(1)Я стал поды­мать­ся на Без­об­дал, гору, от­де­ля­ю­щую Гру­зию от древ­ней Ар­ме­нии. (2)Че­ло­век мой со вьюч­ны­ми ло­ша­дь­ми от меня от­стал. (3)Я ехал один в цве­ту­щей пу­сты­не, окружённой из­да­ли го­ра­ми. (4)Про­шло более шести часов, и я начал удив­лять­ся про­стран­ству пе­ре­хо­да. (5)Я уви­дел в сто­ро­не груды кам­ней, по­хо­жие на сакли, и от­пра­вил­ся к ним. (6)В самом деле, я при­е­хал в ар­мян­скую де­рев­ню. (7)От­дох­нув не­сколь­ко минут, я пу­стил­ся далее и на вы­со­ком бе­ре­гу реки уви­дел про­тив себя кре­пость Гер­ге­ры. (8)Три по­то­ка с шумом и пеной низ­вер­га­лись с вы­со­ко­го бе­ре­га. (9)Я пе­ре­ехал через реку.

(10)Два вола, впряжённые в арбу, поды­ма­лись по кру­той до­ро­ге. (11)Не­сколь­ко гру­зин со­про­вож­да­ли арбу. (12)«От­ку­да вы?» – спро­сил я их. (13)«Из Те­ге­ра­на». – (14)«Что вы везёте?» – (15)«Гри­бо­еда». (16)Это было тело уби­то­го Гри­бо­едо­ва, ко­то­рое пре­про­вож­да­ли в Ти­флис. (17)Не думал я встре­тить уже когда-ни­будь на­ше­го Гри­бо­едо­ва!

(18)Я рас­стал­ся с ним в про­шлом году, в Пе­тер­бур­ге, пред отъ­ез­дом его в Пер­сию. (19)Он был пе­ча­лен и имел стран­ные пред­чув­ствия. (20)Я было хотел его успо­ко­ить; он мне ска­зал:(21)«Вы ещё не зна­е­те этих людей - вы уви­ди­те, что дело дойдёт до ножей». (22)Он по­ла­гал, что при­чи­ною кро­во­про­ли­тия будет смерть шаха и меж­до­усо­би­ца его се­ми­де­ся­ти сы­но­вей. (23)Но пре­ста­ре­лый шах еще жив, а про­ро­че­ские слова Гри­бо­едо­ва сбы­лись. (24)Он погиб под кин­жа­ла­ми пер­си­ян, жерт­вой же­сто­ко­сти и ве­ро­лом­ства. (25)Обез­об­ра­жен­ный труп его, быв­ший три дня иг­ра­ли­щем те­ге­ран­ской черни, узнан был толь­ко по руке, не­ко­гда про­стре­лен­ной пи­сто­лет­ною пулей.

(26)Я по­зна­ко­мил­ся с Гри­бо­едо­вым в 1817 году. (27)Его ме­лан­хо­ли­че­ский ха­рак­тер, его озлоблённый ум, его доб­ро­ду­шие, самые сла­бо­сти и по­ро­ки, не­из­беж­ные спут­ни­ки че­ло­ве­че­ства, – всё в нём было не­обык­но­вен­но при­вле­ка­тель­но. (28)Рождённый с че­сто­лю­би­ем, рав­ным его да­ро­ва­ни­ям, долго он был опу­тан се­тя­ми ме­лоч­ных нужд и не­из­вест­но­сти.

(29)Спо­соб­но­сти че­ло­ве­ка го­су­дар­ствен­но­го оста­ва­лись без упо­треб­ле­ния; та­лант поэта был не при­знан; даже его хо­лод­ная и бле­стя­щая храб­рость оста­ва­лась не­ко­то­рое время в по­до­зре­нии. (30)Не­сколь­ко дру­зей знали ему цену и ви­де­ли улыб­ку не­до­вер­чи­во­сти, эту глу­пую не­снос­ную улыб­ку, когда слу­ча­лось им го­во­рить о нем как о че­ло­ве­ке не­обык­но­вен­ном. (31)Люди верят толь­ко славе и не по­ни­ма­ют, что между ими может на­хо­дить­ся какой-ни­будь На­по­ле­он, не пред­во­ди­тель­ство­вав­ший ни одною егер­скою ротою, или дру­гой Де­карт, не на­пе­ча­тав­ший ни одной строч­ки в «Мос­ков­ском те­ле­гра­фе». (32)Впро­чем, ува­же­ние наше к славе про­ис­хо­дит, может быть, от са­мо­лю­бия: в со­став славы вхо­дит ведь и наш голос.

(33)Жизнь Гри­бо­едо­ва была за­тем­не­на не­ко­то­ры­ми об­ла­ка­ми­след­ствие пыл­ких стра­стей и мо­гу­чих об­сто­я­тельств. (34)Он по­чув­ство­вал не­об­хо­ди­мость рас­честь­ся еди­нож­ды на­все­гда со своею мо­ло­до­стию и круто по­во­ро­тить свою жизнь. (35)Он про­стил­ся с Пе­тер­бур­гом и с празд­ной рас­се­ян­но­стью, уехал в Гру­зию, где про­был во­семь лет в уединённых, не­усып­ных за­ня­ти­ях. (36)Воз­вра­ще­ние его в Моск­ву в 1824 году было пе­ре­во­ро­том в его судь­бе и на­ча­лом бес­пре­рыв­ных успе­хов. (37)Его ру­ко­пис­ная ко­ме­дия «Горе от ума» про­из­ве­ла не­опи­сан­ное дей­ствие и вдруг по­ста­ви­ла его на­ря­ду с пер­вы­ми на­ши­ми по­эта­ми. (38)Не­сколь­ко вре­ме­ни потом со­вер­шен­ное зна­ние того края, где на­чи­на­лась война, от­кры­ло ему новое по­при­ще; он на­зна­чен был по­слан­ни­ком. (39)При­е­хав в Гру­зию, же­нил­ся он на той, ко­то­рую любил… (40)Не знаю ни­че­го за­вид­нее по­след­них годов бур­ной его жизни. (41)Самая смерть, по­стиг­шая его по­сре­ди сме­ло­го, не­рав­но­го боя, не имела для Гри­бо­едо­ва ни­че­го ужас­но­го, ни­че­го то­ми­тель­но­го. (42)Она была мгно­вен­на и пре­крас­на.

(43)Как жаль, что Гри­бо­едов не оста­вил своих за­пи­сок! (44)На­пи­сать его био­гра­фию было бы делом его дру­зей; но за­ме­ча­тель­ные люди ис­че­за­ют у нас, не остав­ляя по себе сле­дов. (45)Мы ле­ни­вы и не­лю­бо­пыт­ны…

А. Пуш­кин «Пу­те­ше­ствие в Арз­рум во время по­хо­да 1829 года», 1835 г.

(1)Я стал поды­мать­ся на Без­об­дал, гору, от­де­ля­ю­щую Гру­зию от древ­ней Ар­ме­нии. (2)Че­ло­век мой со вьюч­ны­ми ло­ша­дь­ми от меня от­стал. (3)Я ехал один в цве­ту­щей пу­сты­не, окружённой из­да­ли го­ра­ми. (4)Про­шло более шести часов, и я начал удив­лять­ся про­стран­ству пе­ре­хо­да. (5)Я уви­дел в сто­ро­не груды кам­ней, по­хо­жие на сакли, и от­пра­вил­ся к ним. (6)В самом деле, я при­е­хал в ар­мян­скую де­рев­ню. (7)От­дох­нув не­сколь­ко минут, я пу­стил­ся далее и на вы­со­ком бе­ре­гу реки уви­дел про­тив себя кре­пость Гер­ге­ры. (8)Три по­то­ка с шумом и пеной низ­вер­га­лись с вы­со­ко­го бе­ре­га. (9)Я пе­ре­ехал через реку.

(10)Два вола, впряжённые в арбу, поды­ма­лись по кру­той до­ро­ге. (11)Не­сколь­ко гру­зин со­про­вож­да­ли арбу. (12)«От­ку­да вы?» – спро­сил я их. (13)«Из Те­ге­ра­на». – (14)«Что вы везёте?» – (15)«Гри­бо­еда». (16)Это было тело уби­то­го Гри­бо­едо­ва, ко­то­рое пре­про­вож­да­ли в Ти­флис. (17)Не думал я встре­тить уже когда-ни­будь на­ше­го Гри­бо­едо­ва!

(18)Я рас­стал­ся с ним в про­шлом году, в Пе­тер­бур­ге, пред отъ­ез­дом его в Пер­сию. (19)Он был пе­ча­лен и имел стран­ные пред­чув­ствия. (20)Я было хотел его успо­ко­ить; он мне ска­зал:(21)«Вы ещё не зна­е­те этих людей - вы уви­ди­те, что дело дойдёт до ножей». (22)Он по­ла­гал, что при­чи­ною кро­во­про­ли­тия будет смерть шаха и меж­до­усо­би­ца его се­ми­де­ся­ти сы­но­вей. (23)Но пре­ста­ре­лый шах еще жив, а про­ро­че­ские слова Гри­бо­едо­ва сбы­лись. (24)Он погиб под кин­жа­ла­ми пер­си­ян, жерт­вой же­сто­ко­сти и ве­ро­лом­ства. (25)Обез­об­ра­жен­ный труп его, быв­ший три дня иг­ра­ли­щем те­ге­ран­ской черни, узнан был толь­ко по руке, не­ко­гда про­стре­лен­ной пи­сто­лет­ною пулей.

(26)Я по­зна­ко­мил­ся с Гри­бо­едо­вым в 1817 году. (27)Его ме­лан­хо­ли­че­ский ха­рак­тер, его озлоблённый ум, его доб­ро­ду­шие, самые сла­бо­сти и по­ро­ки, не­из­беж­ные спут­ни­ки че­ло­ве­че­ства, – всё в нём было не­обык­но­вен­но при­вле­ка­тель­но. (28)Рождённый с че­сто­лю­би­ем, рав­ным его да­ро­ва­ни­ям, долго он был опу­тан се­тя­ми ме­лоч­ных нужд и не­из­вест­но­сти.

(29)Спо­соб­но­сти че­ло­ве­ка го­су­дар­ствен­но­го оста­ва­лись без упо­треб­ле­ния; та­лант поэта был не при­знан; даже его хо­лод­ная и бле­стя­щая храб­рость оста­ва­лась не­ко­то­рое время в по­до­зре­нии. (30)Не­сколь­ко дру­зей знали ему цену и ви­де­ли улыб­ку не­до­вер­чи­во­сти, эту глу­пую не­снос­ную улыб­ку, когда слу­ча­лось им го­во­рить о нем как о че­ло­ве­ке не­обык­но­вен­ном. (31)Люди верят толь­ко славе и не по­ни­ма­ют, что между ими может на­хо­дить­ся какой-ни­будь На­по­ле­он, не пред­во­ди­тель­ство­вав­ший ни одною егер­скою ротою, или дру­гой Де­карт, не на­пе­ча­тав­ший ни одной строч­ки в «Мос­ков­ском те­ле­гра­фе». (32)Впро­чем, ува­же­ние наше к славе про­ис­хо­дит, может быть, от са­мо­лю­бия: в со­став славы вхо­дит ведь и наш голос.

(33)Жизнь Гри­бо­едо­ва была за­тем­не­на не­ко­то­ры­ми об­ла­ка­ми­след­ствие пыл­ких стра­стей и мо­гу­чих об­сто­я­тельств. (34)Он по­чув­ство­вал не­об­хо­ди­мость рас­честь­ся еди­нож­ды на­все­гда со своею мо­ло­до­стию и круто по­во­ро­тить свою жизнь. (35)Он про­стил­ся с Пе­тер­бур­гом и с празд­ной рас­се­ян­но­стью, уехал в Гру­зию, где про­был во­семь лет в уединённых, не­усып­ных за­ня­ти­ях. (36)Воз­вра­ще­ние его в Моск­ву в 1824 году было пе­ре­во­ро­том в его судь­бе и на­ча­лом бес­пре­рыв­ных успе­хов. (37)Его ру­ко­пис­ная ко­ме­дия «Горе от ума» про­из­ве­ла не­опи­сан­ное дей­ствие и вдруг по­ста­ви­ла его на­ря­ду с пер­вы­ми на­ши­ми по­эта­ми. (38)Не­сколь­ко вре­ме­ни потом со­вер­шен­ное зна­ние того края, где на­чи­на­лась война, от­кры­ло ему новое по­при­ще; он на­зна­чен был по­слан­ни­ком. (39)При­е­хав в Гру­зию, же­нил­ся он на той, ко­то­рую любил… (40)Не знаю ни­че­го за­вид­нее по­след­них годов бур­ной его жизни. (41)Самая смерть, по­стиг­шая его по­сре­ди сме­ло­го, не­рав­но­го боя, не имела для Гри­бо­едо­ва ни­че­го ужас­но­го, ни­че­го то­ми­тель­но­го. (42)Она была мгно­вен­на и пре­крас­на.

(43)Как жаль, что Гри­бо­едов не оста­вил своих за­пи­сок! (44)На­пи­сать его био­гра­фию было бы делом его дру­зей; но за­ме­ча­тель­ные люди ис­че­за­ют у нас, не остав­ляя по себе сле­дов. (45)Мы ле­ни­вы и не­лю­бо­пыт­ны…

А. Пуш­кин «Пу­те­ше­ствие в Арз­рум во время по­хо­да 1829 года», 1835 г.

(1)Я стал поды­мать­ся на Без­об­дал, гору, от­де­ля­ю­щую Гру­зию от древ­ней Ар­ме­нии. (2)Че­ло­век мой со вьюч­ны­ми ло­ша­дь­ми от меня от­стал. (3)Я ехал один в цве­ту­щей пу­сты­не, окружённой из­да­ли го­ра­ми. (4)Про­шло более шести часов, и я начал удив­лять­ся про­стран­ству пе­ре­хо­да. (5)Я уви­дел в сто­ро­не груды кам­ней, по­хо­жие на сакли, и от­пра­вил­ся к ним. (6)В самом деле, я при­е­хал в ар­мян­скую де­рев­ню. (7)От­дох­нув не­сколь­ко минут, я пу­стил­ся далее и на вы­со­ком бе­ре­гу реки уви­дел про­тив себя кре­пость Гер­ге­ры. (8)Три по­то­ка с шумом и пеной низ­вер­га­лись с вы­со­ко­го бе­ре­га. (9)Я пе­ре­ехал через реку.

(10)Два вола, впряжённые в арбу, поды­ма­лись по кру­той до­ро­ге. (11)Не­сколь­ко гру­зин со­про­вож­да­ли арбу. (12)«От­ку­да вы?» – спро­сил я их. (13)«Из Те­ге­ра­на». – (14)«Что вы везёте?» – (15)«Гри­бо­еда». (16)Это было тело уби­то­го Гри­бо­едо­ва, ко­то­рое пре­про­вож­да­ли в Ти­флис. (17)Не думал я встре­тить уже когда-ни­будь на­ше­го Гри­бо­едо­ва!

(18)Я рас­стал­ся с ним в про­шлом году, в Пе­тер­бур­ге, пред отъ­ез­дом его в Пер­сию. (19)Он был пе­ча­лен и имел стран­ные пред­чув­ствия. (20)Я было хотел его успо­ко­ить; он мне ска­зал:(21)«Вы ещё не зна­е­те этих людей - вы уви­ди­те, что дело дойдёт до ножей». (22)Он по­ла­гал, что при­чи­ною кро­во­про­ли­тия будет смерть шаха и меж­до­усо­би­ца его се­ми­де­ся­ти сы­но­вей. (23)Но пре­ста­ре­лый шах еще жив, а про­ро­че­ские слова Гри­бо­едо­ва сбы­лись. (24)Он погиб под кин­жа­ла­ми пер­си­ян, жерт­вой же­сто­ко­сти и ве­ро­лом­ства. (25)Обез­об­ра­жен­ный труп его, быв­ший три дня иг­ра­ли­щем те­ге­ран­ской черни, узнан был толь­ко по руке, не­ко­гда про­стре­лен­ной пи­сто­лет­ною пулей.

(26)Я по­зна­ко­мил­ся с Гри­бо­едо­вым в 1817 году. (27)Его ме­лан­хо­ли­че­ский ха­рак­тер, его озлоблённый ум, его доб­ро­ду­шие, самые сла­бо­сти и по­ро­ки, не­из­беж­ные спут­ни­ки че­ло­ве­че­ства, – всё в нём было не­обык­но­вен­но при­вле­ка­тель­но. (28)Рождённый с че­сто­лю­би­ем, рав­ным его да­ро­ва­ни­ям, долго он был опу­тан се­тя­ми ме­лоч­ных нужд и не­из­вест­но­сти.

(29)Спо­соб­но­сти че­ло­ве­ка го­су­дар­ствен­но­го оста­ва­лись без упо­треб­ле­ния; та­лант поэта был не при­знан; даже его хо­лод­ная и бле­стя­щая храб­рость оста­ва­лась не­ко­то­рое время в по­до­зре­нии. (30)Не­сколь­ко дру­зей знали ему цену и ви­де­ли улыб­ку не­до­вер­чи­во­сти, эту глу­пую не­снос­ную улыб­ку, когда слу­ча­лось им го­во­рить о нем как о че­ло­ве­ке не­обык­но­вен­ном. (31)Люди верят толь­ко славе и не по­ни­ма­ют, что между ими может на­хо­дить­ся какой-ни­будь На­по­ле­он, не пред­во­ди­тель­ство­вав­ший ни одною егер­скою ротою, или дру­гой Де­карт, не на­пе­ча­тав­ший ни одной строч­ки в «Мос­ков­ском те­ле­гра­фе». (32)Впро­чем, ува­же­ние наше к славе про­ис­хо­дит, может быть, от са­мо­лю­бия: в со­став славы вхо­дит ведь и наш голос.

(33)Жизнь Гри­бо­едо­ва была за­тем­не­на не­ко­то­ры­ми об­ла­ка­ми­след­ствие пыл­ких стра­стей и мо­гу­чих об­сто­я­тельств. (34)Он по­чув­ство­вал не­об­хо­ди­мость рас­честь­ся еди­нож­ды на­все­гда со своею мо­ло­до­стию и круто по­во­ро­тить свою жизнь. (35)Он про­стил­ся с Пе­тер­бур­гом и с празд­ной рас­се­ян­но­стью, уехал в Гру­зию, где про­был во­семь лет в уединённых, не­усып­ных за­ня­ти­ях. (36)Воз­вра­ще­ние его в Моск­ву в 1824 году было пе­ре­во­ро­том в его судь­бе и на­ча­лом бес­пре­рыв­ных успе­хов. (37)Его ру­ко­пис­ная ко­ме­дия «Горе от ума» про­из­ве­ла не­опи­сан­ное дей­ствие и вдруг по­ста­ви­ла его на­ря­ду с пер­вы­ми на­ши­ми по­эта­ми. (38)Не­сколь­ко вре­ме­ни потом со­вер­шен­ное зна­ние того края, где на­чи­на­лась война, от­кры­ло ему новое по­при­ще; он на­зна­чен был по­слан­ни­ком. (39)При­е­хав в Гру­зию, же­нил­ся он на той, ко­то­рую любил… (40)Не знаю ни­че­го за­вид­нее по­след­них годов бур­ной его жизни. (41)Самая смерть, по­стиг­шая его по­сре­ди сме­ло­го, не­рав­но­го боя, не имела для Гри­бо­едо­ва ни­че­го ужас­но­го, ни­че­го то­ми­тель­но­го. (42)Она была мгно­вен­на и пре­крас­на.

(43)Как жаль, что Гри­бо­едов не оста­вил своих за­пи­сок! (44)На­пи­сать его био­гра­фию было бы делом его дру­зей; но за­ме­ча­тель­ные люди ис­че­за­ют у нас, не остав­ляя по себе сле­дов. (45)Мы ле­ни­вы и не­лю­бо­пыт­ны…

А. Пуш­кин «Пу­те­ше­ствие в Арз­рум во время по­хо­да 1829 года», 1835 г.

(1)Я стал поды­мать­ся на Без­об­дал, гору, от­де­ля­ю­щую Гру­зию от древ­ней Ар­ме­нии. (2)Че­ло­век мой со вьюч­ны­ми ло­ша­дь­ми от меня от­стал. (3)Я ехал один в цве­ту­щей пу­сты­не, окружённой из­да­ли го­ра­ми. (4)Про­шло более шести часов, и я начал удив­лять­ся про­стран­ству пе­ре­хо­да. (5)Я уви­дел в сто­ро­не груды кам­ней, по­хо­жие на сакли, и от­пра­вил­ся к ним. (6)В самом деле, я при­е­хал в ар­мян­скую де­рев­ню. (7)От­дох­нув не­сколь­ко минут, я пу­стил­ся далее и на вы­со­ком бе­ре­гу реки уви­дел про­тив себя кре­пость Гер­ге­ры. (8)Три по­то­ка с шумом и пеной низ­вер­га­лись с вы­со­ко­го бе­ре­га. (9)Я пе­ре­ехал через реку.

(10)Два вола, впряжённые в арбу, поды­ма­лись по кру­той до­ро­ге. (11)Не­сколь­ко гру­зин со­про­вож­да­ли арбу. (12)«От­ку­да вы?» – спро­сил я их. (13)«Из Те­ге­ра­на». – (14)«Что вы везёте?» – (15)«Гри­бо­еда». (16)Это было тело уби­то­го Гри­бо­едо­ва, ко­то­рое пре­про­вож­да­ли в Ти­флис. (17)Не думал я встре­тить уже когда-ни­будь на­ше­го Гри­бо­едо­ва!

(18)Я рас­стал­ся с ним в про­шлом году, в Пе­тер­бур­ге, пред отъ­ез­дом его в Пер­сию. (19)Он был пе­ча­лен и имел стран­ные пред­чув­ствия. (20)Я было хотел его успо­ко­ить; он мне ска­зал:(21)«Вы ещё не зна­е­те этих людей - вы уви­ди­те, что дело дойдёт до ножей». (22)Он по­ла­гал, что при­чи­ною кро­во­про­ли­тия будет смерть шаха и меж­до­усо­би­ца его се­ми­де­ся­ти сы­но­вей. (23)Но пре­ста­ре­лый шах еще жив, а про­ро­че­ские слова Гри­бо­едо­ва сбы­лись. (24)Он погиб под кин­жа­ла­ми пер­си­ян, жерт­вой же­сто­ко­сти и ве­ро­лом­ства. (25)Обез­об­ра­жен­ный труп его, быв­ший три дня иг­ра­ли­щем те­ге­ран­ской черни, узнан был толь­ко по руке, не­ко­гда про­стре­лен­ной пи­сто­лет­ною пулей.

(26)Я по­зна­ко­мил­ся с Гри­бо­едо­вым в 1817 году. (27)Его ме­лан­хо­ли­че­ский ха­рак­тер, его озлоблённый ум, его доб­ро­ду­шие, самые сла­бо­сти и по­ро­ки, не­из­беж­ные спут­ни­ки че­ло­ве­че­ства, – всё в нём было не­обык­но­вен­но при­вле­ка­тель­но. (28)Рождённый с че­сто­лю­би­ем, рав­ным его да­ро­ва­ни­ям, долго он был опу­тан се­тя­ми ме­лоч­ных нужд и не­из­вест­но­сти.

(29)Спо­соб­но­сти че­ло­ве­ка го­су­дар­ствен­но­го оста­ва­лись без упо­треб­ле­ния; та­лант поэта был не при­знан; даже его хо­лод­ная и бле­стя­щая храб­рость оста­ва­лась не­ко­то­рое время в по­до­зре­нии. (30)Не­сколь­ко дру­зей знали ему цену и ви­де­ли улыб­ку не­до­вер­чи­во­сти, эту глу­пую не­снос­ную улыб­ку, когда слу­ча­лось им го­во­рить о нем как о че­ло­ве­ке не­обык­но­вен­ном. (31)Люди верят толь­ко славе и не по­ни­ма­ют, что между ими может на­хо­дить­ся какой-ни­будь На­по­ле­он, не пред­во­ди­тель­ство­вав­ший ни одною егер­скою ротою, или дру­гой Де­карт, не на­пе­ча­тав­ший ни одной строч­ки в «Мос­ков­ском те­ле­гра­фе». (32)Впро­чем, ува­же­ние наше к славе про­ис­хо­дит, может быть, от са­мо­лю­бия: в со­став славы вхо­дит ведь и наш голос.

(33)Жизнь Гри­бо­едо­ва была за­тем­не­на не­ко­то­ры­ми об­ла­ка­ми­след­ствие пыл­ких стра­стей и мо­гу­чих об­сто­я­тельств. (34)Он по­чув­ство­вал не­об­хо­ди­мость рас­честь­ся еди­нож­ды на­все­гда со своею мо­ло­до­стию и круто по­во­ро­тить свою жизнь. (35)Он про­стил­ся с Пе­тер­бур­гом и с празд­ной рас­се­ян­но­стью, уехал в Гру­зию, где про­был во­семь лет в уединённых, не­усып­ных за­ня­ти­ях. (36)Воз­вра­ще­ние его в Моск­ву в 1824 году было пе­ре­во­ро­том в его судь­бе и на­ча­лом бес­пре­рыв­ных успе­хов. (37)Его ру­ко­пис­ная ко­ме­дия «Горе от ума» про­из­ве­ла не­опи­сан­ное дей­ствие и вдруг по­ста­ви­ла его на­ря­ду с пер­вы­ми на­ши­ми по­эта­ми. (38)Не­сколь­ко вре­ме­ни потом со­вер­шен­ное зна­ние того края, где на­чи­на­лась война, от­кры­ло ему новое по­при­ще; он на­зна­чен был по­слан­ни­ком. (39)При­е­хав в Гру­зию, же­нил­ся он на той, ко­то­рую любил… (40)Не знаю ни­че­го за­вид­нее по­след­них годов бур­ной его жизни. (41)Самая смерть, по­стиг­шая его по­сре­ди сме­ло­го, не­рав­но­го боя, не имела для Гри­бо­едо­ва ни­че­го ужас­но­го, ни­че­го то­ми­тель­но­го. (42)Она была мгно­вен­на и пре­крас­на.

(43)Как жаль, что Гри­бо­едов не оста­вил своих за­пи­сок! (44)На­пи­сать его био­гра­фию было бы делом его дру­зей; но за­ме­ча­тель­ные люди ис­че­за­ют у нас, не остав­ляя по себе сле­дов. (45)Мы ле­ни­вы и не­лю­бо­пыт­ны…

А. Пуш­кин «Пу­те­ше­ствие в Арз­рум во время по­хо­да 1829 года», 1835 г.

(1)Я стал поды­мать­ся на Без­об­дал, гору, от­де­ля­ю­щую Гру­зию от древ­ней Ар­ме­нии. (2)Че­ло­век мой со вьюч­ны­ми ло­ша­дь­ми от меня от­стал. (3)Я ехал один в цве­ту­щей пу­сты­не, окружённой из­да­ли го­ра­ми. (4)Про­шло более шести часов, и я начал удив­лять­ся про­стран­ству пе­ре­хо­да. (5)Я уви­дел в сто­ро­не груды кам­ней, по­хо­жие на сакли, и от­пра­вил­ся к ним. (6)В самом деле, я при­е­хал в ар­мян­скую де­рев­ню. (7)От­дох­нув не­сколь­ко минут, я пу­стил­ся далее и на вы­со­ком бе­ре­гу реки уви­дел про­тив себя кре­пость Гер­ге­ры. (8)Три по­то­ка с шумом и пеной низ­вер­га­лись с вы­со­ко­го бе­ре­га. (9)Я пе­ре­ехал через реку.

(10)Два вола, впряжённые в арбу, поды­ма­лись по кру­той до­ро­ге. (11)Не­сколь­ко гру­зин со­про­вож­да­ли арбу. (12)«От­ку­да вы?» – спро­сил я их. (13)«Из Те­ге­ра­на». – (14)«Что вы везёте?» – (15)«Гри­бо­еда». (16)Это было тело уби­то­го Гри­бо­едо­ва, ко­то­рое пре­про­вож­да­ли в Ти­флис. (17)Не думал я встре­тить уже когда-ни­будь на­ше­го Гри­бо­едо­ва!

(18)Я рас­стал­ся с ним в про­шлом году, в Пе­тер­бур­ге, пред отъ­ез­дом его в Пер­сию. (19)Он был пе­ча­лен и имел стран­ные пред­чув­ствия. (20)Я было хотел его успо­ко­ить; он мне ска­зал:(21)«Вы ещё не зна­е­те этих людей - вы уви­ди­те, что дело дойдёт до ножей». (22)Он по­ла­гал, что при­чи­ною кро­во­про­ли­тия будет смерть шаха и меж­до­усо­би­ца его се­ми­де­ся­ти сы­но­вей. (23)Но пре­ста­ре­лый шах еще жив, а про­ро­че­ские слова Гри­бо­едо­ва сбы­лись. (24)Он погиб под кин­жа­ла­ми пер­си­ян, жерт­вой же­сто­ко­сти и ве­ро­лом­ства. (25)Обез­об­ра­жен­ный труп его, быв­ший три дня иг­ра­ли­щем те­ге­ран­ской черни, узнан был толь­ко по руке, не­ко­гда про­стре­лен­ной пи­сто­лет­ною пулей.

(26)Я по­зна­ко­мил­ся с Гри­бо­едо­вым в 1817 году. (27)Его ме­лан­хо­ли­че­ский ха­рак­тер, его озлоблённый ум, его доб­ро­ду­шие, самые сла­бо­сти и по­ро­ки, не­из­беж­ные спут­ни­ки че­ло­ве­че­ства, – всё в нём было не­обык­но­вен­но при­вле­ка­тель­но. (28)Рождённый с че­сто­лю­би­ем, рав­ным его да­ро­ва­ни­ям, долго он был опу­тан се­тя­ми ме­лоч­ных нужд и не­из­вест­но­сти.

(29)Спо­соб­но­сти че­ло­ве­ка го­су­дар­ствен­но­го оста­ва­лись без упо­треб­ле­ния; та­лант поэта был не при­знан; даже его хо­лод­ная и бле­стя­щая храб­рость оста­ва­лась не­ко­то­рое время в по­до­зре­нии. (30)Не­сколь­ко дру­зей знали ему цену и ви­де­ли улыб­ку не­до­вер­чи­во­сти, эту глу­пую не­снос­ную улыб­ку, когда слу­ча­лось им го­во­рить о нем как о че­ло­ве­ке не­обык­но­вен­ном. (31)Люди верят толь­ко славе и не по­ни­ма­ют, что между ими может на­хо­дить­ся какой-ни­будь На­по­ле­он, не пред­во­ди­тель­ство­вав­ший ни одною егер­скою ротою, или дру­гой Де­карт, не на­пе­ча­тав­ший ни одной строч­ки в «Мос­ков­ском те­ле­гра­фе». (32)Впро­чем, ува­же­ние наше к славе про­ис­хо­дит, может быть, от са­мо­лю­бия: в со­став славы вхо­дит ведь и наш голос.

(33)Жизнь Гри­бо­едо­ва была за­тем­не­на не­ко­то­ры­ми об­ла­ка­ми­след­ствие пыл­ких стра­стей и мо­гу­чих об­сто­я­тельств. (34)Он по­чув­ство­вал не­об­хо­ди­мость рас­честь­ся еди­нож­ды на­все­гда со своею мо­ло­до­стию и круто по­во­ро­тить свою жизнь. (35)Он про­стил­ся с Пе­тер­бур­гом и с празд­ной рас­се­ян­но­стью, уехал в Гру­зию, где про­был во­семь лет в уединённых, не­усып­ных за­ня­ти­ях. (36)Воз­вра­ще­ние его в Моск­ву в 1824 году было пе­ре­во­ро­том в его судь­бе и на­ча­лом бес­пре­рыв­ных успе­хов. (37)Его ру­ко­пис­ная ко­ме­дия «Горе от ума» про­из­ве­ла не­опи­сан­ное дей­ствие и вдруг по­ста­ви­ла его на­ря­ду с пер­вы­ми на­ши­ми по­эта­ми. (38)Не­сколь­ко вре­ме­ни потом со­вер­шен­ное зна­ние того края, где на­чи­на­лась война, от­кры­ло ему новое по­при­ще; он на­зна­чен был по­слан­ни­ком. (39)При­е­хав в Гру­зию, же­нил­ся он на той, ко­то­рую любил… (40)Не знаю ни­че­го за­вид­нее по­след­них годов бур­ной его жизни. (41)Самая смерть, по­стиг­шая его по­сре­ди сме­ло­го, не­рав­но­го боя, не имела для Гри­бо­едо­ва ни­че­го ужас­но­го, ни­че­го то­ми­тель­но­го. (42)Она была мгно­вен­на и пре­крас­на.

(43)Как жаль, что Гри­бо­едов не оста­вил своих за­пи­сок! (44)На­пи­сать его био­гра­фию было бы делом его дру­зей; но за­ме­ча­тель­ные люди ис­че­за­ют у нас, не остав­ляя по себе сле­дов. (45)Мы ле­ни­вы и не­лю­бо­пыт­ны…

А. Пуш­кин «Пу­те­ше­ствие в Арз­рум во время по­хо­да 1829 года», 1835 г.

(1)Я стал поды­мать­ся на Без­об­дал, гору, от­де­ля­ю­щую Гру­зию от древ­ней Ар­ме­нии. (2)Че­ло­век мой со вьюч­ны­ми ло­ша­дь­ми от меня от­стал. (3)Я ехал один в цве­ту­щей пу­сты­не, окружённой из­да­ли го­ра­ми. (4)Про­шло более шести часов, и я начал удив­лять­ся про­стран­ству пе­ре­хо­да. (5)Я уви­дел в сто­ро­не груды кам­ней, по­хо­жие на сакли, и от­пра­вил­ся к ним. (6)В самом деле, я при­е­хал в ар­мян­скую де­рев­ню. (7)От­дох­нув не­сколь­ко минут, я пу­стил­ся далее и на вы­со­ком бе­ре­гу реки уви­дел про­тив себя кре­пость Гер­ге­ры. (8)Три по­то­ка с шумом и пеной низ­вер­га­лись с вы­со­ко­го бе­ре­га. (9)Я пе­ре­ехал через реку.

(10)Два вола, впряжённые в арбу, поды­ма­лись по кру­той до­ро­ге. (11)Не­сколь­ко гру­зин со­про­вож­да­ли арбу. (12)«От­ку­да вы?» – спро­сил я их. (13)«Из Те­ге­ра­на». – (14)«Что вы везёте?» – (15)«Гри­бо­еда». (16)Это было тело уби­то­го Гри­бо­едо­ва, ко­то­рое пре­про­вож­да­ли в Ти­флис. (17)Не думал я встре­тить уже когда-ни­будь на­ше­го Гри­бо­едо­ва!

(18)Я рас­стал­ся с ним в про­шлом году, в Пе­тер­бур­ге, пред отъ­ез­дом его в Пер­сию. (19)Он был пе­ча­лен и имел стран­ные пред­чув­ствия. (20)Я было хотел его успо­ко­ить; он мне ска­зал:(21)«Вы ещё не зна­е­те этих людей - вы уви­ди­те, что дело дойдёт до ножей». (22)Он по­ла­гал, что при­чи­ною кро­во­про­ли­тия будет смерть шаха и меж­до­усо­би­ца его се­ми­де­ся­ти сы­но­вей. (23)Но пре­ста­ре­лый шах еще жив, а про­ро­че­ские слова Гри­бо­едо­ва сбы­лись. (24)Он погиб под кин­жа­ла­ми пер­си­ян, жерт­вой же­сто­ко­сти и ве­ро­лом­ства. (25)Обез­об­ра­жен­ный труп его, быв­ший три дня иг­ра­ли­щем те­ге­ран­ской черни, узнан был толь­ко по руке, не­ко­гда про­стре­лен­ной пи­сто­лет­ною пулей.

(26)Я по­зна­ко­мил­ся с Гри­бо­едо­вым в 1817 году. (27)Его ме­лан­хо­ли­че­ский ха­рак­тер, его озлоблённый ум, его доб­ро­ду­шие, самые сла­бо­сти и по­ро­ки, не­из­беж­ные спут­ни­ки че­ло­ве­че­ства, – всё в нём было не­обык­но­вен­но при­вле­ка­тель­но. (28)Рождённый с че­сто­лю­би­ем, рав­ным его да­ро­ва­ни­ям, долго он был опу­тан се­тя­ми ме­лоч­ных нужд и не­из­вест­но­сти.

(29)Спо­соб­но­сти че­ло­ве­ка го­су­дар­ствен­но­го оста­ва­лись без упо­треб­ле­ния; та­лант поэта был не при­знан; даже его хо­лод­ная и бле­стя­щая храб­рость оста­ва­лась не­ко­то­рое время в по­до­зре­нии. (30)Не­сколь­ко дру­зей знали ему цену и ви­де­ли улыб­ку не­до­вер­чи­во­сти, эту глу­пую не­снос­ную улыб­ку, когда слу­ча­лось им го­во­рить о нем как о че­ло­ве­ке не­обык­но­вен­ном. (31)Люди верят толь­ко славе и не по­ни­ма­ют, что между ими может на­хо­дить­ся какой-ни­будь На­по­ле­он, не пред­во­ди­тель­ство­вав­ший ни одною егер­скою ротою, или дру­гой Де­карт, не на­пе­ча­тав­ший ни одной строч­ки в «Мос­ков­ском те­ле­гра­фе». (32)Впро­чем, ува­же­ние наше к славе про­ис­хо­дит, может быть, от са­мо­лю­бия: в со­став славы вхо­дит ведь и наш голос.

(33)Жизнь Гри­бо­едо­ва была за­тем­не­на не­ко­то­ры­ми об­ла­ка­ми­след­ствие пыл­ких стра­стей и мо­гу­чих об­сто­я­тельств. (34)Он по­чув­ство­вал не­об­хо­ди­мость рас­честь­ся еди­нож­ды на­все­гда со своею мо­ло­до­стию и круто по­во­ро­тить свою жизнь. (35)Он про­стил­ся с Пе­тер­бур­гом и с празд­ной рас­се­ян­но­стью, уехал в Гру­зию, где про­был во­семь лет в уединённых, не­усып­ных за­ня­ти­ях. (36)Воз­вра­ще­ние его в Моск­ву в 1824 году было пе­ре­во­ро­том в его судь­бе и на­ча­лом бес­пре­рыв­ных успе­хов. (37)Его ру­ко­пис­ная ко­ме­дия «Горе от ума» про­из­ве­ла не­опи­сан­ное дей­ствие и вдруг по­ста­ви­ла его на­ря­ду с пер­вы­ми на­ши­ми по­эта­ми. (38)Не­сколь­ко вре­ме­ни потом со­вер­шен­ное зна­ние того края, где на­чи­на­лась война, от­кры­ло ему новое по­при­ще; он на­зна­чен был по­слан­ни­ком. (39)При­е­хав в Гру­зию, же­нил­ся он на той, ко­то­рую любил… (40)Не знаю ни­че­го за­вид­нее по­след­них годов бур­ной его жизни. (41)Самая смерть, по­стиг­шая его по­сре­ди сме­ло­го, не­рав­но­го боя, не имела для Гри­бо­едо­ва ни­че­го ужас­но­го, ни­че­го то­ми­тель­но­го. (42)Она была мгно­вен­на и пре­крас­на.

