпотом.

(45)Она гля­де­ла вперёд не мигая.

(46)Что ви­де­ла она? (47)Пы­ла­ю­щую си­не­ву неба? (48)Ма­дон­ну, в ко­то­рой столь­ко зем­ной кра­со­ты ма­те­рин­ства? (49)И вдруг в из­мождённом, худом лице жен­щи­ны, что сто­я­ла возле меня, ку­та­ясь в оде­я­ло, я раз­ли­чи­ла тот же по­ра­зи­тель­ный свет утвер­жде­ния жизни, бес­страш­ную веру в её тор­же­ство.

— (50)Да…  — ска­за­ла она твёрдо, как бы от­ве­чая сама себе.  — (51)Да! (52)Да!

(53)И пошла даль­ше своей не­слыш­ной, сла­бой по­ход­кой, едва пе­ре­став­ляя рас­пух­шие ноги.

(54)…Я вспом­ни­ла всё это, стоя возле ве­ли­ко­го по­лот­на Лео­нар­до да Винчи, у Ма­дон­ны, на ко­ле­нях ко­то­рой ле­жа­ло дитя.

(55)Не­ожи­дан­но перед гла­за­ми моими вста­ло лицо ма­те­ри, гля­дя­щей на свою юную дочь в день её сва­дьбы,  — лицо, пол­ное по­ра­зив­шей меня неж­но­сти и внут­рен­ней силы. (56)Я сразу, как бы­ва­ет во сне, узна­ла её.

(57)И я мыс­лен­но по­кло­ни­лась ей и по­це­ло­ва­ла её руку, боль­шую уста­лую руку тру­же­ни­цы, что бе­рег­ла от тьмы и зла дра­го­цен­ный свет ис­кус­ства, руку ма­те­ри, про­во­жа­ю­щей в жизнь своё дитя.

(По Т. Тэсс*)

* Та­тья­на Тэсс (псев­до­ним; на­сто­я­щее имя   — Та­тья­на Ни­ко­ла­ев­на Со­сю­ра) (1906−1983)  — со­вет­ская пи­са­тель­ни­ца, жур­на­лист и пуб­ли­цист, мно­го­лет­няя со­труд­ни­ца га­зе­ты «Из­ве­стия».

(1)К дому подъ­е­ха­ла ма­ши­на, от­ту­да вышли де­вуш­ка в длин­ном белом пла­тье и по­жи­лая жен­щи­на в тёплом паль­то.

(2)Было хо­лод­но, с Невы дул ветер, прон­за­ю­щий и ост­рый, как шпага. (3)Де­вуш­ка была очень кра­си­вая, с неж­ным ова­лом лица и се­ры­ми си­я­ю­щи­ми гла­за­ми; пе­пель­ные её во­ло­сы раз­ве­вал ветер. (4)Она шла к две­рям быст­ро, слов­но сму­ща­лась своей кра­со­ты и того, что она одна в снеж­но-белом пла­тье среди тепло оде­тых про­хо­жих. (5)У по­ро­га она за­пу­та­лась в длин­ной юбке и от этого сму­ти­лась ещё боль­ше.

(6)Я вошла вслед за ними.

(7)По­жи­лая жен­щи­на обер­ну­лась, щёки её раз­ру­мя­ни­лись от вол­не­ния.

(8)Что-то зна­ко­мое по­чу­ди­лось мне в лице. (9)Мать и дочь про­шли вперёд и ис­чез­ли за одной из две­рей этого ста­ро­го пыш­но­го особ­ня­ка, где сей­час на­хо­дил­ся Дво­рец бра­ко­со­че­та­ний.

(10)Я под­ня­лась по белой лест­ни­це на­верх. (11)И спу­стя не­ко­то­рое время уви­де­ла их фи­гу­ры снова.

(12)Де­вуш­ка сто­я­ла по­сре­ди зала на ковре, по­кры­ва­ю­щем бле­стя­щий, как озеро, пар­кет. (13)Рядом с нею был юноша в очках, с длин­ной шеей и длин­ны­ми, слов­но у под­рост­ка, ру­ка­ми, с лицом, по­жа­луй, даже не­кра­си­вым, но не­пе­ре­да­ва­е­мо при­вле­ка­тель­ным своей спо­кой­ной доб­ро­той.

(14)У стола че­ло­век в тёмном ко­стю­ме об­ра­щал­ся к ним с речью. (15)Слова были умные, тор­же­ствен­ные, но, мне по­ка­за­лось, они еле до­но­си­лись к ним сквозь ли­ку­ю­щую му­зы­ку их сча­стья.

(16)Зато мать впи­ты­ва­ла эти слова всем су­ще­ством.

(17)Она си­де­ла у стены среди дру­гих род­ствен­ни­ков и го­стей, по­ло­жив на ко­ле­ни ши­ро­кие крас­ные руки, и смот­ре­ла на го­во­рив­ше­го не от­ры­ва­ясь, как школь­ни­ца на учи­те­ля.

(18)После каж­дой фразы она рас­тро­ган­но ки­ва­ла го­ло­вой, со­гла­ша­ясь: «Так… так…» (19)Лицо её, за­ли­тое сле­за­ми, по­ра­зи­ло меня своей неж­но­стью и внут­рен­ней силой. (20)И опять мне по­ка­за­лось, что я где-то уже ви­де­ла её.

(21)Ве­че­ром мне надо было уез­жать в Моск­ву.

(22)Перед отъ­ез­дом я успе­ла зайти в Эр­ми­таж. (23)И едва я пе­ре­сту­пи­ла порог тёплого бли­ста­ю­ще­го зала, едва гля­ну­ли на меня из зо­ло­та рам лю­би­мые по­лот­на, как тот­час же в па­мя­ти встал тот Эр­ми­таж, каким я ви­де­ла его в дни бло­ка­ды.

(24)Я шла тогда по без­люд­ным, ско­ван­ным сту­жей залам, мимо стен, где ле­де­не­ли пу­стые рамы, точно по­ки­ну­тые дома, из ко­то­рых ушли те, кто со­гре­вал их теп­лом жизни.

(25)Люст­ра, сбро­шен­ная взрыв­ной вол­ной, ле­жа­ла на пар­ке­те, как раз­дав­лен­ный цве­ток. (26)Огром­ные часы с ор­га­ном воз­вы­ша­лись в углу; стрел­ки их оста­но­ви­лись в тот миг, когда пер­вый фа­шист­ский сна­ряд разо­рвал­ся над Эр­ми­та­жем. (27)Под каж­дой рамой было имя ве­ли­ко­го ма­сте­ра и на­зва­ние по­лот­на, и я шла мимо пу­стых рам, вспо­ми­ная каж­дую кар­ти­ну, за­став­ляя па­мять вер­нуть их хоть на миг в по­ки­ну­тый ими род­ной дом.

(28)Рядом не­слыш­но ша­га­ла жен­щи­на, за­ку­тан­ная в тёплое муж­ское паль­то; по­верх паль­то она на­ки­ну­ла на плечи оде­я­ло.

(29)В самом на­ча­ле войны дра­го­цен­ные кол­лек­ции были вы­ве­зе­ны из Эр­ми­та­жа на во­сток, но часть наи­бо­лее гро­мозд­ких экс­по­на­тов вы­вез­ти не уда­лось; они были упа­ко­ва­ны и пе­ре­не­се­ны в под­ва­лы музея. (30)Хра­нить их оста­лась не­боль­шая груп­па со­труд­ни­ков, в их числе ока­за­лась и эта жен­щи­на.

(31)Тяжёлые взры­вы со­тря­са­ли зда­ние, раз­да­вал­ся гро­хот, вы­со­кий, прон­зи­тель­ный звон раз­би­то­го стек­ла…

(32)Изо дня в день осла­бев­шие, из­му­чен­ные люди за­де­лы­ва­ли про­бо­и­ны в крыше музея, за­кры­ва­ли раны в сте­нах, из ко­то­рых со­чи­лась вода, пе­ре­тас­ки­ва­ли тяжёлые ящики с кол­лек­ци­я­ми в без­опас­ные укры­тия.