(43)Как жаль, что Гри­бо­едов не оста­вил своих за­пи­сок! (44)На­пи­сать его био­гра­фию было бы делом его дру­зей; но за­ме­ча­тель­ные люди ис­че­за­ют у нас, не остав­ляя по себе сле­дов. (45)Мы ле­ни­вы и не­лю­бо­пыт­ны…

А. Пуш­кин «Пу­те­ше­ствие в Арз­рум во время по­хо­да 1829 года», 1835 г.

(1)Я стал поды­мать­ся на Без­об­дал, гору, от­де­ля­ю­щую Гру­зию от древ­ней Ар­ме­нии. (2)Че­ло­век мой со вьюч­ны­ми ло­ша­дь­ми от меня от­стал. (3)Я ехал один в цве­ту­щей пу­сты­не, окружённой из­да­ли го­ра­ми. (4)Про­шло более шести часов, и я начал удив­лять­ся про­стран­ству пе­ре­хо­да. (5)Я уви­дел в сто­ро­не груды кам­ней, по­хо­жие на сакли, и от­пра­вил­ся к ним. (6)В самом деле, я при­е­хал в ар­мян­скую де­рев­ню. (7)От­дох­нув не­сколь­ко минут, я пу­стил­ся далее и на вы­со­ком бе­ре­гу реки уви­дел про­тив себя кре­пость Гер­ге­ры. (8)Три по­то­ка с шумом и пеной низ­вер­га­лись с вы­со­ко­го бе­ре­га. (9)Я пе­ре­ехал через реку.

(10)Два вола, впряжённые в арбу, поды­ма­лись по кру­той до­ро­ге. (11)Не­сколь­ко гру­зин со­про­вож­да­ли арбу. (12)«От­ку­да вы?» – спро­сил я их. (13)«Из Те­ге­ра­на». – (14)«Что вы везёте?» – (15)«Гри­бо­еда». (16)Это было тело уби­то­го Гри­бо­едо­ва, ко­то­рое пре­про­вож­да­ли в Ти­флис. (17)Не думал я встре­тить уже когда-ни­будь на­ше­го Гри­бо­едо­ва!

(18)Я рас­стал­ся с ним в про­шлом году, в Пе­тер­бур­ге, пред отъ­ез­дом его в Пер­сию. (19)Он был пе­ча­лен и имел стран­ные пред­чув­ствия. (20)Я было хотел его успо­ко­ить; он мне ска­зал:(21)«Вы ещё не зна­е­те этих людей - вы уви­ди­те, что дело дойдёт до ножей». (22)Он по­ла­гал, что при­чи­ною кро­во­про­ли­тия будет смерть шаха и меж­до­усо­би­ца его се­ми­де­ся­ти сы­но­вей. (23)Но пре­ста­ре­лый шах еще жив, а про­ро­че­ские слова Гри­бо­едо­ва сбы­лись. (24)Он погиб под кин­жа­ла­ми пер­си­ян, жерт­вой же­сто­ко­сти и ве­ро­лом­ства. (25)Обез­об­ра­жен­ный труп его, быв­ший три дня иг­ра­ли­щем те­ге­ран­ской черни, узнан был толь­ко по руке, не­ко­гда про­стре­лен­ной пи­сто­лет­ною пулей.

(26)Я по­зна­ко­мил­ся с Гри­бо­едо­вым в 1817 году. (27)Его ме­лан­хо­ли­че­ский ха­рак­тер, его озлоблённый ум, его доб­ро­ду­шие, самые сла­бо­сти и по­ро­ки, не­из­беж­ные спут­ни­ки че­ло­ве­че­ства, – всё в нём было не­обык­но­вен­но при­вле­ка­тель­но. (28)Рождённый с че­сто­лю­би­ем, рав­ным его да­ро­ва­ни­ям, долго он был опу­тан се­тя­ми ме­лоч­ных нужд и не­из­вест­но­сти.

(29)Спо­соб­но­сти че­ло­ве­ка го­су­дар­ствен­но­го оста­ва­лись без упо­треб­ле­ния; та­лант поэта был не при­знан; даже его хо­лод­ная и бле­стя­щая храб­рость оста­ва­лась не­ко­то­рое время в по­до­зре­нии. (30)Не­сколь­ко дру­зей знали ему цену и ви­де­ли улыб­ку не­до­вер­чи­во­сти, эту глу­пую не­снос­ную улыб­ку, когда слу­ча­лось им го­во­рить о нем как о че­ло­ве­ке не­обык­но­вен­ном. (31)Люди верят толь­ко славе и не по­ни­ма­ют, что между ими может на­хо­дить­ся какой-ни­будь На­по­ле­он, не пред­во­ди­тель­ство­вав­ший ни одною егер­скою ротою, или дру­гой Де­карт, не на­пе­ча­тав­ший ни одной строч­ки в «Мос­ков­ском те­ле­гра­фе». (32)Впро­чем, ува­же­ние наше к славе про­ис­хо­дит, может быть, от са­мо­лю­бия: в со­став славы вхо­дит ведь и наш голос.

(33)Жизнь Гри­бо­едо­ва была за­тем­не­на не­ко­то­ры­ми об­ла­ка­ми­след­ствие пыл­ких стра­стей и мо­гу­чих об­сто­я­тельств. (34)Он по­чув­ство­вал не­об­хо­ди­мость рас­честь­ся еди­нож­ды на­все­гда со своею мо­ло­до­стию и круто по­во­ро­тить свою жизнь. (35)Он про­стил­ся с Пе­тер­бур­гом и с празд­ной рас­се­ян­но­стью, уехал в Гру­зию, где про­был во­семь лет в уединённых, не­усып­ных за­ня­ти­ях. (36)Воз­вра­ще­ние его в Моск­ву в 1824 году было пе­ре­во­ро­том в его судь­бе и на­ча­лом бес­пре­рыв­ных успе­хов. (37)Его ру­ко­пис­ная ко­ме­дия «Горе от ума» про­из­ве­ла не­опи­сан­ное дей­ствие и вдруг по­ста­ви­ла его на­ря­ду с пер­вы­ми на­ши­ми по­эта­ми. (38)Не­сколь­ко вре­ме­ни потом со­вер­шен­ное зна­ние того края, где на­чи­на­лась война, от­кры­ло ему новое по­при­ще; он на­зна­чен был по­слан­ни­ком. (39)При­е­хав в Гру­зию, же­нил­ся он на той, ко­то­рую любил… (40)Не знаю ни­че­го за­вид­нее по­след­них годов бур­ной его жизни. (41)Самая смерть, по­стиг­шая его по­сре­ди сме­ло­го, не­рав­но­го боя, не имела для Гри­бо­едо­ва ни­че­го ужас­но­го, ни­че­го то­ми­тель­но­го. (42)Она была мгно­вен­на и пре­крас­на.

(43)Как жаль, что Гри­бо­едов не оста­вил своих за­пи­сок! (44)На­пи­сать его био­гра­фию было бы делом его дру­зей; но за­ме­ча­тель­ные люди ис­че­за­ют у нас, не остав­ляя по себе сле­дов. (45)Мы ле­ни­вы и не­лю­бо­пыт­ны…

А. Пуш­кин «Пу­те­ше­ствие в Арз­рум во время по­хо­да 1829 года», 1835 г.

(1)В то время вос­пи­ты­ва­лись мы не по-но­неш­не­му. (2)С пя­ти­лет­не­го воз­рас­та отдан я был на руки стре­мян­но­му Са­ве­льи­чу, за трез­вое по­ве­де­ние по­жа­ло­ван­но­му мне в дядь­ки. (3)Под его над­зо­ром на две­на­дца­том году вы­учил­ся я рус­ской гра­мо­те и мог здра­во су­дить о свой­ствах бор­зо­го ко­бе­ля. (4)В это время ба­тюш­ка нанял для меня фран­цу­за, мосье Бопре, ко­то­ро­го вы­пи­са­ли из Моск­вы с го­до­вым за­па­сом вина и про­ван­ско­го масла. (5)При­езд его силь­но не по­нра­вил­ся Са­ве­льи­чу. (6)«Слава богу, – вор­чал он про себя, – ка­жет­ся, дитя умыт, причёсан, на­корм­лен. (7)Куда как нужно тра­тить лиш­ние день­ги и на­ни­мать мусью, как будто и своих людей не стало!»

(8)Бопре в оте­че­стве своем был па­рик­ма­хе­ром, потом в Прус­сии сол­да­том, потом при­е­хал в Рос­сию pour etre outchitel, не очень по­ни­мая зна­че­ния этого слова. (9)Он был доб­рый малый, но вет­рен и бес­пу­тен до край­но­сти. (10)Глав­ною его сла­бо­стию была страсть к пре­крас­но­му полу; не­ред­ко за свои сла­бо­сти по­лу­чал он толч­ки, от ко­то­рых охал по целым сут­кам. (11)К тому же не был он (по его вы­ра­же­нию) и вра­гом бу­тыл­ки, то есть (го­во­ря по-рус­ски) любил хлеб­нуть лиш­нее. (12)Но как вино у нас по­да­ва­лось толь­ко за обе­дом, и то по рю­моч­ке, причём учи­те­ля обык­но­вен­но и об­но­си­ли, то мой Бопре очень скоро при­вык к рус­ской на­стой­ке и даже стал пред­по­чи­тать ее винам сво­е­го оте­че­ства, как не в при­мер более по­лез­ную для же­луд­ка. (13)Мы тот­час по­ла­ди­ли, и, хотя по кон­трак­ту обя­зан он был учить меня по-фран­цуз­ски, по-не­мец­ки и всем на­у­кам, но он пред­по­чел на­ско­ро вы­учить­ся от меня кое-как бол­тать по-рус­ски, и потом каж­дый из нас за­ни­мал­ся уже своим делом. (14)Мы жили душа в душу. (15)Дру­го­го мен­то­ра я и не желал. (16)Но вско­ре судь­ба нас раз­лу­чи­ла, и вот по ка­ко­му слу­чаю.

(17)Прач­ка Па­лаш­ка, тол­стая и рябая девка, и кри­вая ко­ров­ни­ца Акуль­ка как-то со­гла­си­лись в одно время ки­нуть­ся ма­туш­ке в ноги, ви­нясь в пре­ступ­ной сла­бо­сти и с пла­чем жа­лу­ясь на мусье, обо­льстив­ше­го их не­опыт­ность. (18)Ма­туш­ка шу­тить этим не лю­би­ла и по­жа­ло­ва­лась ба­тюш­ке. (19)У него рас­пра­ва была ко­рот­ка. (20)Он тот­час по­тре­бо­вал ка­на­лью фран­цу­за. (21)До­ло­жи­ли, что месье давал мне свой урок. (22)Ба­тюш­ка пошел в мою ком­на­ту. (23)В это время Бопре спал на кро­ва­ти сном не­вин­но­сти. (24)Я был занят делом. (25)На­доб­но знать, что для меня вы­пи­са­на была из Моск­вы гео­гра­фи­че­ская карта. (26)Она ви­се­ла на стене безо вся­ко­го упо­треб­ле­ния и давно со­блаз­ня­ла меня ши­ро­тою и доб­ро­тою бу­ма­ги. (27)Я ре­шил­ся сде­лать из нее змей и, поль­зу­ясь сном Бопре, при­нял­ся за ра­бо­ту. (28)Ба­тюш­ка вошёл в то самое время, как я при­ла­жи­вал мо­чаль­ный хвост к Мысу Доб­рой На­деж­ды. (29)Увидя мои упраж­не­ния в гео­гра­фии, ба­тюш­ка дер­нул меня за ухо, потом под­бе­жал к Бопре, раз­бу­дил его очень не­осто­рож­но и стал осы­пать уко­риз­на­ми. (30)Бопре в смя­те­нии хотел было при­встать и не мог: не­счаст­ный фран­цуз был мерт­во пьян. (31)Семь бед, один ответ. (32)Ба­тюш­ка за ворот при­под­нял его с кро­ва­ти, вы­тол­кал из две­рей и в тот же день про­гнал его со двора, к не­опи­сан­ной ра­до­сти Са­ве­льи­ча. (33)Тем и кон­чи­лось мое вос­пи­та­ние.

(34)Я жил не­до­рос­лем, гоняя го­лу­бей и играя в че­хар­ду с дво­ро­вы­ми маль­чиш­ка­ми. (35)Между тем ми­ну­ло мне шест­на­дцать лет. (36)Тут судь­ба моя пе­ре­ме­ни­лась.

А. Пуш­кин «Ка­пи­тан­ская дочка», 1836 г.

(1)В то время вос­пи­ты­ва­лись мы не по-но­неш­не­му. (2)С пя­ти­лет­не­го воз­рас­та отдан я был на руки стре­мян­но­му Са­ве­льи­чу, за трез­вое по­ве­де­ние по­жа­ло­ван­но­му мне в дядь­ки. (3)Под его над­зо­ром на две­на­дца­том году вы­учил­ся я рус­ской гра­мо­те и мог здра­во су­дить о свой­ствах бор­зо­го ко­бе­ля. (4)В это время ба­тюш­ка нанял для меня фран­цу­за, мосье Бопре, ко­то­ро­го вы­пи­са­ли из Моск­вы с го­до­вым за­па­сом вина и про­ван­ско­го масла. (5)При­езд его силь­но не по­нра­вил­ся Са­ве­льи­чу. (6)«Слава богу, – вор­чал он про себя, – ка­жет­ся, дитя умыт, причёсан, на­корм­лен. (7)Куда как нужно тра­тить лиш­ние день­ги и на­ни­мать мусью, как будто и своих людей не стало!»

(8)Бопре в оте­че­стве своем был па­рик­ма­хе­ром, потом в Прус­сии сол­да­том, потом при­е­хал в Рос­сию pour etre outchitel, не очень по­ни­мая зна­че­ния этого слова. (9)Он был доб­рый малый, но вет­рен и бес­пу­тен до край­но­сти. (10)Глав­ною его сла­бо­стию была страсть к пре­крас­но­му полу; не­ред­ко за свои сла­бо­сти по­лу­чал он толч­ки, от ко­то­рых охал по целым сут­кам. (11)К тому же не был он (по его вы­ра­же­нию) и вра­гом бу­тыл­ки, то есть (го­во­ря по-рус­ски) любил хлеб­нуть лиш­нее. (12)Но как вино у нас по­да­ва­лось толь­ко за обе­дом, и то по рю­моч­ке, причём учи­те­ля обык­но­вен­но и об­но­си­ли, то мой Бопре очень скоро при­вык к рус­ской на­стой­ке и даже стал пред­по­чи­тать ее винам сво­е­го оте­че­ства, как не в при­мер более по­лез­ную для же­луд­ка. (13)Мы тот­час по­ла­ди­ли, и, хотя по кон­трак­ту обя­зан он был учить меня по-фран­цуз­ски, по-не­мец­ки и всем на­у­кам, но он пред­по­чел на­ско­ро вы­учить­ся от меня кое-как бол­тать по-рус­ски, и потом каж­дый из нас за­ни­мал­ся уже своим делом. (14)Мы жили душа в душу. (15)Дру­го­го мен­то­ра я и не желал. (16)Но вско­ре судь­ба нас раз­лу­чи­ла, и вот по ка­ко­му слу­чаю.

(17)Прач­ка Па­лаш­ка, тол­стая и рябая девка, и кри­вая ко­ров­ни­ца Акуль­ка как-то со­гла­си­лись в одно время ки­нуть­ся ма­туш­ке в ноги, ви­нясь в пре­ступ­ной сла­бо­сти и с пла­чем жа­лу­ясь на мусье, обо­льстив­ше­го их не­опыт­ность. (18)Ма­туш­ка шу­тить этим не лю­би­ла и по­жа­ло­ва­лась ба­тюш­ке. (19)У него рас­пра­ва была ко­рот­ка. (20)Он тот­час по­тре­бо­вал ка­на­лью фран­цу­за. (21)До­ло­жи­ли, что месье давал мне свой урок. (22)Ба­тюш­ка пошел в мою ком­на­ту. (23)В это время Бопре спал на кро­ва­ти сном не­вин­но­сти. (24)Я был занят делом. (25)На­доб­но знать, что для меня вы­пи­са­на была из Моск­вы гео­гра­фи­че­ская карта. (26)Она ви­се­ла на стене безо вся­ко­го упо­треб­ле­ния и давно со­блаз­ня­ла меня ши­ро­тою и доб­ро­тою бу­ма­ги. (27)Я ре­шил­ся сде­лать из нее змей и, поль­зу­ясь сном Бопре, при­нял­ся за ра­бо­ту. (28)Ба­тюш­ка вошёл в то самое время, как я при­ла­жи­вал мо­чаль­ный хвост к Мысу Доб­рой На­деж­ды. (29)Увидя мои упраж­не­ния в гео­гра­фии, ба­тюш­ка дер­нул меня за ухо, потом под­бе­жал к Бопре, раз­бу­дил его очень не­осто­рож­но и стал осы­пать уко­риз­на­ми. (30)Бопре в смя­те­нии хотел было при­встать и не мог: не­счаст­ный фран­цуз был мерт­во пьян. (31)Семь бед, один ответ. (32)Ба­тюш­ка за ворот при­под­нял его с кро­ва­ти, вы­тол­кал из две­рей и в тот же день про­гнал его со двора, к не­опи­сан­ной ра­до­сти Са­ве­льи­ча. (33)Тем и кон­чи­лось мое вос­пи­та­ние.

(34)Я жил не­до­рос­лем, гоняя го­лу­бей и играя в че­хар­ду с дво­ро­вы­ми маль­чиш­ка­ми. (35)Между тем ми­ну­ло мне шест­на­дцать лет. (36)Тут судь­ба моя пе­ре­ме­ни­лась.

А. Пуш­кин «Ка­пи­тан­ская дочка», 1836 г.

(1)В то время вос­пи­ты­ва­лись мы не по-но­неш­не­му. (2)С пя­ти­лет­не­го воз­рас­та отдан я был на руки стре­мян­но­му Са­ве­льи­чу, за трез­вое по­ве­де­ние по­жа­ло­ван­но­му мне в дядь­ки. (3)Под его над­зо­ром на две­на­дца­том году вы­учил­ся я рус­ской гра­мо­те и мог здра­во су­дить о свой­ствах бор­зо­го ко­бе­ля. (4)В это время ба­тюш­ка нанял для меня фран­цу­за, мосье Бопре, ко­то­ро­го вы­пи­са­ли из Моск­вы с го­до­вым за­па­сом вина и про­ван­ско­го масла. (5)При­езд его силь­но не по­нра­вил­ся Са­ве­льи­чу. (6)«Слава богу, – вор­чал он про себя, – ка­жет­ся, дитя умыт, причёсан, на­корм­лен. (7)Куда как нужно тра­тить лиш­ние день­ги и на­ни­мать мусью, как будто и своих людей не стало!»

(8)Бопре в оте­че­стве своем был па­рик­ма­хе­ром, потом в Прус­сии сол­да­том, потом при­е­хал в Рос­сию pour etre outchitel, не очень по­ни­мая зна­че­ния этого слова. (9)Он был доб­рый малый, но вет­рен и бес­пу­тен до край­но­сти. (10)Глав­ною его сла­бо­стию была страсть к пре­крас­но­му полу; не­ред­ко за свои сла­бо­сти по­лу­чал он толч­ки, от ко­то­рых охал по целым сут­кам. (11)К тому же не был он (по его вы­ра­же­нию) и вра­гом бу­тыл­ки, то есть (го­во­ря по-рус­ски) любил хлеб­нуть лиш­нее. (12)Но как вино у нас по­да­ва­лось толь­ко за обе­дом, и то по рю­моч­ке, причём учи­те­ля обык­но­вен­но и об­но­си­ли, то мой Бопре очень скоро при­вык к рус­ской на­стой­ке и даже стал пред­по­чи­тать ее винам сво­е­го оте­че­ства, как не в при­мер более по­лез­ную для же­луд­ка. (13)Мы тот­час по­ла­ди­ли, и, хотя по кон­трак­ту обя­зан он был учить меня по-фран­цуз­ски, по-не­мец­ки и всем на­у­кам, но он пред­по­чел на­ско­ро вы­учить­ся от меня кое-как бол­тать по-рус­ски, и потом каж­дый из нас за­ни­мал­ся уже своим делом. (14)Мы жили душа в душу. (15)Дру­го­го мен­то­ра я и не желал. (16)Но вско­ре судь­ба нас раз­лу­чи­ла, и вот по ка­ко­му слу­чаю.

(17)Прач­ка Па­лаш­ка, тол­стая и рябая девка, и кри­вая ко­ров­ни­ца Акуль­ка как-то со­гла­си­лись в одно время ки­нуть­ся ма­туш­ке в ноги, ви­нясь в пре­ступ­ной сла­бо­сти и с пла­чем жа­лу­ясь на мусье, обо­льстив­ше­го их не­опыт­ность. (18)Ма­туш­ка шу­тить этим не лю­би­ла и по­жа­ло­ва­лась ба­тюш­ке. (19)У него рас­пра­ва была ко­рот­ка. (20)Он тот­час по­тре­бо­вал ка­на­лью фран­цу­за. (21)До­ло­жи­ли, что месье давал мне свой урок. (22)Ба­тюш­ка пошел в мою ком­на­ту. (23)В это время Бопре спал на кро­ва­ти сном не­вин­но­сти. (24)Я был занят делом. (25)На­доб­но знать, что для меня вы­пи­са­на была из Моск­вы гео­гра­фи­че­ская карта. (26)Она ви­се­ла на стене безо вся­ко­го упо­треб­ле­ния и давно со­блаз­ня­ла меня ши­ро­тою и доб­ро­тою бу­ма­ги. (27)Я ре­шил­ся сде­лать из нее змей и, поль­зу­ясь сном Бопре, при­нял­ся за ра­бо­ту. (28)Ба­тюш­ка вошёл в то самое время, как я при­ла­жи­вал мо­чаль­ный хвост к Мысу Доб­рой На­деж­ды. (29)Увидя мои упраж­не­ния в гео­гра­фии, ба­тюш­ка дер­нул меня за ухо, потом под­бе­жал к Бопре, раз­бу­дил его очень не­осто­рож­но и стал осы­пать уко­риз­на­ми. (30)Бопре в смя­те­нии хотел было при­встать и не мог: не­счаст­ный фран­цуз был мерт­во пьян. (31)Семь бед, один ответ. (32)Ба­тюш­ка за ворот при­под­нял его с кро­ва­ти, вы­тол­кал из две­рей и в тот же день про­гнал его со двора, к не­опи­сан­ной ра­до­сти Са­ве­льи­ча. (33)Тем и кон­чи­лось мое вос­пи­та­ние.

(34)Я жил не­до­рос­лем, гоняя го­лу­бей и играя в че­хар­ду с дво­ро­вы­ми маль­чиш­ка­ми. (35)Между тем ми­ну­ло мне шест­на­дцать лет. (36)Тут судь­ба моя пе­ре­ме­ни­лась.

А. Пуш­кин «Ка­пи­тан­ская дочка», 1836 г.

(1)В то время вос­пи­ты­ва­лись мы не по-но­неш­не­му. (2)С пя­ти­лет­не­го воз­рас­та отдан я был на руки стре­мян­но­му Са­ве­льи­чу, за трез­вое по­ве­де­ние по­жа­ло­ван­но­му мне в дядь­ки. (3)Под его над­зо­ром на две­на­дца­том году вы­учил­ся я рус­ской гра­мо­те и мог здра­во су­дить о свой­ствах бор­зо­го ко­бе­ля. (4)В это время ба­тюш­ка нанял для меня фран­цу­за, мосье Бопре, ко­то­ро­го вы­пи­са­ли из Моск­вы с го­до­вым за­па­сом вина и про­ван­ско­го масла. (5)При­езд его силь­но не по­нра­вил­ся Са­ве­льи­чу. (6)«Слава богу, – вор­чал он про себя, – ка­жет­ся, дитя умыт, причёсан, на­корм­лен. (7)Куда как нужно тра­тить лиш­ние день­ги и на­ни­мать мусью, как будто и своих людей не стало!»

(8)Бопре в оте­че­стве своем был па­рик­ма­хе­ром, потом в Прус­сии сол­да­том, потом при­е­хал в Рос­сию pour etre outchitel, не очень по­ни­мая зна­че­ния этого слова. (9)Он был доб­рый малый, но вет­рен и бес­пу­тен до край­но­сти. (10)Глав­ною его сла­бо­стию была страсть к пре­крас­но­му полу; не­ред­ко за свои сла­бо­сти по­лу­чал он толч­ки, от ко­то­рых охал по целым сут­кам. (11)К тому же не был он (по его вы­ра­же­нию) и вра­гом бу­тыл­ки, то есть (го­во­ря по-рус­ски) любил хлеб­нуть лиш­нее. (12)Но как вино у нас по­да­ва­лось толь­ко за обе­дом, и то по рю­моч­ке, причём учи­те­ля обык­но­вен­но и об­но­си­ли, то мой Бопре очень скоро при­вык к рус­ской на­стой­ке и даже стал пред­по­чи­тать ее винам сво­е­го оте­че­ства, как не в при­мер более по­лез­ную для же­луд­ка. (13)Мы тот­час по­ла­ди­ли, и, хотя по кон­трак­ту обя­зан он был учить меня по-фран­цуз­ски, по-не­мец­ки и всем на­у­кам, но он пред­по­чел на­ско­ро вы­учить­ся от меня кое-как бол­тать по-рус­ски, и потом каж­дый из нас за­ни­мал­ся уже своим делом. (14)Мы жили душа в душу. (15)Дру­го­го мен­то­ра я и не желал. (16)Но вско­ре судь­ба нас раз­лу­чи­ла, и вот по ка­ко­му слу­чаю.

(17)Прач­ка Па­лаш­ка, тол­стая и рябая девка, и кри­вая ко­ров­ни­ца Акуль­ка как-то со­гла­си­лись в одно время ки­нуть­ся ма­туш­ке в ноги, ви­нясь в пре­ступ­ной сла­бо­сти и с пла­чем жа­лу­ясь на мусье, обо­льстив­ше­го их не­опыт­ность. (18)Ма­туш­ка шу­тить этим не лю­би­ла и по­жа­ло­ва­лась ба­тюш­ке. (19)У него рас­пра­ва была ко­рот­ка. (20)Он тот­час по­тре­бо­вал ка­на­лью фран­цу­за. (21)До­ло­жи­ли, что месье давал мне свой урок. (22)Ба­тюш­ка пошел в мою ком­на­ту. (23)В это время Бопре спал на кро­ва­ти сном не­вин­но­сти. (24)Я был занят делом. (25)На­доб­но знать, что для меня вы­пи­са­на была из Моск­вы гео­гра­фи­че­ская карта. (26)Она ви­се­ла на стене безо вся­ко­го упо­треб­ле­ния и давно со­блаз­ня­ла меня ши­ро­тою и доб­ро­тою бу­ма­ги. (27)Я ре­шил­ся сде­лать из нее змей и, поль­зу­ясь сном Бопре, при­нял­ся за ра­бо­ту. (28)Ба­тюш­ка вошёл в то самое время, как я при­ла­жи­вал мо­чаль­ный хвост к Мысу Доб­рой На­деж­ды. (29)Увидя мои упраж­не­ния в гео­гра­фии, ба­тюш­ка дер­нул меня за ухо, потом под­бе­жал к Бопре, раз­бу­дил его очень не­осто­рож­но и стал осы­пать уко­риз­на­ми. (30)Бопре в смя­те­нии хотел было при­встать и не мог: не­счаст­ный фран­цуз был мерт­во пьян. (31)Семь бед, один ответ. (32)Ба­тюш­ка за ворот при­под­нял его с кро­ва­ти, вы­тол­кал из две­рей и в тот же день про­гнал его со двора, к не­опи­сан­ной ра­до­сти Са­ве­льи­ча. (33)Тем и кон­чи­лось мое вос­пи­та­ние.

(34)Я жил не­до­рос­лем, гоняя го­лу­бей и играя в че­хар­ду с дво­ро­вы­ми маль­чиш­ка­ми. (35)Между тем ми­ну­ло мне шест­на­дцать лет. (36)Тут судь­ба моя пе­ре­ме­ни­лась.

А. Пуш­кин «Ка­пи­тан­ская дочка», 1836 г.

(1)В то время вос­пи­ты­ва­лись мы не по-но­неш­не­му. (2)С пя­ти­лет­не­го воз­рас­та отдан я был на руки стре­мян­но­му Са­ве­льи­чу, за трез­вое по­ве­де­ние по­жа­ло­ван­но­му мне в дядь­ки. (3)Под его над­зо­ром на две­на­дца­том году вы­учил­ся я рус­ской гра­мо­те и мог здра­во су­дить о свой­ствах бор­зо­го ко­бе­ля. (4)В это время ба­тюш­ка нанял для меня фран­цу­за, мосье Бопре, ко­то­ро­го вы­пи­са­ли из Моск­вы с го­до­вым за­па­сом вина и про­ван­ско­го масла. (5)При­езд его силь­но не по­нра­вил­ся Са­ве­льи­чу. (6)«Слава богу, – вор­чал он про себя, – ка­жет­ся, дитя умыт, причёсан, на­корм­лен. (7)Куда как нужно тра­тить лиш­ние день­ги и на­ни­мать мусью, как будто и своих людей не стало!»

(8)Бопре в оте­че­стве своем был па­рик­ма­хе­ром, потом в Прус­сии сол­да­том, потом при­е­хал в Рос­сию pour etre outchitel, не очень по­ни­мая зна­че­ния этого слова. (9)Он был доб­рый малый, но вет­рен и бес­пу­тен до край­но­сти. (10)Глав­ною его сла­бо­стию была страсть к пре­крас­но­му полу; не­ред­ко за свои сла­бо­сти по­лу­чал он толч­ки, от ко­то­рых охал по целым сут­кам. (11)К тому же не был он (по его вы­ра­же­нию) и вра­гом бу­тыл­ки, то есть (го­во­ря по-рус­ски) любил хлеб­нуть лиш­нее. (12)Но как вино у нас по­да­ва­лось толь­ко за обе­дом, и то по рю­моч­ке, причём учи­те­ля обык­но­вен­но и об­но­си­ли, то мой Бопре очень скоро при­вык к рус­ской на­стой­ке и даже стал пред­по­чи­тать ее винам сво­е­го оте­че­ства, как не в при­мер более по­лез­ную для же­луд­ка. (13)Мы тот­час по­ла­ди­ли, и, хотя по кон­трак­ту обя­зан он был учить меня по-фран­цуз­ски, по-не­мец­ки и всем на­у­кам, но он пред­по­чел на­ско­ро вы­учить­ся от меня кое-как бол­тать по-рус­ски, и потом каж­дый из нас за­ни­мал­ся уже своим делом. (14)Мы жили душа в душу. (15)Дру­го­го мен­то­ра я и не желал. (16)Но вско­ре судь­ба нас раз­лу­чи­ла, и вот по ка­ко­му слу­чаю.

(17)Прач­ка Па­лаш­ка, тол­стая и рябая девка, и кри­вая ко­ров­ни­ца Акуль­ка как-то со­гла­си­лись в одно время ки­нуть­ся ма­туш­ке в ноги, ви­нясь в пре­ступ­ной сла­бо­сти и с пла­чем жа­лу­ясь на мусье, обо­льстив­ше­го их не­опыт­ность. (18)Ма­туш­ка шу­тить этим не лю­би­ла и по­жа­ло­ва­лась ба­тюш­ке. (19)У него рас­пра­ва была ко­рот­ка. (20)Он тот­час по­тре­бо­вал ка­на­лью фран­цу­за. (21)До­ло­жи­ли, что месье давал мне свой урок. (22)Ба­тюш­ка пошел в мою ком­на­ту. (23)В это время Бопре спал на кро­ва­ти сном не­вин­но­сти. (24)Я был занят делом. (25)На­доб­но знать, что для меня вы­пи­са­на была из Моск­вы гео­гра­фи­че­ская карта. (26)Она ви­се­ла на стене безо вся­ко­го упо­треб­ле­ния и давно со­блаз­ня­ла меня ши­ро­тою и доб­ро­тою бу­ма­ги. (27)Я ре­шил­ся сде­лать из нее змей и, поль­зу­ясь сном Бопре, при­нял­ся за ра­бо­ту. (28)Ба­тюш­ка вошёл в то самое время, как я при­ла­жи­вал мо­чаль­ный хвост к Мысу Доб­рой На­деж­ды. (29)Увидя мои упраж­не­ния в гео­гра­фии, ба­тюш­ка дер­нул меня за ухо, потом под­бе­жал к Бопре, раз­бу­дил его очень не­осто­рож­но и стал осы­пать уко­риз­на­ми. (30)Бопре в смя­те­нии хотел было при­встать и не мог: не­счаст­ный фран­цуз был мерт­во пьян. (31)Семь бед, один ответ. (32)Ба­тюш­ка за ворот при­под­нял его с кро­ва­ти, вы­тол­кал из две­рей и в тот же день про­гнал его со двора, к не­опи­сан­ной ра­до­сти Са­ве­льи­ча. (33)Тем и кон­чи­лось мое вос­пи­та­ние.

(34)Я жил не­до­рос­лем, гоняя го­лу­бей и играя в че­хар­ду с дво­ро­вы­ми маль­чиш­ка­ми. (35)Между тем ми­ну­ло мне шест­на­дцать лет. (36)Тут судь­ба моя пе­ре­ме­ни­лась.

А. Пуш­кин «Ка­пи­тан­ская дочка», 1836 г.

(1)В то время вос­пи­ты­ва­лись мы не по-но­неш­не­му. (2)С пя­ти­лет­не­го воз­рас­та отдан я был на руки стре­мян­но­му Са­ве­льи­чу, за трез­вое по­ве­де­ние по­жа­ло­ван­но­му мне в дядь­ки. (3)Под его над­зо­ром на две­на­дца­том году вы­учил­ся я рус­ской гра­мо­те и мог здра­во су­дить о свой­ствах бор­зо­го ко­бе­ля. (4)В это время ба­тюш­ка нанял для меня фран­цу­за, мосье Бопре, ко­то­ро­го вы­пи­са­ли из Моск­вы с го­до­вым за­па­сом вина и про­ван­ско­го масла. (5)При­езд его силь­но не по­нра­вил­ся Са­ве­льи­чу. (6)«Слава богу, – вор­чал он про себя, – ка­жет­ся, дитя умыт, причёсан, на­корм­лен. (7)Куда как нужно тра­тить лиш­ние день­ги и на­ни­мать мусью, как будто и своих людей не стало!»

(8)Бопре в оте­че­стве своем был па­рик­ма­хе­ром, потом в Прус­сии сол­да­том, потом при­е­хал в Рос­сию pour etre outchitel, не очень по­ни­мая зна­че­ния этого слова. (9)Он был доб­рый малый, но вет­рен и бес­пу­тен до край­но­сти. (10)Глав­ною его сла­бо­стию была страсть к пре­крас­но­му полу; не­ред­ко за свои сла­бо­сти по­лу­чал он толч­ки, от ко­то­рых охал по целым сут­кам. (11)К тому же не был он (по его вы­ра­же­нию) и вра­гом бу­тыл­ки, то есть (го­во­ря по-рус­ски) любил хлеб­нуть лиш­нее. (12)Но как вино у нас по­да­ва­лось толь­ко за обе­дом, и то по рю­моч­ке, причём учи­те­ля обык­но­вен­но и об­но­си­ли, то мой Бопре очень скоро при­вык к рус­ской на­стой­ке и даже стал пред­по­чи­тать ее винам сво­е­го оте­че­ства, как не в при­мер более по­лез­ную для же­луд­ка. (13)Мы тот­час по­ла­ди­ли, и, хотя по кон­трак­ту обя­зан он был учить меня по-фран­цуз­ски, по-не­мец­ки и всем на­у­кам, но он пред­по­чел на­ско­ро вы­учить­ся от меня кое-как бол­тать по-рус­ски, и потом каж­дый из нас за­ни­мал­ся уже своим делом. (14)Мы жили душа в душу. (15)Дру­го­го мен­то­ра я и не желал. (16)Но вско­ре судь­ба нас раз­лу­чи­ла, и вот по ка­ко­му слу­чаю.

(17)Прач­ка Па­лаш­ка, тол­стая и рябая девка, и кри­вая ко­ров­ни­ца Акуль­ка как-то со­гла­си­лись в одно время ки­нуть­ся ма­туш­ке в ноги, ви­нясь в пре­ступ­ной сла­бо­сти и с пла­чем жа­лу­ясь на мусье, обо­льстив­ше­го их не­опыт­ность. (18)Ма­туш­ка шу­тить этим не лю­би­ла и по­жа­ло­ва­лась ба­тюш­ке. (19)У него рас­пра­ва была ко­рот­ка. (20)Он тот­час по­тре­бо­вал ка­на­лью фран­цу­за. (21)До­ло­жи­ли, что месье давал мне свой урок. (22)Ба­тюш­ка пошел в мою ком­на­ту. (23)В это время Бопре спал на кро­ва­ти сном не­вин­но­сти. (24)Я был занят делом. (25)На­доб­но знать, что для меня вы­пи­са­на была из Моск­вы гео­гра­фи­че­ская карта. (26)Она ви­се­ла на стене безо вся­ко­го упо­треб­ле­ния и давно со­блаз­ня­ла меня ши­ро­тою и доб­ро­тою бу­ма­ги. (27)Я ре­шил­ся сде­лать из нее змей и, поль­зу­ясь сном Бопре, при­нял­ся за ра­бо­ту. (28)Ба­тюш­ка вошёл в то самое время, как я при­ла­жи­вал мо­чаль­ный хвост к Мысу Доб­рой На­деж­ды. (29)Увидя мои упраж­не­ния в гео­гра­фии, ба­тюш­ка дер­нул меня за ухо, потом под­бе­жал к Бопре, раз­бу­дил его очень не­осто­рож­но и стал осы­пать уко­риз­на­ми. (30)Бопре в смя­те­нии хотел было при­встать и не мог: не­счаст­ный фран­цуз был мерт­во пьян. (31)Семь бед, один ответ. (32)Ба­тюш­ка за ворот при­под­нял его с кро­ва­ти, вы­тол­кал из две­рей и в тот же день про­гнал его со двора, к не­опи­сан­ной ра­до­сти Са­ве­льи­ча. (33)Тем и кон­чи­лось мое вос­пи­та­ние.

(34)Я жил не­до­рос­лем, гоняя го­лу­бей и играя в че­хар­ду с дво­ро­вы­ми маль­чиш­ка­ми. (35)Между тем ми­ну­ло мне шест­на­дцать лет. (36)Тут судь­ба моя пе­ре­ме­ни­лась.

А. Пуш­кин «Ка­пи­тан­ская дочка», 1836 г.

(1)В то время вос­пи­ты­ва­лись мы не по-но­неш­не­му. (2)С пя­ти­лет­не­го воз­рас­та отдан я был на руки стре­мян­но­му Са­ве­льи­чу, за трез­вое по­ве­де­ние по­жа­ло­ван­но­му мне в дядь­ки. (3)Под его над­зо­ром на две­на­дца­том году вы­учил­ся я рус­ской гра­мо­те и мог здра­во су­дить о свой­ствах бор­зо­го ко­бе­ля. (4)В это время ба­тюш­ка нанял для меня фран­цу­за, мосье Бопре, ко­то­ро­го вы­пи­са­ли из Моск­вы с го­до­вым за­па­сом вина и про­ван­ско­го масла. (5)При­езд его силь­но не по­нра­вил­ся Са­ве­льи­чу. (6)«Слава богу, – вор­чал он про себя, – ка­жет­ся, дитя умыт, причёсан, на­корм­лен. (7)Куда как нужно тра­тить лиш­ние день­ги и на­ни­мать мусью, как будто и своих людей не стало!»