(33)Жен­щи­на, иду­щая рядом со мной, была блед­на и слаба, как ро­сток во тьме: голос её едва слы­шал­ся, она с тру­дом пе­ре­дви­га­ла рас­пух­шие ноги. (34)Но глаза, боль­шие бле­стя­щие глаза, были полны по­ра­зи­тель­ной силы и света жизни.

(35)Идя мимо стен, она, как и я, смот­ре­ла на пу­стые рамы, и я по­ни­ма­ла, что она видит в них то же, что вижу я.

— (36)Зал Рем­бранд­та…  — го­во­ри­ла я тихо, и жен­щи­на ки­ва­ла го­ло­вой, со­гла­ша­ясь: «Так… так…»  — (37)Воль­тер ра­бо­ты Гу­до­на… (38)А вот тут стоял мра­мор­ный Фаль­ко­не, каким знала и лю­би­ла его Мари Анн Колло… (39)Пом­ни­те?

(40)И жен­щи­на почти без­звуч­но со­гла­ша­лась: «Так… так…»

(41)Мы вошли в один из пу­стын­ных залов и оста­но­ви­лись у за­ко­ло­чен­но­го окна. (42)Ле­дя­ной блик све­тил­ся на полу, по­кры­том из­мо­ро­зью. (43)Жен­щи­на го­рест­но по­ка­ча­ла го­ло­вой.

— (44)Ма­дон­на Литта…  — ска­за­ла она шёпотом.

(45)Она гля­де­ла вперёд не мигая.

(46)Что ви­де­ла она? (47)Пы­ла­ю­щую си­не­ву неба? (48)Ма­дон­ну, в ко­то­рой столь­ко зем­ной кра­со­ты ма­те­рин­ства? (49)И вдруг в из­мождённом, худом лице жен­щи­ны, что сто­я­ла возле меня, ку­та­ясь в оде­я­ло, я раз­ли­чи­ла тот же по­ра­зи­тель­ный свет утвер­жде­ния жизни, бес­страш­ную веру в её тор­же­ство.

— (50)Да…  — ска­за­ла она твёрдо, как бы от­ве­чая сама себе.  — (51)Да! (52)Да!

(53)И пошла даль­ше своей не­слыш­ной, сла­бой по­ход­кой, едва пе­ре­став­ляя рас­пух­шие ноги.

(54)…Я вспом­ни­ла всё это, стоя возле ве­ли­ко­го по­лот­на Лео­нар­до да Винчи, у Ма­дон­ны, на ко­ле­нях ко­то­рой ле­жа­ло дитя.

(55)Не­ожи­дан­но перед гла­за­ми моими вста­ло лицо ма­те­ри, гля­дя­щей на свою юную дочь в день её сва­дьбы,  — лицо, пол­ное по­ра­зив­шей меня неж­но­сти и внут­рен­ней силы. (56)Я сразу, как бы­ва­ет во сне, узна­ла её.

(57)И я мыс­лен­но по­кло­ни­лась ей и по­це­ло­ва­ла её руку, боль­шую уста­лую руку тру­же­ни­цы, что бе­рег­ла от тьмы и зла дра­го­цен­ный свет ис­кус­ства, руку ма­те­ри, про­во­жа­ю­щей в жизнь своё дитя.

(По Т. Тэсс*)

* Та­тья­на Тэсс (псев­до­ним; на­сто­я­щее имя   — Та­тья­на Ни­ко­ла­ев­на Со­сю­ра) (1906−1983)  — со­вет­ская пи­са­тель­ни­ца, жур­на­лист и пуб­ли­цист, мно­го­лет­няя со­труд­ни­ца га­зе­ты «Из­ве­стия».

(1)День­ги кон­чи­лись не­ожи­дан­но. (2)Ещё вчера Анну Вя­че­сла­вов­ну ра­до­вал при­ят­ный шорох купюр в ви­дав­шем виды порт­мо­не, а се­год­ня она смог­ла об­на­ру­жить толь­ко мятую пя­ти­де­ся­ти­рублёвку. (3)До пен­сии оста­ва­лось боль­ше не­де­ли.

(4)Она при­се­ла на диван и об­ве­ла взгля­дом го­сти­ную. (5)Сле­до­ва­ло что-то про­дать из со­дер­жи­мо­го боль­шой, вну­ша­ю­щей по­чте­ние горки. (6)Сын про­сил ни­ко­гда этого не де­лать, сразу об­ра­щать­ся к нему, но Анна Вя­че­сла­вов­на была уве­ре­на, что он и не за­ме­тит от­сут­ствия какой-ни­будь изящ­ной чашки.

(7)Анна Вя­че­сла­вов­на вы­бра­ла ста­ту­эт­ку дав­ниш­не­го не­мец­ко­го про­из­вод­ства, потом от­пра­ви­лась в ко­мис­си­он­ный ма­га­зин, к сча­стью, рас­по­ло­жен­ный со­всем не­да­ле­ко. (8)Её ждало разо­ча­ро­ва­ние. (9)Слово-охот­ли­вая вла­де­ли­ца об­ве­ла рукой сплошь за­став­лен­ные ста­ту­эт­ка­ми и хру­сталём полки, вздох­ну­ла и ска­за­ла, что взять что-то «в день­ги» не по­лу­чит­ся, об этом не может быть и речи, толь­ко на ко­мис­сию, да и то не­из­вест­но, когда всё это про­даст­ся, спрос в по­след­нее время резко упал. (10)В уте­ше­ние она дала Анне Вя­че­сла­вовне те­ле­фон ка­ко­го-то ан­ти­ква­ра, ко­то­рый может ку­пить всё за живые день­ги, но, ко­неч­но, де­шев­ле.

(11)Дома Анна Вя­че­сла­вов­на после не­ко­то­ро­го раз­ду­мья на­бра­ла за­пи­сан­ный номер. (12)Голос в те­ле­фон­ной труб­ке вну­шал до­ве­рие. (13)Он вы­слу­шал Анну Вя­че­сла­вов­ну, за­пи­сал адрес и по­обе­щал подъ­е­хать се­год­ня же. (14)Ан­ти­квар ока­зал­ся срав­ни­тель­но мо­ло­дым че­ло­ве­ком при­ят­ной на­руж­но­сти, рас­по­ла­га­ю­щим к себе. (15)«Ну, по­ка­зы­вай­те, что у вас тут есть»,  — по-хо­зяй­ски огля­дел­ся он. (16)Анна Вя­че­сла­вов­на по­ка­за­ла ста­ту­эт­ку. (17)«А вот там и там у вас еще что?»  — стал спра­ши­вать тот. (18)Анна Вя­че­сла­вов­на за­ик­ну­лась было, что ни­че­го боль­ше она про­да­вать не со­би­ра­ет­ся, ей бы толь­ко до пен­сии до­жить. (19)«А перед сле­ду­ю­щей пен­си­ей снова мне по­зво­ни­те? (20)Да­вай­те со­зда­дим задел, чтоб у вас был не­боль­шой ка­пи­тал на чёрный день»,  — мо­ло­дой че­ло­век зву­чал убе­ди­тель­но. (21)К тому же Анна Вя­че­сла­вов­на чув­ство­ва­ла, как на неё на­ка­ты­ва­ет уста­лость, сил со­про­тив­лять­ся не было.

(22)«Вот за это всё  — пят­на­дцать тысяч три­ста руб­лей,  — ска­зал он.  — (23)Я даю самую луч­шую цену, спро­си­те у кого хо­ти­те». (24)Чтобы не­мно­го вы­га­дать время на раз­мыш­ле­ние, Анна Вя­че­сла­вов­на пред­ло­жи­ла мо­ло­до­му че­ло­ве­ку чаю.

(25)Пока они пили чай, она рас­ска­зы­ва­ла ему свою жизнь. (26)Мо­ло­дой че­ло­век слу­шал вни­ма­тель­но.