(8)Бопре в оте­че­стве своем был па­рик­ма­хе­ром, потом в Прус­сии сол­да­том, потом при­е­хал в Рос­сию pour etre outchitel, не очень по­ни­мая зна­че­ния этого слова. (9)Он был доб­рый малый, но вет­рен и бес­пу­тен до край­но­сти. (10)Глав­ною его сла­бо­стию была страсть к пре­крас­но­му полу; не­ред­ко за свои сла­бо­сти по­лу­чал он толч­ки, от ко­то­рых охал по целым сут­кам. (11)К тому же не был он (по его вы­ра­же­нию) и вра­гом бу­тыл­ки, то есть (го­во­ря по-рус­ски) любил хлеб­нуть лиш­нее. (12)Но как вино у нас по­да­ва­лось толь­ко за обе­дом, и то по рю­моч­ке, причём учи­те­ля обык­но­вен­но и об­но­си­ли, то мой Бопре очень скоро при­вык к рус­ской на­стой­ке и даже стал пред­по­чи­тать ее винам сво­е­го оте­че­ства, как не в при­мер более по­лез­ную для же­луд­ка. (13)Мы тот­час по­ла­ди­ли, и, хотя по кон­трак­ту обя­зан он был учить меня по-фран­цуз­ски, по-не­мец­ки и всем на­у­кам, но он пред­по­чел на­ско­ро вы­учить­ся от меня кое-как бол­тать по-рус­ски, и потом каж­дый из нас за­ни­мал­ся уже своим делом. (14)Мы жили душа в душу. (15)Дру­го­го мен­то­ра я и не желал. (16)Но вско­ре судь­ба нас раз­лу­чи­ла, и вот по ка­ко­му слу­чаю.

(17)Прач­ка Па­лаш­ка, тол­стая и рябая девка, и кри­вая ко­ров­ни­ца Акуль­ка как-то со­гла­си­лись в одно время ки­нуть­ся ма­туш­ке в ноги, ви­нясь в пре­ступ­ной сла­бо­сти и с пла­чем жа­лу­ясь на мусье, обо­льстив­ше­го их не­опыт­ность. (18)Ма­туш­ка шу­тить этим не лю­би­ла и по­жа­ло­ва­лась ба­тюш­ке. (19)У него рас­пра­ва была ко­рот­ка. (20)Он тот­час по­тре­бо­вал ка­на­лью фран­цу­за. (21)До­ло­жи­ли, что месье давал мне свой урок. (22)Ба­тюш­ка пошел в мою ком­на­ту. (23)В это время Бопре спал на кро­ва­ти сном не­вин­но­сти. (24)Я был занят делом. (25)На­доб­но знать, что для меня вы­пи­са­на была из Моск­вы гео­гра­фи­че­ская карта. (26)Она ви­се­ла на стене безо вся­ко­го упо­треб­ле­ния и давно со­блаз­ня­ла меня ши­ро­тою и доб­ро­тою бу­ма­ги. (27)Я ре­шил­ся сде­лать из нее змей и, поль­зу­ясь сном Бопре, при­нял­ся за ра­бо­ту. (28)Ба­тюш­ка вошёл в то самое время, как я при­ла­жи­вал мо­чаль­ный хвост к Мысу Доб­рой На­деж­ды. (29)Увидя мои упраж­не­ния в гео­гра­фии, ба­тюш­ка дер­нул меня за ухо, потом под­бе­жал к Бопре, раз­бу­дил его очень не­осто­рож­но и стал осы­пать уко­риз­на­ми. (30)Бопре в смя­те­нии хотел было при­встать и не мог: не­счаст­ный фран­цуз был мерт­во пьян. (31)Семь бед, один ответ. (32)Ба­тюш­ка за ворот при­под­нял его с кро­ва­ти, вы­тол­кал из две­рей и в тот же день про­гнал его со двора, к не­опи­сан­ной ра­до­сти Са­ве­льи­ча. (33)Тем и кон­чи­лось мое вос­пи­та­ние.

(34)Я жил не­до­рос­лем, гоняя го­лу­бей и играя в че­хар­ду с дво­ро­вы­ми маль­чиш­ка­ми. (35)Между тем ми­ну­ло мне шест­на­дцать лет. (36)Тут судь­ба моя пе­ре­ме­ни­лась.

А. Пуш­кин «Ка­пи­тан­ская дочка», 1836 г.

(1)Я ехал на пе­ре­клад­ных из Ти­фли­са. (2)Вся по­кла­жа моей те­леж­ки со­сто­я­ла из од­но­го не­боль­шо­го че­мо­да­на, ко­то­рый до по­ло­ви­ны был набит пу­те­вы­ми за­мет­ка­ми о Гру­зии. (3)Боль­шая часть из них, к сча­стию для вас, по­те­ря­на, а че­мо­дан, с осталь­ны­ми ве­ща­ми, к сча­стию для меня, остал­ся цел.

(4)Уж солн­це на­чи­на­ло пря­тать­ся за сне­го­вой хре­бет, когда я въе­хал в Кой­ша­ур­скую до­ли­ну. (5)Осе­тин-из­воз­чик не­уто­ми­мо

по­го­нял ло­ша­дей, чтоб успеть до ночи взо­брать­ся на Кой­ша­ур­кую гору, и во всё горло рас­пе­вал песни. (6)Слав­ное место эта до­ли­на! (7)Со всех сто­рон горы не­при­ступ­ные, крас­но­ва­тые скалы, об­ве­шан­ные зелёным плю­щом и увен­чан­ные ку­па­ми чинар, жёлтые об­ры­вы, ис­чер­чен­ные про­мо­и­на­ми, а там вы­со­ко­вы­со­ко зо­ло­тая ба­хро­ма сне­гов, а внизу Араг­ва, об­няв­шись с дру­гой безы­мен­ной реч­кой, шумно

вы­ры­ва­ю­щей­ся из чёрного, пол­но­го мглою уще­лья, тя­нет­ся се­реб­ря­ной нитью и свер­ка­ет, как змея, своею че­шу­ею.

(8)Подъ­е­хав к по­дош­ве Кой­ша­ур­ской горы, мы оста­но­ви­лись возле ду­ха­на. (9)Тут тол­пи­лись шумно де­сят­ка два гру­зин и гор­цев; по­бли­зо­сти ка­ра­ван вер­блю­дов рас­по­ло­жил­ся для ноч­ле­га. (10)Я дол­жен был на­нять быков, чтоб вта­щить мою те­леж­ку на эту про­кля­тую гору, по­то­му что уже была осень и го­ло­ле­ди­ца, а эта гора имеет около двух вёрст длины. (11)Не­че­го де­лать, я нанял ше­сте­ро быков и не­сколь­ких осе­тин. (12)Один из них взва­лил себе на плечи мой че­мо­дан, дру­гие стали по­мо­гать быкам почти одним кри­ком. (13)За моею те­леж­кою четвёрка быков та­щи­ла дру­гую, как ни в чём не бы­ва­ло, не­смот­ря на то что была почти до­вер­ху на­кла­де­на. (14)Это об­сто­я­тель­ство меня уди­ви­ло. (15)За нею шел её хо­зя­ин, по­ку­ри­вая из ма­лень­кой ка­бар­дин­ской тру­боч­ки, об­де­лан­ной в се­реб­ро. (16)На нём был офи­цер­ский сюр­тук без эпо­лет и чер­кес­ская мох­на­тая шапка. (17)Он ка­зал­ся лет пя­ти­де­ся­ти; смуг­лый цвет лица его по­ка­зы­вал, что оно давно зна­ко­мо с за­кав­каз­ским солн­цем, и преж­де­вре­мен­но по­се­дев­шие усы не со­от­вет­ство­ва­ли его твёрдой по­ход­ке и бодро­му виду. (18)Я подошёл к нему и по­кло­нил­ся; он молча от­ве­чал мне на по­клон и пу­стил огром­ный клуб дыма.

М. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни», 1838 г.

(1)Я ехал на пе­ре­клад­ных из Ти­фли­са. (2)Вся по­кла­жа моей те­леж­ки со­сто­я­ла из од­но­го не­боль­шо­го че­мо­да­на, ко­то­рый до по­ло­ви­ны был набит пу­те­вы­ми за­мет­ка­ми о Гру­зии. (3)Боль­шая часть из них, к сча­стию для вас, по­те­ря­на, а че­мо­дан, с осталь­ны­ми ве­ща­ми, к сча­стию для меня, остал­ся цел.

(4)Уж солн­це на­чи­на­ло пря­тать­ся за сне­го­вой хре­бет, когда я въе­хал в Кой­ша­ур­скую до­ли­ну. (5)Осе­тин-из­воз­чик не­уто­ми­мо

по­го­нял ло­ша­дей, чтоб успеть до ночи взо­брать­ся на Кой­ша­ур­кую гору, и во всё горло рас­пе­вал песни. (6)Слав­ное место эта до­ли­на! (7)Со всех сто­рон горы не­при­ступ­ные, крас­но­ва­тые скалы, об­ве­шан­ные зелёным плю­щом и увен­чан­ные ку­па­ми чинар, жёлтые об­ры­вы, ис­чер­чен­ные про­мо­и­на­ми, а там вы­со­ко­вы­со­ко зо­ло­тая ба­хро­ма сне­гов, а внизу Араг­ва, об­няв­шись с дру­гой безы­мен­ной реч­кой, шумно

вы­ры­ва­ю­щей­ся из чёрного, пол­но­го мглою уще­лья, тя­нет­ся се­реб­ря­ной нитью и свер­ка­ет, как змея, своею че­шу­ею.

(8)Подъ­е­хав к по­дош­ве Кой­ша­ур­ской горы, мы оста­но­ви­лись возле ду­ха­на. (9)Тут тол­пи­лись шумно де­сят­ка два гру­зин и гор­цев; по­бли­зо­сти ка­ра­ван вер­блю­дов рас­по­ло­жил­ся для ноч­ле­га. (10)Я дол­жен был на­нять быков, чтоб вта­щить мою те­леж­ку на эту про­кля­тую гору, по­то­му что уже была осень и го­ло­ле­ди­ца, а эта гора имеет около двух вёрст длины. (11)Не­че­го де­лать, я нанял ше­сте­ро быков и не­сколь­ких осе­тин. (12)Один из них взва­лил себе на плечи мой че­мо­дан, дру­гие стали по­мо­гать быкам почти одним кри­ком. (13)За моею те­леж­кою четвёрка быков та­щи­ла дру­гую, как ни в чём не бы­ва­ло, не­смот­ря на то что была почти до­вер­ху на­кла­де­на. (14)Это об­сто­я­тель­ство меня уди­ви­ло. (15)За нею шел её хо­зя­ин, по­ку­ри­вая из ма­лень­кой ка­бар­дин­ской тру­боч­ки, об­де­лан­ной в се­реб­ро. (16)На нём был офи­цер­ский сюр­тук без эпо­лет и чер­кес­ская мох­на­тая шапка. (17)Он ка­зал­ся лет пя­ти­де­ся­ти; смуг­лый цвет лица его по­ка­зы­вал, что оно давно зна­ко­мо с за­кав­каз­ским солн­цем, и преж­де­вре­мен­но по­се­дев­шие усы не со­от­вет­ство­ва­ли его твёрдой по­ход­ке и бодро­му виду. (18)Я подошёл к нему и по­кло­нил­ся; он молча от­ве­чал мне на по­клон и пу­стил огром­ный клуб дыма.

М. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни», 1838 г.

(1)Я ехал на пе­ре­клад­ных из Ти­фли­са. (2)Вся по­кла­жа моей те­леж­ки со­сто­я­ла из од­но­го не­боль­шо­го че­мо­да­на, ко­то­рый до по­ло­ви­ны был набит пу­те­вы­ми за­мет­ка­ми о Гру­зии. (3)Боль­шая часть из них, к сча­стию для вас, по­те­ря­на, а че­мо­дан, с осталь­ны­ми ве­ща­ми, к сча­стию для меня, остал­ся цел.

(4)Уж солн­це на­чи­на­ло пря­тать­ся за сне­го­вой хре­бет, когда я въе­хал в Кой­ша­ур­скую до­ли­ну. (5)Осе­тин-из­воз­чик не­уто­ми­мо

по­го­нял ло­ша­дей, чтоб успеть до ночи взо­брать­ся на Кой­ша­ур­кую гору, и во всё горло рас­пе­вал песни. (6)Слав­ное место эта до­ли­на! (7)Со всех сто­рон горы не­при­ступ­ные, крас­но­ва­тые скалы, об­ве­шан­ные зелёным плю­щом и увен­чан­ные ку­па­ми чинар, жёлтые об­ры­вы, ис­чер­чен­ные про­мо­и­на­ми, а там вы­со­ко­вы­со­ко зо­ло­тая ба­хро­ма сне­гов, а внизу Араг­ва, об­няв­шись с дру­гой безы­мен­ной реч­кой, шумно

вы­ры­ва­ю­щей­ся из чёрного, пол­но­го мглою уще­лья, тя­нет­ся се­реб­ря­ной нитью и свер­ка­ет, как змея, своею че­шу­ею.

(8)Подъ­е­хав к по­дош­ве Кой­ша­ур­ской горы, мы оста­но­ви­лись возле ду­ха­на. (9)Тут тол­пи­лись шумно де­сят­ка два гру­зин и гор­цев; по­бли­зо­сти ка­ра­ван вер­блю­дов рас­по­ло­жил­ся для ноч­ле­га. (10)Я дол­жен был на­нять быков, чтоб вта­щить мою те­леж­ку на эту про­кля­тую гору, по­то­му что уже была осень и го­ло­ле­ди­ца, а эта гора имеет около двух вёрст длины. (11)Не­че­го де­лать, я нанял ше­сте­ро быков и не­сколь­ких осе­тин. (12)Один из них взва­лил себе на плечи мой че­мо­дан, дру­гие стали по­мо­гать быкам почти одним кри­ком. (13)За моею те­леж­кою четвёрка быков та­щи­ла дру­гую, как ни в чём не бы­ва­ло, не­смот­ря на то что была почти до­вер­ху на­кла­де­на. (14)Это об­сто­я­тель­ство меня уди­ви­ло. (15)За нею шел её хо­зя­ин, по­ку­ри­вая из ма­лень­кой ка­бар­дин­ской тру­боч­ки, об­де­лан­ной в се­реб­ро. (16)На нём был офи­цер­ский сюр­тук без эпо­лет и чер­кес­ская мох­на­тая шапка. (17)Он ка­зал­ся лет пя­ти­де­ся­ти; смуг­лый цвет лица его по­ка­зы­вал, что оно давно зна­ко­мо с за­кав­каз­ским солн­цем, и преж­де­вре­мен­но по­се­дев­шие усы не со­от­вет­ство­ва­ли его твёрдой по­ход­ке и бодро­му виду. (18)Я подошёл к нему и по­кло­нил­ся; он молча от­ве­чал мне на по­клон и пу­стил огром­ный клуб дыма.

М. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни», 1838 г.

(1)Я ехал на пе­ре­клад­ных из Ти­фли­са. (2)Вся по­кла­жа моей те­леж­ки со­сто­я­ла из од­но­го не­боль­шо­го че­мо­да­на, ко­то­рый до по­ло­ви­ны был набит пу­те­вы­ми за­мет­ка­ми о Гру­зии. (3)Боль­шая часть из них, к сча­стию для вас, по­те­ря­на, а че­мо­дан, с осталь­ны­ми ве­ща­ми, к сча­стию для меня, остал­ся цел.

(4)Уж солн­це на­чи­на­ло пря­тать­ся за сне­го­вой хре­бет, когда я въе­хал в Кой­ша­ур­скую до­ли­ну. (5)Осе­тин-из­воз­чик не­уто­ми­мо

по­го­нял ло­ша­дей, чтоб успеть до ночи взо­брать­ся на Кой­ша­ур­кую гору, и во всё горло рас­пе­вал песни. (6)Слав­ное место эта до­ли­на! (7)Со всех сто­рон горы не­при­ступ­ные, крас­но­ва­тые скалы, об­ве­шан­ные зелёным плю­щом и увен­чан­ные ку­па­ми чинар, жёлтые об­ры­вы, ис­чер­чен­ные про­мо­и­на­ми, а там вы­со­ко­вы­со­ко зо­ло­тая ба­хро­ма сне­гов, а внизу Араг­ва, об­няв­шись с дру­гой безы­мен­ной реч­кой, шумно

вы­ры­ва­ю­щей­ся из чёрного, пол­но­го мглою уще­лья, тя­нет­ся се­реб­ря­ной нитью и свер­ка­ет, как змея, своею че­шу­ею.

(8)Подъ­е­хав к по­дош­ве Кой­ша­ур­ской горы, мы оста­но­ви­лись возле ду­ха­на. (9)Тут тол­пи­лись шумно де­сят­ка два гру­зин и гор­цев; по­бли­зо­сти ка­ра­ван вер­блю­дов рас­по­ло­жил­ся для ноч­ле­га. (10)Я дол­жен был на­нять быков, чтоб вта­щить мою те­леж­ку на эту про­кля­тую гору, по­то­му что уже была осень и го­ло­ле­ди­ца, а эта гора имеет около двух вёрст длины. (11)Не­че­го де­лать, я нанял ше­сте­ро быков и не­сколь­ких осе­тин. (12)Один из них взва­лил себе на плечи мой че­мо­дан, дру­гие стали по­мо­гать быкам почти одним кри­ком. (13)За моею те­леж­кою четвёрка быков та­щи­ла дру­гую, как ни в чём не бы­ва­ло, не­смот­ря на то что была почти до­вер­ху на­кла­де­на. (14)Это об­сто­я­тель­ство меня уди­ви­ло. (15)За нею шел её хо­зя­ин, по­ку­ри­вая из ма­лень­кой ка­бар­дин­ской тру­боч­ки, об­де­лан­ной в се­реб­ро. (16)На нём был офи­цер­ский сюр­тук без эпо­лет и чер­кес­ская мох­на­тая шапка. (17)Он ка­зал­ся лет пя­ти­де­ся­ти; смуг­лый цвет лица его по­ка­зы­вал, что оно давно зна­ко­мо с за­кав­каз­ским солн­цем, и преж­де­вре­мен­но по­се­дев­шие усы не со­от­вет­ство­ва­ли его твёрдой по­ход­ке и бодро­му виду. (18)Я подошёл к нему и по­кло­нил­ся; он молча от­ве­чал мне на по­клон и пу­стил огром­ный клуб дыма.

М. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни», 1838 г.

(1)Я ехал на пе­ре­клад­ных из Ти­фли­са. (2)Вся по­кла­жа моей те­леж­ки со­сто­я­ла из од­но­го не­боль­шо­го че­мо­да­на, ко­то­рый до по­ло­ви­ны был набит пу­те­вы­ми за­мет­ка­ми о Гру­зии. (3)Боль­шая часть из них, к сча­стию для вас, по­те­ря­на, а че­мо­дан, с осталь­ны­ми ве­ща­ми, к сча­стию для меня, остал­ся цел.

(4)Уж солн­це на­чи­на­ло пря­тать­ся за сне­го­вой хре­бет, когда я въе­хал в Кой­ша­ур­скую до­ли­ну. (5)Осе­тин-из­воз­чик не­уто­ми­мо

по­го­нял ло­ша­дей, чтоб успеть до ночи взо­брать­ся на Кой­ша­ур­кую гору, и во всё горло рас­пе­вал песни. (6)Слав­ное место эта до­ли­на! (7)Со всех сто­рон горы не­при­ступ­ные, крас­но­ва­тые скалы, об­ве­шан­ные зелёным плю­щом и увен­чан­ные ку­па­ми чинар, жёлтые об­ры­вы, ис­чер­чен­ные про­мо­и­на­ми, а там вы­со­ко­вы­со­ко зо­ло­тая ба­хро­ма сне­гов, а внизу Араг­ва, об­няв­шись с дру­гой безы­мен­ной реч­кой, шумно

вы­ры­ва­ю­щей­ся из чёрного, пол­но­го мглою уще­лья, тя­нет­ся се­реб­ря­ной нитью и свер­ка­ет, как змея, своею че­шу­ею.

(8)Подъ­е­хав к по­дош­ве Кой­ша­ур­ской горы, мы оста­но­ви­лись возле ду­ха­на. (9)Тут тол­пи­лись шумно де­сят­ка два гру­зин и гор­цев; по­бли­зо­сти ка­ра­ван вер­блю­дов рас­по­ло­жил­ся для ноч­ле­га. (10)Я дол­жен был на­нять быков, чтоб вта­щить мою те­леж­ку на эту про­кля­тую гору, по­то­му что уже была осень и го­ло­ле­ди­ца, а эта гора имеет около двух вёрст длины. (11)Не­че­го де­лать, я нанял ше­сте­ро быков и не­сколь­ких осе­тин. (12)Один из них взва­лил себе на плечи мой че­мо­дан, дру­гие стали по­мо­гать быкам почти одним кри­ком. (13)За моею те­леж­кою четвёрка быков та­щи­ла дру­гую, как ни в чём не бы­ва­ло, не­смот­ря на то что была почти до­вер­ху на­кла­де­на. (14)Это об­сто­я­тель­ство меня уди­ви­ло. (15)За нею шел её хо­зя­ин, по­ку­ри­вая из ма­лень­кой ка­бар­дин­ской тру­боч­ки, об­де­лан­ной в се­реб­ро. (16)На нём был офи­цер­ский сюр­тук без эпо­лет и чер­кес­ская мох­на­тая шапка. (17)Он ка­зал­ся лет пя­ти­де­ся­ти; смуг­лый цвет лица его по­ка­зы­вал, что оно давно зна­ко­мо с за­кав­каз­ским солн­цем, и преж­де­вре­мен­но по­се­дев­шие усы не со­от­вет­ство­ва­ли его твёрдой по­ход­ке и бодро­му виду. (18)Я подошёл к нему и по­кло­нил­ся; он молча от­ве­чал мне на по­клон и пу­стил огром­ный клуб дыма.

М. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни», 1838 г.

(1)Я ехал на пе­ре­клад­ных из Ти­фли­са. (2)Вся по­кла­жа моей те­леж­ки со­сто­я­ла из од­но­го не­боль­шо­го че­мо­да­на, ко­то­рый до по­ло­ви­ны был набит пу­те­вы­ми за­мет­ка­ми о Гру­зии. (3)Боль­шая часть из них, к сча­стию для вас, по­те­ря­на, а че­мо­дан, с осталь­ны­ми ве­ща­ми, к сча­стию для меня, остал­ся цел.

(4)Уж солн­це на­чи­на­ло пря­тать­ся за сне­го­вой хре­бет, когда я въе­хал в Кой­ша­ур­скую до­ли­ну. (5)Осе­тин-из­воз­чик не­уто­ми­мо

по­го­нял ло­ша­дей, чтоб успеть до ночи взо­брать­ся на Кой­ша­ур­кую гору, и во всё горло рас­пе­вал песни. (6)Слав­ное место эта до­ли­на! (7)Со всех сто­рон горы не­при­ступ­ные, крас­но­ва­тые скалы, об­ве­шан­ные зелёным плю­щом и увен­чан­ные ку­па­ми чинар, жёлтые об­ры­вы, ис­чер­чен­ные про­мо­и­на­ми, а там вы­со­ко­вы­со­ко зо­ло­тая ба­хро­ма сне­гов, а внизу Араг­ва, об­няв­шись с дру­гой безы­мен­ной реч­кой, шумно

вы­ры­ва­ю­щей­ся из чёрного, пол­но­го мглою уще­лья, тя­нет­ся се­реб­ря­ной нитью и свер­ка­ет, как змея, своею че­шу­ею.

(8)Подъ­е­хав к по­дош­ве Кой­ша­ур­ской горы, мы оста­но­ви­лись возле ду­ха­на. (9)Тут тол­пи­лись шумно де­сят­ка два гру­зин и гор­цев; по­бли­зо­сти ка­ра­ван вер­блю­дов рас­по­ло­жил­ся для ноч­ле­га. (10)Я дол­жен был на­нять быков, чтоб вта­щить мою те­леж­ку на эту про­кля­тую гору, по­то­му что уже была осень и го­ло­ле­ди­ца, а эта гора имеет около двух вёрст длины. (11)Не­че­го де­лать, я нанял ше­сте­ро быков и не­сколь­ких осе­тин. (12)Один из них взва­лил себе на плечи мой че­мо­дан, дру­гие стали по­мо­гать быкам почти одним кри­ком. (13)За моею те­леж­кою четвёрка быков та­щи­ла дру­гую, как ни в чём не бы­ва­ло, не­смот­ря на то что была почти до­вер­ху на­кла­де­на. (14)Это об­сто­я­тель­ство меня уди­ви­ло. (15)За нею шел её хо­зя­ин, по­ку­ри­вая из ма­лень­кой ка­бар­дин­ской тру­боч­ки, об­де­лан­ной в се­реб­ро. (16)На нём был офи­цер­ский сюр­тук без эпо­лет и чер­кес­ская мох­на­тая шапка. (17)Он ка­зал­ся лет пя­ти­де­ся­ти; смуг­лый цвет лица его по­ка­зы­вал, что оно давно зна­ко­мо с за­кав­каз­ским солн­цем, и преж­де­вре­мен­но по­се­дев­шие усы не со­от­вет­ство­ва­ли его твёрдой по­ход­ке и бодро­му виду. (18)Я подошёл к нему и по­кло­нил­ся; он молча от­ве­чал мне на по­клон и пу­стил огром­ный клуб дыма.

М. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни», 1838 г.

(1)Я ехал на пе­ре­клад­ных из Ти­фли­са. (2)Вся по­кла­жа моей те­леж­ки со­сто­я­ла из од­но­го не­боль­шо­го че­мо­да­на, ко­то­рый до по­ло­ви­ны был набит пу­те­вы­ми за­мет­ка­ми о Гру­зии. (3)Боль­шая часть из них, к сча­стию для вас, по­те­ря­на, а че­мо­дан, с осталь­ны­ми ве­ща­ми, к сча­стию для меня, остал­ся цел.

(4)Уж солн­це на­чи­на­ло пря­тать­ся за сне­го­вой хре­бет, когда я въе­хал в Кой­ша­ур­скую до­ли­ну. (5)Осе­тин-из­воз­чик не­уто­ми­мо

по­го­нял ло­ша­дей, чтоб успеть до ночи взо­брать­ся на Кой­ша­ур­кую гору, и во всё горло рас­пе­вал песни. (6)Слав­ное место эта до­ли­на! (7)Со всех сто­рон горы не­при­ступ­ные, крас­но­ва­тые скалы, об­ве­шан­ные зелёным плю­щом и увен­чан­ные ку­па­ми чинар, жёлтые об­ры­вы, ис­чер­чен­ные про­мо­и­на­ми, а там вы­со­ко­вы­со­ко зо­ло­тая ба­хро­ма сне­гов, а внизу Араг­ва, об­няв­шись с дру­гой безы­мен­ной реч­кой, шумно

вы­ры­ва­ю­щей­ся из чёрного, пол­но­го мглою уще­лья, тя­нет­ся се­реб­ря­ной нитью и свер­ка­ет, как змея, своею че­шу­ею.

(8)Подъ­е­хав к по­дош­ве Кой­ша­ур­ской горы, мы оста­но­ви­лись возле ду­ха­на. (9)Тут тол­пи­лись шумно де­сят­ка два гру­зин и гор­цев; по­бли­зо­сти ка­ра­ван вер­блю­дов рас­по­ло­жил­ся для ноч­ле­га. (10)Я дол­жен был на­нять быков, чтоб вта­щить мою те­леж­ку на эту про­кля­тую гору, по­то­му что уже была осень и го­ло­ле­ди­ца, а эта гора имеет около двух вёрст длины. (11)Не­че­го де­лать, я нанял ше­сте­ро быков и не­сколь­ких осе­тин. (12)Один из них взва­лил себе на плечи мой че­мо­дан, дру­гие стали по­мо­гать быкам почти одним кри­ком. (13)За моею те­леж­кою четвёрка быков та­щи­ла дру­гую, как ни в чём не бы­ва­ло, не­смот­ря на то что была почти до­вер­ху на­кла­де­на. (14)Это об­сто­я­тель­ство меня уди­ви­ло. (15)За нею шел её хо­зя­ин, по­ку­ри­вая из ма­лень­кой ка­бар­дин­ской тру­боч­ки, об­де­лан­ной в се­реб­ро. (16)На нём был офи­цер­ский сюр­тук без эпо­лет и чер­кес­ская мох­на­тая шапка. (17)Он ка­зал­ся лет пя­ти­де­ся­ти; смуг­лый цвет лица его по­ка­зы­вал, что оно давно зна­ко­мо с за­кав­каз­ским солн­цем, и преж­де­вре­мен­но по­се­дев­шие усы не со­от­вет­ство­ва­ли его твёрдой по­ход­ке и бодро­му виду. (18)Я подошёл к нему и по­кло­нил­ся; он молча от­ве­чал мне на по­клон и пу­стил огром­ный клуб дыма.

М. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни», 1838 г.

(1)Итак, в одном де­пар­та­мен­те слу­жил один чи­нов­ник; чи­нов­ник нель­зя ска­зать чтобы очень за­ме­ча­тель ный, ни­зень­ко­го роста, не­сколь­ко ря­бо­ват, не­сколь­ко ры­же­ват, не­сколь­ко на вид даже под­сле­по­ват, с не­боль­шой лы­си­ной на лбу, с мор­щи­на­ми по обеим сто­ро­нам щек и цве­том лица, что на­зы­ва­ет­ся ге­мор­ро­и­даль­ным… (2)Что ж де­лать! (3)Ви­но­ват пе­тер­бург­ский кли­мат. (4)Что ка­са­ет­ся до чина (ибо у нас пре­жде всего нужно объ­явить чин), то он был то, что на­зы­ва­ют веч­ный ти­ту­ляр­ный со­вет­ник, над ко­то­рым на­тру­ни­лись и на­ост­ри­лись вдо­воль раз­ные пи­са­те­ли, име­ю­щие по­хваль­ное обык­но­ве­нье на­ле­гать на тех, ко­то­рые не могут ку­сать­ся. (5)Фа­ми­лия чи­нов­ни­ка была Баш­мач­кин. (6)Уже по са­мо­му имени видно, что она когда-то про­изо­шла от баш­ма­ка; но когда, в какое время и каким об­ра­зом про­изо­шла она от баш­ма­ка, ни­че­го этого не из­вест­но. (7)И отец, и дед, и даже шурин, и все со­вер­шен­но Баш­мач­ки­ны хо­ди­ли в са­по­гах, пе­ре­ме­няя толь­ко раза три в год под­мет­ки. (8)Имя его было Ака­кий Ака­ки­е­вич.

(9)Когда и в какое время он по­сту­пил в де­пар­та­мент и кто опре­де­лил его, этого никто не мог при­пом­нить. (10)Сколь­ко ни пе­ре­ме­ня­лось ди­рек­то­ров и вся­ких на­чаль­ни­ков, его ви­де­ли всё на одном и том же месте, в том же по­ло­же­нии, в той же долж­но­сти, тем же чи­нов­ни­ком для пись­ма, так что потом уве­ри­лись, что он, видно, так и ро­дил­ся на свет уже со­вер­шен­но го­то­вым, в виц­мун­ди­ре и с лы­си­ной на го­ло­ве. (11)В де­пар­та­мен­те не ока­зы­ва­лось к нему ни­ка­ко­го ува­же­ния. (12)Сто­ро­жа не толь­ко не вста­ва­ли с мест, когда он про­хо­дил, но даже не гля­де­ли на него, как будто бы через приёмную про­ле­те­ла про­стая муха. (13)На­чаль­ни­ки как-то по­сту­па­ли с ним хо­лод­но-дес­по­ти­че­ски. (14)Какой-ни­будь по­мощ­ник сто­ло­на­чаль­ни­ка прямо совал ему под нос бу­ма­ги, не ска­зав даже «пе­ре­пи­ши­те», или «вот ин­те­рес­ное, хо­ро­шень­кое дель­це», или что-ни­будь при­ят­ное, как упо­треб­ля­ет­ся в бла­го­вос­пи­тан­ных служ­бах. (15)И он брал, по­смот­рев толь­ко на бу­ма­гу, не глядя, кто ему под­ло­жил и имел ли на то право. (16)Он брал и тут же при­стра­и­вал­ся пи­сать её. (17)Мо­ло­дые чи­нов­ни­ки под­сме­и­ва­лись и ост­ри­лись над ним, во сколь­ко хва­та­ло кан­це­ляр­ско­го ост­ро­умия, рас­ска­зы­вая тут же пред ним раз­ные со­став­лен­ные про него ис­то­рии; про его хо­зяй­ку, се­ми­де­ся­ти­лет­нюю ста­ру­ху, го­во­ри­ли, что она бьёт его, спра­ши­ва­ли, когда будет их сва­дьба, сы­па­ли на го­ло­ву ему бу­маж­ки, на­зы­вая это сне­гом. (18)Но ни од­но­го слова не от­ве­чал на это Ака­кий Ака­ки­е­вич, как будто ни­ко­го и не было перед ним. (19)Это не имело даже вли­я­ния на за­ня­тия его: среди всех этих докук он не делал ни одной ошиб­ки в пись­ме. (20)Толь­ко если уж слиш­ком была не­вы­но­си­ма шутка, когда тол­ка­ли его под руку, мешая за­ни­мать­ся своим делом, он про­из­но­сил: (21)«Оставь­те меня, зачем вы меня оби­жа­е­те?» (22)И что-то стран­ное за­клю­ча­лось в сло­вах и в го­ло­се, с каким они были про­из­не­се­ны.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Итак, в одном де­пар­та­мен­те слу­жил один чи­нов­ник; чи­нов­ник нель­зя ска­зать чтобы очень за­ме­ча­тель ный, ни­зень­ко­го роста, не­сколь­ко ря­бо­ват, не­сколь­ко ры­же­ват, не­сколь­ко на вид даже под­сле­по­ват, с не­боль­шой лы­си­ной на лбу, с мор­щи­на­ми по обеим сто­ро­нам щек и цве­том лица, что на­зы­ва­ет­ся ге­мор­ро­и­даль­ным… (2)Что ж де­лать! (3)Ви­но­ват пе­тер­бург­ский кли­мат. (4)Что ка­са­ет­ся до чина (ибо у нас пре­жде всего нужно объ­явить чин), то он был то, что на­зы­ва­ют веч­ный ти­ту­ляр­ный со­вет­ник, над ко­то­рым на­тру­ни­лись и на­ост­ри­лись вдо­воль раз­ные пи­са­те­ли, име­ю­щие по­хваль­ное обык­но­ве­нье на­ле­гать на тех, ко­то­рые не могут ку­сать­ся. (5)Фа­ми­лия чи­нов­ни­ка была Баш­мач­кин. (6)Уже по са­мо­му имени видно, что она когда-то про­изо­шла от баш­ма­ка; но когда, в какое время и каким об­ра­зом про­изо­шла она от баш­ма­ка, ни­че­го этого не из­вест­но. (7)И отец, и дед, и даже шурин, и все со­вер­шен­но Баш­мач­ки­ны хо­ди­ли в са­по­гах, пе­ре­ме­няя толь­ко раза три в год под­мет­ки. (8)Имя его было Ака­кий Ака­ки­е­вич.

(9)Когда и в какое время он по­сту­пил в де­пар­та­мент и кто опре­де­лил его, этого никто не мог при­пом­нить. (10)Сколь­ко ни пе­ре­ме­ня­лось ди­рек­то­ров и вся­ких на­чаль­ни­ков, его ви­де­ли всё на одном и том же месте, в том же по­ло­же­нии, в той же долж­но­сти, тем же чи­нов­ни­ком для пись­ма, так что потом уве­ри­лись, что он, видно, так и ро­дил­ся на свет уже со­вер­шен­но го­то­вым, в виц­мун­ди­ре и с лы­си­ной на го­ло­ве. (11)В де­пар­та­мен­те не ока­зы­ва­лось к нему ни­ка­ко­го ува­же­ния. (12)Сто­ро­жа не толь­ко не вста­ва­ли с мест, когда он про­хо­дил, но даже не гля­де­ли на него, как будто бы через приёмную про­ле­те­ла про­стая муха. (13)На­чаль­ни­ки как-то по­сту­па­ли с ним хо­лод­но-дес­по­ти­че­ски. (14)Какой-ни­будь по­мощ­ник сто­ло­на­чаль­ни­ка прямо совал ему под нос бу­ма­ги, не ска­зав даже «пе­ре­пи­ши­те», или «вот ин­те­рес­ное, хо­ро­шень­кое дель­це», или что-ни­будь при­ят­ное, как упо­треб­ля­ет­ся в бла­го­вос­пи­тан­ных служ­бах. (15)И он брал, по­смот­рев толь­ко на бу­ма­гу, не глядя, кто ему под­ло­жил и имел ли на то право. (16)Он брал и тут же при­стра­и­вал­ся пи­сать её. (17)Мо­ло­дые чи­нов­ни­ки под­сме­и­ва­лись и ост­ри­лись над ним, во сколь­ко хва­та­ло кан­це­ляр­ско­го ост­ро­умия, рас­ска­зы­вая тут же пред ним раз­ные со­став­лен­ные про него ис­то­рии; про его хо­зяй­ку, се­ми­де­ся­ти­лет­нюю ста­ру­ху, го­во­ри­ли, что она бьёт его, спра­ши­ва­ли, когда будет их сва­дьба, сы­па­ли на го­ло­ву ему бу­маж­ки, на­зы­вая это сне­гом. (18)Но ни од­но­го слова не от­ве­чал на это Ака­кий Ака­ки­е­вич, как будто ни­ко­го и не было перед ним. (19)Это не имело даже вли­я­ния на за­ня­тия его: среди всех этих докук он не делал ни одной ошиб­ки в пись­ме. (20)Толь­ко если уж слиш­ком была не­вы­но­си­ма шутка, когда тол­ка­ли его под руку, мешая за­ни­мать­ся своим делом, он про­из­но­сил: (21)«Оставь­те меня, зачем вы меня оби­жа­е­те?» (22)И что-то стран­ное за­клю­ча­лось в сло­вах и в го­ло­се, с каким они были про­из­не­се­ны.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Итак, в одном де­пар­та­мен­те слу­жил один чи­нов­ник; чи­нов­ник нель­зя ска­зать чтобы очень за­ме­ча­тель ный, ни­зень­ко­го роста, не­сколь­ко ря­бо­ват, не­сколь­ко ры­же­ват, не­сколь­ко на вид даже под­сле­по­ват, с не­боль­шой лы­си­ной на лбу, с мор­щи­на­ми по обеим сто­ро­нам щек и цве­том лица, что на­зы­ва­ет­ся ге­мор­ро­и­даль­ным… (2)Что ж де­лать! (3)Ви­но­ват пе­тер­бург­ский кли­мат. (4)Что ка­са­ет­ся до чина (ибо у нас пре­жде всего нужно объ­явить чин), то он был то, что на­зы­ва­ют веч­ный ти­ту­ляр­ный со­вет­ник, над ко­то­рым на­тру­ни­лись и на­ост­ри­лись вдо­воль раз­ные пи­са­те­ли, име­ю­щие по­хваль­ное обык­но­ве­нье на­ле­гать на тех, ко­то­рые не могут ку­сать­ся. (5)Фа­ми­лия чи­нов­ни­ка была Баш­мач­кин. (6)Уже по са­мо­му имени видно, что она когда-то про­изо­шла от баш­ма­ка; но когда, в какое время и каким об­ра­зом про­изо­шла она от баш­ма­ка, ни­че­го этого не из­вест­но. (7)И отец, и дед, и даже шурин, и все со­вер­шен­но Баш­мач­ки­ны хо­ди­ли в са­по­гах, пе­ре­ме­няя толь­ко раза три в год под­мет­ки. (8)Имя его было Ака­кий Ака­ки­е­вич.