(27)Хо­те­лось вспо­ми­нать и вспо­ми­нать. (28)Мо­ло­дой стат­ный Алёша в ладно си­дя­щей во­ен­ной форме с бо­е­вы­ми на­гра­да­ми, поэт Кон­стан­тин Си­мо­нов с се­ды­ми вис­ка­ми и ум­ны­ми, не­мно­го груст­ны­ми гла­за­ми, и рядом ху­день­кая дев­чон­ка-бло­кад­ни­ца. (29)«И что потом?»  — спро­сил мо­ло­дой че­ло­век. (30)«Алёша по­про­сил его на книге рас­пи­сать­ся. (31)А тот, как узнал, что его зовут Алёша, на­пи­сал: (32)Ты, ко­неч­но, пом­нишь, Алёша, до­ро­ги войны… (33)Сча­стья тебе в мир­ной жизни! (34)На меня по­смот­рел и хитро так под­миг­нул». (35)Мо­ло­дой че­ло­век за­ин­те­ре­со­вал­ся. (36)«А уви­деть ав­то­граф Си­мо­но­ва можно?» (37)Анна Вя­че­сла­вов­на до­ста­ла то­нень­кий вет­хий сбор­ник на жёлтой бу­ма­ге, ста­ра­тель­но упа­ко­ван­ный в пла­сти­ко­вый пакет, осто­рож­но вы­ну­ла и рас­кры­ла первую стра­ни­цу. (38)Мо­ло­дой че­ло­век вни­ма­тель­но раз­гля­ды­вал си­мо­нов­ский ав­то­граф. (39)«До­бав­лю за это ты­ся­чу две­сти, всего будет шест­на­дцать с по­ло­ви­ной»,  — про­изнёс он. (40)«Что вы, что вы,  — за­ма­ха­ла ру­ка­ми Анна Вя­че­сла­вов­на,  — это не продаётся». (41)Мо­ло­дой че­ло­век не стал на­ста­и­вать.

(42)Он по­про­сил пачку ста­рых газет и при­нял­ся па­ко­вать вещи. (43)Анне Вя­че­сла­вовне хо­те­лось, чтобы он по­ско­рее ушёл, и от­че­го-то было стыд­но.

(44)«Да, вы зна­е­те,  — ска­зал мо­ло­дой че­ло­век.  — у меня есть друг, он фанат Си­мо­но­ва, трясётся над каж­дой его строч­кой. (45)Можно я возь­му у вас кни­жеч­ку на пару дней, другу по­ка­жу. (46)Через два дня верну. (47)Кол­лек­ци­о­не­ры, они, зна­е­те, су­ма­сшед­шие люди». (48)Анна Вя­че­сла­вов­на хо­те­ла от­ка­зать, но язык не по­вер­нул­ся. (49)Че­ло­век ведь дей­стви­тель­но любит Си­мо­но­ва, ему важно этот ав­то­граф уви­деть сво­и­ми гла­за­ми. (50)Мо­ло­дой че­ло­век рас­це­нил мол­ча­ние как со­гла­сие и быст­ро сунул книж­ку в сумку.

(51)Через два дня он не по­явил­ся. (52)На пятый день Анна Вя­че­сла­вов­на по­зво­ни­ла ему сама. (53)«Я в ко­ман­ди­ров­ке,  — от­ве­тил мо­ло­дой че­ло­век.  — (54)При­еду через два дня  — и сразу к вам с книж­кой». (55)После этого раз­го­во­ра про­шла не­де­ля. (56)Анна Вя­че­сла­вов­на по­зво­ни­ла ещё раз. (57)«Да-да, я всё помню,  — от­ве­тил мо­ло­дой че­ло­век.  — (58)Зав­тра я у вас». (59)Так про­дол­жа­лось с месяц. (60)В конце кон­цов мо­ло­дой че­ло­век пред­ло­жил за­ме­нить утра­чен­ную книж­ку со­бра­ни­ем со­чи­не­ний Си­мо­но­ва. (61)«Ну как вы не по­ни­ма­е­те,  — чуть не пла­ка­ла Анна Вя­че­сла­вов­на,  — там же ав­то­граф Си­мо­но­ва. (62)Алёше. (63)Это для меня так важно». (64)Мо­ло­дой че­ло­век по­мол­чал в труб­ку. (65)«Это всего лишь книга,  — ска­зал он.   — (66)Стихи Си­мо­но­ва вы найдёте в любом дру­гом из­да­нии, и в Ин­тер­не­те их полно. (67)А ав­то­граф, ну что ав­то­граф. (68)Всего лишь не­сколь­ко слов, на­пи­сан­ных давно умер­шим че­ло­ве­ком. (69)У него даже мо­ги­лы нет, прах по полю раз­ве­я­ли. (70)Ну, из­ви­ни­те, так по­лу­чи­лось». (71)После этого он пе­ре­стал от­ве­чать на звон­ки.

(72)Анна Вя­че­сла­вов­на про­жи­ла ужас­ный месяц. (73)Её му­чи­ла со­весть, она чув­ство­ва­ла себя пре­да­тель­ни­цей  — по от­но­ше­нию к Алёше, к сов­мест­но про­жи­тым счаст­ли­вым годам, к сов­мест­но на­жи­тым вещам, не пред­став­ляв­шим ан­ти­квар­ной цен­но­сти, но таким до­ро­гим им обоим. (74)Скоро она слег­ла и боль­ше уже не вста­ва­ла. (75)Сын при­е­хал про­ве­дать за­бо­лев­шую мать и со­вер­шен­но не за­ме­тил из­ряд­но опу­стев­шей горки. (76)А про ав­то­граф Си­мо­но­ва Анна Вя­че­сла­вов­на ему не ска­за­ла. (77)По­то­му что это сына не ка­са­лось. (78)Это ка­са­лось толь­ко её и Алёши, с ко­то­рым ей скоро пред­сто­я­ло уви­деть­ся.

(По Н. С. Лит­ви­нец*)

*Нина Сер­ге­ев­на Лит­ви­нец (род. в 1947 г.)  — рос­сий­ская пи­са­тель­ни­ца, ли­те­ра­ту­ро­вед, пе­ре­вод­чик.

(1)Мать ма­лень­ко­го Алек­сандра Пуш­ки­на была где-то да­ле­ко, в по­ме­стье чёрного деда, о ко­то­ром ро­ди­те­ли не го­во­ри­ли. (2)Саша при­вык к лю­бо­пыт­ству маль­чи­шек и про­хо­жих: лицо его было смуг­лое, во­ло­сы, свет­лые, не­по­слуш­ные, кур­ча­ви­лись.

(3)Ему го­во­ри­ли, что дед умер; те­перь он умер вто­рич­но. (4)Судь­ба этого тёмного деда чрез­вы­чай­но его за­ни­ма­ла. (5)Те­перь у них было по­ме­стье, о ко­то­ром отец ска­зал, что там пре­крас­ное озеро. (6)Мать уеха­ла, рас­це­ло­вав ма­лень­ких в щёки, а его  — в го­ло­ву. (7)И те­перь он был на сво­бо­де.

(8)По утрам он ино­гда видел ви­но­ва­тую фи­гу­ру отца. (9)Отец воз­вра­щал­ся от­ку­да-то и быст­ро се­ме­нил к себе в ка­би­нет. (10)Саша пре­крас­но знал его по­ход­ку: так отец яв­лял­ся домой, когда бо­ял­ся ма­те­ри. (11)К ве­че­ру отец ис­че­зал. (12)Слу­ча­лось, что ка­би­нет пу­сто­вал и день, и два. (13)В ка­би­не­те Алек­сандр на­учил­ся рас­по­ря­жать­ся, как в за­хва­чен­ном вра­же­ском ла­ге­ре. (14)Он перечёл много от­цов­ских книг, ле­жав­ших в бес­по­ряд­ке на окнах. (15)Это были анек­до­ты, быст­рые и от­ры­ви­стые. (16)Он узнал об из­ме­нах, об ост­рых от­ве­тах ко­ро­лей, о рим­ских пол­ко­вод­цах, прочёл о людях, ко­то­рые, уми­рая на плахе, де­ла­ли ост­рые за­ме­ча­ния.

(17)Он читал от­ры­ви­сто и быст­ро, без раз­бо­ра. (18)Его очень занял порт­рет Воль­те­ра: по­лу­о­бе­зья­нья го­ло­ва ста­ри­ка с длин­ны­ми, вы­тя­ну­ты­ми вперёд гу­ба­ми, в ноч­ном белом кол­па­ке. (19)Это был муд­рец, поэт и шалун; он сме­ял­ся над королём Фре­де­ри­ком и всю жизнь хит­рил.

(20)Стихи нра­ви­лись ему более, чем всё дру­гое, в них рифма была как бы до­ка­за­тель­ством ис­тин­но­сти про­ис­ше­ствия. (21)Он читал быст­ро, вы­би­рая гла­за­ми концы сти­хов и кусая в со­вер­шен­ном са­мо­заб­ве­нии кон­чи­ки смуг­лых паль­цев. (22)При каком-ни­будь шуме он ловко ста­вил книж­ку на место и, вы­тя­нув шею, при­го­тов­лял­ся к не­ожи­дан­но­сти. (23)Во­об­ще осе­нью этого года он вдруг пе­ре­ме­нил­ся. (24)Ис­чез­ла мед­лен­ная по­ход­ка уваль­ня; мед­лен­ный и как бы все­гда во­про­ша­ю­щий взгляд стал быст­рым и живым. (25)Ему было семь лет.

(26)Те­перь, когда мать уеха­ла в уна­сле­до­ван­ное по­ме­стье, дви­же­нья его стали вдруг сво­бод­ны и быст­ры.

(27)Ему ни­че­го не сто­и­ло без уси­лия и раз­бе­га вспрыг­нуть на стол, пе­ре­ско­чить через крес­ло. (28)Ему не си­де­лось на одном месте, не­ожи­дан­но для са­мо­го себя он вска­ки­вал и ронял книгу, менял место. (29)Он играл в мяч на дворе с маль­чиш­ка­ми и верно на­хо­дил цель взгля­дом и мыш­ца­ми всего тела.

(30)Почти весь день про­во­дил он в де­ви­чьей. (31)Арина вна­ча­ле на него вор­ча­ла, но вско­ре пе­ре­ста­ла. (32)Де­вуш­ки при­вык­ли к лю­бо­пыт­но­му бар­чон­ку, здо­ро­ва­лись с ним на­рас­пев. (33)Они пели дол­гие, про­тяж­ные песни, и лица их ста­но­ви­лись серьёзными. (34)За­ме­тив, что песни ему по­лю­би­лись, они вся­кий раз, когда он при­хо­дил, пели ему. (35)Так они спели песню про «белы снеги», про берёзу, про си­ни­цу.

(36)Жизнь его те­перь стала вдруг полна.

(37)Ба­ло­вень Лёвушка хны­кал без ма­те­ри. (38)Олень­ка, во всём по­хо­жая на тётку Анну Львов­ну, по не­сколь­ку раз в день за­гля­ды­ва­ла в ком­на­ты отца  — здесь ли; Ни­ко­лень­ка льнул к Арине, за­ры­ва­ясь носом в её подол.

(39)А Алек­сандр на­сла­ждал­ся сво­бо­дой.

(40)Те­перь перед сном, лёжа в по­сте­ли, он долго, тихо сме­ял­ся, за­ры­ва­ясь в по­душ­ки. (41)Арина с огор­че­ни­ем на него смот­ре­ла; она ду­ма­ла, что он опять на­про­ка­зил.

(42)Про­ка­зы его те­перь, после отъ­ез­да ма­те­ри, схо­ди­ли с рук; не­за­мет­но был отбит край хру­сталь­но­го гра­фи­на; он мячом попал в порт­рет де­душ­ки Льва Алек­сан­дро­ви­ча в го­сти­ной, так что холст по­дал­ся и крас­ка по­сы­па­лась. (43)Арина об­мер­ла, но обо­ш­лось. (44)Сер­гей Льво­вич редко смот­рел на от­цов­ский порт­рет и ни­че­го не за­ме­тил. (45)«Дед-то ажно морг­нул на стен­ке, вот горе»,  — го­во­ри­ла Арина.

(46)Она кре­сти­ла его и сер­ди­лась. (47)Ска­зок она ему на ночь боль­ше не рас­ска­зы­ва­ла, от ска­зок он долго не мог за­снуть. (48)Сказ­ки она на­чи­на­ла по­рань­ше, под вечер. (49)Он ни­ко­гда её не пре­ры­вал, ни о чём не рас­спра­ши­вал.

(50)А перед сном он сме­ял­ся. (51)От сча­стья.

(По Ю. Н. Ты­ня­но­ву*)

* Юрий Ни­ко­ла­е­вич Ты­ня­нов (1894–1943)  — рус­ский со­вет­ский про­за­ик, дра­ма­тург, сце­на­рист, пе­ре­вод­чик, ли­те­ра­ту­ро­вед и кри­тик, пред­ста­ви­тель рус­ско­го фор­ма­лиз­ма.

(1)День­ги кон­чи­лись не­ожи­дан­но. (2)Ещё вчера Анну Вя­че­сла­вов­ну ра­до­вал при­ят­ный шорох купюр в ви­дав­шем виды порт­мо­не, а се­год­ня она смог­ла об­на­ру­жить толь­ко мятую пя­ти­де­ся­ти­рублёвку. (3)До пен­сии оста­ва­лось боль­ше не­де­ли.

(4)Она при­се­ла на диван и об­ве­ла взгля­дом го­сти­ную. (5)Сле­до­ва­ло что-то про­дать из со­дер­жи­мо­го боль­шой, вну­ша­ю­щей по­чте­ние горки. (6)Сын про­сил ни­ко­гда этого не де­лать, сразу об­ра­щать­ся к нему, но Анна Вя­че­сла­вов­на была уве­ре­на, что он и не за­ме­тит от­сут­ствия какой-ни­будь изящ­ной чашки.

(7)Анна Вя­че­сла­вов­на вы­бра­ла ста­ту­эт­ку дав­ниш­не­го не­мец­ко­го про­из­вод­ства, потом от­пра­ви­лась в ко­мис­си­он­ный ма­га­зин рас­по­ло­жен­ный со­всем не­да­ле­ко. (8)Её ждало разо­ча­ро­ва­ние. (9)Сло­во­охот­ли­вая вла­де­ли­ца об­ве­ла рукой сплошь за­став­лен­ные ста­ту­эт­ка­ми и хру­сталём полки, вздох­ну­ла и ска­за­ла, что взять что-то «в день­ги» не по­лу­чит­ся, об этом не может быть и речи, толь­ко на ко­мис­сию, да и то не­из­вест­но, когда всё это про­даст­ся, спрос в по­след­нее время резко упал. (10)В уте­ше­ние она дала Анне Вя­че­сла­вовне те­ле­фон ка­ко­го-то ан­ти­ква­ра, ко­то­рый может ку­пить всё за живые день­ги, но, ко­неч­но, де­шев­ле.

(11)Дома Анна Вя­че­сла­вов­на после не­ко­то­ро­го раз­ду­мья на­бра­ла за­пи­сан­ный номер. (12)Голос в те­ле­фон­ной труб­ке вну­шал до­ве­рие. (13)Он вы­слу­шал Анну Вя­че­сла­вов­ну, за­пи­сал адрес и по­обе­щал подъ­е­хать се­год­ня же. (14)Ан­ти­квар ока­зал­ся срав­ни­тель­но мо­ло­дым че­ло­ве­ком, вы­со­ким, улыб­чи­вым, при­ят­ной на­руж­но­сти, рас­по­ла­га­ю­щим к себе. (15)«Ну, по­ка­зы­вай­те, что у вас тут есть»,  — по-хо­зяй­ски огля­дел­ся он. (16)Анна Вя­че­сла­вов­на по­ка­за­ла ста­ту­эт­ку. (17)«А вот там и там у вас еще что?»  — стал спра­ши­вать тот. (18)Анна Вя­че­сла­вов­на за­ик­ну­лась было, что ни­че­го боль­ше она про­да­вать не со­би­ра­ет­ся, ей бы толь­ко до пен­сии до­жить. (19)«А перед сле­ду­ю­щей пен­си­ей снова мне по­зво­ни­те? (20)Да­вай­те со­зда­дим задел, чтоб у вас был не­боль­шой ка­пи­тал на чёрный день»,  — мо­ло­дой че­ло­век зву­чал убе­ди­тель­но. (21)К тому же Анна Вя­че­сла­вов­на чув­ство­ва­ла, как на неё на­ка­ты­ва­ет уста­лость, сил со­про­тив­лять­ся не было.