(9)Когда и в какое время он по­сту­пил в де­пар­та­мент и кто опре­де­лил его, этого никто не мог при­пом­нить. (10)Сколь­ко ни пе­ре­ме­ня­лось ди­рек­то­ров и вся­ких на­чаль­ни­ков, его ви­де­ли всё на одном и том же месте, в том же по­ло­же­нии, в той же долж­но­сти, тем же чи­нов­ни­ком для пись­ма, так что потом уве­ри­лись, что он, видно, так и ро­дил­ся на свет уже со­вер­шен­но го­то­вым, в виц­мун­ди­ре и с лы­си­ной на го­ло­ве. (11)В де­пар­та­мен­те не ока­зы­ва­лось к нему ни­ка­ко­го ува­же­ния. (12)Сто­ро­жа не толь­ко не вста­ва­ли с мест, когда он про­хо­дил, но даже не гля­де­ли на него, как будто бы через приёмную про­ле­те­ла про­стая муха. (13)На­чаль­ни­ки как-то по­сту­па­ли с ним хо­лод­но-дес­по­ти­че­ски. (14)Какой-ни­будь по­мощ­ник сто­ло­на­чаль­ни­ка прямо совал ему под нос бу­ма­ги, не ска­зав даже «пе­ре­пи­ши­те», или «вот ин­те­рес­ное, хо­ро­шень­кое дель­це», или что-ни­будь при­ят­ное, как упо­треб­ля­ет­ся в бла­го­вос­пи­тан­ных служ­бах. (15)И он брал, по­смот­рев толь­ко на бу­ма­гу, не глядя, кто ему под­ло­жил и имел ли на то право. (16)Он брал и тут же при­стра­и­вал­ся пи­сать её. (17)Мо­ло­дые чи­нов­ни­ки под­сме­и­ва­лись и ост­ри­лись над ним, во сколь­ко хва­та­ло кан­це­ляр­ско­го ост­ро­умия, рас­ска­зы­вая тут же пред ним раз­ные со­став­лен­ные про него ис­то­рии; про его хо­зяй­ку, се­ми­де­ся­ти­лет­нюю ста­ру­ху, го­во­ри­ли, что она бьёт его, спра­ши­ва­ли, когда будет их сва­дьба, сы­па­ли на го­ло­ву ему бу­маж­ки, на­зы­вая это сне­гом. (18)Но ни од­но­го слова не от­ве­чал на это Ака­кий Ака­ки­е­вич, как будто ни­ко­го и не было перед ним. (19)Это не имело даже вли­я­ния на за­ня­тия его: среди всех этих докук он не делал ни одной ошиб­ки в пись­ме. (20)Толь­ко если уж слиш­ком была не­вы­но­си­ма шутка, когда тол­ка­ли его под руку, мешая за­ни­мать­ся своим делом, он про­из­но­сил: (21)«Оставь­те меня, зачем вы меня оби­жа­е­те?» (22)И что-то стран­ное за­клю­ча­лось в сло­вах и в го­ло­се, с каким они были про­из­не­се­ны.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Итак, в одном де­пар­та­мен­те слу­жил один чи­нов­ник; чи­нов­ник нель­зя ска­зать чтобы очень за­ме­ча­тель ный, ни­зень­ко­го роста, не­сколь­ко ря­бо­ват, не­сколь­ко ры­же­ват, не­сколь­ко на вид даже под­сле­по­ват, с не­боль­шой лы­си­ной на лбу, с мор­щи­на­ми по обеим сто­ро­нам щек и цве­том лица, что на­зы­ва­ет­ся ге­мор­ро­и­даль­ным… (2)Что ж де­лать! (3)Ви­но­ват пе­тер­бург­ский кли­мат. (4)Что ка­са­ет­ся до чина (ибо у нас пре­жде всего нужно объ­явить чин), то он был то, что на­зы­ва­ют веч­ный ти­ту­ляр­ный со­вет­ник, над ко­то­рым на­тру­ни­лись и на­ост­ри­лись вдо­воль раз­ные пи­са­те­ли, име­ю­щие по­хваль­ное обык­но­ве­нье на­ле­гать на тех, ко­то­рые не могут ку­сать­ся. (5)Фа­ми­лия чи­нов­ни­ка была Баш­мач­кин. (6)Уже по са­мо­му имени видно, что она когда-то про­изо­шла от баш­ма­ка; но когда, в какое время и каким об­ра­зом про­изо­шла она от баш­ма­ка, ни­че­го этого не из­вест­но. (7)И отец, и дед, и даже шурин, и все со­вер­шен­но Баш­мач­ки­ны хо­ди­ли в са­по­гах, пе­ре­ме­няя толь­ко раза три в год под­мет­ки. (8)Имя его было Ака­кий Ака­ки­е­вич.

(9)Когда и в какое время он по­сту­пил в де­пар­та­мент и кто опре­де­лил его, этого никто не мог при­пом­нить. (10)Сколь­ко ни пе­ре­ме­ня­лось ди­рек­то­ров и вся­ких на­чаль­ни­ков, его ви­де­ли всё на одном и том же месте, в том же по­ло­же­нии, в той же долж­но­сти, тем же чи­нов­ни­ком для пись­ма, так что потом уве­ри­лись, что он, видно, так и ро­дил­ся на свет уже со­вер­шен­но го­то­вым, в виц­мун­ди­ре и с лы­си­ной на го­ло­ве. (11)В де­пар­та­мен­те не ока­зы­ва­лось к нему ни­ка­ко­го ува­же­ния. (12)Сто­ро­жа не толь­ко не вста­ва­ли с мест, когда он про­хо­дил, но даже не гля­де­ли на него, как будто бы через приёмную про­ле­те­ла про­стая муха. (13)На­чаль­ни­ки как-то по­сту­па­ли с ним хо­лод­но-дес­по­ти­че­ски. (14)Какой-ни­будь по­мощ­ник сто­ло­на­чаль­ни­ка прямо совал ему под нос бу­ма­ги, не ска­зав даже «пе­ре­пи­ши­те», или «вот ин­те­рес­ное, хо­ро­шень­кое дель­це», или что-ни­будь при­ят­ное, как упо­треб­ля­ет­ся в бла­го­вос­пи­тан­ных служ­бах. (15)И он брал, по­смот­рев толь­ко на бу­ма­гу, не глядя, кто ему под­ло­жил и имел ли на то право. (16)Он брал и тут же при­стра­и­вал­ся пи­сать её. (17)Мо­ло­дые чи­нов­ни­ки под­сме­и­ва­лись и ост­ри­лись над ним, во сколь­ко хва­та­ло кан­це­ляр­ско­го ост­ро­умия, рас­ска­зы­вая тут же пред ним раз­ные со­став­лен­ные про него ис­то­рии; про его хо­зяй­ку, се­ми­де­ся­ти­лет­нюю ста­ру­ху, го­во­ри­ли, что она бьёт его, спра­ши­ва­ли, когда будет их сва­дьба, сы­па­ли на го­ло­ву ему бу­маж­ки, на­зы­вая это сне­гом. (18)Но ни од­но­го слова не от­ве­чал на это Ака­кий Ака­ки­е­вич, как будто ни­ко­го и не было перед ним. (19)Это не имело даже вли­я­ния на за­ня­тия его: среди всех этих докук он не делал ни одной ошиб­ки в пись­ме. (20)Толь­ко если уж слиш­ком была не­вы­но­си­ма шутка, когда тол­ка­ли его под руку, мешая за­ни­мать­ся своим делом, он про­из­но­сил: (21)«Оставь­те меня, зачем вы меня оби­жа­е­те?» (22)И что-то стран­ное за­клю­ча­лось в сло­вах и в го­ло­се, с каким они были про­из­не­се­ны.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Итак, в одном де­пар­та­мен­те слу­жил один чи­нов­ник; чи­нов­ник нель­зя ска­зать чтобы очень за­ме­ча­тель ный, ни­зень­ко­го роста, не­сколь­ко ря­бо­ват, не­сколь­ко ры­же­ват, не­сколь­ко на вид даже под­сле­по­ват, с не­боль­шой лы­си­ной на лбу, с мор­щи­на­ми по обеим сто­ро­нам щек и цве­том лица, что на­зы­ва­ет­ся ге­мор­ро­и­даль­ным… (2)Что ж де­лать! (3)Ви­но­ват пе­тер­бург­ский кли­мат. (4)Что ка­са­ет­ся до чина (ибо у нас пре­жде всего нужно объ­явить чин), то он был то, что на­зы­ва­ют веч­ный ти­ту­ляр­ный со­вет­ник, над ко­то­рым на­тру­ни­лись и на­ост­ри­лись вдо­воль раз­ные пи­са­те­ли, име­ю­щие по­хваль­ное обык­но­ве­нье на­ле­гать на тех, ко­то­рые не могут ку­сать­ся. (5)Фа­ми­лия чи­нов­ни­ка была Баш­мач­кин. (6)Уже по са­мо­му имени видно, что она когда-то про­изо­шла от баш­ма­ка; но когда, в какое время и каким об­ра­зом про­изо­шла она от баш­ма­ка, ни­че­го этого не из­вест­но. (7)И отец, и дед, и даже шурин, и все со­вер­шен­но Баш­мач­ки­ны хо­ди­ли в са­по­гах, пе­ре­ме­няя толь­ко раза три в год под­мет­ки. (8)Имя его было Ака­кий Ака­ки­е­вич.

(9)Когда и в какое время он по­сту­пил в де­пар­та­мент и кто опре­де­лил его, этого никто не мог при­пом­нить. (10)Сколь­ко ни пе­ре­ме­ня­лось ди­рек­то­ров и вся­ких на­чаль­ни­ков, его ви­де­ли всё на одном и том же месте, в том же по­ло­же­нии, в той же долж­но­сти, тем же чи­нов­ни­ком для пись­ма, так что потом уве­ри­лись, что он, видно, так и ро­дил­ся на свет уже со­вер­шен­но го­то­вым, в виц­мун­ди­ре и с лы­си­ной на го­ло­ве. (11)В де­пар­та­мен­те не ока­зы­ва­лось к нему ни­ка­ко­го ува­же­ния. (12)Сто­ро­жа не толь­ко не вста­ва­ли с мест, когда он про­хо­дил, но даже не гля­де­ли на него, как будто бы через приёмную про­ле­те­ла про­стая муха. (13)На­чаль­ни­ки как-то по­сту­па­ли с ним хо­лод­но-дес­по­ти­че­ски. (14)Какой-ни­будь по­мощ­ник сто­ло­на­чаль­ни­ка прямо совал ему под нос бу­ма­ги, не ска­зав даже «пе­ре­пи­ши­те», или «вот ин­те­рес­ное, хо­ро­шень­кое дель­це», или что-ни­будь при­ят­ное, как упо­треб­ля­ет­ся в бла­го­вос­пи­тан­ных служ­бах. (15)И он брал, по­смот­рев толь­ко на бу­ма­гу, не глядя, кто ему под­ло­жил и имел ли на то право. (16)Он брал и тут же при­стра­и­вал­ся пи­сать её. (17)Мо­ло­дые чи­нов­ни­ки под­сме­и­ва­лись и ост­ри­лись над ним, во сколь­ко хва­та­ло кан­це­ляр­ско­го ост­ро­умия, рас­ска­зы­вая тут же пред ним раз­ные со­став­лен­ные про него ис­то­рии; про его хо­зяй­ку, се­ми­де­ся­ти­лет­нюю ста­ру­ху, го­во­ри­ли, что она бьёт его, спра­ши­ва­ли, когда будет их сва­дьба, сы­па­ли на го­ло­ву ему бу­маж­ки, на­зы­вая это сне­гом. (18)Но ни од­но­го слова не от­ве­чал на это Ака­кий Ака­ки­е­вич, как будто ни­ко­го и не было перед ним. (19)Это не имело даже вли­я­ния на за­ня­тия его: среди всех этих докук он не делал ни одной ошиб­ки в пись­ме. (20)Толь­ко если уж слиш­ком была не­вы­но­си­ма шутка, когда тол­ка­ли его под руку, мешая за­ни­мать­ся своим делом, он про­из­но­сил: (21)«Оставь­те меня, зачем вы меня оби­жа­е­те?» (22)И что-то стран­ное за­клю­ча­лось в сло­вах и в го­ло­се, с каким они были про­из­не­се­ны.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Итак, в одном де­пар­та­мен­те слу­жил один чи­нов­ник; чи­нов­ник нель­зя ска­зать чтобы очень за­ме­ча­тель ный, ни­зень­ко­го роста, не­сколь­ко ря­бо­ват, не­сколь­ко ры­же­ват, не­сколь­ко на вид даже под­сле­по­ват, с не­боль­шой лы­си­ной на лбу, с мор­щи­на­ми по обеим сто­ро­нам щек и цве­том лица, что на­зы­ва­ет­ся ге­мор­ро­и­даль­ным… (2)Что ж де­лать! (3)Ви­но­ват пе­тер­бург­ский кли­мат. (4)Что ка­са­ет­ся до чина (ибо у нас пре­жде всего нужно объ­явить чин), то он был то, что на­зы­ва­ют веч­ный ти­ту­ляр­ный со­вет­ник, над ко­то­рым на­тру­ни­лись и на­ост­ри­лись вдо­воль раз­ные пи­са­те­ли, име­ю­щие по­хваль­ное обык­но­ве­нье на­ле­гать на тех, ко­то­рые не могут ку­сать­ся. (5)Фа­ми­лия чи­нов­ни­ка была Баш­мач­кин. (6)Уже по са­мо­му имени видно, что она когда-то про­изо­шла от баш­ма­ка; но когда, в какое время и каким об­ра­зом про­изо­шла она от баш­ма­ка, ни­че­го этого не из­вест­но. (7)И отец, и дед, и даже шурин, и все со­вер­шен­но Баш­мач­ки­ны хо­ди­ли в са­по­гах, пе­ре­ме­няя толь­ко раза три в год под­мет­ки. (8)Имя его было Ака­кий Ака­ки­е­вич.

(9)Когда и в какое время он по­сту­пил в де­пар­та­мент и кто опре­де­лил его, этого никто не мог при­пом­нить. (10)Сколь­ко ни пе­ре­ме­ня­лось ди­рек­то­ров и вся­ких на­чаль­ни­ков, его ви­де­ли всё на одном и том же месте, в том же по­ло­же­нии, в той же долж­но­сти, тем же чи­нов­ни­ком для пись­ма, так что потом уве­ри­лись, что он, видно, так и ро­дил­ся на свет уже со­вер­шен­но го­то­вым, в виц­мун­ди­ре и с лы­си­ной на го­ло­ве. (11)В де­пар­та­мен­те не ока­зы­ва­лось к нему ни­ка­ко­го ува­же­ния. (12)Сто­ро­жа не толь­ко не вста­ва­ли с мест, когда он про­хо­дил, но даже не гля­де­ли на него, как будто бы через приёмную про­ле­те­ла про­стая муха. (13)На­чаль­ни­ки как-то по­сту­па­ли с ним хо­лод­но-дес­по­ти­че­ски. (14)Какой-ни­будь по­мощ­ник сто­ло­на­чаль­ни­ка прямо совал ему под нос бу­ма­ги, не ска­зав даже «пе­ре­пи­ши­те», или «вот ин­те­рес­ное, хо­ро­шень­кое дель­це», или что-ни­будь при­ят­ное, как упо­треб­ля­ет­ся в бла­го­вос­пи­тан­ных служ­бах. (15)И он брал, по­смот­рев толь­ко на бу­ма­гу, не глядя, кто ему под­ло­жил и имел ли на то право. (16)Он брал и тут же при­стра­и­вал­ся пи­сать её. (17)Мо­ло­дые чи­нов­ни­ки под­сме­и­ва­лись и ост­ри­лись над ним, во сколь­ко хва­та­ло кан­це­ляр­ско­го ост­ро­умия, рас­ска­зы­вая тут же пред ним раз­ные со­став­лен­ные про него ис­то­рии; про его хо­зяй­ку, се­ми­де­ся­ти­лет­нюю ста­ру­ху, го­во­ри­ли, что она бьёт его, спра­ши­ва­ли, когда будет их сва­дьба, сы­па­ли на го­ло­ву ему бу­маж­ки, на­зы­вая это сне­гом. (18)Но ни од­но­го слова не от­ве­чал на это Ака­кий Ака­ки­е­вич, как будто ни­ко­го и не было перед ним. (19)Это не имело даже вли­я­ния на за­ня­тия его: среди всех этих докук он не делал ни одной ошиб­ки в пись­ме. (20)Толь­ко если уж слиш­ком была не­вы­но­си­ма шутка, когда тол­ка­ли его под руку, мешая за­ни­мать­ся своим делом, он про­из­но­сил: (21)«Оставь­те меня, зачем вы меня оби­жа­е­те?» (22)И что-то стран­ное за­клю­ча­лось в сло­вах и в го­ло­се, с каким они были про­из­не­се­ны.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Итак, в одном де­пар­та­мен­те слу­жил один чи­нов­ник; чи­нов­ник нель­зя ска­зать чтобы очень за­ме­ча­тель ный, ни­зень­ко­го роста, не­сколь­ко ря­бо­ват, не­сколь­ко ры­же­ват, не­сколь­ко на вид даже под­сле­по­ват, с не­боль­шой лы­си­ной на лбу, с мор­щи­на­ми по обеим сто­ро­нам щек и цве­том лица, что на­зы­ва­ет­ся ге­мор­ро­и­даль­ным… (2)Что ж де­лать! (3)Ви­но­ват пе­тер­бург­ский кли­мат. (4)Что ка­са­ет­ся до чина (ибо у нас пре­жде всего нужно объ­явить чин), то он был то, что на­зы­ва­ют веч­ный ти­ту­ляр­ный со­вет­ник, над ко­то­рым на­тру­ни­лись и на­ост­ри­лись вдо­воль раз­ные пи­са­те­ли, име­ю­щие по­хваль­ное обык­но­ве­нье на­ле­гать на тех, ко­то­рые не могут ку­сать­ся. (5)Фа­ми­лия чи­нов­ни­ка была Баш­мач­кин. (6)Уже по са­мо­му имени видно, что она когда-то про­изо­шла от баш­ма­ка; но когда, в какое время и каким об­ра­зом про­изо­шла она от баш­ма­ка, ни­че­го этого не из­вест­но. (7)И отец, и дед, и даже шурин, и все со­вер­шен­но Баш­мач­ки­ны хо­ди­ли в са­по­гах, пе­ре­ме­няя толь­ко раза три в год под­мет­ки. (8)Имя его было Ака­кий Ака­ки­е­вич.

(9)Когда и в какое время он по­сту­пил в де­пар­та­мент и кто опре­де­лил его, этого никто не мог при­пом­нить. (10)Сколь­ко ни пе­ре­ме­ня­лось ди­рек­то­ров и вся­ких на­чаль­ни­ков, его ви­де­ли всё на одном и том же месте, в том же по­ло­же­нии, в той же долж­но­сти, тем же чи­нов­ни­ком для пись­ма, так что потом уве­ри­лись, что он, видно, так и ро­дил­ся на свет уже со­вер­шен­но го­то­вым, в виц­мун­ди­ре и с лы­си­ной на го­ло­ве. (11)В де­пар­та­мен­те не ока­зы­ва­лось к нему ни­ка­ко­го ува­же­ния. (12)Сто­ро­жа не толь­ко не вста­ва­ли с мест, когда он про­хо­дил, но даже не гля­де­ли на него, как будто бы через приёмную про­ле­те­ла про­стая муха. (13)На­чаль­ни­ки как-то по­сту­па­ли с ним хо­лод­но-дес­по­ти­че­ски. (14)Какой-ни­будь по­мощ­ник сто­ло­на­чаль­ни­ка прямо совал ему под нос бу­ма­ги, не ска­зав даже «пе­ре­пи­ши­те», или «вот ин­те­рес­ное, хо­ро­шень­кое дель­це», или что-ни­будь при­ят­ное, как упо­треб­ля­ет­ся в бла­го­вос­пи­тан­ных служ­бах. (15)И он брал, по­смот­рев толь­ко на бу­ма­гу, не глядя, кто ему под­ло­жил и имел ли на то право. (16)Он брал и тут же при­стра­и­вал­ся пи­сать её. (17)Мо­ло­дые чи­нов­ни­ки под­сме­и­ва­лись и ост­ри­лись над ним, во сколь­ко хва­та­ло кан­це­ляр­ско­го ост­ро­умия, рас­ска­зы­вая тут же пред ним раз­ные со­став­лен­ные про него ис­то­рии; про его хо­зяй­ку, се­ми­де­ся­ти­лет­нюю ста­ру­ху, го­во­ри­ли, что она бьёт его, спра­ши­ва­ли, когда будет их сва­дьба, сы­па­ли на го­ло­ву ему бу­маж­ки, на­зы­вая это сне­гом. (18)Но ни од­но­го слова не от­ве­чал на это Ака­кий Ака­ки­е­вич, как будто ни­ко­го и не было перед ним. (19)Это не имело даже вли­я­ния на за­ня­тия его: среди всех этих докук он не делал ни одной ошиб­ки в пись­ме. (20)Толь­ко если уж слиш­ком была не­вы­но­си­ма шутка, когда тол­ка­ли его под руку, мешая за­ни­мать­ся своим делом, он про­из­но­сил: (21)«Оставь­те меня, зачем вы меня оби­жа­е­те?» (22)И что-то стран­ное за­клю­ча­лось в сло­вах и в го­ло­се, с каким они были про­из­не­се­ны.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Вряд ли можно было найти че­ло­ве­ка, ко­то­рый так жил бы в своей долж­но­сти. (2)Мало ска­зать: он слу­жил рев­ност­но, – нет, он слу­жил с лю­бо­вью. (3)Там, в этом пе­ре­пи­сы­ва­ньи, ему ви­дел­ся какой-то свой раз­но­об­раз­ный и при­ят­ный мир. (4)На­сла­жде­ние вы­ра­жа­лось на лице его; не­ко­то­рые буквы были у него фа­во­ри­ты, до ко­то­рых если он до­би­рал­ся, то был сам не свой: и под­сме­и­вал­ся, и под­ми­ги­вал, и по­мо­гал гу­ба­ми, так что в лице его, ка­за­лось, можно было про­честь вся­кую букву, ко­то­рую вы­во­ди­ло перо его. (5)Если бы со­раз­мер­но его рве­нию да­ва­ли ему на­гра­ды, он, к изум­ле­нию сво­е­му, может быть, попал бы в стат­ские со­вет­ни­ки; но вы­слу­жил он, как вы­ра­жа­лись ост­ря­ки, его то­ва­ри­щи, пряж­ку в пет­ли­цу да нажил ге­мор­рой в по­яс­ни­цу. (6)Впро­чем, нель­зя ска­зать, чтобы не было к нему ни­ка­ко­го вни­ма­ния. (7)Один ди­рек­тор, бу­дучи доб­рый че­ло­век и желая воз­на­гра­дить его за дол­гую служ­бу, при­ка­зал дать ему что-ни­будь по­важ­нее, чем обык­но­вен­ное пе­ре­пи­сы­ва­нье. (8)Имен­но из го­то­во­го уже дела ве­ле­но было ему сде­лать какое-то от­но­ше­ние в дру­гое при­сут­ствен­ное место. (9)Дело со­сто­я­ло толь­ко в том, чтобы пе­ре­ме­нить за­глав­ный титул да пе­ре­ме­нить кое-где гла­го­лы из пер­во­го лица в тре­тье. (10)Это за­да­ло ему такую ра­бо­ту, что он вспо­тел со­вер­шен­но, тёр лоб и на­ко­нец ска­зал: (11)«Нет, лучше дайте я пе­ре­пи­шу что-ни­будь». (12)С тех пор оста­ви­ли его на­все­гда пе­ре­пи­сы­вать. (13)Вне этого пе­ре­пи­сы­ва­нья, ка­за­лось, для него ни­че­го не су­ще­ство­ва­ло. (14)Он не думал вовсе о своем пла­тье: виц­мун­дир у него был не зелёного, а ка­ко­го-то ры­же­ва­то-муч­ни­сто­го цвета. (15)И все­гда что-ни­будь да при­ли­па­ло к его виц­мун­ди­ру: или сенца ку­со­чек, или какая-ни­будь ни­точ­ка. (16)К тому же он имел осо­бен­ное ис­кус­ство, ходя по улице, по­спе­вать под окно имен­но в то самое время, когда из него вы­бра­сы­ва­ли вся­кую дрянь, и от­то­го вечно уно­сил на своей шляпе ар­буз­ные и дын­ные корки и тому по­доб­ный вздор. (17)Ни один раз в жизни не об­ра­тил он вни­ма­ния на то, что де­ла­ет­ся и про­ис­хо­дит вся­кий день на улице, на что, как из­вест­но, все­гда по­смот­рит его же брат, мо­ло­дой чи­нов­ник. (18)Ака­кий Ака­ки­е­вич если и гля­дел на что, то видел на всём свои чи­стые, ров­ным по­чер­ком вы­пи­сан­ные стро­ки. (19)И толь­ко разве если, не­из­вест­но от­ку­да взяв­шись, ло­ша­ди­ная морда по­ме­ща­лась ему на плечо и на­пус­ка­ла нозд­ря­ми целый ветер в щёку, тогда толь­ко за­ме­чал он, что он не на се­ре­ди­не стро­ки, а ско­рее на се­ре­ди­не улицы.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Вряд ли можно было найти че­ло­ве­ка, ко­то­рый так жил бы в своей долж­но­сти. (2)Мало ска­зать: он слу­жил рев­ност­но, – нет, он слу­жил с лю­бо­вью. (3)Там, в этом пе­ре­пи­сы­ва­ньи, ему ви­дел­ся какой-то свой раз­но­об­раз­ный и при­ят­ный мир. (4)На­сла­жде­ние вы­ра­жа­лось на лице его; не­ко­то­рые буквы были у него фа­во­ри­ты, до ко­то­рых если он до­би­рал­ся, то был сам не свой: и под­сме­и­вал­ся, и под­ми­ги­вал, и по­мо­гал гу­ба­ми, так что в лице его, ка­за­лось, можно было про­честь вся­кую букву, ко­то­рую вы­во­ди­ло перо его. (5)Если бы со­раз­мер­но его рве­нию да­ва­ли ему на­гра­ды, он, к изум­ле­нию сво­е­му, может быть, попал бы в стат­ские со­вет­ни­ки; но вы­слу­жил он, как вы­ра­жа­лись ост­ря­ки, его то­ва­ри­щи, пряж­ку в пет­ли­цу да нажил ге­мор­рой в по­яс­ни­цу. (6)Впро­чем, нель­зя ска­зать, чтобы не было к нему ни­ка­ко­го вни­ма­ния. (7)Один ди­рек­тор, бу­дучи доб­рый че­ло­век и желая воз­на­гра­дить его за дол­гую служ­бу, при­ка­зал дать ему что-ни­будь по­важ­нее, чем обык­но­вен­ное пе­ре­пи­сы­ва­нье. (8)Имен­но из го­то­во­го уже дела ве­ле­но было ему сде­лать какое-то от­но­ше­ние в дру­гое при­сут­ствен­ное место. (9)Дело со­сто­я­ло толь­ко в том, чтобы пе­ре­ме­нить за­глав­ный титул да пе­ре­ме­нить кое-где гла­го­лы из пер­во­го лица в тре­тье. (10)Это за­да­ло ему такую ра­бо­ту, что он вспо­тел со­вер­шен­но, тёр лоб и на­ко­нец ска­зал: (11)«Нет, лучше дайте я пе­ре­пи­шу что-ни­будь». (12)С тех пор оста­ви­ли его на­все­гда пе­ре­пи­сы­вать. (13)Вне этого пе­ре­пи­сы­ва­нья, ка­за­лось, для него ни­че­го не су­ще­ство­ва­ло. (14)Он не думал вовсе о своем пла­тье: виц­мун­дир у него был не зелёного, а ка­ко­го-то ры­же­ва­то-муч­ни­сто­го цвета. (15)И все­гда что-ни­будь да при­ли­па­ло к его виц­мун­ди­ру: или сенца ку­со­чек, или какая-ни­будь ни­точ­ка. (16)К тому же он имел осо­бен­ное ис­кус­ство, ходя по улице, по­спе­вать под окно имен­но в то самое время, когда из него вы­бра­сы­ва­ли вся­кую дрянь, и от­то­го вечно уно­сил на своей шляпе ар­буз­ные и дын­ные корки и тому по­доб­ный вздор. (17)Ни один раз в жизни не об­ра­тил он вни­ма­ния на то, что де­ла­ет­ся и про­ис­хо­дит вся­кий день на улице, на что, как из­вест­но, все­гда по­смот­рит его же брат, мо­ло­дой чи­нов­ник. (18)Ака­кий Ака­ки­е­вич если и гля­дел на что, то видел на всём свои чи­стые, ров­ным по­чер­ком вы­пи­сан­ные стро­ки. (19)И толь­ко разве если, не­из­вест­но от­ку­да взяв­шись, ло­ша­ди­ная морда по­ме­ща­лась ему на плечо и на­пус­ка­ла нозд­ря­ми целый ветер в щёку, тогда толь­ко за­ме­чал он, что он не на се­ре­ди­не стро­ки, а ско­рее на се­ре­ди­не улицы.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Вряд ли можно было найти че­ло­ве­ка, ко­то­рый так жил бы в своей долж­но­сти. (2)Мало ска­зать: он слу­жил рев­ност­но, – нет, он слу­жил с лю­бо­вью. (3)Там, в этом пе­ре­пи­сы­ва­ньи, ему ви­дел­ся какой-то свой раз­но­об­раз­ный и при­ят­ный мир. (4)На­сла­жде­ние вы­ра­жа­лось на лице его; не­ко­то­рые буквы были у него фа­во­ри­ты, до ко­то­рых если он до­би­рал­ся, то был сам не свой: и под­сме­и­вал­ся, и под­ми­ги­вал, и по­мо­гал гу­ба­ми, так что в лице его, ка­за­лось, можно было про­честь вся­кую букву, ко­то­рую вы­во­ди­ло перо его. (5)Если бы со­раз­мер­но его рве­нию да­ва­ли ему на­гра­ды, он, к изум­ле­нию сво­е­му, может быть, попал бы в стат­ские со­вет­ни­ки; но вы­слу­жил он, как вы­ра­жа­лись ост­ря­ки, его то­ва­ри­щи, пряж­ку в пет­ли­цу да нажил ге­мор­рой в по­яс­ни­цу. (6)Впро­чем, нель­зя ска­зать, чтобы не было к нему ни­ка­ко­го вни­ма­ния. (7)Один ди­рек­тор, бу­дучи доб­рый че­ло­век и желая воз­на­гра­дить его за дол­гую служ­бу, при­ка­зал дать ему что-ни­будь по­важ­нее, чем обык­но­вен­ное пе­ре­пи­сы­ва­нье. (8)Имен­но из го­то­во­го уже дела ве­ле­но было ему сде­лать какое-то от­но­ше­ние в дру­гое при­сут­ствен­ное место. (9)Дело со­сто­я­ло толь­ко в том, чтобы пе­ре­ме­нить за­глав­ный титул да пе­ре­ме­нить кое-где гла­го­лы из пер­во­го лица в тре­тье. (10)Это за­да­ло ему такую ра­бо­ту, что он вспо­тел со­вер­шен­но, тёр лоб и на­ко­нец ска­зал: (11)«Нет, лучше дайте я пе­ре­пи­шу что-ни­будь». (12)С тех пор оста­ви­ли его на­все­гда пе­ре­пи­сы­вать. (13)Вне этого пе­ре­пи­сы­ва­нья, ка­за­лось, для него ни­че­го не су­ще­ство­ва­ло. (14)Он не думал вовсе о своем пла­тье: виц­мун­дир у него был не зелёного, а ка­ко­го-то ры­же­ва­то-муч­ни­сто­го цвета. (15)И все­гда что-ни­будь да при­ли­па­ло к его виц­мун­ди­ру: или сенца ку­со­чек, или какая-ни­будь ни­точ­ка. (16)К тому же он имел осо­бен­ное ис­кус­ство, ходя по улице, по­спе­вать под окно имен­но в то самое время, когда из него вы­бра­сы­ва­ли вся­кую дрянь, и от­то­го вечно уно­сил на своей шляпе ар­буз­ные и дын­ные корки и тому по­доб­ный вздор. (17)Ни один раз в жизни не об­ра­тил он вни­ма­ния на то, что де­ла­ет­ся и про­ис­хо­дит вся­кий день на улице, на что, как из­вест­но, все­гда по­смот­рит его же брат, мо­ло­дой чи­нов­ник. (18)Ака­кий Ака­ки­е­вич если и гля­дел на что, то видел на всём свои чи­стые, ров­ным по­чер­ком вы­пи­сан­ные стро­ки. (19)И толь­ко разве если, не­из­вест­но от­ку­да взяв­шись, ло­ша­ди­ная морда по­ме­ща­лась ему на плечо и на­пус­ка­ла нозд­ря­ми целый ветер в щёку, тогда толь­ко за­ме­чал он, что он не на се­ре­ди­не стро­ки, а ско­рее на се­ре­ди­не улицы.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Вряд ли можно было найти че­ло­ве­ка, ко­то­рый так жил бы в своей долж­но­сти. (2)Мало ска­зать: он слу­жил рев­ност­но, – нет, он слу­жил с лю­бо­вью. (3)Там, в этом пе­ре­пи­сы­ва­ньи, ему ви­дел­ся какой-то свой раз­но­об­раз­ный и при­ят­ный мир. (4)На­сла­жде­ние вы­ра­жа­лось на лице его; не­ко­то­рые буквы были у него фа­во­ри­ты, до ко­то­рых если он до­би­рал­ся, то был сам не свой: и под­сме­и­вал­ся, и под­ми­ги­вал, и по­мо­гал гу­ба­ми, так что в лице его, ка­за­лось, можно было про­честь вся­кую букву, ко­то­рую вы­во­ди­ло перо его. (5)Если бы со­раз­мер­но его рве­нию да­ва­ли ему на­гра­ды, он, к изум­ле­нию сво­е­му, может быть, попал бы в стат­ские со­вет­ни­ки; но вы­слу­жил он, как вы­ра­жа­лись ост­ря­ки, его то­ва­ри­щи, пряж­ку в пет­ли­цу да нажил ге­мор­рой в по­яс­ни­цу. (6)Впро­чем, нель­зя ска­зать, чтобы не было к нему ни­ка­ко­го вни­ма­ния. (7)Один ди­рек­тор, бу­дучи доб­рый че­ло­век и желая воз­на­гра­дить его за дол­гую служ­бу, при­ка­зал дать ему что-ни­будь по­важ­нее, чем обык­но­вен­ное пе­ре­пи­сы­ва­нье. (8)Имен­но из го­то­во­го уже дела ве­ле­но было ему сде­лать какое-то от­но­ше­ние в дру­гое при­сут­ствен­ное место. (9)Дело со­сто­я­ло толь­ко в том, чтобы пе­ре­ме­нить за­глав­ный титул да пе­ре­ме­нить кое-где гла­го­лы из пер­во­го лица в тре­тье. (10)Это за­да­ло ему такую ра­бо­ту, что он вспо­тел со­вер­шен­но, тёр лоб и на­ко­нец ска­зал: (11)«Нет, лучше дайте я пе­ре­пи­шу что-ни­будь». (12)С тех пор оста­ви­ли его на­все­гда пе­ре­пи­сы­вать. (13)Вне этого пе­ре­пи­сы­ва­нья, ка­за­лось, для него ни­че­го не су­ще­ство­ва­ло. (14)Он не думал вовсе о своем пла­тье: виц­мун­дир у него был не зелёного, а ка­ко­го-то ры­же­ва­то-муч­ни­сто­го цвета. (15)И все­гда что-ни­будь да при­ли­па­ло к его виц­мун­ди­ру: или сенца ку­со­чек, или какая-ни­будь ни­точ­ка. (16)К тому же он имел осо­бен­ное ис­кус­ство, ходя по улице, по­спе­вать под окно имен­но в то самое время, когда из него вы­бра­сы­ва­ли вся­кую дрянь, и от­то­го вечно уно­сил на своей шляпе ар­буз­ные и дын­ные корки и тому по­доб­ный вздор. (17)Ни один раз в жизни не об­ра­тил он вни­ма­ния на то, что де­ла­ет­ся и про­ис­хо­дит вся­кий день на улице, на что, как из­вест­но, все­гда по­смот­рит его же брат, мо­ло­дой чи­нов­ник. (18)Ака­кий Ака­ки­е­вич если и гля­дел на что, то видел на всём свои чи­стые, ров­ным по­чер­ком вы­пи­сан­ные стро­ки. (19)И толь­ко разве если, не­из­вест­но от­ку­да взяв­шись, ло­ша­ди­ная морда по­ме­ща­лась ему на плечо и на­пус­ка­ла нозд­ря­ми целый ветер в щёку, тогда толь­ко за­ме­чал он, что он не на се­ре­ди­не стро­ки, а ско­рее на се­ре­ди­не улицы.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Вряд ли можно было найти че­ло­ве­ка, ко­то­рый так жил бы в своей долж­но­сти. (2)Мало ска­зать: он слу­жил рев­ност­но, – нет, он слу­жил с лю­бо­вью. (3)Там, в этом пе­ре­пи­сы­ва­ньи, ему ви­дел­ся какой-то свой раз­но­об­раз­ный и при­ят­ный мир. (4)На­сла­жде­ние вы­ра­жа­лось на лице его; не­ко­то­рые буквы были у него фа­во­ри­ты, до ко­то­рых если он до­би­рал­ся, то был сам не свой: и под­сме­и­вал­ся, и под­ми­ги­вал, и по­мо­гал гу­ба­ми, так что в лице его, ка­за­лось, можно было про­честь вся­кую букву, ко­то­рую вы­во­ди­ло перо его. (5)Если бы со­раз­мер­но его рве­нию да­ва­ли ему на­гра­ды, он, к изум­ле­нию сво­е­му, может быть, попал бы в стат­ские со­вет­ни­ки; но вы­слу­жил он, как вы­ра­жа­лись ост­ря­ки, его то­ва­ри­щи, пряж­ку в пет­ли­цу да нажил ге­мор­рой в по­яс­ни­цу. (6)Впро­чем, нель­зя ска­зать, чтобы не было к нему ни­ка­ко­го вни­ма­ния. (7)Один ди­рек­тор, бу­дучи доб­рый че­ло­век и желая воз­на­гра­дить его за дол­гую служ­бу, при­ка­зал дать ему что-ни­будь по­важ­нее, чем обык­но­вен­ное пе­ре­пи­сы­ва­нье. (8)Имен­но из го­то­во­го уже дела ве­ле­но было ему сде­лать какое-то от­но­ше­ние в дру­гое при­сут­ствен­ное место. (9)Дело со­сто­я­ло толь­ко в том, чтобы пе­ре­ме­нить за­глав­ный титул да пе­ре­ме­нить кое-где гла­го­лы из пер­во­го лица в тре­тье. (10)Это за­да­ло ему такую ра­бо­ту, что он вспо­тел со­вер­шен­но, тёр лоб и на­ко­нец ска­зал: (11)«Нет, лучше дайте я пе­ре­пи­шу что-ни­будь». (12)С тех пор оста­ви­ли его на­все­гда пе­ре­пи­сы­вать. (13)Вне этого пе­ре­пи­сы­ва­нья, ка­за­лось, для него ни­че­го не су­ще­ство­ва­ло. (14)Он не думал вовсе о своем пла­тье: виц­мун­дир у него был не зелёного, а ка­ко­го-то ры­же­ва­то-муч­ни­сто­го цвета. (15)И все­гда что-ни­будь да при­ли­па­ло к его виц­мун­ди­ру: или сенца ку­со­чек, или какая-ни­будь ни­точ­ка. (16)К тому же он имел осо­бен­ное ис­кус­ство, ходя по улице, по­спе­вать под окно имен­но в то самое время, когда из него вы­бра­сы­ва­ли вся­кую дрянь, и от­то­го вечно уно­сил на своей шляпе ар­буз­ные и дын­ные корки и тому по­доб­ный вздор. (17)Ни один раз в жизни не об­ра­тил он вни­ма­ния на то, что де­ла­ет­ся и про­ис­хо­дит вся­кий день на улице, на что, как из­вест­но, все­гда по­смот­рит его же брат, мо­ло­дой чи­нов­ник. (18)Ака­кий Ака­ки­е­вич если и гля­дел на что, то видел на всём свои чи­стые, ров­ным по­чер­ком вы­пи­сан­ные стро­ки. (19)И толь­ко разве если, не­из­вест­но от­ку­да взяв­шись, ло­ша­ди­ная морда по­ме­ща­лась ему на плечо и на­пус­ка­ла нозд­ря­ми целый ветер в щёку, тогда толь­ко за­ме­чал он, что он не на се­ре­ди­не стро­ки, а ско­рее на се­ре­ди­не улицы.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)«Я хотел бы ку­пить кре­стьян…», – ска­зал Чи­чи­ков, за­ик­нул­ся и не кон­чил речи. (2)«Но поз­воль­те спро­сить вас, – ска­зал Ма­ни­лов, – как же: лаете вы ку­пить кре­стьян, с землёю или про­сто на вывод, то есть без земли?» (3)«Нет, я не то, чтобы со­вер­шен­но кре­стьян, – ска­зал Чи­чи­ков, – я желаю иметь мёртвых...»