(22)«Вот за это всё  — пят­на­дцать тысяч три­ста руб­лей,  — ска­зал он.  — (23)Я даю самую луч­шую цену, спро­си­те у кого хо­ти­те». (24)Чтобы не­мно­го вы­га­дать время на раз­мыш­ле­ние, Анна Вя­че­сла­вов­на пред­ло­жи­ла мо­ло­до­му че­ло­ве­ку чаю.

(25)Пока они пили чай, она рас­ска­зы­ва­ла ему свою жизнь. (26)Мо­ло­дой че­ло­век слу­шал вни­ма­тель­но. (27)Хо­те­лось вспо­ми­нать и вспо­ми­нать. (28)Мо­ло­дой стат­ный Алёша в ладно си­дя­щей во­ен­ной форме с бо­е­вы­ми на­гра­да­ми, поэт Кон­стан­тин Си­мо­нов с се­ды­ми вис­ка­ми и ум­ны­ми, не­мно­го груст­ны­ми гла­за­ми, и рядом ху­день­кая дев­чон­ка-бло­кад­ни­ца. (29)«И что потом?»  — спро­сил мо­ло­дой че­ло­век. (30)«Алёша по­про­сил его на книге рас­пи­сать­ся. (31)А тот, как узнал, что его зовут Алёша, на­пи­сал: (32)Ты, ко­неч­но, пом­нишь, Алёша, до­ро­ги войны… (33)Сча­стья тебе в мир­ной жизни! (34)На меня по­смот­рел и хитро так под­миг­нул». (35)Мо­ло­дой че­ло­век за­ин­те­ре­со­вал­ся. (36)«А уви­деть ав­то­граф Си­мо­но­ва можно?» (37)Анна Вя­че­сла­вов­на до­ста­ла то­нень­кий вет­хий сбор­ник на жёлтой бу­ма­ге, ста­ра­тель­но упа­ко­ван­ный в пла­сти­ко­вый пакет, осто­рож­но вы­ну­ла и рас­кры­ла первую стра­ни­цу. (38)Мо­ло­дой че­ло­век вни­ма­тель­но раз­гля­ды­вал си­мо­нов­ский ав­то­граф. (39)«До­бав­лю за это ты­ся­чу две­сти, всего будет шест­на­дцать с по­ло­ви­ной»,  — про­изнёс он. (40)«Что вы, что вы,  — за­ма­ха­ла ру­ка­ми Анна Вя­че­сла­вов­на,  — это не продаётся». (41)Мо­ло­дой че­ло­век не стал на­ста­и­вать.

(42)Он по­про­сил пачку ста­рых газет и при­нял­ся па­ко­вать вещи.(43)Анне Вя­че­сла­вовне хо­те­лось, чтобы он по­ско­рее ушёл, и от­че­го-то было стыд­но.

(44)«Да, вы зна­е­те,  — ска­зал мо­ло­дой че­ло­век.  — у меня есть друг, он фанат Си­мо­но­ва, трясётся над каж­дой его строч­кой. (45)Можно я возь­му вашу кни­жеч­ку на пару дней, другу по­ка­жу. (46)Через два дня верну. (47)Кол­лек­ци­о­не­ры, они, зна­е­те, су­ма­сшед­шие люди». (48)Анна Вя­че­сла­вов­на хо­те­ла от­ка­зать, но язык не по­вер­нул­ся. (49)Че­ло­век ведь дей­стви­тель­но любит Си­мо­но­ва, ему важно этот ав­то­граф уви­деть сво­и­ми гла­за­ми. (50)Мо­ло­дой че­ло­век рас­це­нил мол­ча­ние как со­гла­сие и быст­ро

сунул книж­ку в сумку.

(51)Через два дня он не по­явил­ся. (52)На пятый день Анна Вя­че­сла­вов­на по­зво­ни­ла ему сама. (53)«Я в ко­ман­ди­ров­ке,  — от­ве­тил мо­ло­дой че­ло­век.  — (54)При­еду через два дня  — и сразу к вам с книж­кой». (55)После этого раз­го­во­ра про­шла не­де­ля. (56)Анна Вя­че­сла­вов­на по­зво­ни­ла ещё раз. (57)«Да-да, я всё помню,  — от­ве­тил мо­ло­дой че­ло­век.  — (58)Зав­тра я у вас». (59)Так про­дол­жа­лось с месяц. (60)В конце кон­цов мо­ло­дой че­ло­век пред­ло­жил за­ме­нить утра­чен­ную книж­ку со­бра­ни­ем со­чи­не­ний Си­мо­но­ва. (61)«Ну как вы не по­ни­ма­е­те,  — чуть не пла­ка­ла Анна Вя­че­сла­вов­на,  — там же ав­то­граф Си­мо­но­ва. (62)Алёше. (63)Это для меня так важно». (64)Мо­ло­дой че­ло­век по­мол­чал в труб­ку. (65)«Это всего лишь книга,  — ска­зал он.  — (66)Стихи Си­мо­но­ва вы найдёте в любом дру­гом из­да­нии, и в Ин­тер­не­те их полно. (67)А ав­то­граф, ну что ав­то­граф. (68)Всего лишь не­сколь­ко слов, на­пи­сан­ных давно умер­шим че­ло­ве­ком. (69)У него даже мо­ги­лы нет, прах по полю раз­ве­я­ли. (70)Ну, из­ви­ни­те, так по­лу­чи­лось». (71)После этого он пе­ре­стал от­ве­чать на звон­ки.

(72)Анна Вя­че­сла­вов­на про­жи­ла ужас­ный месяц. (73)Её му­чи­ла со­весть, она чув­ство­ва­ла себя пре­да­тель­ни­цей  — по от­но­ше­нию к Алёше, к сов­мест­но про­жи­тым счаст­ли­вым годам, к сов­мест­но на­жи­тым вещам, не пред­став­ляв­шим ан­ти­квар­ной цен­но­сти, но таким до­ро­гим им обоим. (74)Вско­ре она слег­ла и боль­ше уже не вста­ва­ла. (75)Сын при­е­хал про­ве­дать за­бо­лев­шую мать и со­вер­шен­но не за­ме­тил из­ряд­но опу­стев­шей горки. (76)А про ав­то­граф Си­мо­но­ва Анна Вя­че­сла­вов­на ска­зать ему по­бо­я­лась. (77)Это ему знать ни к чему. (78)Это ка­са­лось толь­ко её и Алёши, с ко­то­рым ей скоро пред­сто­я­ло уви­деть­ся.

(По Н. С. Лит­ви­нец*)

* Нина Сер­ге­ев­на Лит­ви­нец (род. в 1947 г.)  — рос­сий­ская пи­са­тель­ни­ца, ли­те­ра­ту­ро­вед, пе­ре­вод­чик.

(1)Придя в Пуш­кин­ский Дом чет­верть века назад, на боль­шом ду­бо­вом шкафу, слу­жа­щем в От­де­ле древ­не­рус­ской ли­те­ра­ту­ры до­с­кой объ­яв­ле­ний, я уви­дел при­ме­ча­тель­ный до­ку­мент. (2)Он был оза­глав­лен «Не ре­ко­мен­ду­ет­ся» и под­пи­сан за­ве­ду­ю­щим От­де­лом Д. С. Лихачёвым. (3)Своим со­труд­ни­кам Дмит­рий Сер­ге­е­вич не ре­ко­мен­до­вал «1. Го­во­рить и пи­сать „ин­фор­ма­ция“ там, где можно про­сто ска­зать „све­де­ния“ ; 2. Го­во­рить и пи­сать „прак­ти­че­ски“ там, где можно ска­зать „по боль­шей части“, „в боль­шин­стве слу­ча­ев“ и т. д.». (4)На­пе­ча­тав пер­вые стро­ки на ма­шин­ке, Лихачёв затем про­дол­жал спи­сок от руки, ре­гу­ляр­но до­бав­ляя в него оче­ред­ные пунк­ты.