(4)«Как-с? Из­ви­ни­те… я не­сколь­ко туг на ухо, мне по­слы­ша­лось пре­стран­ное слово...» (5)«Я по­ла­гаю при­об­ресть мёртвых, ко­то­рые, впро­чем, зна­чи­лись бы по ре­ви­зии, как живые», – ска­зал Чи­чи­ков. (6)Ма­ни­лов тут же вы­ро­нил чубук с труб­кою на пол и как ра­зи­нул рот, так и остал­ся с ра­зи­ну­тым ртом в про­дол­же­ние не­сколь­ких минут. (7)Оба при­я­те­ля, рас­суж­дав­шие о при­ят­но­стях дру­же­ской жизни, оста­лись не­дви­жи­мы, впе­ряя друг в друга глаза, как те порт­ре­ты, ко­то­рые ве­ша­лись в ста­ри­ну один про­тив дру­го­го по обеим сто­ро­нам зер­ка­ла. (8)На­ко­нец Ма­ни­лов под­нял труб­ку с чу­бу­ком и по­гля­дел снизу ему в лицо, ста­ра­ясь вы­смот­реть, не видно ли какой усмеш­ки на губах его, не по­шу­тил ли он, но ни­че­го не было видно та­ко­го, на­про­тив, лицо даже ка­за­лось сте­пен­нее обык­но­вен­но­го. (9)Потом Ма­ни­лов по­ду­мал, не спя­тил ли его гость не­взна­чай с ума, и со стра­хом по­смот­рел на него при­сталь­но. (10)Но глаза гостя были со­вер­шен­но ясны, не было в них ди­ко­го, бес­по­кой­но­го огня, какой бе­га­ет в гла­зах су­ма­сшед­ше­го че­ло­ве­ка, всё было при­лич­но и в по­ряд­ке. (11)Как ни при­ду­мы­вал Ма­ни­лов, как ему быть и что ему сде­лать, но ни­че­го дру­го­го не мог при­ду­мать, как толь­ко вы­пу­стить изо рта остав­ший­ся дым очень тон­кою струёю.

(12)«Мне ка­жет­ся, вы за­труд­ня­е­тесь?» – за­ме­тил Чи­чи­ков. (13)Ма­ни­лов со­вер­шен­но рас­те­рял­ся. (14)Он чув­ство­вал, что ему нужно что-то сде­лать, пред­ло­жить во­прос, а какой во­прос – чёрт его знает. (15)Кон­чил он на­ко­нец тем, что вы­пу­стил опять дым, но толь­ко уже не ртом, а чрез но­со­вые нозд­ри.

(16)«Итак, если нет пре­пят­ствий, то с богом, можно при­сту­пить к со­вер­ше­нию куп­чей кре­по­сти», – ска­зал Чи­чи­ков. (17)«Как, на мёртвые души куп­чую?» (18)«А, нет! – ска­зал Чи­чи­ков. – (19)Мы на­пи­шем, что они живые, так, как стоит дей­стви­тель­но в ре­виз­ской сказ­ке. (20)Я при­вык ни в чём не от­сту­пать от граж­дан­ских за­ко­нов, хотя за это и по­тер­пел на служ­бе, но уж из­ви­ни­те: обя­зан­ность для меня – дело свя­щен­ное, закон – я немею перед за­ко­ном».

(21)По­след­ние слова по­нра­ви­лись Ма­ни­ло­ву, но в толк са­мо­го дела он всё-таки никак не вник и вме­сто от­ве­та при­нял­ся на­са­сы­вать свой чубук так силь­но, что тот на­ко­нец начал хри­петь, как фагот. (22)Ка­за­лось, как будто он хотел вы­тя­нуть из него мне­ние от­но­си­тель­но та­ко­го не­слы­хан­но­го об­сто­я­тель­ства. (23)Но чубук хри­пел и боль­ше ни­че­го.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Я хотел бы ку­пить кре­стьян…», – ска­зал Чи­чи­ков, за­ик­нул­ся и не кон­чил речи. (2)«Но поз­воль­те спро­сить вас, – ска­зал Ма­ни­лов, – как же: лаете вы ку­пить кре­стьян, с землёю или про­сто на вывод, то есть без земли?» (3)«Нет, я не то, чтобы со­вер­шен­но кре­стьян, – ска­зал Чи­чи­ков, – я желаю иметь мёртвых...»

(4)«Как-с? Из­ви­ни­те… я не­сколь­ко туг на ухо, мне по­слы­ша­лось пре­стран­ное слово...» (5)«Я по­ла­гаю при­об­ресть мёртвых, ко­то­рые, впро­чем, зна­чи­лись бы по ре­ви­зии, как живые», – ска­зал Чи­чи­ков. (6)Ма­ни­лов тут же вы­ро­нил чубук с труб­кою на пол и как ра­зи­нул рот, так и остал­ся с ра­зи­ну­тым ртом в про­дол­же­ние не­сколь­ких минут. (7)Оба при­я­те­ля, рас­суж­дав­шие о при­ят­но­стях дру­же­ской жизни, оста­лись не­дви­жи­мы, впе­ряя друг в друга глаза, как те порт­ре­ты, ко­то­рые ве­ша­лись в ста­ри­ну один про­тив дру­го­го по обеим сто­ро­нам зер­ка­ла. (8)На­ко­нец Ма­ни­лов под­нял труб­ку с чу­бу­ком и по­гля­дел снизу ему в лицо, ста­ра­ясь вы­смот­реть, не видно ли какой усмеш­ки на губах его, не по­шу­тил ли он, но ни­че­го не было видно та­ко­го, на­про­тив, лицо даже ка­за­лось сте­пен­нее обык­но­вен­но­го. (9)Потом Ма­ни­лов по­ду­мал, не спя­тил ли его гость не­взна­чай с ума, и со стра­хом по­смот­рел на него при­сталь­но. (10)Но глаза гостя были со­вер­шен­но ясны, не было в них ди­ко­го, бес­по­кой­но­го огня, какой бе­га­ет в гла­зах су­ма­сшед­ше­го че­ло­ве­ка, всё было при­лич­но и в по­ряд­ке. (11)Как ни при­ду­мы­вал Ма­ни­лов, как ему быть и что ему сде­лать, но ни­че­го дру­го­го не мог при­ду­мать, как толь­ко вы­пу­стить изо рта остав­ший­ся дым очень тон­кою струёю.

(12)«Мне ка­жет­ся, вы за­труд­ня­е­тесь?» – за­ме­тил Чи­чи­ков. (13)Ма­ни­лов со­вер­шен­но рас­те­рял­ся. (14)Он чув­ство­вал, что ему нужно что-то сде­лать, пред­ло­жить во­прос, а какой во­прос – чёрт его знает. (15)Кон­чил он на­ко­нец тем, что вы­пу­стил опять дым, но толь­ко уже не ртом, а чрез но­со­вые нозд­ри.

(16)«Итак, если нет пре­пят­ствий, то с богом, можно при­сту­пить к со­вер­ше­нию куп­чей кре­по­сти», – ска­зал Чи­чи­ков. (17)«Как, на мёртвые души куп­чую?» (18)«А, нет! – ска­зал Чи­чи­ков. – (19)Мы на­пи­шем, что они живые, так, как стоит дей­стви­тель­но в ре­виз­ской сказ­ке. (20)Я при­вык ни в чём не от­сту­пать от граж­дан­ских за­ко­нов, хотя за это и по­тер­пел на служ­бе, но уж из­ви­ни­те: обя­зан­ность для меня – дело свя­щен­ное, закон – я немею перед за­ко­ном».

(21)По­след­ние слова по­нра­ви­лись Ма­ни­ло­ву, но в толк са­мо­го дела он всё-таки никак не вник и вме­сто от­ве­та при­нял­ся на­са­сы­вать свой чубук так силь­но, что тот на­ко­нец начал хри­петь, как фагот. (22)Ка­за­лось, как будто он хотел вы­тя­нуть из него мне­ние от­но­си­тель­но та­ко­го не­слы­хан­но­го об­сто­я­тель­ства. (23)Но чубук хри­пел и боль­ше ни­че­го.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Я хотел бы ку­пить кре­стьян…», – ска­зал Чи­чи­ков, за­ик­нул­ся и не кон­чил речи. (2)«Но поз­воль­те спро­сить вас, – ска­зал Ма­ни­лов, – как же: лаете вы ку­пить кре­стьян, с землёю или про­сто на вывод, то есть без земли?» (3)«Нет, я не то, чтобы со­вер­шен­но кре­стьян, – ска­зал Чи­чи­ков, – я желаю иметь мёртвых...»

(4)«Как-с? Из­ви­ни­те… я не­сколь­ко туг на ухо, мне по­слы­ша­лось пре­стран­ное слово...» (5)«Я по­ла­гаю при­об­ресть мёртвых, ко­то­рые, впро­чем, зна­чи­лись бы по ре­ви­зии, как живые», – ска­зал Чи­чи­ков. (6)Ма­ни­лов тут же вы­ро­нил чубук с труб­кою на пол и как ра­зи­нул рот, так и остал­ся с ра­зи­ну­тым ртом в про­дол­же­ние не­сколь­ких минут. (7)Оба при­я­те­ля, рас­суж­дав­шие о при­ят­но­стях дру­же­ской жизни, оста­лись не­дви­жи­мы, впе­ряя друг в друга глаза, как те порт­ре­ты, ко­то­рые ве­ша­лись в ста­ри­ну один про­тив дру­го­го по обеим сто­ро­нам зер­ка­ла. (8)На­ко­нец Ма­ни­лов под­нял труб­ку с чу­бу­ком и по­гля­дел снизу ему в лицо, ста­ра­ясь вы­смот­реть, не видно ли какой усмеш­ки на губах его, не по­шу­тил ли он, но ни­че­го не было видно та­ко­го, на­про­тив, лицо даже ка­за­лось сте­пен­нее обык­но­вен­но­го. (9)Потом Ма­ни­лов по­ду­мал, не спя­тил ли его гость не­взна­чай с ума, и со стра­хом по­смот­рел на него при­сталь­но. (10)Но глаза гостя были со­вер­шен­но ясны, не было в них ди­ко­го, бес­по­кой­но­го огня, какой бе­га­ет в гла­зах су­ма­сшед­ше­го че­ло­ве­ка, всё было при­лич­но и в по­ряд­ке. (11)Как ни при­ду­мы­вал Ма­ни­лов, как ему быть и что ему сде­лать, но ни­че­го дру­го­го не мог при­ду­мать, как толь­ко вы­пу­стить изо рта остав­ший­ся дым очень тон­кою струёю.

(12)«Мне ка­жет­ся, вы за­труд­ня­е­тесь?» – за­ме­тил Чи­чи­ков. (13)Ма­ни­лов со­вер­шен­но рас­те­рял­ся. (14)Он чув­ство­вал, что ему нужно что-то сде­лать, пред­ло­жить во­прос, а какой во­прос – чёрт его знает. (15)Кон­чил он на­ко­нец тем, что вы­пу­стил опять дым, но толь­ко уже не ртом, а чрез но­со­вые нозд­ри.

(16)«Итак, если нет пре­пят­ствий, то с богом, можно при­сту­пить к со­вер­ше­нию куп­чей кре­по­сти», – ска­зал Чи­чи­ков. (17)«Как, на мёртвые души куп­чую?» (18)«А, нет! – ска­зал Чи­чи­ков. – (19)Мы на­пи­шем, что они живые, так, как стоит дей­стви­тель­но в ре­виз­ской сказ­ке. (20)Я при­вык ни в чём не от­сту­пать от граж­дан­ских за­ко­нов, хотя за это и по­тер­пел на служ­бе, но уж из­ви­ни­те: обя­зан­ность для меня – дело свя­щен­ное, закон – я немею перед за­ко­ном».

(21)По­след­ние слова по­нра­ви­лись Ма­ни­ло­ву, но в толк са­мо­го дела он всё-таки никак не вник и вме­сто от­ве­та при­нял­ся на­са­сы­вать свой чубук так силь­но, что тот на­ко­нец начал хри­петь, как фагот. (22)Ка­за­лось, как будто он хотел вы­тя­нуть из него мне­ние от­но­си­тель­но та­ко­го не­слы­хан­но­го об­сто­я­тель­ства. (23)Но чубук хри­пел и боль­ше ни­че­го.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Я хотел бы ку­пить кре­стьян…», – ска­зал Чи­чи­ков, за­ик­нул­ся и не кон­чил речи. (2)«Но поз­воль­те спро­сить вас, – ска­зал Ма­ни­лов, – как же: лаете вы ку­пить кре­стьян, с землёю или про­сто на вывод, то есть без земли?» (3)«Нет, я не то, чтобы со­вер­шен­но кре­стьян, – ска­зал Чи­чи­ков, – я желаю иметь мёртвых...»

(4)«Как-с? Из­ви­ни­те… я не­сколь­ко туг на ухо, мне по­слы­ша­лось пре­стран­ное слово...» (5)«Я по­ла­гаю при­об­ресть мёртвых, ко­то­рые, впро­чем, зна­чи­лись бы по ре­ви­зии, как живые», – ска­зал Чи­чи­ков. (6)Ма­ни­лов тут же вы­ро­нил чубук с труб­кою на пол и как ра­зи­нул рот, так и остал­ся с ра­зи­ну­тым ртом в про­дол­же­ние не­сколь­ких минут. (7)Оба при­я­те­ля, рас­суж­дав­шие о при­ят­но­стях дру­же­ской жизни, оста­лись не­дви­жи­мы, впе­ряя друг в друга глаза, как те порт­ре­ты, ко­то­рые ве­ша­лись в ста­ри­ну один про­тив дру­го­го по обеим сто­ро­нам зер­ка­ла. (8)На­ко­нец Ма­ни­лов под­нял труб­ку с чу­бу­ком и по­гля­дел снизу ему в лицо, ста­ра­ясь вы­смот­реть, не видно ли какой усмеш­ки на губах его, не по­шу­тил ли он, но ни­че­го не было видно та­ко­го, на­про­тив, лицо даже ка­за­лось сте­пен­нее обык­но­вен­но­го. (9)Потом Ма­ни­лов по­ду­мал, не спя­тил ли его гость не­взна­чай с ума, и со стра­хом по­смот­рел на него при­сталь­но. (10)Но глаза гостя были со­вер­шен­но ясны, не было в них ди­ко­го, бес­по­кой­но­го огня, какой бе­га­ет в гла­зах су­ма­сшед­ше­го че­ло­ве­ка, всё было при­лич­но и в по­ряд­ке. (11)Как ни при­ду­мы­вал Ма­ни­лов, как ему быть и что ему сде­лать, но ни­че­го дру­го­го не мог при­ду­мать, как толь­ко вы­пу­стить изо рта остав­ший­ся дым очень тон­кою струёю.

(12)«Мне ка­жет­ся, вы за­труд­ня­е­тесь?» – за­ме­тил Чи­чи­ков. (13)Ма­ни­лов со­вер­шен­но рас­те­рял­ся. (14)Он чув­ство­вал, что ему нужно что-то сде­лать, пред­ло­жить во­прос, а какой во­прос – чёрт его знает. (15)Кон­чил он на­ко­нец тем, что вы­пу­стил опять дым, но толь­ко уже не ртом, а чрез но­со­вые нозд­ри.

(16)«Итак, если нет пре­пят­ствий, то с богом, можно при­сту­пить к со­вер­ше­нию куп­чей кре­по­сти», – ска­зал Чи­чи­ков. (17)«Как, на мёртвые души куп­чую?» (18)«А, нет! – ска­зал Чи­чи­ков. – (19)Мы на­пи­шем, что они живые, так, как стоит дей­стви­тель­но в ре­виз­ской сказ­ке. (20)Я при­вык ни в чём не от­сту­пать от граж­дан­ских за­ко­нов, хотя за это и по­тер­пел на служ­бе, но уж из­ви­ни­те: обя­зан­ность для меня – дело свя­щен­ное, закон – я немею перед за­ко­ном».

(21)По­след­ние слова по­нра­ви­лись Ма­ни­ло­ву, но в толк са­мо­го дела он всё-таки никак не вник и вме­сто от­ве­та при­нял­ся на­са­сы­вать свой чубук так силь­но, что тот на­ко­нец начал хри­петь, как фагот. (22)Ка­за­лось, как будто он хотел вы­тя­нуть из него мне­ние от­но­си­тель­но та­ко­го не­слы­хан­но­го об­сто­я­тель­ства. (23)Но чубук хри­пел и боль­ше ни­че­го.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Я хотел бы ку­пить кре­стьян…», – ска­зал Чи­чи­ков, за­ик­нул­ся и не кон­чил речи. (2)«Но поз­воль­те спро­сить вас, – ска­зал Ма­ни­лов, – как же: лаете вы ку­пить кре­стьян, с землёю или про­сто на вывод, то есть без земли?» (3)«Нет, я не то, чтобы со­вер­шен­но кре­стьян, – ска­зал Чи­чи­ков, – я желаю иметь мёртвых...»

(4)«Как-с? Из­ви­ни­те… я не­сколь­ко туг на ухо, мне по­слы­ша­лось пре­стран­ное слово...» (5)«Я по­ла­гаю при­об­ресть мёртвых, ко­то­рые, впро­чем, зна­чи­лись бы по ре­ви­зии, как живые», – ска­зал Чи­чи­ков. (6)Ма­ни­лов тут же вы­ро­нил чубук с труб­кою на пол и как ра­зи­нул рот, так и остал­ся с ра­зи­ну­тым ртом в про­дол­же­ние не­сколь­ких минут. (7)Оба при­я­те­ля, рас­суж­дав­шие о при­ят­но­стях дру­же­ской жизни, оста­лись не­дви­жи­мы, впе­ряя друг в друга глаза, как те порт­ре­ты, ко­то­рые ве­ша­лись в ста­ри­ну один про­тив дру­го­го по обеим сто­ро­нам зер­ка­ла. (8)На­ко­нец Ма­ни­лов под­нял труб­ку с чу­бу­ком и по­гля­дел снизу ему в лицо, ста­ра­ясь вы­смот­реть, не видно ли какой усмеш­ки на губах его, не по­шу­тил ли он, но ни­че­го не было видно та­ко­го, на­про­тив, лицо даже ка­за­лось сте­пен­нее обык­но­вен­но­го. (9)Потом Ма­ни­лов по­ду­мал, не спя­тил ли его гость не­взна­чай с ума, и со стра­хом по­смот­рел на него при­сталь­но. (10)Но глаза гостя были со­вер­шен­но ясны, не было в них ди­ко­го, бес­по­кой­но­го огня, какой бе­га­ет в гла­зах су­ма­сшед­ше­го че­ло­ве­ка, всё было при­лич­но и в по­ряд­ке. (11)Как ни при­ду­мы­вал Ма­ни­лов, как ему быть и что ему сде­лать, но ни­че­го дру­го­го не мог при­ду­мать, как толь­ко вы­пу­стить изо рта остав­ший­ся дым очень тон­кою струёю.

(12)«Мне ка­жет­ся, вы за­труд­ня­е­тесь?» – за­ме­тил Чи­чи­ков. (13)Ма­ни­лов со­вер­шен­но рас­те­рял­ся. (14)Он чув­ство­вал, что ему нужно что-то сде­лать, пред­ло­жить во­прос, а какой во­прос – чёрт его знает. (15)Кон­чил он на­ко­нец тем, что вы­пу­стил опять дым, но толь­ко уже не ртом, а чрез но­со­вые нозд­ри.

(16)«Итак, если нет пре­пят­ствий, то с богом, можно при­сту­пить к со­вер­ше­нию куп­чей кре­по­сти», – ска­зал Чи­чи­ков. (17)«Как, на мёртвые души куп­чую?» (18)«А, нет! – ска­зал Чи­чи­ков. – (19)Мы на­пи­шем, что они живые, так, как стоит дей­стви­тель­но в ре­виз­ской сказ­ке. (20)Я при­вык ни в чём не от­сту­пать от граж­дан­ских за­ко­нов, хотя за это и по­тер­пел на служ­бе, но уж из­ви­ни­те: обя­зан­ность для меня – дело свя­щен­ное, закон – я немею перед за­ко­ном».

(21)По­след­ние слова по­нра­ви­лись Ма­ни­ло­ву, но в толк са­мо­го дела он всё-таки никак не вник и вме­сто от­ве­та при­нял­ся на­са­сы­вать свой чубук так силь­но, что тот на­ко­нец начал хри­петь, как фагот. (22)Ка­за­лось, как будто он хотел вы­тя­нуть из него мне­ние от­но­си­тель­но та­ко­го не­слы­хан­но­го об­сто­я­тель­ства. (23)Но чубук хри­пел и боль­ше ни­че­го.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Зна­е­те ли что, гос­по­да! (2)По­ка­мест что, а мы вот как сде­ла­ем: от­пра­вим­тесь-ка все, так как есть, к по­лиц­мей­сте­ру. (3)Он у нас чу­до­тво­рец: ему стоит толь­ко миг­нуть, про­хо­дя мимо рыб­но­го ряда или по­гре­ба, так мы, зна­е­те ли, как за­ку­сим! (4)Да при этой ока­зии и в ви­стиш­ку». (5)По­лиц­мей­стер точно был чу­до­тво­рец: как толь­ко услы­шал он, в чём дело, в ту ж ми­ну­ту клик­нул квар­таль­но­го, бой­ко­го ма­ло­го в ла­ки­ро­ван­ных бот­фор­тах, и, ка­жет­ся, всего два слова шеп­нул ему на ухо да при­ба­вил толь­ко: «по­ни­ма­ешь!», а уж там в дру­гой ком­на­те в про­дол­же­ние того вре­ме­ни, как гости ре­за­ли­ся в вист, по­яви­лись на столе бе­лу­га, осётры, сёмга, икра па­юс­ная, икра све­же­про­соль­ная, селёдки, се­врюж­ки, сыры, копчёные языки и ба­лы­ки.

(6)По­лиц­мей­стер был не­ко­то­рым об­ра­зом отец и бла­го­тво­ри­тель в го­ро­де. (7)Он был среди граж­дан со­вер­шен­но как в род­ной семье, а в лавки и го­сти­ный двор на­ве­ды­вал­ся, как в соб­ствен­ную кла­до­вую.

(8)Во­об­ще, он сидел, как го­во­рит­ся, на своём месте и долж­ность свою по­стиг­нул в со­вер­шен­стве. (9)Труд­но было даже и ре­шить, он ли был со­здан для места или место для него. (10)Дело по­ве­де­но так умно, что он по­лу­чал вдвое боль­ше до­хо­дов про­ти­ву всех своих пред­ше­ствен­ни­ков, а между тем за­слу­жил лю­бовь всего го­ро­да. (11)Купцы пер­вые его очень лю­би­ли, имен­но за то, что не горд. (12)И точно, он кре­стил у них детей, ку­мил­ся с ними и хоть драл под­час с них силь­но, но как-то чрез­вы­чай­но ловко: и по плечу по­треп­лет, и засмеётся, и чаем на­по­ит, по­обе­ща­ет­ся и сам прий­ти по­иг­рать в шашки, рас­спро­сит обо всём: как де­лиш­ки, что и как.

(13)Сло­вом, он успел при­об­ресть со­вер­шен­ную на­род­ность, и мне­ние куп­цов было такое, что Алек­сей Ива­но­вич «хоть оно и возьмёт, но зато уж никак тебя не вы­даст».

(14)За­ме­тив, что за­кус­ка была го­то­ва, по­лиц­мей­стер пред­ло­жил го­стям окон­чить вист после зав­тра­ка, и все пошли в ту ком­на­ту, от­ку­да нёсший­ся запах на­чи­нал при­ят­ным об­ра­зом ще­ко­тать нозд­ри го­стей и куда Со­ба­ке­вич давно за­гля­ды­вал в дверь, на­ме­тив из­да­ли осет­ра, ле­жав­ше­го в сто­рон­ке на боль­шом блюде. (15)Гости, вы­пив­ши по рюмке водки тёмного, олив­ко­во­го цвета, какой бы­ва­ет толь­ко на си­бир­ских про­зрач­ных кам­нях, из ко­то­рых режут на Руси пе­ча­ти, при­сту­пи­ли со всех сто­рон с вил­ка­ми к столу и стали об­на­ру­жи­вать, как го­во­рит­ся, каж­дый свой ха­рак­тер и склон­но­сти, на­ле­гая кто на икру, кто на сёмгу, кто на сыр. (16)Со­ба­ке­вич, оста­вив без вся­ко­го вни­ма­ния все эти ме­ло­чи, при­стро­ил­ся к осет­ру, и, по­ка­мест те пили, раз­го­ва­ри­ва­ли и ели, он в чет­верть часа с не­боль­шим до­е­хал его всего. (17)Когда по­лиц­мей­стер вспом­нил было о нём и, ска­зав­ши: «А ка­ко­во вам, гос­по­да, по­ка­жет­ся вот это про­из­ве­де­нье при­ро­ды?», – подошёл было к нему с вил­кою вме­сте с дру­ги­ми, то уви­дел, что от про­из­ве­де­нья при­ро­ды остал­ся один хвост, а Со­ба­ке­вич при­ши­пил­ся так, как будто и не он, и, по­до­шед­ши к та­рел­ке, ко­то­рая была по­даль­ше про­чих, тыкал вил­кою в какую-то сушёную, ма­лень­кую рыбку.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Зна­е­те ли что, гос­по­да! (2)По­ка­мест что, а мы вот как сде­ла­ем: от­пра­вим­тесь-ка все, так как есть, к по­лиц­мей­сте­ру. (3)Он у нас чу­до­тво­рец: ему стоит толь­ко миг­нуть, про­хо­дя мимо рыб­но­го ряда или по­гре­ба, так мы, зна­е­те ли, как за­ку­сим! (4)Да при этой ока­зии и в ви­стиш­ку». (5)По­лиц­мей­стер точно был чу­до­тво­рец: как толь­ко услы­шал он, в чём дело, в ту ж ми­ну­ту клик­нул квар­таль­но­го, бой­ко­го ма­ло­го в ла­ки­ро­ван­ных бот­фор­тах, и, ка­жет­ся, всего два слова шеп­нул ему на ухо да при­ба­вил толь­ко: «по­ни­ма­ешь!», а уж там в дру­гой ком­на­те в про­дол­же­ние того вре­ме­ни, как гости ре­за­ли­ся в вист, по­яви­лись на столе бе­лу­га, осётры, сёмга, икра па­юс­ная, икра све­же­про­соль­ная, селёдки, се­врюж­ки, сыры, копчёные языки и ба­лы­ки.

(6)По­лиц­мей­стер был не­ко­то­рым об­ра­зом отец и бла­го­тво­ри­тель в го­ро­де. (7)Он был среди граж­дан со­вер­шен­но как в род­ной семье, а в лавки и го­сти­ный двор на­ве­ды­вал­ся, как в соб­ствен­ную кла­до­вую.

(8)Во­об­ще, он сидел, как го­во­рит­ся, на своём месте и долж­ность свою по­стиг­нул в со­вер­шен­стве. (9)Труд­но было даже и ре­шить, он ли был со­здан для места или место для него. (10)Дело по­ве­де­но так умно, что он по­лу­чал вдвое боль­ше до­хо­дов про­ти­ву всех своих пред­ше­ствен­ни­ков, а между тем за­слу­жил лю­бовь всего го­ро­да. (11)Купцы пер­вые его очень лю­би­ли, имен­но за то, что не горд. (12)И точно, он кре­стил у них детей, ку­мил­ся с ними и хоть драл под­час с них силь­но, но как-то чрез­вы­чай­но ловко: и по плечу по­треп­лет, и засмеётся, и чаем на­по­ит, по­обе­ща­ет­ся и сам прий­ти по­иг­рать в шашки, рас­спро­сит обо всём: как де­лиш­ки, что и как.

(13)Сло­вом, он успел при­об­ресть со­вер­шен­ную на­род­ность, и мне­ние куп­цов было такое, что Алек­сей Ива­но­вич «хоть оно и возьмёт, но зато уж никак тебя не вы­даст».

(14)За­ме­тив, что за­кус­ка была го­то­ва, по­лиц­мей­стер пред­ло­жил го­стям окон­чить вист после зав­тра­ка, и все пошли в ту ком­на­ту, от­ку­да нёсший­ся запах на­чи­нал при­ят­ным об­ра­зом ще­ко­тать нозд­ри го­стей и куда Со­ба­ке­вич давно за­гля­ды­вал в дверь, на­ме­тив из­да­ли осет­ра, ле­жав­ше­го в сто­рон­ке на боль­шом блюде. (15)Гости, вы­пив­ши по рюмке водки тёмного, олив­ко­во­го цвета, какой бы­ва­ет толь­ко на си­бир­ских про­зрач­ных кам­нях, из ко­то­рых режут на Руси пе­ча­ти, при­сту­пи­ли со всех сто­рон с вил­ка­ми к столу и стали об­на­ру­жи­вать, как го­во­рит­ся, каж­дый свой ха­рак­тер и склон­но­сти, на­ле­гая кто на икру, кто на сёмгу, кто на сыр. (16)Со­ба­ке­вич, оста­вив без вся­ко­го вни­ма­ния все эти ме­ло­чи, при­стро­ил­ся к осет­ру, и, по­ка­мест те пили, раз­го­ва­ри­ва­ли и ели, он в чет­верть часа с не­боль­шим до­е­хал его всего. (17)Когда по­лиц­мей­стер вспом­нил было о нём и, ска­зав­ши: «А ка­ко­во вам, гос­по­да, по­ка­жет­ся вот это про­из­ве­де­нье при­ро­ды?», – подошёл было к нему с вил­кою вме­сте с дру­ги­ми, то уви­дел, что от про­из­ве­де­нья при­ро­ды остал­ся один хвост, а Со­ба­ке­вич при­ши­пил­ся так, как будто и не он, и, по­до­шед­ши к та­рел­ке, ко­то­рая была по­даль­ше про­чих, тыкал вил­кою в какую-то сушёную, ма­лень­кую рыбку.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Зна­е­те ли что, гос­по­да! (2)По­ка­мест что, а мы вот как сде­ла­ем: от­пра­вим­тесь-ка все, так как есть, к по­лиц­мей­сте­ру. (3)Он у нас чу­до­тво­рец: ему стоит толь­ко миг­нуть, про­хо­дя мимо рыб­но­го ряда или по­гре­ба, так мы, зна­е­те ли, как за­ку­сим! (4)Да при этой ока­зии и в ви­стиш­ку». (5)По­лиц­мей­стер точно был чу­до­тво­рец: как толь­ко услы­шал он, в чём дело, в ту ж ми­ну­ту клик­нул квар­таль­но­го, бой­ко­го ма­ло­го в ла­ки­ро­ван­ных бот­фор­тах, и, ка­жет­ся, всего два слова шеп­нул ему на ухо да при­ба­вил толь­ко: «по­ни­ма­ешь!», а уж там в дру­гой ком­на­те в про­дол­же­ние того вре­ме­ни, как гости ре­за­ли­ся в вист, по­яви­лись на столе бе­лу­га, осётры, сёмга, икра па­юс­ная, икра све­же­про­соль­ная, селёдки, се­врюж­ки, сыры, копчёные языки и ба­лы­ки.

(6)По­лиц­мей­стер был не­ко­то­рым об­ра­зом отец и бла­го­тво­ри­тель в го­ро­де. (7)Он был среди граж­дан со­вер­шен­но как в род­ной семье, а в лавки и го­сти­ный двор на­ве­ды­вал­ся, как в соб­ствен­ную кла­до­вую.

(8)Во­об­ще, он сидел, как го­во­рит­ся, на своём месте и долж­ность свою по­стиг­нул в со­вер­шен­стве. (9)Труд­но было даже и ре­шить, он ли был со­здан для места или место для него. (10)Дело по­ве­де­но так умно, что он по­лу­чал вдвое боль­ше до­хо­дов про­ти­ву всех своих пред­ше­ствен­ни­ков, а между тем за­слу­жил лю­бовь всего го­ро­да. (11)Купцы пер­вые его очень лю­би­ли, имен­но за то, что не горд. (12)И точно, он кре­стил у них детей, ку­мил­ся с ними и хоть драл под­час с них силь­но, но как-то чрез­вы­чай­но ловко: и по плечу по­треп­лет, и засмеётся, и чаем на­по­ит, по­обе­ща­ет­ся и сам прий­ти по­иг­рать в шашки, рас­спро­сит обо всём: как де­лиш­ки, что и как.

(13)Сло­вом, он успел при­об­ресть со­вер­шен­ную на­род­ность, и мне­ние куп­цов было такое, что Алек­сей Ива­но­вич «хоть оно и возьмёт, но зато уж никак тебя не вы­даст».

(14)За­ме­тив, что за­кус­ка была го­то­ва, по­лиц­мей­стер пред­ло­жил го­стям окон­чить вист после зав­тра­ка, и все пошли в ту ком­на­ту, от­ку­да нёсший­ся запах на­чи­нал при­ят­ным об­ра­зом ще­ко­тать нозд­ри го­стей и куда Со­ба­ке­вич давно за­гля­ды­вал в дверь, на­ме­тив из­да­ли осет­ра, ле­жав­ше­го в сто­рон­ке на боль­шом блюде. (15)Гости, вы­пив­ши по рюмке водки тёмного, олив­ко­во­го цвета, какой бы­ва­ет толь­ко на си­бир­ских про­зрач­ных кам­нях, из ко­то­рых режут на Руси пе­ча­ти, при­сту­пи­ли со всех сто­рон с вил­ка­ми к столу и стали об­на­ру­жи­вать, как го­во­рит­ся, каж­дый свой ха­рак­тер и склон­но­сти, на­ле­гая кто на икру, кто на сёмгу, кто на сыр. (16)Со­ба­ке­вич, оста­вив без вся­ко­го вни­ма­ния все эти ме­ло­чи, при­стро­ил­ся к осет­ру, и, по­ка­мест те пили, раз­го­ва­ри­ва­ли и ели, он в чет­верть часа с не­боль­шим до­е­хал его всего. (17)Когда по­лиц­мей­стер вспом­нил было о нём и, ска­зав­ши: «А ка­ко­во вам, гос­по­да, по­ка­жет­ся вот это про­из­ве­де­нье при­ро­ды?», – подошёл было к нему с вил­кою вме­сте с дру­ги­ми, то уви­дел, что от про­из­ве­де­нья при­ро­ды остал­ся один хвост, а Со­ба­ке­вич при­ши­пил­ся так, как будто и не он, и, по­до­шед­ши к та­рел­ке, ко­то­рая была по­даль­ше про­чих, тыкал вил­кою в какую-то сушёную, ма­лень­кую рыбку.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Зна­е­те ли что, гос­по­да! (2)По­ка­мест что, а мы вот как сде­ла­ем: от­пра­вим­тесь-ка все, так как есть, к по­лиц­мей­сте­ру. (3)Он у нас чу­до­тво­рец: ему стоит толь­ко миг­нуть, про­хо­дя мимо рыб­но­го ряда или по­гре­ба, так мы, зна­е­те ли, как за­ку­сим! (4)Да при этой ока­зии и в ви­стиш­ку». (5)По­лиц­мей­стер точно был чу­до­тво­рец: как толь­ко услы­шал он, в чём дело, в ту ж ми­ну­ту клик­нул квар­таль­но­го, бой­ко­го ма­ло­го в ла­ки­ро­ван­ных бот­фор­тах, и, ка­жет­ся, всего два слова шеп­нул ему на ухо да при­ба­вил толь­ко: «по­ни­ма­ешь!», а уж там в дру­гой ком­на­те в про­дол­же­ние того вре­ме­ни, как гости ре­за­ли­ся в вист, по­яви­лись на столе бе­лу­га, осётры, сёмга, икра па­юс­ная, икра све­же­про­соль­ная, селёдки, се­врюж­ки, сыры, копчёные языки и ба­лы­ки.

(6)По­лиц­мей­стер был не­ко­то­рым об­ра­зом отец и бла­го­тво­ри­тель в го­ро­де. (7)Он был среди граж­дан со­вер­шен­но как в род­ной семье, а в лавки и го­сти­ный двор на­ве­ды­вал­ся, как в соб­ствен­ную кла­до­вую.

(8)Во­об­ще, он сидел, как го­во­рит­ся, на своём месте и долж­ность свою по­стиг­нул в со­вер­шен­стве. (9)Труд­но было даже и ре­шить, он ли был со­здан для места или место для него. (10)Дело по­ве­де­но так умно, что он по­лу­чал вдвое боль­ше до­хо­дов про­ти­ву всех своих пред­ше­ствен­ни­ков, а между тем за­слу­жил лю­бовь всего го­ро­да. (11)Купцы пер­вые его очень лю­би­ли, имен­но за то, что не горд. (12)И точно, он кре­стил у них детей, ку­мил­ся с ними и хоть драл под­час с них силь­но, но как-то чрез­вы­чай­но ловко: и по плечу по­треп­лет, и засмеётся, и чаем на­по­ит, по­обе­ща­ет­ся и сам прий­ти по­иг­рать в шашки, рас­спро­сит обо всём: как де­лиш­ки, что и как.

(13)Сло­вом, он успел при­об­ресть со­вер­шен­ную на­род­ность, и мне­ние куп­цов было такое, что Алек­сей Ива­но­вич «хоть оно и возьмёт, но зато уж никак тебя не вы­даст».