(5)Со вре­ме­нем этот спи­сок сме­нил­ся дру­гим, об­новлённым, и по прось­бе за­ве­ду­ю­ще­го все мы при­ня­ли уча­стие в его со­став­ле­нии. (6)Там ока­за­лись слова «ка­че­ствен­но» в зна­че­нии «вы­со­ко­ка­че­ствен­но», «пе­ре­жи­вать» в зна­че­нии «вол­но­вать­ся», «вол­ни­тель­но» и много чего дру­го­го.

(7)На одном из моих пер­вых до­кла­дов в Пуш­кин­ском Доме Лихачёв также по­про­сил меня не упо­треб­лять вы­ра­же­ние «чест­но го­во­ря» («Разве всё осталь­ное вы го­во­ри­те не­чест­но?»  — спро­сил ака­де­мик). (8)По­бла­го­да­рив за по­прав­ку, я (чест­но го­во­ря) ис­пы­тал в тот мо­мент не­ко­то­рые со­мне­ния в её спра­вед­ли­во­сти. (9)А те­перь, спу­стя годы, со­гла­ша­юсь: есть в этом вы­ра­же­нии какое-то же­ман­ство. (10)В целом же, как я те­перь по­ни­маю, со­дер­жа­ние всех то­гдаш­них спис­ков и по­пра­вок от­ра­жа­ло от­но­си­тель­но бла­го­по­луч­ное со­сто­я­ние языка на­ка­ну­не боль­ших пе­ре­мен.

(11)Вспо­ми­ная, как стро­го Дмит­рий Сер­ге­е­вич сле­дил за нашей речью, я не могу пред­ста­вить себе че­ло­ве­ка, име­ю­ще­го боль­шее право на­став­лять в об­ла­сти рус­ско­го языка. (12)Лихачёву оно было дано не одним лишь его на­уч­ным и об­ще­ствен­ным ста­ту­сом. (13)Это было осо­бое право того, кто за лю­бовь к бук­вам от­си­дел срок на Со­лов­ках: вни­ма­ние об­ви­ни­те­лей привлёк его до­клад «О не­ко­то­рых пре­иму­ще­ствах ста­рой рус­ской ор­фо­гра­фии». (14)Того, кто, в сущ­но­сти, оли­це­тво­рял собой по­ня­тие нормы  — и в речи, и в жизни. (15)Нормы в её глу­бин­ном, я бы ска­зал, ос­но­во­по­ла­га­ю­щем смыс­ле. (16)Го­во­рил и писал Лихачёв очень про­сто, так про­сто, как это может поз­во­лить себе че­ло­век, мысль ко­то­ро­го уже не нуж­да­ет­ся в ор­на­мен­те.

(17)Раз­мыш­ле­ния о со­вре­мен­ном со­сто­я­нии рус­ско­го языка я не слу­чай­но начал с упо­ми­на­ния о Лихачёве. (18)Го­во­ря об из­ме­не­ни­ях, про­изо­шед­ших в нашей речи за по­след­ние два де­ся­ти­ле­тия, для со(про­ти­во)-по­став­ле­ния мне хо­те­лось пред­ло­жить нечто из об­ла­сти бес­спор­но­го  — чтобы не по­те­рять мас­шта­ба. (19)Что же до спис­ка не­ре­ко­мен­до­ван­ных слов, то он в нашем от­де­ле боль­ше не висит. (20)Не по­то­му, что кто-то из нас стал от­но­сить­ся к языку менее вни­ма­тель­но. (21)Про­сто этих слов воз­ник­ло такое мно­же­ство, что ни­ка­ко­го шкафа для них те­перь не хва­тит.

(22)В об­ла­сти рус­ской речи про­изо­шло зем­ле­тря­се­ние. (23)Если учесть на­плыв новой лек­си­ки, можно го­во­рить и о по­то­пе  — как кому нра­вит­ся. (24)Важно сле­ду­ю­щее: то, что в об­ще­ствен­но-по­ли­ти­че­ской сфере фик­си­ро­ва­лось как из­ме­не­ние строя, рас­пад СССР, пе­ре­ме­ны в струк­ту­ре об­ще­ства, ми­гра­ция на­се­ле­ния, новая фаза на­уч­но-тех­ни­че­ской ре­во­лю­ции и т. д.,  — имело и своё язы­ко­вое из­ме­ре­ние. (25)По­тря­се­ния в об­ла­сти языка ока­за­лись не мень­ши­ми, чем на полях сра­же­ний, по­то­му что во всех без ис­клю­че­ния сфе­рах бытия люди поль­зо­ва­лись язы­ком. (26)В де­вя­но­стые годы пре­сло­ву­тое бытие на­о­трез от­ка­за­лось опре­де­лять­ся со­зна­ни­ем. (27)Оно вышло из-под кон­тро­ля, стало на дыбы и рух­ну­ло на наше бед­ное со­зна­ние с его глав­ным ин­стру­мен­том  — язы­ком. (28)Те­перь, когда пыль, что на­зы­ва­ет­ся, осела, впол­не умест­но оце­нить воз­ник­шие в языке из­ме­не­ния и по­ду­мать, как нам с ними быть.

(По Е. Г. Во­до­лаз­ки­ну*)

* Ев­ге­ний Гер­ма­но­вич Во­до­лаз­кин (род. в 1964 г.)  — рус­ский пи­са­тель и ли­те­ра­ту­ро­вед; док­тор фи­ло­ло­ги­че­ских наук.

(1)Была пас­мур­ная хо­лод­ная осень. (2)Низ­кое бре­вен­ча­тое зда­ние не­боль­шой стан­ции по­чер­не­ло от до­ждей. (3)Дул рез­кий се­вер­ный ветер, сви­стел в чер­дач­ном окне, силь­но рас­ка­чи­вал голые сучья берёз.

(4)У сло­ман­ной ко­но­вя­зи, низко све­сив го­ло­ву, рас­ста­вив оплыв­шие ноги, сто­я­ла ло­шадь. (5)Ветер от­ки­ды­вал у ней хвост на сто­ро­ну, ше­ве­лил гри­вой, сеном на те­ле­ге, дёргал за по­во­дья. (6)Но ло­шадь не под­ни­ма­ла го­ло­вы и не от­кры­ва­ла глаз.

(7)Возле те­ле­ги на че­мо­да­не сидел вих­ра­стый рябой па­рень в ко­жа­ном паль­то, с гру­бым, тяжёлым и плос­ким лицом. (8)Он по­гла­жи­вал под­бо­ро­док крас­ной ко­рот­ко­па­лой рукой, угрю­мо смот­рел в землю.

(9)Рядом с ним сто­я­ла де­вуш­ка с при­пух­ши­ми гла­за­ми и вы­бив­шей­ся из-под плат­ка пря­дью волос. (10)В лице её, блед­ном и уста­лом, не было уже ни на­деж­ды, ни же­ла­ния; оно ка­за­лось хо­лод­ным, рав­но­душ­ным. (11)И толь­ко в тос­ку­ю­щих тёмных гла­зах её при­та­и­лось что-то бо­лез­нен­но-не­вы­ска­зан­ное.

(12)Она ста­ра­лась стать спи­ной к ветру, не от­ры­ва­ясь смот­ре­ла на белое хря­ще­ва­тое ухо парня.

(13)Со сла­бым шо­ро­хом ка­ти­лись по пер­ро­ну ли­стья. (14)Кру­гом было сыро и зябко...

— (15)Те­перь моё дело  — по­ря­док!  — за­го­во­рил вдруг па­рень.  — (16)Чего мне те­перь в кол­хо­зе? (17)Дом? (18)Дом пус­кай ма­те­ри с сест­рой достаётся, не жалко. (19)Я в об­ласть яв­люсь, сей­час мне тре­не­ра дадут, опять же, квар­ти­ру... (20)Штан­ги­сты-то у нас какие? (21)На со­рев­но­ва­ни­ях был, видал: са­мо­луч­шие еле на пер­вый раз­ряд идут. (22)А я вон норму ма­сте­ра жи­ма­нул за­про­сто! (23)Чуешь?