(14)За­ме­тив, что за­кус­ка была го­то­ва, по­лиц­мей­стер пред­ло­жил го­стям окон­чить вист после зав­тра­ка, и все пошли в ту ком­на­ту, от­ку­да нёсший­ся запах на­чи­нал при­ят­ным об­ра­зом ще­ко­тать нозд­ри го­стей и куда Со­ба­ке­вич давно за­гля­ды­вал в дверь, на­ме­тив из­да­ли осет­ра, ле­жав­ше­го в сто­рон­ке на боль­шом блюде. (15)Гости, вы­пив­ши по рюмке водки тёмного, олив­ко­во­го цвета, какой бы­ва­ет толь­ко на си­бир­ских про­зрач­ных кам­нях, из ко­то­рых режут на Руси пе­ча­ти, при­сту­пи­ли со всех сто­рон с вил­ка­ми к столу и стали об­на­ру­жи­вать, как го­во­рит­ся, каж­дый свой ха­рак­тер и склон­но­сти, на­ле­гая кто на икру, кто на сёмгу, кто на сыр. (16)Со­ба­ке­вич, оста­вив без вся­ко­го вни­ма­ния все эти ме­ло­чи, при­стро­ил­ся к осет­ру, и, по­ка­мест те пили, раз­го­ва­ри­ва­ли и ели, он в чет­верть часа с не­боль­шим до­е­хал его всего. (17)Когда по­лиц­мей­стер вспом­нил было о нём и, ска­зав­ши: «А ка­ко­во вам, гос­по­да, по­ка­жет­ся вот это про­из­ве­де­нье при­ро­ды?», – подошёл было к нему с вил­кою вме­сте с дру­ги­ми, то уви­дел, что от про­из­ве­де­нья при­ро­ды остал­ся один хвост, а Со­ба­ке­вич при­ши­пил­ся так, как будто и не он, и, по­до­шед­ши к та­рел­ке, ко­то­рая была по­даль­ше про­чих, тыкал вил­кою в какую-то сушёную, ма­лень­кую рыбку.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Зна­е­те ли что, гос­по­да! (2)По­ка­мест что, а мы вот как сде­ла­ем: от­пра­вим­тесь-ка все, так как есть, к по­лиц­мей­сте­ру. (3)Он у нас чу­до­тво­рец: ему стоит толь­ко миг­нуть, про­хо­дя мимо рыб­но­го ряда или по­гре­ба, так мы, зна­е­те ли, как за­ку­сим! (4)Да при этой ока­зии и в ви­стиш­ку». (5)По­лиц­мей­стер точно был чу­до­тво­рец: как толь­ко услы­шал он, в чём дело, в ту ж ми­ну­ту клик­нул квар­таль­но­го, бой­ко­го ма­ло­го в ла­ки­ро­ван­ных бот­фор­тах, и, ка­жет­ся, всего два слова шеп­нул ему на ухо да при­ба­вил толь­ко: «по­ни­ма­ешь!», а уж там в дру­гой ком­на­те в про­дол­же­ние того вре­ме­ни, как гости ре­за­ли­ся в вист, по­яви­лись на столе бе­лу­га, осётры, сёмга, икра па­юс­ная, икра све­же­про­соль­ная, селёдки, се­врюж­ки, сыры, копчёные языки и ба­лы­ки.

(6)По­лиц­мей­стер был не­ко­то­рым об­ра­зом отец и бла­го­тво­ри­тель в го­ро­де. (7)Он был среди граж­дан со­вер­шен­но как в род­ной семье, а в лавки и го­сти­ный двор на­ве­ды­вал­ся, как в соб­ствен­ную кла­до­вую.

(8)Во­об­ще, он сидел, как го­во­рит­ся, на своём месте и долж­ность свою по­стиг­нул в со­вер­шен­стве. (9)Труд­но было даже и ре­шить, он ли был со­здан для места или место для него. (10)Дело по­ве­де­но так умно, что он по­лу­чал вдвое боль­ше до­хо­дов про­ти­ву всех своих пред­ше­ствен­ни­ков, а между тем за­слу­жил лю­бовь всего го­ро­да. (11)Купцы пер­вые его очень лю­би­ли, имен­но за то, что не горд. (12)И точно, он кре­стил у них детей, ку­мил­ся с ними и хоть драл под­час с них силь­но, но как-то чрез­вы­чай­но ловко: и по плечу по­треп­лет, и засмеётся, и чаем на­по­ит, по­обе­ща­ет­ся и сам прий­ти по­иг­рать в шашки, рас­спро­сит обо всём: как де­лиш­ки, что и как.

(13)Сло­вом, он успел при­об­ресть со­вер­шен­ную на­род­ность, и мне­ние куп­цов было такое, что Алек­сей Ива­но­вич «хоть оно и возьмёт, но зато уж никак тебя не вы­даст».

(14)За­ме­тив, что за­кус­ка была го­то­ва, по­лиц­мей­стер пред­ло­жил го­стям окон­чить вист после зав­тра­ка, и все пошли в ту ком­на­ту, от­ку­да нёсший­ся запах на­чи­нал при­ят­ным об­ра­зом ще­ко­тать нозд­ри го­стей и куда Со­ба­ке­вич давно за­гля­ды­вал в дверь, на­ме­тив из­да­ли осет­ра, ле­жав­ше­го в сто­рон­ке на боль­шом блюде. (15)Гости, вы­пив­ши по рюмке водки тёмного, олив­ко­во­го цвета, какой бы­ва­ет толь­ко на си­бир­ских про­зрач­ных кам­нях, из ко­то­рых режут на Руси пе­ча­ти, при­сту­пи­ли со всех сто­рон с вил­ка­ми к столу и стали об­на­ру­жи­вать, как го­во­рит­ся, каж­дый свой ха­рак­тер и склон­но­сти, на­ле­гая кто на икру, кто на сёмгу, кто на сыр. (16)Со­ба­ке­вич, оста­вив без вся­ко­го вни­ма­ния все эти ме­ло­чи, при­стро­ил­ся к осет­ру, и, по­ка­мест те пили, раз­го­ва­ри­ва­ли и ели, он в чет­верть часа с не­боль­шим до­е­хал его всего. (17)Когда по­лиц­мей­стер вспом­нил было о нём и, ска­зав­ши: «А ка­ко­во вам, гос­по­да, по­ка­жет­ся вот это про­из­ве­де­нье при­ро­ды?», – подошёл было к нему с вил­кою вме­сте с дру­ги­ми, то уви­дел, что от про­из­ве­де­нья при­ро­ды остал­ся один хвост, а Со­ба­ке­вич при­ши­пил­ся так, как будто и не он, и, по­до­шед­ши к та­рел­ке, ко­то­рая была по­даль­ше про­чих, тыкал вил­кою в какую-то сушёную, ма­лень­кую рыбку.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)Чи­чи­ков ни­ко­гда не чув­ство­вал себя в таком весёлом рас­по­ло­же­нии духа, во­об­ра­жал себя уже на­сто­я­щим хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (2)Про­ку­рор­ский кучер, как ока­за­лось в до­ро­ге, был малый опыт­ный, по­то­му что пра­вил одной толь­ко рукой, а дру­гою, за­су­нув её назад, при­дер­жи­вал ба­ри­на. (3)Таким об­ра­зом уже на про­ку­рор­ских дрож­ках до­е­хал он к себе в го­сти­ни­цу, где долго ещё у него вер­тел­ся на языке вся­кий вздор: бе­ло­ку­рая не­ве­ста с ру­мян­цем и ямоч­кой на пра­вой щеке, хер­сон­ские де­рев­ни, ка­пи­та­лы. (4)Се­ли­фа­ну даже были даны кое-какие хо­зяй­ствен­ные при­ка­за­ния со­брать всех вновь пе­ре­се­лив­ших­ся му­жи­ков, чтобы сде­лать всем лично по­го­лов­ную пе­ре­клич­ку. (5)Се­ли­фан молча слу­шал очень долго и потом вышел из ком­на­ты, ска­зав­ши Пет­руш­ке: (6)«Сту­пай раз­де­вать ба­ри­на!» (7)Пет­руш­ка при­нял­ся сни­мать с него са­по­ги и чуть не ста­щил вме­сте с ними на пол и са­мо­го ба­ри­на. (8)Но на­ко­нец са­по­ги были сняты, барин раз­дел­ся как сле­ду­ет и, по­во­ро­чав­шись не­сколь­ко вре­ме­ни на по­сте­ли, ко­то­рая скри­пе­ла не­ми­ло­серд­но, за­снул ре­ши­тель­но хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (9)А Пет­руш­ка вынес на ко­ри­дор пан­та­ло­ны и фрак брус­нич­но­го цвета с ис­крой, ко­то­рый, рас­то­пы­рив­ши на де­ре­вян­ную ве­шал­ку, начал бить хлы­стом и щёткой, на­пу­стив­ши пыли на весь ко­ри­дор. (10)Го­то­вясь уже снять их, он взгля­нул с га­ле­реи вниз и уви­дел Се­ли­фа­на, воз­вра­щав­ше­го­ся с ко­нюш­ни. (11)Они встре­ти­лись взгля­да­ми и чутьём по­ня­ли друг друга: барин-де за­ва­лил­ся спать, можно и за­гля­нуть кое-куда. (12)Тот же час, от­нес­ши в ком­на­ту фрак и пан­та­ло­ны, Пет­руш­ка сошёл вниз, и оба пошли вме­сте, не го­во­ря друг другу ни­че­го о цели пу­те­ше­ствия и ба­ла­гу­ря до­ро­гою о чём-то по­сто­рон­нем. (13)Про­гул­ку сде­ла­ли они недалёкую: имен­но пе­ре­шли толь­ко на дру­гую сто­ро­ну улицы, к дому, быв­ше­му на­су­про­тив го­сти­ни­цы, и вошли в ни­зень­кую стек­лян­ную за­коп­тив­шу­ю­ся дверь, при­во­див­шую в под­вал, где уже си­де­ло за де­ре­вян­ны­ми сто­ла­ми много вся­ких: и брив­ших, и не брив­ших бо­ро­ды, и в на­голь­ных ту­лу­пах, и про­сто в ру­ба­хе, а кое-кто и во фри­зо­вой ши­не­ли. (14)Что де­ла­ли там Пет­руш­ка с Се­ли­фа­ном, бог их ве­да­ет, но вышли они от­ту­да через час, взяв­шись за руки, со­хра­няя со­вер­шен­ное мол­ча­ние, ока­зы­вая друг другу боль­шое вни­ма­ние и предо­сте­ре­гая вза­им­но от вся­ких углов. (15)Рука в руку, не вы­пус­кая друг друга, они целые чет­верть часа взби­ра­лись на лест­ни­цу, на­ко­нец одо­ле­ли её и взо­шли. (16)Пет­руш­ка оста­но­вил­ся с ми­ну­ту перед ни­зень­кою своею кро­ва­тью, при­ду­мы­вая, как бы лечь по­при­лич­нее, и лёг со­вер­шен­но поперёк, так что ноги его упи­ра­лись в пол. (17)Се­ли­фан лёг и сам на той же кро­ва­ти, по­ме­стив го­ло­ву у Пет­руш­ки на брюхе и по­за­быв о том, что ему сле­до­ва­ло спать вовсе не здесь, а, может быть, в люд­ской, если не в ко­нюш­не, близ ло­ша­дей. (18)Оба за­сну­ли в ту же ми­ну­ту, под­няв­ши храп не­слы­хан­ной гу­сто­ты, на ко­то­рый барин из дру­гой ком­на­ты от­ве­чал тон­ким, но­со­вым сви­стом. (19)Скоро вслед за ними всё уго­мо­ни­лось, и го­сти­ни­ца объ­ялась не­про­буд­ным сном. (20)Толь­ко в одном око­шеч­ке виден ещё был свет, где жил какой-то при­е­хав­ший из Ря­за­ни по­ру­чик, боль­шой, по-ви­ди­мо­му, охот­ник до сапог, по­то­му что за­ка­зал уже че­ты­ре пары и бес­пре­стан­но при­ме­ри­вал пятую. (21)Не­сколь­ко раз под­хо­дил он к по­сте­ли с тем, чтобы их ски­нуть и лечь, но никак не мог: са­по­ги, точно, были хо­ро­шо сшиты, и долго ещё под­ни­мал он ногу и об­смат­ри­вал бойко и на диво ста­чан­ный каб­лук.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)Чи­чи­ков ни­ко­гда не чув­ство­вал себя в таком весёлом рас­по­ло­же­нии духа, во­об­ра­жал себя уже на­сто­я­щим хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (2)Про­ку­рор­ский кучер, как ока­за­лось в до­ро­ге, был малый опыт­ный, по­то­му что пра­вил одной толь­ко рукой, а дру­гою, за­су­нув её назад, при­дер­жи­вал ба­ри­на. (3)Таким об­ра­зом уже на про­ку­рор­ских дрож­ках до­е­хал он к себе в го­сти­ни­цу, где долго ещё у него вер­тел­ся на языке вся­кий вздор: бе­ло­ку­рая не­ве­ста с ру­мян­цем и ямоч­кой на пра­вой щеке, хер­сон­ские де­рев­ни, ка­пи­та­лы. (4)Се­ли­фа­ну даже были даны кое-какие хо­зяй­ствен­ные при­ка­за­ния со­брать всех вновь пе­ре­се­лив­ших­ся му­жи­ков, чтобы сде­лать всем лично по­го­лов­ную пе­ре­клич­ку. (5)Се­ли­фан молча слу­шал очень долго и потом вышел из ком­на­ты, ска­зав­ши Пет­руш­ке: (6)«Сту­пай раз­де­вать ба­ри­на!» (7)Пет­руш­ка при­нял­ся сни­мать с него са­по­ги и чуть не ста­щил вме­сте с ними на пол и са­мо­го ба­ри­на. (8)Но на­ко­нец са­по­ги были сняты, барин раз­дел­ся как сле­ду­ет и, по­во­ро­чав­шись не­сколь­ко вре­ме­ни на по­сте­ли, ко­то­рая скри­пе­ла не­ми­ло­серд­но, за­снул ре­ши­тель­но хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (9)А Пет­руш­ка вынес на ко­ри­дор пан­та­ло­ны и фрак брус­нич­но­го цвета с ис­крой, ко­то­рый, рас­то­пы­рив­ши на де­ре­вян­ную ве­шал­ку, начал бить хлы­стом и щёткой, на­пу­стив­ши пыли на весь ко­ри­дор. (10)Го­то­вясь уже снять их, он взгля­нул с га­ле­реи вниз и уви­дел Се­ли­фа­на, воз­вра­щав­ше­го­ся с ко­нюш­ни. (11)Они встре­ти­лись взгля­да­ми и чутьём по­ня­ли друг друга: барин-де за­ва­лил­ся спать, можно и за­гля­нуть кое-куда. (12)Тот же час, от­нес­ши в ком­на­ту фрак и пан­та­ло­ны, Пет­руш­ка сошёл вниз, и оба пошли вме­сте, не го­во­ря друг другу ни­че­го о цели пу­те­ше­ствия и ба­ла­гу­ря до­ро­гою о чём-то по­сто­рон­нем. (13)Про­гул­ку сде­ла­ли они недалёкую: имен­но пе­ре­шли толь­ко на дру­гую сто­ро­ну улицы, к дому, быв­ше­му на­су­про­тив го­сти­ни­цы, и вошли в ни­зень­кую стек­лян­ную за­коп­тив­шу­ю­ся дверь, при­во­див­шую в под­вал, где уже си­де­ло за де­ре­вян­ны­ми сто­ла­ми много вся­ких: и брив­ших, и не брив­ших бо­ро­ды, и в на­голь­ных ту­лу­пах, и про­сто в ру­ба­хе, а кое-кто и во фри­зо­вой ши­не­ли. (14)Что де­ла­ли там Пет­руш­ка с Се­ли­фа­ном, бог их ве­да­ет, но вышли они от­ту­да через час, взяв­шись за руки, со­хра­няя со­вер­шен­ное мол­ча­ние, ока­зы­вая друг другу боль­шое вни­ма­ние и предо­сте­ре­гая вза­им­но от вся­ких углов. (15)Рука в руку, не вы­пус­кая друг друга, они целые чет­верть часа взби­ра­лись на лест­ни­цу, на­ко­нец одо­ле­ли её и взо­шли. (16)Пет­руш­ка оста­но­вил­ся с ми­ну­ту перед ни­зень­кою своею кро­ва­тью, при­ду­мы­вая, как бы лечь по­при­лич­нее, и лёг со­вер­шен­но поперёк, так что ноги его упи­ра­лись в пол. (17)Се­ли­фан лёг и сам на той же кро­ва­ти, по­ме­стив го­ло­ву у Пет­руш­ки на брюхе и по­за­быв о том, что ему сле­до­ва­ло спать вовсе не здесь, а, может быть, в люд­ской, если не в ко­нюш­не, близ ло­ша­дей. (18)Оба за­сну­ли в ту же ми­ну­ту, под­няв­ши храп не­слы­хан­ной гу­сто­ты, на ко­то­рый барин из дру­гой ком­на­ты от­ве­чал тон­ким, но­со­вым сви­стом. (19)Скоро вслед за ними всё уго­мо­ни­лось, и го­сти­ни­ца объ­ялась не­про­буд­ным сном. (20)Толь­ко в одном око­шеч­ке виден ещё был свет, где жил какой-то при­е­хав­ший из Ря­за­ни по­ру­чик, боль­шой, по-ви­ди­мо­му, охот­ник до сапог, по­то­му что за­ка­зал уже че­ты­ре пары и бес­пре­стан­но при­ме­ри­вал пятую. (21)Не­сколь­ко раз под­хо­дил он к по­сте­ли с тем, чтобы их ски­нуть и лечь, но никак не мог: са­по­ги, точно, были хо­ро­шо сшиты, и долго ещё под­ни­мал он ногу и об­смат­ри­вал бойко и на диво ста­чан­ный каб­лук.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)Чи­чи­ков ни­ко­гда не чув­ство­вал себя в таком весёлом рас­по­ло­же­нии духа, во­об­ра­жал себя уже на­сто­я­щим хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (2)Про­ку­рор­ский кучер, как ока­за­лось в до­ро­ге, был малый опыт­ный, по­то­му что пра­вил одной толь­ко рукой, а дру­гою, за­су­нув её назад, при­дер­жи­вал ба­ри­на. (3)Таким об­ра­зом уже на про­ку­рор­ских дрож­ках до­е­хал он к себе в го­сти­ни­цу, где долго ещё у него вер­тел­ся на языке вся­кий вздор: бе­ло­ку­рая не­ве­ста с ру­мян­цем и ямоч­кой на пра­вой щеке, хер­сон­ские де­рев­ни, ка­пи­та­лы. (4)Се­ли­фа­ну даже были даны кое-какие хо­зяй­ствен­ные при­ка­за­ния со­брать всех вновь пе­ре­се­лив­ших­ся му­жи­ков, чтобы сде­лать всем лично по­го­лов­ную пе­ре­клич­ку. (5)Се­ли­фан молча слу­шал очень долго и потом вышел из ком­на­ты, ска­зав­ши Пет­руш­ке: (6)«Сту­пай раз­де­вать ба­ри­на!» (7)Пет­руш­ка при­нял­ся сни­мать с него са­по­ги и чуть не ста­щил вме­сте с ними на пол и са­мо­го ба­ри­на. (8)Но на­ко­нец са­по­ги были сняты, барин раз­дел­ся как сле­ду­ет и, по­во­ро­чав­шись не­сколь­ко вре­ме­ни на по­сте­ли, ко­то­рая скри­пе­ла не­ми­ло­серд­но, за­снул ре­ши­тель­но хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (9)А Пет­руш­ка вынес на ко­ри­дор пан­та­ло­ны и фрак брус­нич­но­го цвета с ис­крой, ко­то­рый, рас­то­пы­рив­ши на де­ре­вян­ную ве­шал­ку, начал бить хлы­стом и щёткой, на­пу­стив­ши пыли на весь ко­ри­дор. (10)Го­то­вясь уже снять их, он взгля­нул с га­ле­реи вниз и уви­дел Се­ли­фа­на, воз­вра­щав­ше­го­ся с ко­нюш­ни. (11)Они встре­ти­лись взгля­да­ми и чутьём по­ня­ли друг друга: барин-де за­ва­лил­ся спать, можно и за­гля­нуть кое-куда. (12)Тот же час, от­нес­ши в ком­на­ту фрак и пан­та­ло­ны, Пет­руш­ка сошёл вниз, и оба пошли вме­сте, не го­во­ря друг другу ни­че­го о цели пу­те­ше­ствия и ба­ла­гу­ря до­ро­гою о чём-то по­сто­рон­нем. (13)Про­гул­ку сде­ла­ли они недалёкую: имен­но пе­ре­шли толь­ко на дру­гую сто­ро­ну улицы, к дому, быв­ше­му на­су­про­тив го­сти­ни­цы, и вошли в ни­зень­кую стек­лян­ную за­коп­тив­шу­ю­ся дверь, при­во­див­шую в под­вал, где уже си­де­ло за де­ре­вян­ны­ми сто­ла­ми много вся­ких: и брив­ших, и не брив­ших бо­ро­ды, и в на­голь­ных ту­лу­пах, и про­сто в ру­ба­хе, а кое-кто и во фри­зо­вой ши­не­ли. (14)Что де­ла­ли там Пет­руш­ка с Се­ли­фа­ном, бог их ве­да­ет, но вышли они от­ту­да через час, взяв­шись за руки, со­хра­няя со­вер­шен­ное мол­ча­ние, ока­зы­вая друг другу боль­шое вни­ма­ние и предо­сте­ре­гая вза­им­но от вся­ких углов. (15)Рука в руку, не вы­пус­кая друг друга, они целые чет­верть часа взби­ра­лись на лест­ни­цу, на­ко­нец одо­ле­ли её и взо­шли. (16)Пет­руш­ка оста­но­вил­ся с ми­ну­ту перед ни­зень­кою своею кро­ва­тью, при­ду­мы­вая, как бы лечь по­при­лич­нее, и лёг со­вер­шен­но поперёк, так что ноги его упи­ра­лись в пол. (17)Се­ли­фан лёг и сам на той же кро­ва­ти, по­ме­стив го­ло­ву у Пет­руш­ки на брюхе и по­за­быв о том, что ему сле­до­ва­ло спать вовсе не здесь, а, может быть, в люд­ской, если не в ко­нюш­не, близ ло­ша­дей. (18)Оба за­сну­ли в ту же ми­ну­ту, под­няв­ши храп не­слы­хан­ной гу­сто­ты, на ко­то­рый барин из дру­гой ком­на­ты от­ве­чал тон­ким, но­со­вым сви­стом. (19)Скоро вслед за ними всё уго­мо­ни­лось, и го­сти­ни­ца объ­ялась не­про­буд­ным сном. (20)Толь­ко в одном око­шеч­ке виден ещё был свет, где жил какой-то при­е­хав­ший из Ря­за­ни по­ру­чик, боль­шой, по-ви­ди­мо­му, охот­ник до сапог, по­то­му что за­ка­зал уже че­ты­ре пары и бес­пре­стан­но при­ме­ри­вал пятую. (21)Не­сколь­ко раз под­хо­дил он к по­сте­ли с тем, чтобы их ски­нуть и лечь, но никак не мог: са­по­ги, точно, были хо­ро­шо сшиты, и долго ещё под­ни­мал он ногу и об­смат­ри­вал бойко и на диво ста­чан­ный каб­лук.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)Чи­чи­ков ни­ко­гда не чув­ство­вал себя в таком весёлом рас­по­ло­же­нии духа, во­об­ра­жал себя уже на­сто­я­щим хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (2)Про­ку­рор­ский кучер, как ока­за­лось в до­ро­ге, был малый опыт­ный, по­то­му что пра­вил одной толь­ко рукой, а дру­гою, за­су­нув её назад, при­дер­жи­вал ба­ри­на. (3)Таким об­ра­зом уже на про­ку­рор­ских дрож­ках до­е­хал он к себе в го­сти­ни­цу, где долго ещё у него вер­тел­ся на языке вся­кий вздор: бе­ло­ку­рая не­ве­ста с ру­мян­цем и ямоч­кой на пра­вой щеке, хер­сон­ские де­рев­ни, ка­пи­та­лы. (4)Се­ли­фа­ну даже были даны кое-какие хо­зяй­ствен­ные при­ка­за­ния со­брать всех вновь пе­ре­се­лив­ших­ся му­жи­ков, чтобы сде­лать всем лично по­го­лов­ную пе­ре­клич­ку. (5)Се­ли­фан молча слу­шал очень долго и потом вышел из ком­на­ты, ска­зав­ши Пет­руш­ке: (6)«Сту­пай раз­де­вать ба­ри­на!» (7)Пет­руш­ка при­нял­ся сни­мать с него са­по­ги и чуть не ста­щил вме­сте с ними на пол и са­мо­го ба­ри­на. (8)Но на­ко­нец са­по­ги были сняты, барин раз­дел­ся как сле­ду­ет и, по­во­ро­чав­шись не­сколь­ко вре­ме­ни на по­сте­ли, ко­то­рая скри­пе­ла не­ми­ло­серд­но, за­снул ре­ши­тель­но хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (9)А Пет­руш­ка вынес на ко­ри­дор пан­та­ло­ны и фрак брус­нич­но­го цвета с ис­крой, ко­то­рый, рас­то­пы­рив­ши на де­ре­вян­ную ве­шал­ку, начал бить хлы­стом и щёткой, на­пу­стив­ши пыли на весь ко­ри­дор. (10)Го­то­вясь уже снять их, он взгля­нул с га­ле­реи вниз и уви­дел Се­ли­фа­на, воз­вра­щав­ше­го­ся с ко­нюш­ни. (11)Они встре­ти­лись взгля­да­ми и чутьём по­ня­ли друг друга: барин-де за­ва­лил­ся спать, можно и за­гля­нуть кое-куда. (12)Тот же час, от­нес­ши в ком­на­ту фрак и пан­та­ло­ны, Пет­руш­ка сошёл вниз, и оба пошли вме­сте, не го­во­ря друг другу ни­че­го о цели пу­те­ше­ствия и ба­ла­гу­ря до­ро­гою о чём-то по­сто­рон­нем. (13)Про­гул­ку сде­ла­ли они недалёкую: имен­но пе­ре­шли толь­ко на дру­гую сто­ро­ну улицы, к дому, быв­ше­му на­су­про­тив го­сти­ни­цы, и вошли в ни­зень­кую стек­лян­ную за­коп­тив­шу­ю­ся дверь, при­во­див­шую в под­вал, где уже си­де­ло за де­ре­вян­ны­ми сто­ла­ми много вся­ких: и брив­ших, и не брив­ших бо­ро­ды, и в на­голь­ных ту­лу­пах, и про­сто в ру­ба­хе, а кое-кто и во фри­зо­вой ши­не­ли. (14)Что де­ла­ли там Пет­руш­ка с Се­ли­фа­ном, бог их ве­да­ет, но вышли они от­ту­да через час, взяв­шись за руки, со­хра­няя со­вер­шен­ное мол­ча­ние, ока­зы­вая друг другу боль­шое вни­ма­ние и предо­сте­ре­гая вза­им­но от вся­ких углов. (15)Рука в руку, не вы­пус­кая друг друга, они целые чет­верть часа взби­ра­лись на лест­ни­цу, на­ко­нец одо­ле­ли её и взо­шли. (16)Пет­руш­ка оста­но­вил­ся с ми­ну­ту перед ни­зень­кою своею кро­ва­тью, при­ду­мы­вая, как бы лечь по­при­лич­нее, и лёг со­вер­шен­но поперёк, так что ноги его упи­ра­лись в пол. (17)Се­ли­фан лёг и сам на той же кро­ва­ти, по­ме­стив го­ло­ву у Пет­руш­ки на брюхе и по­за­быв о том, что ему сле­до­ва­ло спать вовсе не здесь, а, может быть, в люд­ской, если не в ко­нюш­не, близ ло­ша­дей. (18)Оба за­сну­ли в ту же ми­ну­ту, под­няв­ши храп не­слы­хан­ной гу­сто­ты, на ко­то­рый барин из дру­гой ком­на­ты от­ве­чал тон­ким, но­со­вым сви­стом. (19)Скоро вслед за ними всё уго­мо­ни­лось, и го­сти­ни­ца объ­ялась не­про­буд­ным сном. (20)Толь­ко в одном око­шеч­ке виден ещё был свет, где жил какой-то при­е­хав­ший из Ря­за­ни по­ру­чик, боль­шой, по-ви­ди­мо­му, охот­ник до сапог, по­то­му что за­ка­зал уже че­ты­ре пары и бес­пре­стан­но при­ме­ри­вал пятую. (21)Не­сколь­ко раз под­хо­дил он к по­сте­ли с тем, чтобы их ски­нуть и лечь, но никак не мог: са­по­ги, точно, были хо­ро­шо сшиты, и долго ещё под­ни­мал он ногу и об­смат­ри­вал бойко и на диво ста­чан­ный каб­лук.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)Чи­чи­ков ни­ко­гда не чув­ство­вал себя в таком весёлом рас­по­ло­же­нии духа, во­об­ра­жал себя уже на­сто­я­щим хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (2)Про­ку­рор­ский кучер, как ока­за­лось в до­ро­ге, был малый опыт­ный, по­то­му что пра­вил одной толь­ко рукой, а дру­гою, за­су­нув её назад, при­дер­жи­вал ба­ри­на. (3)Таким об­ра­зом уже на про­ку­рор­ских дрож­ках до­е­хал он к себе в го­сти­ни­цу, где долго ещё у него вер­тел­ся на языке вся­кий вздор: бе­ло­ку­рая не­ве­ста с ру­мян­цем и ямоч­кой на пра­вой щеке, хер­сон­ские де­рев­ни, ка­пи­та­лы. (4)Се­ли­фа­ну даже были даны кое-какие хо­зяй­ствен­ные при­ка­за­ния со­брать всех вновь пе­ре­се­лив­ших­ся му­жи­ков, чтобы сде­лать всем лично по­го­лов­ную пе­ре­клич­ку. (5)Се­ли­фан молча слу­шал очень долго и потом вышел из ком­на­ты, ска­зав­ши Пет­руш­ке: (6)«Сту­пай раз­де­вать ба­ри­на!» (7)Пет­руш­ка при­нял­ся сни­мать с него са­по­ги и чуть не ста­щил вме­сте с ними на пол и са­мо­го ба­ри­на. (8)Но на­ко­нец са­по­ги были сняты, барин раз­дел­ся как сле­ду­ет и, по­во­ро­чав­шись не­сколь­ко вре­ме­ни на по­сте­ли, ко­то­рая скри­пе­ла не­ми­ло­серд­но, за­снул ре­ши­тель­но хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (9)А Пет­руш­ка вынес на ко­ри­дор пан­та­ло­ны и фрак брус­нич­но­го цвета с ис­крой, ко­то­рый, рас­то­пы­рив­ши на де­ре­вян­ную ве­шал­ку, начал бить хлы­стом и щёткой, на­пу­стив­ши пыли на весь ко­ри­дор. (10)Го­то­вясь уже снять их, он взгля­нул с га­ле­реи вниз и уви­дел Се­ли­фа­на, воз­вра­щав­ше­го­ся с ко­нюш­ни. (11)Они встре­ти­лись взгля­да­ми и чутьём по­ня­ли друг друга: барин-де за­ва­лил­ся спать, можно и за­гля­нуть кое-куда. (12)Тот же час, от­нес­ши в ком­на­ту фрак и пан­та­ло­ны, Пет­руш­ка сошёл вниз, и оба пошли вме­сте, не го­во­ря друг другу ни­че­го о цели пу­те­ше­ствия и ба­ла­гу­ря до­ро­гою о чём-то по­сто­рон­нем. (13)Про­гул­ку сде­ла­ли они недалёкую: имен­но пе­ре­шли толь­ко на дру­гую сто­ро­ну улицы, к дому, быв­ше­му на­су­про­тив го­сти­ни­цы, и вошли в ни­зень­кую стек­лян­ную за­коп­тив­шу­ю­ся дверь, при­во­див­шую в под­вал, где уже си­де­ло за де­ре­вян­ны­ми сто­ла­ми много вся­ких: и брив­ших, и не брив­ших бо­ро­ды, и в на­голь­ных ту­лу­пах, и про­сто в ру­ба­хе, а кое-кто и во фри­зо­вой ши­не­ли. (14)Что де­ла­ли там Пет­руш­ка с Се­ли­фа­ном, бог их ве­да­ет, но вышли они от­ту­да через час, взяв­шись за руки, со­хра­няя со­вер­шен­ное мол­ча­ние, ока­зы­вая друг другу боль­шое вни­ма­ние и предо­сте­ре­гая вза­им­но от вся­ких углов. (15)Рука в руку, не вы­пус­кая друг друга, они целые чет­верть часа взби­ра­лись на лест­ни­цу, на­ко­нец одо­ле­ли её и взо­шли. (16)Пет­руш­ка оста­но­вил­ся с ми­ну­ту перед ни­зень­кою своею кро­ва­тью, при­ду­мы­вая, как бы лечь по­при­лич­нее, и лёг со­вер­шен­но поперёк, так что ноги его упи­ра­лись в пол. (17)Се­ли­фан лёг и сам на той же кро­ва­ти, по­ме­стив го­ло­ву у Пет­руш­ки на брюхе и по­за­быв о том, что ему сле­до­ва­ло спать вовсе не здесь, а, может быть, в люд­ской, если не в ко­нюш­не, близ ло­ша­дей. (18)Оба за­сну­ли в ту же ми­ну­ту, под­няв­ши храп не­слы­хан­ной гу­сто­ты, на ко­то­рый барин из дру­гой ком­на­ты от­ве­чал тон­ким, но­со­вым сви­стом. (19)Скоро вслед за ними всё уго­мо­ни­лось, и го­сти­ни­ца объ­ялась не­про­буд­ным сном. (20)Толь­ко в одном око­шеч­ке виден ещё был свет, где жил какой-то при­е­хав­ший из Ря­за­ни по­ру­чик, боль­шой, по-ви­ди­мо­му, охот­ник до сапог, по­то­му что за­ка­зал уже че­ты­ре пары и бес­пре­стан­но при­ме­ри­вал пятую. (21)Не­сколь­ко раз под­хо­дил он к по­сте­ли с тем, чтобы их ски­нуть и лечь, но никак не мог: са­по­ги, точно, были хо­ро­шо сшиты, и долго ещё под­ни­мал он ногу и об­смат­ри­вал бойко и на диво ста­чан­ный каб­лук.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)Ве­че­ром мы с охот­ни­ком Ер­мо­ла­ем от­пра­ви­лись на «тягу»… (2)Но, может быть, не все мои чи­та­те­ли знают, что такое тяга. (3)Слу­шай­те же, гос­по­да.

(4)За чет­верть часа до за­хож­де­ния солн­ца, вес­ной, вы вхо­ди­те в рощу с ружьём, без со­ба­ки. (5)Вы отыс­ки­ва­е­те себе место где-ни­будь подле опуш­ки, огля­ды­ва­е­тесь, осмат­ри­ва­е­те пи­стон, пе­ре­ми­ги­ва­е­тесь с то­ва­ри­щем. (6)Чет­верть часа про­шло. (7)Солн­це село, но в лесу ещё свет­ло; воз­дух чист и про­зра­чен; птицы болт­ли­во ле­пе­чут; мо­ло­дая трава бле­стит весёлым блес­ком изу­мру­да… вы ждёте. (8)Внут­рен­ность леса по­сте­пен­но тем­не­ет; алый свет ве­чер­ней зари мед­лен­но сколь­зит по кор­ням и ство­лам де­ре­вьев, под­ни­ма­ет­ся всё выше и выше, пе­ре­хо­дит от ниж­них, почти ещё голых веток к не­по­движ­ным, за­сы­па­ю­щим вер­хуш­кам… (9)Вот и самые вер­хуш­ки по­туск­не­ли; ру­мя­ное небо си­не­ет. (10)Лес­ной запах уси­ли­ва­ет­ся, слег­ка по­ве­я­ло тёплой сы­ро­стью; вле­тев­ший ветер около вас за­ми­ра­ет. (11)Птицы за­сы­па­ют – не все вдруг – по по­ро­дам: вот за­тих­ли зяб­ли­ки, через не­сколь­ко мгно­ве­ний ма­ли­нов­ки, за ними ов­сян­ки. (12)В лесу всё тем­ней да тем­ней. (13)Де­ре­вья сли­ва­ют­ся в боль­шие чер­не­ю­щие массы; на синем небе робко вы­сту­па­ют пер­вые звёздоч­ки. (14)Все птицы спят. (15)Го­ри­хвост­ки, ма­лень­кие дятлы одни ещё сон­ли­во по­сви­сты­ва­ют… (16)Вот и они умолк­ли. (17)Вот ещё раз про­зве­нел над вами звон­кий голос пе­ноч­ки; где-то пе­чаль­но про­кри­ча­ла ивол­га, со­ло­вей щёлкнул в пер­вый раз. (18)Серд­це ваше то­мит­ся ожи­да­ньем, и вдруг – но одни охот­ни­ки пой­мут меня, – вдруг в глу­бо­кой ти­ши­не раздаётся осо­бо­го рода кар­ка­нье и ши­пе­нье, слы­шит­ся мер­ный взмах про­вор­ных крыл – и вальд­шнеп, кра­си­во на­кло­нив свой длин­ный клюв, плав­но вы­ле­та­ет из-за тёмной берёзы нав­стре­чу ва­ше­му вы­стре­лу. (19)Вот что зна­чит «сто­ять на тяге».

И. Тур­ге­нев. «Ер­мо­лай и мель­ни­чи­ха», 1847 г.

(1)Ве­че­ром мы с охот­ни­ком Ер­мо­ла­ем от­пра­ви­лись на «тягу»… (2)Но, может быть, не все мои чи­та­те­ли знают, что такое тяга. (3)Слу­шай­те же, гос­по­да.

(4)За чет­верть часа до за­хож­де­ния солн­ца, вес­ной, вы вхо­ди­те в рощу с ружьём, без со­ба­ки. (5)Вы отыс­ки­ва­е­те себе место где-ни­будь подле опуш­ки, огля­ды­ва­е­тесь, осмат­ри­ва­е­те пи­стон, пе­ре­ми­ги­ва­е­тесь с то­ва­ри­щем. (6)Чет­верть часа про­шло. (7)Солн­це село, но в лесу ещё свет­ло; воз­дух чист и про­зра­чен; птицы болт­ли­во ле­пе­чут; мо­ло­дая трава бле­стит весёлым блес­ком изу­мру­да… вы ждёте. (8)Внут­рен­ность леса по­сте­пен­но тем­не­ет; алый свет ве­чер­ней зари мед­лен­но сколь­зит по кор­ням и ство­лам де­ре­вьев, под­ни­ма­ет­ся всё выше и выше, пе­ре­хо­дит от ниж­них, почти ещё голых веток к не­по­движ­ным, за­сы­па­ю­щим вер­хуш­кам… (9)Вот и самые вер­хуш­ки по­туск­не­ли; ру­мя­ное небо си­не­ет. (10)Лес­ной запах уси­ли­ва­ет­ся, слег­ка по­ве­я­ло тёплой сы­ро­стью; вле­тев­ший ветер около вас за­ми­ра­ет. (11)Птицы за­сы­па­ют – не все вдруг – по по­ро­дам: вот за­тих­ли зяб­ли­ки, через не­сколь­ко мгно­ве­ний ма­ли­нов­ки, за ними ов­сян­ки. (12)В лесу всё тем­ней да тем­ней. (13)Де­ре­вья сли­ва­ют­ся в боль­шие чер­не­ю­щие массы; на синем небе робко вы­сту­па­ют пер­вые звёздоч­ки. (14)Все птицы спят. (15)Го­ри­хвост­ки, ма­лень­кие дятлы одни ещё сон­ли­во по­сви­сты­ва­ют… (16)Вот и они умолк­ли. (17)Вот ещё раз про­зве­нел над вами звон­кий голос пе­ноч­ки; где-то пе­чаль­но про­кри­ча­ла ивол­га, со­ло­вей щёлкнул в пер­вый раз. (18)Серд­це ваше то­мит­ся ожи­да­ньем, и вдруг – но одни охот­ни­ки пой­мут меня, – вдруг в глу­бо­кой ти­ши­не раздаётся осо­бо­го рода кар­ка­нье и ши­пе­нье, слы­шит­ся мер­ный взмах про­вор­ных крыл – и вальд­шнеп, кра­си­во на­кло­нив свой длин­ный клюв, плав­но вы­ле­та­ет из-за тёмной берёзы нав­стре­чу ва­ше­му вы­стре­лу. (19)Вот что зна­чит «сто­ять на тяге».

И. Тур­ге­нев. «Ер­мо­лай и мель­ни­чи­ха», 1847 г.

(1)Ве­че­ром мы с охот­ни­ком Ер­мо­ла­ем от­пра­ви­лись на «тягу»… (2)Но, может быть, не все мои чи­та­те­ли знают, что такое тяга. (3)Слу­шай­те же, гос­по­да.

(4)За чет­верть часа до за­хож­де­ния солн­ца, вес­ной, вы вхо­ди­те в рощу с ружьём, без со­ба­ки. (5)Вы отыс­ки­ва­е­те себе место где-ни­будь подле опуш­ки, огля­ды­ва­е­тесь, осмат­ри­ва­е­те пи­стон, пе­ре­ми­ги­ва­е­тесь с то­ва­ри­щем. (6)Чет­верть часа про­шло. (7)Солн­це село, но в лесу ещё свет­ло; воз­дух чист и про­зра­чен; птицы болт­ли­во ле­пе­чут; мо­ло­дая трава бле­стит весёлым блес­ком изу­мру­да… вы ждёте. (8)Внут­рен­ность леса по­сте­пен­но тем­не­ет; алый свет ве­чер­ней зари мед­лен­но сколь­зит по кор­ням и ство­лам де­ре­вьев, под­ни­ма­ет­ся всё выше и выше, пе­ре­хо­дит от ниж­них, почти ещё голых веток к не­по­движ­ным, за­сы­па­ю­щим вер­хуш­кам… (9)Вот и самые вер­хуш­ки по­туск­не­ли; ру­мя­ное небо си­не­ет. (10)Лес­ной запах уси­ли­ва­ет­ся, слег­ка по­ве­я­ло тёплой сы­ро­стью; вле­тев­ший ветер около вас за­ми­ра­ет. (11)Птицы за­сы­па­ют – не все вдруг – по по­ро­дам: вот за­тих­ли зяб­ли­ки, через не­сколь­ко мгно­ве­ний ма­ли­нов­ки, за ними ов­сян­ки. (12)В лесу всё тем­ней да тем­ней. (13)Де­ре­вья сли­ва­ют­ся в боль­шие чер­не­ю­щие массы; на синем небе робко вы­сту­па­ют пер­вые звёздоч­ки. (14)Все птицы спят. (15)Го­ри­хвост­ки, ма­лень­кие дятлы одни ещё сон­ли­во по­сви­сты­ва­ют… (16)Вот и они умолк­ли. (17)Вот ещё раз про­зве­нел над вами звон­кий голос пе­ноч­ки; где-то пе­чаль­но про­кри­ча­ла ивол­га, со­ло­вей щёлкнул в пер­вый раз. (18)Серд­це ваше то­мит­ся ожи­да­ньем, и вдруг – но одни охот­ни­ки пой­мут меня, – вдруг в глу­бо­кой ти­ши­не раздаётся осо­бо­го рода кар­ка­нье и ши­пе­нье, слы­шит­ся мер­ный взмах про­вор­ных крыл – и вальд­шнеп, кра­си­во на­кло­нив свой длин­ный клюв, плав­но вы­ле­та­ет из-за тёмной берёзы нав­стре­чу ва­ше­му вы­стре­лу. (19)Вот что зна­чит «сто­ять на тяге».

И. Тур­ге­нев. «Ер­мо­лай и мель­ни­чи­ха», 1847 г.

(1)Ве­че­ром мы с охот­ни­ком Ер­мо­ла­ем от­пра­ви­лись на «тягу»… (2)Но, может быть, не все мои чи­та­те­ли знают, что такое тяга. (3)Слу­шай­те же, гос­по­да.

(4)За чет­верть часа до за­хож­де­ния солн­ца, вес­ной, вы вхо­ди­те в рощу с ружьём, без со­ба­ки. (5)Вы отыс­ки­ва­е­те себе место где-ни­будь подле опуш­ки, огля­ды­ва­е­тесь, осмат­ри­ва­е­те пи­стон, пе­ре­ми­ги­ва­е­тесь с то­ва­ри­щем. (6)Чет­верть часа про­шло. (7)Солн­це село, но в лесу ещё свет­ло; воз­дух чист и про­зра­чен; птицы болт­ли­во ле­пе­чут; мо­ло­дая трава бле­стит весёлым блес­ком изу­мру­да… вы ждёте. (8)Внут­рен­ность леса по­сте­пен­но тем­не­ет; алый свет ве­чер­ней зари мед­лен­но сколь­зит по кор­ням и ство­лам де­ре­вьев, под­ни­ма­ет­ся всё выше и выше, пе­ре­хо­дит от ниж­них, почти ещё голых веток к не­по­движ­ным, за­сы­па­ю­щим вер­хуш­кам… (9)Вот и самые вер­хуш­ки по­туск­не­ли; ру­мя­ное небо си­не­ет. (10)Лес­ной запах уси­ли­ва­ет­ся, слег­ка по­ве­я­ло тёплой сы­ро­стью; вле­тев­ший ветер около вас за­ми­ра­ет. (11)Птицы за­сы­па­ют – не все вдруг – по по­ро­дам: вот за­тих­ли зяб­ли­ки, через не­сколь­ко мгно­ве­ний ма­ли­нов­ки, за ними ов­сян­ки. (12)В лесу всё тем­ней да тем­ней. (13)Де­ре­вья сли­ва­ют­ся в боль­шие чер­не­ю­щие массы; на синем небе робко вы­сту­па­ют пер­вые звёздоч­ки. (14)Все птицы спят. (15)Го­ри­хвост­ки, ма­лень­кие дятлы одни ещё сон­ли­во по­сви­сты­ва­ют… (16)Вот и они умолк­ли. (17)Вот ещё раз про­зве­нел над вами звон­кий голос пе­ноч­ки; где-то пе­чаль­но про­кри­ча­ла ивол­га, со­ло­вей щёлкнул в пер­вый раз. (18)Серд­це ваше то­мит­ся ожи­да­ньем, и вдруг – но одни охот­ни­ки пой­мут меня, – вдруг в глу­бо­кой ти­ши­не раздаётся осо­бо­го рода кар­ка­нье и ши­пе­нье, слы­шит­ся мер­ный взмах про­вор­ных крыл – и вальд­шнеп, кра­си­во на­кло­нив свой длин­ный клюв, плав­но вы­ле­та­ет из-за тёмной берёзы нав­стре­чу ва­ше­му вы­стре­лу. (19)Вот что зна­чит «сто­ять на тяге».

И. Тур­ге­нев. «Ер­мо­лай и мель­ни­чи­ха», 1847 г.

(1)Ве­че­ром мы с охот­ни­ком Ер­мо­ла­ем от­пра­ви­лись на «тягу»… (2)Но, может быть, не все мои чи­та­те­ли знают, что такое тяга. (3)Слу­шай­те же, гос­по­да.

(4)За чет­верть часа до за­хож­де­ния солн­ца, вес­ной, вы вхо­ди­те в рощу с ружьём, без со­ба­ки. (5)Вы отыс­ки­ва­е­те себе место где-ни­будь подле опуш­ки, огля­ды­ва­е­тесь, осмат­ри­ва­е­те пи­стон, пе­ре­ми­ги­ва­е­тесь с то­ва­ри­щем. (6)Чет­верть часа про­шло. (7)Солн­це село, но в лесу ещё свет­ло; воз­дух чист и про­зра­чен; птицы болт­ли­во ле­пе­чут; мо­ло­дая трава бле­стит весёлым блес­ком изу­мру­да… вы ждёте. (8)Внут­рен­ность леса по­сте­пен­но тем­не­ет; алый свет ве­чер­ней зари мед­лен­но сколь­зит по кор­ням и ство­лам де­ре­вьев, под­ни­ма­ет­ся всё выше и выше, пе­ре­хо­дит от ниж­них, почти ещё голых веток к не­по­движ­ным, за­сы­па­ю­щим вер­хуш­кам… (9)Вот и самые вер­хуш­ки по­туск­не­ли; ру­мя­ное небо си­не­ет. (10)Лес­ной запах уси­ли­ва­ет­ся, слег­ка по­ве­я­ло тёплой сы­ро­стью; вле­тев­ший ветер около вас за­ми­ра­ет. (11)Птицы за­сы­па­ют – не все вдруг – по по­ро­дам: вот за­тих­ли зяб­ли­ки, через не­сколь­ко мгно­ве­ний ма­ли­нов­ки, за ними ов­сян­ки. (12)В лесу всё тем­ней да тем­ней. (13)Де­ре­вья сли­ва­ют­ся в боль­шие чер­не­ю­щие массы; на синем небе робко вы­сту­па­ют пер­вые звёздоч­ки. (14)Все птицы спят. (15)Го­ри­хвост­ки, ма­лень­кие дятлы одни ещё сон­ли­во по­сви­сты­ва­ют… (16)Вот и они умолк­ли. (17)Вот ещё раз про­зве­нел над вами звон­кий голос пе­ноч­ки; где-то пе­чаль­но про­кри­ча­ла ивол­га, со­ло­вей щёлкнул в пер­вый раз. (18)Серд­це ваше то­мит­ся ожи­да­ньем, и вдруг – но одни охот­ни­ки пой­мут меня, – вдруг в глу­бо­кой ти­ши­не раздаётся осо­бо­го рода кар­ка­нье и ши­пе­нье, слы­шит­ся мер­ный взмах про­вор­ных крыл – и вальд­шнеп, кра­си­во на­кло­нив свой длин­ный клюв, плав­но вы­ле­та­ет из-за тёмной берёзы нав­стре­чу ва­ше­му вы­стре­лу. (19)Вот что зна­чит «сто­ять на тяге».

И. Тур­ге­нев. «Ер­мо­лай и мель­ни­чи­ха», 1847 г.

(1)В ка­че­стве охот­ни­ка по­се­щая Жизд­рин­ский уезд, сошёлся я в поле и по­зна­ко­мил­ся с одним ка­луж­ским мел­ким по­ме­щи­ком, По­лу­ты­ки­ным, страст­ным охот­ни­ком и, сле­до­ва­тель­но, от­лич­ным че­ло­ве­ком. (2)Во­ди­лись за ним, прав­да, не­ко­то­рые сла­бо­сти: он, на­при­мер, сва­тал­ся за всех бо­га­тых не­вест в гу­бер­нии и, по­лу­чив отказ от руки и от дому, с со­крушённым серд­цем до­ве­рял своё горе всем дру­зьям и зна­ко­мым, а ро­ди­те­лям не­вест про­дол­жал по­сы­лать в по­да­рок кис­лые пер­си­ки и дру­гие сырые про­из­ве­де­ния сво­е­го сада. (3)Любил по­вто­рять один и тот же анек­дот, ко­то­рый, не­смот­ря на ува­же­ние г-на По­лу­ты­ки­на к его до­сто­ин­ствам, ре­ши­тель­но ни­ко­гда ни­ко­го не сме­шил; за­и­кал­ся; на­зы­вал свою со­ба­ку Аст­ро­но­мом. (4)Вме­сто од­на­ко го­во­рил од­на­че и завёл у себя в доме фран­цуз­скую кухню, тайна ко­то­рой, по по­ня­ти­ям его по­ва­ра, со­сто­я­ла в пол­ном из­ме­не­нии есте­ствен­но­го вкуса каж­до­го ку­ша­нья: мясо у этого ис­кус­ни­ка от­да­ва­ло рыбой, рыба – гри­ба­ми, ма­ка­ро­ны – по­ро­хом. (5)За­од­но ни одна мор­ков­ка не по­па­да­ла в суп, не при­няв форму ромба или тра­пе­ции. (6)Но за ис­клю­че­ни­ем этих не­мно­гих и не­зна­чи­тель­ных не­до­стат­ков г-н По­лу­ты­кин был, как уже было ска­за­но, от­лич­ный че­ло­век.

(7)В пер­вый же день моего зна­ком­ства с г. По­лу­ты­ки­ным он при­гла­сил меня на ночь к себе. (8)– До меня верст пять будет, – при­ба­вил он, – пеш­ком идти да­ле­ко; зайдёмте сна­ча­ла к Хорю.

(9)– А кто такой Хорь?

(10)– А мой мужик… (11)Он от­сю­да близёхонь­ко.

(12)Мы от­пра­ви­лись к нему. (13)По­сре­ди леса, на рас­чи­щен­ной и раз­ра­бо­тан­ной по­ля­не, воз­вы­ша­лась оди­но­кая усадь­ба Хоря. (14)Она со­сто­я­ла из не­сколь­ких сос­но­вых сру­бов, со­единённых за­бо­ра­ми; перед глав­ной избой тя­нул­ся навес, подпёртый то­нень­ки­ми стол­би­ка­ми. (15)Мы вошли. (16)Нас встре­тил мо­ло­дой па­рень, лет два­дца­ти, вы­со­кий и кра­си­вый.

(17)– А, Федя! (18)Дома Хорь? – спро­сил его г-н По­лу­ты­кин. (19)– Нет, Хорь в город уехал, – от­ве­чал па­рень, улы­ба­ясь и по­ка­зы­вая ряд белых, как снег, зубов. – (20)Те­леж­ку за­ло­жить при­ка­же­те? (21)– Да, брат, те­леж­ку. (22)Да при­не­си нам квасу.

(23)Мы вошли в избу. (24)Ни одна суз­даль­ская кар­ти­на не за­леп­ля­ла чи­стых бре­вен­ча­тых стен; в углу перед тяжёлым об­ра­зом в се­реб­ря­ном окла­де теп­ли­лась лам­пад­ка; ли­по­вый стол не­дав­но был вы­скоб­лен и вымыт; между брёвнами и по ко­ся­кам окон не ски­та­лось рез­вых пру­са­ков, не скры­ва­лось за­дум­чи­вых та­ра­ка­нов. (25)Мо­ло­дой па­рень скоро по­явил­ся с боль­шой белой круж­кой, на­пол­нен­ной хо­ро­шим ква­сом, с огром­ным ломтём пше­нич­но­го хлеба и с дю­жи­ной солёных огур­цов в де­ре­вян­ной миске. (26)Он по­ста­вил все эти при­па­сы на стол, при­сло­нил­ся к двери и начал с улыб­кой на нас по­гля­ды­вать. (27)Не успе­ли мы до­есть нашей за­кус­ки, как уже те­ле­га за­сту­ча­ла перед нашим крыль­цом. (28)Мы вышли. (29)Маль­чик лет пят­на­дца­ти, куд­ря­вый и крас­нощёкий, сидел ку­че­ром и с тру­дом удер­жи­вал сы­то­го пе­го­го же­реб­ца. (30)«По­са­дить Аст­ро­но­ма!» –тор­же­ствен­но вос­клик­нул г-н По­лу­ты­кин. (31)Федя, не без удо­воль­ствия, под­нял на воз­дух при­нуждённо улы­бав­шу­ю­ся со­ба­ку и по­ло­жил её на дно те­ле­ги. (32)Мы по­ка­ти­ли.

И. Тур­ге­нев. «Хорь и Ка­ли­ныч», 1847 г.

(1)В ка­че­стве охот­ни­ка по­се­щая Жизд­рин­ский уезд, сошёлся я в поле и по­зна­ко­мил­ся с одним ка­луж­ским мел­ким по­ме­щи­ком, По­лу­ты­ки­ным, страст­ным охот­ни­ком и, сле­до­ва­тель­но, от­лич­ным че­ло­ве­ком. (2)Во­ди­лись за ним, прав­да, не­ко­то­рые сла­бо­сти: он, на­при­мер, сва­тал­ся за всех бо­га­тых не­вест в гу­бер­нии и, по­лу­чив отказ от руки и от дому, с со­крушённым серд­цем до­ве­рял своё горе всем дру­зьям и зна­ко­мым, а ро­ди­те­лям не­вест про­дол­жал по­сы­лать в по­да­рок кис­лые пер­си­ки и дру­гие сырые про­из­ве­де­ния сво­е­го сада. (3)Любил по­вто­рять один и тот же анек­дот, ко­то­рый, не­смот­ря на ува­же­ние г-на По­лу­ты­ки­на к его до­сто­ин­ствам, ре­ши­тель­но ни­ко­гда ни­ко­го не сме­шил; за­и­кал­ся; на­зы­вал свою со­ба­ку Аст­ро­но­мом. (4)Вме­сто од­на­ко го­во­рил од­на­че и завёл у себя в доме фран­цуз­скую кухню, тайна ко­то­рой, по по­ня­ти­ям его по­ва­ра, со­сто­я­ла в пол­ном из­ме­не­нии есте­ствен­но­го вкуса каж­до­го ку­ша­нья: мясо у этого ис­кус­ни­ка от­да­ва­ло рыбой, рыба – гри­ба­ми, ма­ка­ро­ны – по­ро­хом. (5)За­од­но ни одна мор­ков­ка не по­па­да­ла в суп, не при­няв форму ромба или тра­пе­ции. (6)Но за ис­клю­че­ни­ем этих не­мно­гих и не­зна­чи­тель­ных не­до­стат­ков г-н По­лу­ты­кин был, как уже было ска­за­но, от­лич­ный че­ло­век.

(7)В пер­вый же день моего зна­ком­ства с г. По­лу­ты­ки­ным он при­гла­сил меня на ночь к себе. (8)– До меня верст пять будет, – при­ба­вил он, – пеш­ком идти да­ле­ко; зайдёмте сна­ча­ла к Хорю.

(9)– А кто такой Хорь?

(10)– А мой мужик… (11)Он от­сю­да близёхонь­ко.

(12)Мы от­пра­ви­лись к нему. (13)По­сре­ди леса, на рас­чи­щен­ной и раз­ра­бо­тан­ной по­ля­не, воз­вы­ша­лась оди­но­кая усадь­ба Хоря. (14)Она со­сто­я­ла из не­сколь­ких сос­но­вых сру­бов, со­единённых за­бо­ра­ми; перед глав­ной избой тя­нул­ся навес, подпёртый то­нень­ки­ми стол­би­ка­ми. (15)Мы вошли. (16)Нас встре­тил мо­ло­дой па­рень, лет два­дца­ти, вы­со­кий и кра­си­вый.

(17)– А, Федя! (18)Дома Хорь? – спро­сил его г-н По­лу­ты­кин. (19)– Нет, Хорь в город уехал, – от­ве­чал па­рень, улы­ба­ясь и по­ка­зы­вая ряд белых, как снег, зубов. – (20)Те­леж­ку за­ло­жить при­ка­же­те? (21)– Да, брат, те­леж­ку. (22)Да при­не­си нам квасу.

(23)Мы вошли в избу. (24)Ни одна суз­даль­ская кар­ти­на не за­леп­ля­ла чи­стых бре­вен­ча­тых стен; в углу перед тяжёлым об­ра­зом в се­реб­ря­ном окла­де теп­ли­лась лам­пад­ка; ли­по­вый стол не­дав­но был вы­скоб­лен и вымыт; между брёвнами и по ко­ся­кам окон не ски­та­лось рез­вых пру­са­ков, не скры­ва­лось за­дум­чи­вых та­ра­ка­нов. (25)Мо­ло­дой па­рень скоро по­явил­ся с боль­шой белой круж­кой, на­пол­нен­ной хо­ро­шим ква­сом, с огром­ным ломтём пше­нич­но­го хлеба и с дю­жи­ной солёных огур­цов в де­ре­вян­ной миске. (26)Он по­ста­вил все эти при­па­сы на стол, при­сло­нил­ся к двери и начал с улыб­кой на нас по­гля­ды­вать. (27)Не успе­ли мы до­есть нашей за­кус­ки, как уже те­ле­га за­сту­ча­ла перед нашим крыль­цом. (28)Мы вышли. (29)Маль­чик лет пят­на­дца­ти, куд­ря­вый и крас­нощёкий, сидел ку­че­ром и с тру­дом удер­жи­вал сы­то­го пе­го­го же­реб­ца. (30)«По­са­дить Аст­ро­но­ма!» –тор­же­ствен­но вос­клик­нул г-н По­лу­ты­кин. (31)Федя, не без удо­воль­ствия, под­нял на воз­дух при­нуждённо улы­бав­шу­ю­ся со­ба­ку и по­ло­жил её на дно те­ле­ги. (32)Мы по­ка­ти­ли.

И. Тур­ге­нев. «Хорь и Ка­ли­ныч», 1847 г.

(1)В ка­че­стве охот­ни­ка по­се­щая Жизд­рин­ский уезд, сошёлся я в поле и по­зна­ко­мил­ся с одним ка­луж­ским мел­ким по­ме­щи­ком, По­лу­ты­ки­ным, страст­ным охот­ни­ком и, сле­до­ва­тель­но, от­лич­ным че­ло­ве­ком. (2)Во­ди­лись за ним, прав­да, не­ко­то­рые сла­бо­сти: он, на­при­мер, сва­тал­ся за всех бо­га­тых не­вест в гу­бер­нии и, по­лу­чив отказ от руки и от дому, с со­крушённым серд­цем до­ве­рял своё горе всем дру­зьям и зна­ко­мым, а ро­ди­те­лям не­вест про­дол­жал по­сы­лать в по­да­рок кис­лые пер­си­ки и дру­гие сырые про­из­ве­де­ния сво­е­го сада. (3)Любил по­вто­рять один и тот же анек­дот, ко­то­рый, не­смот­ря на ува­же­ние г-на По­лу­ты­ки­на к его до­сто­ин­ствам, ре­ши­тель­но ни­ко­гда ни­ко­го не сме­шил; за­и­кал­ся; на­зы­вал свою со­ба­ку Аст­ро­но­мом. (4)Вме­сто од­на­ко го­во­рил од­на­че и завёл у себя в доме фран­цуз­скую кухню, тайна ко­то­рой, по по­ня­ти­ям его по­ва­ра, со­сто­я­ла в пол­ном из­ме­не­нии есте­ствен­но­го вкуса каж­до­го ку­ша­нья: мясо у этого ис­кус­ни­ка от­да­ва­ло рыбой, рыба – гри­ба­ми, ма­ка­ро­ны – по­ро­хом. (5)За­од­но ни одна мор­ков­ка не по­па­да­ла в суп, не при­няв форму ромба или тра­пе­ции. (6)Но за ис­клю­че­ни­ем этих не­мно­гих и не­зна­чи­тель­ных не­до­стат­ков г-н По­лу­ты­кин был, как уже было ска­за­но, от­лич­ный че­ло­век.

(7)В пер­вый же день моего зна­ком­ства с г. По­лу­ты­ки­ным он при­гла­сил меня на ночь к себе. (8)– До меня верст пять будет, – при­ба­вил он, – пеш­ком идти да­ле­ко; зайдёмте сна­ча­ла к Хорю.

(9)– А кто такой Хорь?

(10)– А мой мужик… (11)Он от­сю­да близёхонь­ко.

(12)Мы от­пра­ви­лись к нему. (13)По­сре­ди леса, на рас­чи­щен­ной и раз­ра­бо­тан­ной по­ля­не, воз­вы­ша­лась оди­но­кая усадь­ба Хоря. (14)Она со­сто­я­ла из не­сколь­ких сос­но­вых сру­бов, со­единённых за­бо­ра­ми; перед глав­ной избой тя­нул­ся навес, подпёртый то­нень­ки­ми стол­би­ка­ми. (15)Мы вошли. (16)Нас встре­тил мо­ло­дой па­рень, лет два­дца­ти, вы­со­кий и кра­си­вый.

(17)– А, Федя! (18)Дома Хорь? – спро­сил его г-н По­лу­ты­кин. (19)– Нет, Хорь в город уехал, – от­ве­чал па­рень, улы­ба­ясь и по­ка­зы­вая ряд белых, как снег, зубов. – (20)Те­леж­ку за­ло­жить при­ка­же­те? (21)– Да, брат, те­леж­ку. (22)Да при­не­си нам квасу.

(23)Мы вошли в избу. (24)Ни одна суз­даль­ская кар­ти­на не за­леп­ля­ла чи­стых бре­вен­ча­тых стен; в углу перед тяжёлым об­ра­зом в се­реб­ря­ном окла­де теп­ли­лась лам­пад­ка; ли­по­вый стол не­дав­но был вы­скоб­лен и вымыт; между брёвнами и по ко­ся­кам окон не ски­та­лось рез­вых пру­са­ков, не скры­ва­лось за­дум­чи­вых та­ра­ка­нов. (25)Мо­ло­дой па­рень скоро по­явил­ся с боль­шой белой круж­кой, на­пол­нен­ной хо­ро­шим ква­сом, с огром­ным ломтём пше­нич­но­го хлеба и с дю­жи­ной солёных огур­цов в де­ре­вян­ной миске. (26)Он по­ста­вил все эти при­па­сы на стол, при­сло­нил­ся к двери и начал с улыб­кой на нас по­гля­ды­вать. (27)Не успе­ли мы до­есть нашей за­кус­ки, как уже те­ле­га за­сту­ча­ла перед нашим крыль­цом. (28)Мы вышли. (29)Маль­чик лет пят­на­дца­ти, куд­ря­вый и крас­нощёкий, сидел ку­че­ром и с тру­дом удер­жи­вал сы­то­го пе­го­го же­реб­ца. (30)«По­са­дить Аст­ро­но­ма!» –тор­же­ствен­но вос­клик­нул г-н По­лу­ты­кин. (31)Федя, не без удо­воль­ствия, под­нял на воз­дух при­нуждённо улы­бав­шу­ю­ся со­ба­ку и по­ло­жил её на дно те­ле­ги. (32)Мы по­ка­ти­ли.

И. Тур­ге­нев. «Хорь и Ка­ли­ныч», 1847 г.

(1)В ка­че­стве охот­ни­ка по­се­щая Жизд­рин­ский уезд, сошёлся я в поле и по­зна­ко­мил­ся с одним ка­луж­ским мел­ким по­ме­щи­ком, По­лу­ты­ки­ным, страст­ным охот­ни­ком и, сле­до­ва­тель­но, от­лич­ным че­ло­ве­ком. (2)Во­ди­лись за ним, прав­да, не­ко­то­рые сла­бо­сти: он, на­при­мер, сва­тал­ся за всех бо­га­тых не­вест в гу­бер­нии и, по­лу­чив отказ от руки и от дому, с со­крушённым серд­цем до­ве­рял своё горе всем дру­зьям и зна­ко­мым, а ро­ди­те­лям не­вест про­дол­жал по­сы­лать в по­да­рок кис­лые пер­си­ки и дру­гие сырые про­из­ве­де­ния сво­е­го сада. (3)Любил по­вто­рять один и тот же анек­дот, ко­то­рый, не­смот­ря на ува­же­ние г-на По­лу­ты­ки­на к его до­сто­ин­ствам, ре­ши­тель­но ни­ко­гда ни­ко­го не сме­шил; за­и­кал­ся; на­зы­вал свою со­ба­ку Аст­ро­но­мом. (4)Вме­сто од­на­ко го­во­рил од­на­че и завёл у себя в доме фран­цуз­скую кухню, тайна ко­то­рой, по по­ня­ти­ям его по­ва­ра, со­сто­я­ла в пол­ном из­ме­не­нии есте­ствен­но­го вкуса каж­до­го ку­ша­нья: мясо у этого ис­кус­ни­ка от­да­ва­ло рыбой, рыба – гри­ба­ми, ма­ка­ро­ны – по­ро­хом. (5)За­од­но ни одна мор­ков­ка не по­па­да­ла в суп, не при­няв форму ромба или тра­пе­ции. (6)Но за ис­клю­че­ни­ем этих не­мно­гих и не­зна­чи­тель­ных не­до­стат­ков г-н По­лу­ты­кин был, как уже было ска­за­но, от­лич­ный че­ло­век.

(7)В пер­вый же день моего зна­ком­ства с г. По­лу­ты­ки­ным он при­гла­сил меня на ночь к себе. (8)– До меня верст пять будет, – при­ба­вил он, – пеш­ком идти да­ле­ко; зайдёмте сна­ча­ла к Хорю.

(9)– А кто такой Хорь?

(10)– А мой мужик… (11)Он от­сю­да близёхонь­ко.

(12)Мы от­пра­ви­лись к нему. (13)По­сре­ди леса, на рас­чи­щен­ной и раз­ра­бо­тан­ной по­ля­не, воз­вы­ша­лась оди­но­кая усадь­ба Хоря. (14)Она со­сто­я­ла из не­сколь­ких сос­но­вых сру­бов, со­единённых за­бо­ра­ми; перед глав­ной избой тя­нул­ся навес, подпёртый то­нень­ки­ми стол­би­ка­ми. (15)Мы вошли. (16)Нас встре­тил мо­ло­дой па­рень, лет два­дца­ти, вы­со­кий и кра­си­вый.

(17)– А, Федя! (18)Дома Хорь? – спро­сил его г-н По­лу­ты­кин. (19)– Нет, Хорь в город уехал, – от­ве­чал па­рень, улы­ба­ясь и по­ка­зы­вая ряд белых, как снег, зубов. – (20)Те­леж­ку за­ло­жить при­ка­же­те? (21)– Да, брат, те­леж­ку. (22)Да при­не­си нам квасу.

(23)Мы вошли в избу. (24)Ни одна суз­даль­ская кар­ти­на не за­леп­ля­ла чи­стых бре­вен­ча­тых стен; в углу перед тяжёлым об­ра­зом в се­реб­ря­ном окла­де теп­ли­лась лам­пад­ка; ли­по­вый стол не­дав­но был вы­скоб­лен и вымыт; между брёвнами и по ко­ся­кам окон не ски­та­лось рез­вых пру­са­ков, не скры­ва­лось за­дум­чи­вых та­ра­ка­нов. (25)Мо­ло­дой па­рень скоро по­явил­ся с боль­шой белой круж­кой, на­пол­нен­ной хо­ро­шим ква­сом, с огром­ным ломтём пше­нич­но­го хлеба и с дю­жи­ной солёных огур­цов в де­ре­вян­ной миске. (26)Он по­ста­вил все эти при­па­сы на стол, при­сло­нил­ся к двери и начал с улыб­кой на нас по­гля­ды­вать. (27)Не успе­ли мы до­есть нашей за­кус­ки, как уже те­ле­га за­сту­ча­ла перед нашим крыль­цом. (28)Мы вышли. (29)Маль­чик лет пят­на­дца­ти, куд­ря­вый и крас­нощёкий, сидел ку­че­ром и с тру­дом удер­жи­вал сы­то­го пе­го­го же­реб­ца. (30)«По­са­дить Аст­ро­но­ма!» –тор­же­ствен­но вос­клик­нул г-н По­лу­ты­кин. (31)Федя, не без удо­воль­ствия, под­нял на воз­дух при­нуждённо улы­бав­шу­ю­ся со­ба­ку и по­ло­жил её на дно те­ле­ги. (32)Мы по­ка­ти­ли.

И. Тур­ге­нев. «Хорь и Ка­ли­ныч», 1847 г.

(1)В ка­че­стве охот­ни­ка по­се­щая Жизд­рин­ский уезд, сошёлся я в поле и по­зна­ко­мил­ся с одним ка­луж­ским мел­ким по­ме­щи­ком, По­лу­ты­ки­ным, страст­ным охот­ни­ком и, сле­до­ва­тель­но, от­лич­ным че­ло­ве­ком. (2)Во­ди­лись за ним, прав­да, не­ко­то­рые сла­бо­сти: он, на­при­мер, сва­тал­ся за всех бо­га­тых не­вест в гу­бер­нии и, по­лу­чив отказ от руки и от дому, с со­крушённым серд­цем до­ве­рял своё горе всем дру­зьям и зна­ко­мым, а ро­ди­те­лям не­вест про­дол­жал по­сы­лать в по­да­рок кис­лые пер­си­ки и дру­гие сырые про­из­ве­де­ния сво­е­го сада. (3)Любил по­вто­рять один и тот же анек­дот, ко­то­рый, не­смот­ря на ува­же­ние г-на По­лу­ты­ки­на к его до­сто­ин­ствам, ре­ши­тель­но ни­ко­гда ни­ко­го не сме­шил; за­и­кал­ся; на­зы­вал свою со­ба­ку Аст­ро­но­мом. (4)Вме­сто од­на­ко го­во­рил од­на­че и завёл у себя в доме фран­цуз­скую кухню, тайна ко­то­рой, по по­ня­ти­ям его по­ва­ра, со­сто­я­ла в пол­ном из­ме­не­нии есте­ствен­но­го вкуса каж­до­го ку­ша­нья: мясо у этого ис­кус­ни­ка от­да­ва­ло рыбой, рыба – гри­ба­ми, ма­ка­ро­ны – по­ро­хом. (5)За­од­но ни одна мор­ков­ка не по­па­да­ла в суп, не при­няв форму ромба или тра­пе­ции. (6)Но за ис­клю­че­ни­ем этих не­мно­гих и не­зна­чи­тель­ных не­до­стат­ков г-н По­лу­ты­кин был, как уже было ска­за­но, от­лич­ный че­ло­век.

(7)В пер­вый же день моего зна­ком­ства с г. По­лу­ты­ки­ным он при­гла­сил меня на ночь к себе. (8)– До меня верст пять будет, – при­ба­вил он, – пеш­ком идти да­ле­ко; зайдёмте сна­ча­ла к Хорю.

(9)– А кто такой Хорь?

(10)– А мой мужик… (11)Он от­сю­да близёхонь­ко.

(12)Мы от­пра­ви­лись к нему. (13)По­сре­ди леса, на рас­чи­щен­ной и раз­ра­бо­тан­ной по­ля­не, воз­вы­ша­лась оди­но­кая усадь­ба Хоря. (14)Она со­сто­я­ла из не­сколь­ких сос­но­вых сру­бов, со­единённых за­бо­ра­ми; перед глав­ной избой тя­нул­ся навес, подпёртый то­нень­ки­ми стол­би­ка­ми. (15)Мы вошли. (16)Нас встре­тил мо­ло­дой па­рень, лет два­дца­ти, вы­со­кий и кра­си­вый.

(17)– А, Федя! (18)Дома Хорь? – спро­сил его г-н По­лу­ты­кин. (19)– Нет, Хорь в город уехал, – от­ве­чал па­рень, улы­ба­ясь и по­ка­зы­вая ряд белых, как снег, зубов. – (20)Те­леж­ку за­ло­жить при­ка­же­те? (21)– Да, брат, те­леж­ку. (22)Да при­не­си нам квасу.

(23)Мы вошли в избу. (24)Ни одна суз­даль­ская кар­ти­на не за­леп­ля­ла чи­стых бре­вен­ча­тых стен; в углу перед тяжёлым об­ра­зом в се­реб­ря­ном окла­де теп­ли­лась лам­пад­ка; ли­по­вый стол не­дав­но был вы­скоб­лен и вымыт; между брёвнами и по ко­ся­кам окон не ски­та­лось рез­вых пру­са­ков, не скры­ва­лось за­дум­чи­вых та­ра­ка­нов. (25)Мо­ло­дой па­рень скоро по­явил­ся с боль­шой белой круж­кой, на­пол­нен­ной хо­ро­шим ква­сом, с огром­ным ломтём пше­нич­но­го хлеба и с дю­жи­ной солёных огур­цов в де­ре­вян­ной миске. (26)Он по­ста­вил все эти при­па­сы на стол, при­сло­нил­ся к двери и начал с улыб­кой на нас по­гля­ды­вать. (27)Не успе­ли мы до­есть нашей за­кус­ки, как уже те­ле­га за­сту­ча­ла перед нашим крыль­цом. (28)Мы вышли. (29)Маль­чик лет пят­на­дца­ти, куд­ря­вый и крас­нощёкий, сидел ку­че­ром и с тру­дом удер­жи­вал сы­то­го пе­го­го же­реб­ца. (30)«По­са­дить Аст­ро­но­ма!» –тор­же­ствен­но вос­клик­нул г-н По­лу­ты­кин. (31)Федя, не без удо­воль­ствия, под­нял на воз­дух при­нуждённо улы­бав­шу­ю­ся со­ба­ку и по­ло­жил её на дно те­ле­ги. (32)Мы по­ка­ти­ли.

И. Тур­ге­нев. «Хорь и Ка­ли­ныч», 1847 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

(1)В на­ча­ле июля, в чрез­вы­чай­но жар­кое время, под вечер, один мо­ло­дой че­ло­век вышел из своей ка­мор­ки, ко­то­рую на­ни­мал от своих жиль­цов в С-м пе­ре­ул­ке, на улицу и мед­лен­но, как бы в не­ре­ши­мо­сти, от­пра­вил­ся к К-ну мосту.

(2)Он бла­го­по­луч­но из­бег­нул встре­чи со своею хо­зяй­кой на лест­ни­це. (3)Ка­мор­ка его при­хо­ди­лась под самою кров­лей вы­со­ко­го пя­ти­этаж­но­го дома и по­хо­ди­ла более на шкаф, чем на квар­ти­ру. (4)Квар­тир­ная же хо­зяй­ка его, у ко­то­рой он на­ни­мал эту ка­мор­ку с обе­дом и при­слу­гой, по­ме­ща­лась одною лест­ни­цею ниже, в от­дель­ной квар­ти­ре, и каж­дый раз, при вы­хо­де на улицу, ему не­пре­мен­но надо было про­хо­дить мимо хо­зяй­ки­ной кухни, почти все­гда на­стежь отворённой на лест­ни­цу. (5)И каж­дый раз мо­ло­дой че­ло­век, про­хо­дя мимо, чув­ство­вал какое-то бо­лез­нен­ное и трус­ли­вое ощу­ще­ние, ко­то­ро­го сты­дил­ся и от ко­то­ро­го мор­щил­ся. (6)Он был дол­жен кру­гом хо­зяй­ке и бо­ял­ся с нею встре­тить­ся.