— (24)А я как же?  — тихо спро­си­ла де­вуш­ка.

— (25)Ты-то?  — па­рень по­ко­сил­ся на неё, каш­ля­нул.  — (26)Го­во­ре­но было. (27)Дай огля­жусь  — при­еду. (28)Мне сей­час не­ко­гда... (29)Мне на ре­кор­ды да­вить надо. (30)У меня сила нут­ря­ная, ты по­го­ди ма­лень­ко, я их там всех вме­сте по­при­жму. (31)За гра­ни­цу ез­дить буду, жи­ту­ха начнётся  — дай бог! (32)Н-да... (33)А к тебе при­еду... (34)Я потом это... на­пи­шу...

(35)Вдали по­слы­шал­ся сла­бый, не­яс­ный шум по­ез­да; уны­лую ти­ши­ну хму­ро­го дня про­ре­зал тон­кий тя­гу­чий гудок. (36)Поезд по­ка­зал­ся из-за леса, быст­ро при­бли­зил­ся, сбав­ляя ход, про­кри­чал ещё раз. (37)Па­рень под­нял­ся, по­смот­рел на де­вуш­ку: та си­ли­лась улыб­нуть­ся, но губы не слу­ша­лись, тряс­лись.

— (38)А ну, хва­тит!  — про­вор­чал па­рень, на­ги­ба­ясь за че­мо­да­ном.  — (39)Слы­ха­ла? (40)Хва­тит, я го­во­рю!

(41)Вагон мягко оста­но­вил­ся возле них. (42)В там­бу­ре тол­пи­лись из­мя­тые, блед­ные пас­са­жи­ры, с лю­бо­пыт­ством вы­гля­ды­ва­ли на­ру­жу.

(43)Па­рень по­ста­вил че­мо­дан на под­нож­ку ва­го­на, по­вер­нул­ся к де­вуш­ке.

— (44)Ну, про­щай, что ли,  — тя­же­ло про­го­во­рил он и сунул руки в кар­ма­ны.

(45)У де­вуш­ки по­полз­ли по щекам слёзы. (46)Она всхлип­ну­ла, уткну­лась парню в плечо.

— (47)Скуч­но мне будет,  — шеп­та­ла она.  — (48)Пиши по­ча­ще-то...

(49)Слы­шишь? (50)Пиши-и... (51)Ведь при­е­дешь?

— (52)Ска­за­но уже,  — не­охот­но и ис­пу­ган­но го­во­рил па­рень.  —

(53)Обо­три слёзы-то... (54)Ну!

— (55)Да я ни­че­го,  — шеп­та­ла де­вуш­ка, за­ды­ха­ясь, быст­ро, по-бе­ли­чьи сти­рая слёзы и влюблённо глядя в лицо парню.  — (56)Одна я оста­юсь. (57)Помни, о чём го­во­ри­ли-то...

— (58)Я помню, мне что!  — хмуро бор­мо­тал па­рень, за­ди­рая го­ло­ву и по­во­дя гла­за­ми.

— (59)А мне... (60)Я всю жизнь для тебя... (61)Ты знай это!

— (62)Ска­за­но... – буб­нил па­рень, рав­но­душ­но глядя себе под ноги. (63)Два раза над­трес­ну­то, жидко уда­рил ко­ло­кол.

— (64)Граж­да­нин, по­про­шу в вагон, оста­не­тесь...  — ска­зал про­вод­ник и пер­вым полез то­роп­ли­во на пло­щад­ку.

(65)Де­вуш­ка по­блед­не­ла, схва­ти­лась рукою за рот.

— (66)Вася!  — за­кри­ча­ла она и не­ви­дя­щим взгля­дом по­смот­ре­ла на пас­са­жи­ров: те сразу от­вер­ну­лись.  — (67)Вася! (68)По... по­це­луй же...

— (69)Мне что...  — про­бор­мо­тал па­рень, за­трав­лен­но по­ко­сил­ся назад и на­гнул­ся к де­вуш­ке. (70)Потом вы­пря­мил­ся, слов­но кон­чил тяжёлую ра­бо­ту, вско­чил на под­нож­ку.

(71)Под ва­го­на­ми за­ши­пе­ло, сдав­лен­но крик­нул впе­ре­ди па­ро­воз, и так же сдав­лен­но ото­зва­лось из леса ко­рот­кое, глу­хое эхо. (72)Ва­го­ны едва уло­ви­мо тро­ну­лись. (73)За­скри­пе­ли шпалы. (74)Па­рень стоял на под­нож­ке, хмуро смот­рел на де­вуш­ку, потом по­крас­нел и не­гром­ко крик­нул:

— Слышь... (75)Не при­еду я боль­ше! (76)Слышь...

(77)Он оска­лил­ся, силь­но втя­нул в себя воз­дух, ска­зал ещё что-то не­по­нят­ное, злое и, взяв с под­нож­ки че­мо­дан, боком полез в там­бур.

(78)Поезд быст­ро скрыл­ся за ближ­ним лесом. (79)Стало тихо. (80)Шар­кая по земле но­га­ми, подошёл на­чаль­ник стан­ции, оста­но­вил­ся за спи­ной де­вуш­ки, зев­нул.

— (81)Уехал?  — спро­сил он.  — (82)Н-да... (83)Нынче все едут. (84)Скоро и я уеду... (85)На юг по­дам­ся. (86)Тут скука, дожди... (87)А там, на юге-то, теп­лынь! (88)Эти  — как их?  — ки­па­ри­сы...

(89)Оки­нул взгля­дом фи­гу­ру де­вуш­ки, спро­сил не­гром­ко и рав­но­душ­но:

— Вы не из «Крас­но­го маяка» бу­де­те? (90)Вон оно что... (91)А по­го­да-то  — сво­лочь.

(92)И ушёл, во­ло­ча ноги, ста­ра­тель­но об­хо­дя лужи.

(93)Де­вуш­ка долго ещё сто­я­ла на пу­стой плат­фор­ме, смот­ре­ла прямо перед собой и ни­че­го не ви­де­ла: ни тёмного, мок­ро­го леса, ни туск­ло бле­стев­ших рель­сов, ни бурой ник­лой травы... (94)Ви­де­ла она рябое и гру­бое лицо парня.

(95)На­ко­нец вздох­ну­ла, вы­тер­ла мокрое лицо, пошла к ло­ша­ди, за­бра­лась на те­ле­гу, тро­ну­ла вожжи. (96)Ло­шадь по­да­лась назад, вяло мах­ну­ла хво­стом, с тру­дом пе­ре­став­ляя ноги, пошла мимо па­ли­сад­ни­ка, мимо сто­гов сена и сло­жен­ных крест-на­крест шпал к просёлоч­ной до­ро­ге.

(97)Де­вуш­ка си­де­ла не ше­ве­лясь, глядя по­верх дуги, потом в по­след­ний раз огля­ну­лась на по­лу­ста­нок и легла в те­ле­ге нич­ком.

(По Ю. П. Ка­за­ко­ву*)

* Ка­за­ков Юрий Пав­ло­вич (1927−1982)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, сце­на­рист; один из круп­ней­ших пред­ста­ви­те­лей со­вет­ской но­вел­ли­сти­ки.

(1)Во дворе дет­ско­го сада сто­я­ло не­сколь­ко ста­рых, раз­ве­си­стых гру­ше­вых де­ре­вьев. (2)Мы жадно сле­ди­ли за тем, как они цве­тут, мед­лен­но на­ли­ва­ют­ся за лето и, на­ко­нец, по­спе­ва­ют в сен­тяб­ре.

(3)Ино­гда, про­ше­ле­стев в лист­ве, груша за­дум­чи­во па­да­ла на землю, усы­пан­ную мяг­ким пес­ком. (4)И тут толь­ко не зевай.

(5)И вот од­на­ж­ды на моих гла­зах огром­ная крас­но­бо­кая груша тупо шлёпну­лась на землю. (6)Она по­ка­ти­лась к бачку с водой, где пила воду чи­стень­кая де­воч­ка с ан­гель­ским ли­чи­ком. (7)Груша под­ка­ти­лась к её ногам, но де­воч­ка ни­че­го не за­ме­ти­ла. (8)Что это было за мгно­ве­ние! (9)Вол­не­ние сда­ви­ло мне горло. (10)Я был от груши до­воль­но да­ле­ко. (11)Сей­час де­воч­ка оторвётся от круж­ки и уви­дит её. (12)На цы­поч­ках, почти не дыша, я под­бе­жал и схва­тил грушу, сва­лив­шись у самых ног де­воч­ки. (13)Она над­мен­но взмах­ну­ла ко­сич­ка­ми и от­стра­ни­лась, но, поняв, в чём дело, на­хму­ри­лась.

— (14)Сей­час же отдай,  — ска­за­ла она,  — я её пер­вая за­ме­ти­ла.

(15)Бес­си­лие лжи было оче­вид­ным. (16)Я мол­чал, чув­ствуя, как улыб­ка тор­же­ства раз­дви­га­ет мне губы. (17)Это была ве­ли­ко­леп­ная груша. (18)Я такой ещё не видел. (19)Огром­ная, она не укла­ды­ва­лась на моей ла­до­ни, и я одной рукой при­жи­мал её к груди, а дру­гой очи­щал от пес­чи­нок её по­вре­ждённый от соб­ствен­ной тя­же­сти, со­ча­щий­ся бок. (20)Сей­час мои зубы вон­зят­ся в плод, и я буду есть, при­чмо­ки­вая от удо­воль­ствия и глядя на де­воч­ку наг­лы­ми не­вин­ны­ми гла­за­ми.

(21)И вот я стою перед де­воч­кой и медлю, пред­вку­шая, но тут на беду под­хо­дит к нам вос­пи­та­тель­ни­ца из груп­пы де­воч­ки  — тётя Вера  — и спра­ши­ва­ет ме­до­вым го­ло­сом:

– Как по­сту­па­ют хо­ро­шие маль­чи­ки, когда на­хо­дят грушу?

(22)Я за­тос­ко­вал. (23)Я знал, что и пло­хие, и хо­ро­шие маль­чи­ки съе­да­ют най­ден­ные груши, даже если они чер­ви­вые. (24)Но тётя Вера ждала ка­ко­го-то дру­го­го от­ве­та, ко­то­рый явно гро­зил по­те­рей до­бы­чи. (25)По­это­му я мол­чал.

(26)Тогда тётя Вера об­ра­ти­лась к Ле­ноч­ке:

— Как по­сту­па­ют хо­ро­шие де­воч­ки, когда на­хо­дят грушу?

— (27)Хо­ро­шие де­воч­ки от­да­ют грушу тёте Вере,  — лас­ко­во ска­за­ла Ле­ноч­ка. (28)Такая гру­бая лесть слег­ка сму­ти­ла вос­пи­та­тель­ни­цу. (29)Она ре­ши­ла по­пра­вить дело и ска­за­ла:

— А для чего они от­да­ют грушу тёте Вере?

— (30)Чтобы тётя Вера её ску­ша­ла,  — ска­за­ла Ле­ноч­ка, пре­дан­но глядя на вос­пи­та­тель­ни­цу.

— (31)Нет, Ле­ноч­ка,  — мягко по­пра­ви­ла она свою лю­би­ми­цу и, уже об­ра­ща­ясь к обоим, до­ба­ви­ла:  — (32)Груша пойдёт на ком­пот, чтобы всем до­ста­лось.

(33)С этими сло­ва­ми тётя Вера ото­бра­ла у меня грушу и, не зная, куда её по­ло­жить, су­ну­ла в раз­вил­ку ство­ла, как бы вер­нув плод её на­сто­я­ще­му хо­зя­и­ну.

(34)Убе­див­шись, что грушу не­воз­мож­но до­стать, я, как это ни стран­но, до­воль­но быст­ро успо­ко­ил­ся. (35)Мысль, что моя груша пойдёт на общий ком­пот, до­став­ля­ла взрос­лое удо­воль­ствие. (36)Я по­чув­ство­вал себя го­су­дар­ствен­ным че­ло­ве­ком, одним из тех, кто кор­мит детей дет­ско­го сада. (37)Я по­ха­жи­вал возле де­ре­ва, со­лид­но за­ло­жив руки за спину, ни­ко­го не под­пус­кая слиш­ком близ­ко. (38)Как бы между про­чим по­яс­нял, что грушу нашёл я и доб­ро­воль­но отдал на общий ком­пот. (39)Тогда я ещё не знал, что луч­ший страж доб­ро­де­те­ли  — вы­нуж­ден­ная доб­ро­де­тель.

(40)За обе­дом на тре­тье по­да­ли ком­пот. (41)Я до­ста­вал из него фрук­ты и скром­но ел их, ак­ку­рат­но вы­кла­ды­вая ко­сточ­ки в та­рел­ку, а не ста­ра­ясь, как обыч­но, вы­дуть их кому-ни­будь в лицо. (42)Сам я о груше не на­по­ми­нал, но мне ка­за­лось есте­ствен­ным, что дру­гие о ней вспом­нят. (43)Од­на­ко все ве­се­ло упле­та­ли ком­пот, и никто не вспо­ми­нал о моей груше. (44)Не­бла­го­дар­ность че­ло­ве­че­ства слег­ка уяз­ви­ла меня, и я по­чув­ство­вал себя со­всем взрос­лым. (45)Мне было при­ят­но ви­деть во­круг себя столь­ко не­бла­го­дар­ных детей.

(46)Но самое страш­ное ждало впе­ре­ди. (47)Выйдя из дет­ско­го сада, я за­ме­тил тётю Веру, она сто­я­ла на тро­туа­ре и раз­го­ва­ри­ва­ла с кем-то.

(48)В руках её по­ка­чи­ва­лась сетка, на дне ко­то­рой ле­жа­ла моя груша. (49)Моя груша! (50)Я не мог не узнать её крас­ный бок. (51)Но я не хотел ве­рить своим гла­зам. (52)Я обошёл тётю Веру и по­смот­рел на грушу с дру­го­го бока. (53)Ко­неч­но, моя. (54)С этой сто­ро­ны она была раз­би­та, как тогда, толь­ко рана по­тем­не­ла. (55)Я вздрог­нул и по­смот­рел на тётю Веру. (56)Наши взгля­ды встре­ти­лись. (57)Я по­чув­ство­вал, что не­удер­жи­мо крас­нею от стыда, боясь, что она до­га­да­ет­ся, что я всё знаю.

(58)Воз­мож­но, она про­сто так по­смот­ре­ла, но я бро­сил­ся бе­жать и бежал до са­мо­го дома.

(59)Так окон­чи­лась моя вто­рая по­пыт­ка стать взрос­лым. (60)Во время пер­вой я вы­ма­зал го­ло­ву киселём и плот­но за­че­сал во­ло­сы назад. (61)Ве­ли­ко­леп­ная причёска дер­жа­лась до ве­че­ра. (62)Ве­че­ром го­ло­ву мою не­щад­но на­мы­ли­ли и, с хру­стом раз­ди­рая во­ло­сы, вер­ну­ли их в обыч­ное со­сто­я­ние.

(63)После груши я решил с этим делом не очень спе­шить, хотя все мои лю­би­мые герои, на­чи­ная от Ива­нуш­ки-ду­рач­ка и до че­люс­кин­цев, были взрос­лы­ми лю­дь­ми.

(64)Воз­мож­но, я пе­ре­усерд­ство­вал в этом ре­ше­нии, по­то­му что те­перь ино­гда по­па­даю впро­сак, как го­во­рят, из-за дет­ской до­вер­чи­во­сти. (65)Зато есть и свои пре­иму­ще­ства. (66)Так на­зы­ва­е­мые ду­шев­ные раны на мне быст­ро за­жи­ва­ют, как на детях и со­ба­ках.

(По Ф. А. Ис­кан­де­ру*)

* Фа­зиль Аб­ду­ло­вич Ис­кан­дер (1929−2016)  — рус­ский про­за­ик, жур­на­лист, поэт, сце­на­рист, об­ще­ствен­ный де­я­тель.