(7)Не то чтоб он был так трус­лив и забит, со­всем даже на­про­тив; но с не­ко­то­ро­го вре­ме­ни он был в раз­дра­жи­тель­ном и на­пряжённом со­сто­я­нии, по­хо­жем на ипо­хон­дрию. (8)Он до того углу­бил­ся в себя и уеди­нил­ся от всех, что бо­ял­ся даже вся­кой встре­чи, не толь­ко встре­чи с хо­зяй­кой. (9)Он был за­дав­лен бед­но­стью; но даже стеснённое по­ло­же­ние пе­ре­ста­ло в по­след­нее время тя­го­тить его. (10)На­сущ­ны­ми де­ла­ми сво­и­ми он со­всем пе­ре­стал и не хотел за­ни­мать­ся. (11)Ни­ка­кой хо­зяй­ки, в сущ­но­сти, он не бо­ял­ся, что бы та ни за­мыш­ля­ла про­тив

него. (12)Но оста­нав­ли­вать­ся на лест­ни­це, слу­шать вся­кий вздор про всю эту обы­ден­ную дре­бе­день, до ко­то­рой ему нет ни­ка­ко­го дела, все эти при­ста­ва­ния о пла­те­же, угро­зы, жа­ло­бы, и при этом са­мо­му из­во­ра­чи­вать­ся, из­ви­нять­ся, лгать, – нет уж, лучше про­скольз­нуть как-ни­будь кош­кой по лест­ни­це и улиз­нуть, чтобы никто не видал.

(13)На улице жара сто­я­ла страш­ная, к тому же ду­хо­та, тол­кот­ня, всюду извёстка, леса, кир­пич, пыль и та осо­бен­ная лет­няя вонь, столь из­вест­ная каж­до­му пе­тер­бурж­цу, не име­ю­ще­му воз­мож­но­сти на­нять дачу, – всё это разом не­при­ят­но по­тряс­ло и без того уже рас­стро­ен­ные нервы юноши. (14)Не­стер­пи­мая же вонь из рас­пи­воч­ных, ко­то­рых в этой части го­ро­да осо­бен­ное мно­же­ство, и пья­ные, по­ми­нут­но по­па­дав­ши­е­ся, не­смот­ря на буд­нее время, до­вер­ши­ли от­вра­ти­тель­ный и груст­ный ко­ло­рит кар­ти­ны. (15)Чув­ство глу­бо­чай­ше­го омер­зе­ния мельк­ну­ло на

миг в тон­ких чер­тах мо­ло­до­го че­ло­ве­ка. (16)Кста­ти, он был за­ме­ча­тель­но хорош собою, с пре­крас­ны­ми тем­ны­ми гла­за­ми, тёмно-рус, ро­стом выше сред­не­го, тонок и стро­ен. (17)Но скоро он впал как бы в глу­бо­кую за­дум­чи­вость, даже, вер­нее ска­зать, как бы в какое-то за­бытьё, и пошёл, уже не за­ме­чая окру­жа­ю­ще­го, да и не желая его за­ме­чать. (18)Из­ред­ка толь­ко бор­мо­тал он что-то про себя, от своей при­выч­ки к мо­но­ло­гам, в ко­то­рой он сей­час сам себе при­знал­ся. (19)В эту же ми­ну­ту он и сам со­зна­вал, что мысли его порою ме­ша­ют­ся и что он очень слаб: вто­рой день как уж он почти со­всем ни­че­го не ел.

(20)Он был до того худо одет, что иной, даже и при­выч­ный че­ло­век, по­со­ве­стил­ся бы днём вы­хо­дить в таких лох­мо­тьях на улицу. (21)Впро­чем, квар­тал был таков, что ко­стю­мом здесь было труд­но кого-ни­будь уди­вить. (22)Бли­зость Сен­ной, оби­лие из­вест­ных за­ве­де­ний и, по пре­иму­ще­ству, це­хо­вое и ре­мес­лен­ное на­се­ле­ние, ску­чен­ное в этих се­ре­дин­ных пе­тер­бург­ских ули­цах и пе­ре­ул­ках, пест­ри­ли ино­гда общую па­но­ра­му та­ки­ми субъ­ек­та­ми, что стран­но было бы и удив­лять­ся при встре­че с иной фи­гу­рой. (23)А между тем, когда один пья­ный,

ко­то­ро­го не­из­вест­но по­че­му и куда про­во­зи­ли в это время по улице в огром­ной те­ле­ге, за­пряжённой огром­ною ло­мо­вою ло­ша­дью, крик­нул ему вдруг, про­ез­жая: (24)«Эй, ты, не­мец­кий шляп­ник!» – и за­орал во всё горло, ука­зы­вая на него рукой, – мо­ло­дой че­ло­век вдруг оста­но­вил­ся и су­до­рож­но схва­тил­ся за шляпу. (25)Шляпа эта была вы­со­кая, круг­лая, цим­мер­ма­нов­ская, но вся уже из­но­шен­ная, со­всем рыжая, вся в дырах и пят­нах, без полей и самым без­об­раз­ней­шим углом за­ло­мив­ша­я­ся на сто­ро­ну. (26)Но не стыд, а со­всем дру­гое чув­ство, по­хо­жее на испуг, охва­ти­ло его.

(27)– Я так и знал! – бор­мо­тал он в сму­ще­нии, – я так и думал! (28)Это уж всего сквер­нее! (29)Вот эда­кая какая-ни­будь глу­пость, какая-ни­будь пош­лей­шая ме­лочь, весь за­мы­сел может ис­пор­тить! (30)Да, слиш­ком при­мет­ная шляпа… (31)Смеш­ная, по­то­му и при­мет­ная… (32)К моим лох­мо­тьям не­пре­мен­но нужна фу­раж­ка, хотя бы ста­рый блин какой-ни­будь, а не этот урод. (33)Никто таких не носит, за вер­сту за­ме­тят, за­пом­нят… глав­ное – потом за­пом­нят, ан и улика. (34)Тут нужно быть как можно не­при­мет­нее… (35)Ме­ло­чи, ме­ло­чи глав­ное!.. (36)Вот

эти-то ме­ло­чи и губят все­гда и всё…

Ф. До­сто­ев­ский. «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние», 1866 г

(1)В на­ча­ле июля, в чрез­вы­чай­но жар­кое время, под вечер, один мо­ло­дой че­ло­век вышел из своей ка­мор­ки, ко­то­рую на­ни­мал от своих жиль­цов в С-м пе­ре­ул­ке, на улицу и мед­лен­но, как бы в не­ре­ши­мо­сти, от­пра­вил­ся к К-ну мосту.

(2)Он бла­го­по­луч­но из­бег­нул встре­чи со своею хо­зяй­кой на лест­ни­це. (3)Ка­мор­ка его при­хо­ди­лась под самою кров­лей вы­со­ко­го пя­ти­этаж­но­го дома и по­хо­ди­ла более на шкаф, чем на квар­ти­ру. (4)Квар­тир­ная же хо­зяй­ка его, у ко­то­рой он на­ни­мал эту ка­мор­ку с обе­дом и при­слу­гой, по­ме­ща­лась одною лест­ни­цею ниже, в от­дель­ной квар­ти­ре, и каж­дый раз, при вы­хо­де на улицу, ему не­пре­мен­но надо было про­хо­дить мимо хо­зяй­ки­ной кухни, почти все­гда на­стежь отворённой на лест­ни­цу. (5)И каж­дый раз мо­ло­дой че­ло­век, про­хо­дя мимо, чув­ство­вал какое-то бо­лез­нен­ное и трус­ли­вое ощу­ще­ние, ко­то­ро­го сты­дил­ся и от ко­то­ро­го мор­щил­ся. (6)Он был дол­жен кру­гом хо­зяй­ке и бо­ял­ся с нею встре­тить­ся.

(7)Не то чтоб он был так трус­лив и забит, со­всем даже на­про­тив; но с не­ко­то­ро­го вре­ме­ни он был в раз­дра­жи­тель­ном и на­пряжённом со­сто­я­нии, по­хо­жем на ипо­хон­дрию. (8)Он до того углу­бил­ся в себя и уеди­нил­ся от всех, что бо­ял­ся даже вся­кой встре­чи, не толь­ко встре­чи с хо­зяй­кой. (9)Он был за­дав­лен бед­но­стью; но даже стеснённое по­ло­же­ние пе­ре­ста­ло в по­след­нее время тя­го­тить его. (10)На­сущ­ны­ми де­ла­ми сво­и­ми он со­всем пе­ре­стал и не хотел за­ни­мать­ся. (11)Ни­ка­кой хо­зяй­ки, в сущ­но­сти, он не бо­ял­ся, что бы та ни за­мыш­ля­ла про­тив

него. (12)Но оста­нав­ли­вать­ся на лест­ни­це, слу­шать вся­кий вздор про всю эту обы­ден­ную дре­бе­день, до ко­то­рой ему нет ни­ка­ко­го дела, все эти при­ста­ва­ния о пла­те­же, угро­зы, жа­ло­бы, и при этом са­мо­му из­во­ра­чи­вать­ся, из­ви­нять­ся, лгать, – нет уж, лучше про­скольз­нуть как-ни­будь кош­кой по лест­ни­це и улиз­нуть, чтобы никто не видал.

(13)На улице жара сто­я­ла страш­ная, к тому же ду­хо­та, тол­кот­ня, всюду извёстка, леса, кир­пич, пыль и та осо­бен­ная лет­няя вонь, столь из­вест­ная каж­до­му пе­тер­бурж­цу, не име­ю­ще­му воз­мож­но­сти на­нять дачу, – всё это разом не­при­ят­но по­тряс­ло и без того уже рас­стро­ен­ные нервы юноши. (14)Не­стер­пи­мая же вонь из рас­пи­воч­ных, ко­то­рых в этой части го­ро­да осо­бен­ное мно­же­ство, и пья­ные, по­ми­нут­но по­па­дав­ши­е­ся, не­смот­ря на буд­нее время, до­вер­ши­ли от­вра­ти­тель­ный и груст­ный ко­ло­рит кар­ти­ны. (15)Чув­ство глу­бо­чай­ше­го омер­зе­ния мельк­ну­ло на

миг в тон­ких чер­тах мо­ло­до­го че­ло­ве­ка. (16)Кста­ти, он был за­ме­ча­тель­но хорош собою, с пре­крас­ны­ми тем­ны­ми гла­за­ми, тёмно-рус, ро­стом выше сред­не­го, тонок и стро­ен. (17)Но скоро он впал как бы в глу­бо­кую за­дум­чи­вость, даже, вер­нее ска­зать, как бы в какое-то за­бытьё, и пошёл, уже не за­ме­чая окру­жа­ю­ще­го, да и не желая его за­ме­чать. (18)Из­ред­ка толь­ко бор­мо­тал он что-то про себя, от своей при­выч­ки к мо­но­ло­гам, в ко­то­рой он сей­час сам себе при­знал­ся. (19)В эту же ми­ну­ту он и сам со­зна­вал, что мысли его порою ме­ша­ют­ся и что он очень слаб: вто­рой день как уж он почти со­всем ни­че­го не ел.

(20)Он был до того худо одет, что иной, даже и при­выч­ный че­ло­век, по­со­ве­стил­ся бы днём вы­хо­дить в таких лох­мо­тьях на улицу. (21)Впро­чем, квар­тал был таков, что ко­стю­мом здесь было труд­но кого-ни­будь уди­вить. (22)Бли­зость Сен­ной, оби­лие из­вест­ных за­ве­де­ний и, по пре­иму­ще­ству, це­хо­вое и ре­мес­лен­ное на­се­ле­ние, ску­чен­ное в этих се­ре­дин­ных пе­тер­бург­ских ули­цах и пе­ре­ул­ках, пест­ри­ли ино­гда общую па­но­ра­му та­ки­ми субъ­ек­та­ми, что стран­но было бы и удив­лять­ся при встре­че с иной фи­гу­рой. (23)А между тем, когда один пья­ный,

ко­то­ро­го не­из­вест­но по­че­му и куда про­во­зи­ли в это время по улице в огром­ной те­ле­ге, за­пряжённой огром­ною ло­мо­вою ло­ша­дью, крик­нул ему вдруг, про­ез­жая: (24)«Эй, ты, не­мец­кий шляп­ник!» – и за­орал во всё горло, ука­зы­вая на него рукой, – мо­ло­дой че­ло­век вдруг оста­но­вил­ся и су­до­рож­но схва­тил­ся за шляпу. (25)Шляпа эта была вы­со­кая, круг­лая, цим­мер­ма­нов­ская, но вся уже из­но­шен­ная, со­всем рыжая, вся в дырах и пят­нах, без полей и самым без­об­раз­ней­шим углом за­ло­мив­ша­я­ся на сто­ро­ну. (26)Но не стыд, а со­всем дру­гое чув­ство, по­хо­жее на испуг, охва­ти­ло его.

(27)– Я так и знал! – бор­мо­тал он в сму­ще­нии, – я так и думал! (28)Это уж всего сквер­нее! (29)Вот эда­кая какая-ни­будь глу­пость, какая-ни­будь пош­лей­шая ме­лочь, весь за­мы­сел может ис­пор­тить! (30)Да, слиш­ком при­мет­ная шляпа… (31)Смеш­ная, по­то­му и при­мет­ная… (32)К моим лох­мо­тьям не­пре­мен­но нужна фу­раж­ка, хотя бы ста­рый блин какой-ни­будь, а не этот урод. (33)Никто таких не носит, за вер­сту за­ме­тят, за­пом­нят… глав­ное – потом за­пом­нят, ан и улика. (34)Тут нужно быть как можно не­при­мет­нее… (35)Ме­ло­чи, ме­ло­чи глав­ное!.. (36)Вот

эти-то ме­ло­чи и губят все­гда и всё…

Ф. До­сто­ев­ский. «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние», 1866 г

(1)В на­ча­ле июля, в чрез­вы­чай­но жар­кое время, под вечер, один мо­ло­дой че­ло­век вышел из своей ка­мор­ки, ко­то­рую на­ни­мал от своих жиль­цов в С-м пе­ре­ул­ке, на улицу и мед­лен­но, как бы в не­ре­ши­мо­сти, от­пра­вил­ся к К-ну мосту.

(2)Он бла­го­по­луч­но из­бег­нул встре­чи со своею хо­зяй­кой на лест­ни­це. (3)Ка­мор­ка его при­хо­ди­лась под самою кров­лей вы­со­ко­го пя­ти­этаж­но­го дома и по­хо­ди­ла более на шкаф, чем на квар­ти­ру. (4)Квар­тир­ная же хо­зяй­ка его, у ко­то­рой он на­ни­мал эту ка­мор­ку с обе­дом и при­слу­гой, по­ме­ща­лась одною лест­ни­цею ниже, в от­дель­ной квар­ти­ре, и каж­дый раз, при вы­хо­де на улицу, ему не­пре­мен­но надо было про­хо­дить мимо хо­зяй­ки­ной кухни, почти все­гда на­стежь отворённой на лест­ни­цу. (5)И каж­дый раз мо­ло­дой че­ло­век, про­хо­дя мимо, чув­ство­вал какое-то бо­лез­нен­ное и трус­ли­вое ощу­ще­ние, ко­то­ро­го сты­дил­ся и от ко­то­ро­го мор­щил­ся. (6)Он был дол­жен кру­гом хо­зяй­ке и бо­ял­ся с нею встре­тить­ся.

(7)Не то чтоб он был так трус­лив и забит, со­всем даже на­про­тив; но с не­ко­то­ро­го вре­ме­ни он был в раз­дра­жи­тель­ном и на­пряжённом со­сто­я­нии, по­хо­жем на ипо­хон­дрию. (8)Он до того углу­бил­ся в себя и уеди­нил­ся от всех, что бо­ял­ся даже вся­кой встре­чи, не толь­ко встре­чи с хо­зяй­кой. (9)Он был за­дав­лен бед­но­стью; но даже стеснённое по­ло­же­ние пе­ре­ста­ло в по­след­нее время тя­го­тить его. (10)На­сущ­ны­ми де­ла­ми сво­и­ми он со­всем пе­ре­стал и не хотел за­ни­мать­ся. (11)Ни­ка­кой хо­зяй­ки, в сущ­но­сти, он не бо­ял­ся, что бы та ни за­мыш­ля­ла про­тив

него. (12)Но оста­нав­ли­вать­ся на лест­ни­це, слу­шать вся­кий вздор про всю эту обы­ден­ную дре­бе­день, до ко­то­рой ему нет ни­ка­ко­го дела, все эти при­ста­ва­ния о пла­те­же, угро­зы, жа­ло­бы, и при этом са­мо­му из­во­ра­чи­вать­ся, из­ви­нять­ся, лгать, – нет уж, лучше про­скольз­нуть как-ни­будь кош­кой по лест­ни­це и улиз­нуть, чтобы никто не видал.

(13)На улице жара сто­я­ла страш­ная, к тому же ду­хо­та, тол­кот­ня, всюду извёстка, леса, кир­пич, пыль и та осо­бен­ная лет­няя вонь, столь из­вест­ная каж­до­му пе­тер­бурж­цу, не име­ю­ще­му воз­мож­но­сти на­нять дачу, – всё это разом не­при­ят­но по­тряс­ло и без того уже рас­стро­ен­ные нервы юноши. (14)Не­стер­пи­мая же вонь из рас­пи­воч­ных, ко­то­рых в этой части го­ро­да осо­бен­ное мно­же­ство, и пья­ные, по­ми­нут­но по­па­дав­ши­е­ся, не­смот­ря на буд­нее время, до­вер­ши­ли от­вра­ти­тель­ный и груст­ный ко­ло­рит кар­ти­ны. (15)Чув­ство глу­бо­чай­ше­го омер­зе­ния мельк­ну­ло на

миг в тон­ких чер­тах мо­ло­до­го че­ло­ве­ка. (16)Кста­ти, он был за­ме­ча­тель­но хорош собою, с пре­крас­ны­ми тем­ны­ми гла­за­ми, тёмно-рус, ро­стом выше сред­не­го, тонок и стро­ен. (17)Но скоро он впал как бы в глу­бо­кую за­дум­чи­вость, даже, вер­нее ска­зать, как бы в какое-то за­бытьё, и пошёл, уже не за­ме­чая окру­жа­ю­ще­го, да и не желая его за­ме­чать. (18)Из­ред­ка толь­ко бор­мо­тал он что-то про себя, от своей при­выч­ки к мо­но­ло­гам, в ко­то­рой он сей­час сам себе при­знал­ся. (19)В эту же ми­ну­ту он и сам со­зна­вал, что мысли его порою ме­ша­ют­ся и что он очень слаб: вто­рой день как уж он почти со­всем ни­че­го не ел.

(20)Он был до того худо одет, что иной, даже и при­выч­ный че­ло­век, по­со­ве­стил­ся бы днём вы­хо­дить в таких лох­мо­тьях на улицу. (21)Впро­чем, квар­тал был таков, что ко­стю­мом здесь было труд­но кого-ни­будь уди­вить. (22)Бли­зость Сен­ной, оби­лие из­вест­ных за­ве­де­ний и, по пре­иму­ще­ству, це­хо­вое и ре­мес­лен­ное на­се­ле­ние, ску­чен­ное в этих се­ре­дин­ных пе­тер­бург­ских ули­цах и пе­ре­ул­ках, пест­ри­ли ино­гда общую па­но­ра­му та­ки­ми субъ­ек­та­ми, что стран­но было бы и удив­лять­ся при встре­че с иной фи­гу­рой. (23)А между тем, когда один пья­ный,

ко­то­ро­го не­из­вест­но по­че­му и куда про­во­зи­ли в это время по улице в огром­ной те­ле­ге, за­пряжённой огром­ною ло­мо­вою ло­ша­дью, крик­нул ему вдруг, про­ез­жая: (24)«Эй, ты, не­мец­кий шляп­ник!» – и за­орал во всё горло, ука­зы­вая на него рукой, – мо­ло­дой че­ло­век вдруг оста­но­вил­ся и су­до­рож­но схва­тил­ся за шляпу. (25)Шляпа эта была вы­со­кая, круг­лая, цим­мер­ма­нов­ская, но вся уже из­но­шен­ная, со­всем рыжая, вся в дырах и пят­нах, без полей и самым без­об­раз­ней­шим углом за­ло­мив­ша­я­ся на сто­ро­ну. (26)Но не стыд, а со­всем дру­гое чув­ство, по­хо­жее на испуг, охва­ти­ло его.

(27)– Я так и знал! – бор­мо­тал он в сму­ще­нии, – я так и думал! (28)Это уж всего сквер­нее! (29)Вот эда­кая какая-ни­будь глу­пость, какая-ни­будь пош­лей­шая ме­лочь, весь за­мы­сел может ис­пор­тить! (30)Да, слиш­ком при­мет­ная шляпа… (31)Смеш­ная, по­то­му и при­мет­ная… (32)К моим лох­мо­тьям не­пре­мен­но нужна фу­раж­ка, хотя бы ста­рый блин какой-ни­будь, а не этот урод. (33)Никто таких не носит, за вер­сту за­ме­тят, за­пом­нят… глав­ное – потом за­пом­нят, ан и улика. (34)Тут нужно быть как можно не­при­мет­нее… (35)Ме­ло­чи, ме­ло­чи глав­ное!.. (36)Вот

эти-то ме­ло­чи и губят все­гда и всё…

Ф. До­сто­ев­ский. «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние», 1866 г

(1)В на­ча­ле июля, в чрез­вы­чай­но жар­кое время, под вечер, один мо­ло­дой че­ло­век вышел из своей ка­мор­ки, ко­то­рую на­ни­мал от своих жиль­цов в С-м пе­ре­ул­ке, на улицу и мед­лен­но, как бы в не­ре­ши­мо­сти, от­пра­вил­ся к К-ну мосту.

(2)Он бла­го­по­луч­но из­бег­нул встре­чи со своею хо­зяй­кой на лест­ни­це. (3)Ка­мор­ка его при­хо­ди­лась под самою кров­лей вы­со­ко­го пя­ти­этаж­но­го дома и по­хо­ди­ла более на шкаф, чем на квар­ти­ру. (4)Квар­тир­ная же хо­зяй­ка его, у ко­то­рой он на­ни­мал эту ка­мор­ку с обе­дом и при­слу­гой, по­ме­ща­лась одною лест­ни­цею ниже, в от­дель­ной квар­ти­ре, и каж­дый раз, при вы­хо­де на улицу, ему не­пре­мен­но надо было про­хо­дить мимо хо­зяй­ки­ной кухни, почти все­гда на­стежь отворённой на лест­ни­цу. (5)И каж­дый раз мо­ло­дой че­ло­век, про­хо­дя мимо, чув­ство­вал какое-то бо­лез­нен­ное и трус­ли­вое ощу­ще­ние, ко­то­ро­го сты­дил­ся и от ко­то­ро­го мор­щил­ся. (6)Он был дол­жен кру­гом хо­зяй­ке и бо­ял­ся с нею встре­тить­ся.

(7)Не то чтоб он был так трус­лив и забит, со­всем даже на­про­тив; но с не­ко­то­ро­го вре­ме­ни он был в раз­дра­жи­тель­ном и на­пряжённом со­сто­я­нии, по­хо­жем на ипо­хон­дрию. (8)Он до того углу­бил­ся в себя и уеди­нил­ся от всех, что бо­ял­ся даже вся­кой встре­чи, не толь­ко встре­чи с хо­зяй­кой. (9)Он был за­дав­лен бед­но­стью; но даже стеснённое по­ло­же­ние пе­ре­ста­ло в по­след­нее время тя­го­тить его. (10)На­сущ­ны­ми де­ла­ми сво­и­ми он со­всем пе­ре­стал и не хотел за­ни­мать­ся. (11)Ни­ка­кой хо­зяй­ки, в сущ­но­сти, он не бо­ял­ся, что бы та ни за­мыш­ля­ла про­тив

него. (12)Но оста­нав­ли­вать­ся на лест­ни­це, слу­шать вся­кий вздор про всю эту обы­ден­ную дре­бе­день, до ко­то­рой ему нет ни­ка­ко­го дела, все эти при­ста­ва­ния о пла­те­же, угро­зы, жа­ло­бы, и при этом са­мо­му из­во­ра­чи­вать­ся, из­ви­нять­ся, лгать, – нет уж, лучше про­скольз­нуть как-ни­будь кош­кой по лест­ни­це и улиз­нуть, чтобы никто не видал.

(13)На улице жара сто­я­ла страш­ная, к тому же ду­хо­та, тол­кот­ня, всюду извёстка, леса, кир­пич, пыль и та осо­бен­ная лет­няя вонь, столь из­вест­ная каж­до­му пе­тер­бурж­цу, не име­ю­ще­му воз­мож­но­сти на­нять дачу, – всё это разом не­при­ят­но по­тряс­ло и без того уже рас­стро­ен­ные нервы юноши. (14)Не­стер­пи­мая же вонь из рас­пи­воч­ных, ко­то­рых в этой части го­ро­да осо­бен­ное мно­же­ство, и пья­ные, по­ми­нут­но по­па­дав­ши­е­ся, не­смот­ря на буд­нее время, до­вер­ши­ли от­вра­ти­тель­ный и груст­ный ко­ло­рит кар­ти­ны. (15)Чув­ство глу­бо­чай­ше­го омер­зе­ния мельк­ну­ло на

миг в тон­ких чер­тах мо­ло­до­го че­ло­ве­ка. (16)Кста­ти, он был за­ме­ча­тель­но хорош собою, с пре­крас­ны­ми тем­ны­ми гла­за­ми, тёмно-рус, ро­стом выше сред­не­го, тонок и стро­ен. (17)Но скоро он впал как бы в глу­бо­кую за­дум­чи­вость, даже, вер­нее ска­зать, как бы в какое-то за­бытьё, и пошёл, уже не за­ме­чая окру­жа­ю­ще­го, да и не желая его за­ме­чать. (18)Из­ред­ка толь­ко бор­мо­тал он что-то про себя, от своей при­выч­ки к мо­но­ло­гам, в ко­то­рой он сей­час сам себе при­знал­ся. (19)В эту же ми­ну­ту он и сам со­зна­вал, что мысли его порою ме­ша­ют­ся и что он очень слаб: вто­рой день как уж он почти со­всем ни­че­го не ел.

(20)Он был до того худо одет, что иной, даже и при­выч­ный че­ло­век, по­со­ве­стил­ся бы днём вы­хо­дить в таких лох­мо­тьях на улицу. (21)Впро­чем, квар­тал был таков, что ко­стю­мом здесь было труд­но кого-ни­будь уди­вить. (22)Бли­зость Сен­ной, оби­лие из­вест­ных за­ве­де­ний и, по пре­иму­ще­ству, це­хо­вое и ре­мес­лен­ное на­се­ле­ние, ску­чен­ное в этих се­ре­дин­ных пе­тер­бург­ских ули­цах и пе­ре­ул­ках, пест­ри­ли ино­гда общую па­но­ра­му та­ки­ми субъ­ек­та­ми, что стран­но было бы и удив­лять­ся при встре­че с иной фи­гу­рой. (23)А между тем, когда один пья­ный,

ко­то­ро­го не­из­вест­но по­че­му и куда про­во­зи­ли в это время по улице в огром­ной те­ле­ге, за­пряжённой огром­ною ло­мо­вою ло­ша­дью, крик­нул ему вдруг, про­ез­жая: (24)«Эй, ты, не­мец­кий шляп­ник!» – и за­орал во всё горло, ука­зы­вая на него рукой, – мо­ло­дой че­ло­век вдруг оста­но­вил­ся и су­до­рож­но схва­тил­ся за шляпу. (25)Шляпа эта была вы­со­кая, круг­лая, цим­мер­ма­нов­ская, но вся уже из­но­шен­ная, со­всем рыжая, вся в дырах и пят­нах, без полей и самым без­об­раз­ней­шим углом за­ло­мив­ша­я­ся на сто­ро­ну. (26)Но не стыд, а со­всем дру­гое чув­ство, по­хо­жее на испуг, охва­ти­ло его.

(27)– Я так и знал! – бор­мо­тал он в сму­ще­нии, – я так и думал! (28)Это уж всего сквер­нее! (29)Вот эда­кая какая-ни­будь глу­пость, какая-ни­будь пош­лей­шая ме­лочь, весь за­мы­сел может ис­пор­тить! (30)Да, слиш­ком при­мет­ная шляпа… (31)Смеш­ная, по­то­му и при­мет­ная… (32)К моим лох­мо­тьям не­пре­мен­но нужна фу­раж­ка, хотя бы ста­рый блин какой-ни­будь, а не этот урод. (33)Никто таких не носит, за вер­сту за­ме­тят, за­пом­нят… глав­ное – потом за­пом­нят, ан и улика. (34)Тут нужно быть как можно не­при­мет­нее… (35)Ме­ло­чи, ме­ло­чи глав­ное!.. (36)Вот

эти-то ме­ло­чи и губят все­гда и всё…

Ф. До­сто­ев­ский. «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние», 1866 г

(1)В на­ча­ле июля, в чрез­вы­чай­но жар­кое время, под вечер, один мо­ло­дой че­ло­век вышел из своей ка­мор­ки, ко­то­рую на­ни­мал от своих жиль­цов в С-м пе­ре­ул­ке, на улицу и мед­лен­но, как бы в не­ре­ши­мо­сти, от­пра­вил­ся к К-ну мосту.

(2)Он бла­го­по­луч­но из­бег­нул встре­чи со своею хо­зяй­кой на лест­ни­це. (3)Ка­мор­ка его при­хо­ди­лась под самою кров­лей вы­со­ко­го пя­ти­этаж­но­го дома и по­хо­ди­ла более на шкаф, чем на квар­ти­ру. (4)Квар­тир­ная же хо­зяй­ка его, у ко­то­рой он на­ни­мал эту ка­мор­ку с обе­дом и при­слу­гой, по­ме­ща­лась одною лест­ни­цею ниже, в от­дель­ной квар­ти­ре, и каж­дый раз, при вы­хо­де на улицу, ему не­пре­мен­но надо было про­хо­дить мимо хо­зяй­ки­ной кухни, почти все­гда на­стежь отворённой на лест­ни­цу. (5)И каж­дый раз мо­ло­дой че­ло­век, про­хо­дя мимо, чув­ство­вал какое-то бо­лез­нен­ное и трус­ли­вое ощу­ще­ние, ко­то­ро­го сты­дил­ся и от ко­то­ро­го мор­щил­ся. (6)Он был дол­жен кру­гом хо­зяй­ке и бо­ял­ся с нею встре­тить­ся.

(7)Не то чтоб он был так трус­лив и забит, со­всем даже на­про­тив; но с не­ко­то­ро­го вре­ме­ни он был в раз­дра­жи­тель­ном и на­пряжённом со­сто­я­нии, по­хо­жем на ипо­хон­дрию. (8)Он до того углу­бил­ся в себя и уеди­нил­ся от всех, что бо­ял­ся даже вся­кой встре­чи, не толь­ко встре­чи с хо­зяй­кой. (9)Он был за­дав­лен бед­но­стью; но даже стеснённое по­ло­же­ние пе­ре­ста­ло в по­след­нее время тя­го­тить его. (10)На­сущ­ны­ми де­ла­ми сво­и­ми он со­всем пе­ре­стал и не хотел за­ни­мать­ся. (11)Ни­ка­кой хо­зяй­ки, в сущ­но­сти, он не бо­ял­ся, что бы та ни за­мыш­ля­ла про­тив

него. (12)Но оста­нав­ли­вать­ся на лест­ни­це, слу­шать вся­кий вздор про всю эту обы­ден­ную дре­бе­день, до ко­то­рой ему нет ни­ка­ко­го дела, все эти при­ста­ва­ния о пла­те­же, угро­зы, жа­ло­бы, и при этом са­мо­му из­во­ра­чи­вать­ся, из­ви­нять­ся, лгать, – нет уж, лучше про­скольз­нуть как-ни­будь кош­кой по лест­ни­це и улиз­нуть, чтобы никто не видал.

(13)На улице жара сто­я­ла страш­ная, к тому же ду­хо­та, тол­кот­ня, всюду извёстка, леса, кир­пич, пыль и та осо­бен­ная лет­няя вонь, столь из­вест­ная каж­до­му пе­тер­бурж­цу, не име­ю­ще­му воз­мож­но­сти на­нять дачу, – всё это разом не­при­ят­но по­тряс­ло и без того уже рас­стро­ен­ные нервы юноши. (14)Не­стер­пи­мая же вонь из рас­пи­воч­ных, ко­то­рых в этой части го­ро­да осо­бен­ное мно­же­ство, и пья­ные, по­ми­нут­но по­па­дав­ши­е­ся, не­смот­ря на буд­нее время, до­вер­ши­ли от­вра­ти­тель­ный и груст­ный ко­ло­рит кар­ти­ны. (15)Чув­ство глу­бо­чай­ше­го омер­зе­ния мельк­ну­ло на

миг в тон­ких чер­тах мо­ло­до­го че­ло­ве­ка. (16)Кста­ти, он был за­ме­ча­тель­но хорош собою, с пре­крас­ны­ми тем­ны­ми гла­за­ми, тёмно-рус, ро­стом выше сред­не­го, тонок и стро­ен. (17)Но скоро он впал как бы в глу­бо­кую за­дум­чи­вость, даже, вер­нее ска­зать, как бы в какое-то за­бытьё, и пошёл, уже не за­ме­чая окру­жа­ю­ще­го, да и не желая его за­ме­чать. (18)Из­ред­ка толь­ко бор­мо­тал он что-то про себя, от своей при­выч­ки к мо­но­ло­гам, в ко­то­рой он сей­час сам себе при­знал­ся. (19)В эту же ми­ну­ту он и сам со­зна­вал, что мысли его порою ме­ша­ют­ся и что он очень слаб: вто­рой день как уж он почти со­всем ни­че­го не ел.

(20)Он был до того худо одет, что иной, даже и при­выч­ный че­ло­век, по­со­ве­стил­ся бы днём вы­хо­дить в таких лох­мо­тьях на улицу. (21)Впро­чем, квар­тал был таков, что ко­стю­мом здесь было труд­но кого-ни­будь уди­вить. (22)Бли­зость Сен­ной, оби­лие из­вест­ных за­ве­де­ний и, по пре­иму­ще­ству, це­хо­вое и ре­мес­лен­ное на­се­ле­ние, ску­чен­ное в этих се­ре­дин­ных пе­тер­бург­ских ули­цах и пе­ре­ул­ках, пест­ри­ли ино­гда общую па­но­ра­му та­ки­ми субъ­ек­та­ми, что стран­но было бы и удив­лять­ся при встре­че с иной фи­гу­рой. (23)А между тем, когда один пья­ный,

ко­то­ро­го не­из­вест­но по­че­му и куда про­во­зи­ли в это время по улице в огром­ной те­ле­ге, за­пряжённой огром­ною ло­мо­вою ло­ша­дью, крик­нул ему вдруг, про­ез­жая: (24)«Эй, ты, не­мец­кий шляп­ник!» – и за­орал во всё горло, ука­зы­вая на него рукой, – мо­ло­дой че­ло­век вдруг оста­но­вил­ся и су­до­рож­но схва­тил­ся за шляпу. (25)Шляпа эта была вы­со­кая, круг­лая, цим­мер­ма­нов­ская, но вся уже из­но­шен­ная, со­всем рыжая, вся в дырах и пят­нах, без полей и самым без­об­раз­ней­шим углом за­ло­мив­ша­я­ся на сто­ро­ну. (26)Но не стыд, а со­всем дру­гое чув­ство, по­хо­жее на испуг, охва­ти­ло его.

(27)– Я так и знал! – бор­мо­тал он в сму­ще­нии, – я так и думал! (28)Это уж всего сквер­нее! (29)Вот эда­кая какая-ни­будь глу­пость, какая-ни­будь пош­лей­шая ме­лочь, весь за­мы­сел может ис­пор­тить! (30)Да, слиш­ком при­мет­ная шляпа… (31)Смеш­ная, по­то­му и при­мет­ная… (32)К моим лох­мо­тьям не­пре­мен­но нужна фу­раж­ка, хотя бы ста­рый блин какой-ни­будь, а не этот урод. (33)Никто таких не носит, за вер­сту за­ме­тят, за­пом­нят… глав­ное – потом за­пом­нят, ан и улика. (34)Тут нужно быть как можно не­при­мет­нее… (35)Ме­ло­чи, ме­ло­чи глав­ное!.. (36)Вот

эти-то ме­ло­чи и губят все­гда и всё…

Ф. До­сто­ев­ский. «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние», 1866 г

(1)Вдруг рва­нул ветер, и с такой силой, что едва не вы­хва­тил у Егоруш­ки узе­лок и ро­го­жу; встре­пе­нув­шись, ро­го­жа рва­ну­лась во все сто­ро­ны и за­хло­па­ла по тюку и по лицу Егоруш­ки. (2)Ветер со сви­стом понёсся по степи, бес­по­ря­доч­но

за­кру­жил­ся и под­нял с тра­вою такой шум, что из-за него не было слыш­но ни грома, ни скри­па колёс. (3)Он дул с чёрной тучи, неся с собой об­ла­ка пыли и запах дождя и мок­рой земли. (4)Лун­ный свет за­ту­ма­нил­ся, стал как будто гряз­нее, звёзды ещё боль­ше на­хму­ри­лись, и видно было, как по краю до­ро­ги спе­ши­ли куда-то назад об­ла­ка пыли и их тени. (5)Те­перь, по всей ве­ро­ят­но­сти, вихри, кру­жась и увле­кая с земли пыль, сухую траву и перья, под­ни­ма­лись под самое небо; ве­ро­ят­но, около самой чёрной тучи ле­та­ли пе­ре­ка­ти-поле, и как, долж­но быть, им было страш­но! (6)Но сквозь пыль, за­леп­ляв­шую глаза, не было

видно ни­че­го, кроме блес­ка мол­ний.

(7)Егоруш­ка, думая, что сию ми­ну­ту польёт дождь, стал на ко­ле­ни и на­крыл­ся ро­го­жей.

(8)– Пан­тел­ле-ей! – крик­нул кто-то впе­ре­ди. – (9)А… а…ва!

(10)– Не слы­хать! – от­ве­тил гром­ко и на­рас­пев Пан­те­лей.

(11)– А…а…ва! Аря…а!

(12)За­гре­мел сер­ди­то гром, по­ка­тил­ся по небу спра­ва на­ле­во, потом назад и замер около пе­ред­них под­вод.

(13)– Свят, свят, свят, гос­подь Са­ва­оф, – про­шеп­тал Егоруш­ка, кре­стясь, – ис­полнь небо и земля славы твоея…

(14)Чер­но­та на небе рас­кры­ла рот и дых­ну­ла белым огнём; тот­час же опять за­гре­мел гром; едва он умолк, как мол­ния блес­ну­ла так ши­ро­ко, что Егоруш­ка сквозь щели ро­го­жи уви­дел вдруг всю боль­шую до­ро­гу до самой дали, всех под­вод­чи­ков и даже Ки­рю­хи­ну жи­лет­ку. (15)Чёрные лох­мо­тья слева уже под­ни­ма­лись квер­ху, и одно из них, гру­бое, не­ук­лю­жее, по­хо­жее на лапу с паль­ца­ми, тя­ну­лось к луне. (16)Егоруш­ка решил за­крыть креп­ко глаза, не об­ра­щать вни­ма­ния и ждать, когда всё кон­чит­ся.

(17)Дождь по­че­му-то долго не на­чи­нал­ся. (18)Егоруш­ка, на­де­ясь, что туча, быть может, ухо­дит мимо, вы­гля­нул из ро­го­жи. (19)Было страш­но темно. (20)Егоруш­ка не уви­дел ни Пан­те­лея, ни тюка, ни себя; по­ко­сил­ся он туда, где была не­дав­но луна, но там чер­не­ла такая же тьма, как и на возу. (21)А мол­нии в потёмках ка­за­лись белее и осле­пи­тель­нее, так что гла­зам было боль­но.

(22)– Пан­те­лей! – по­звал Егоруш­ка.

(23)От­ве­та не по­сле­до­ва­ло. (24)Но вот на­ко­нец ветер в по­след­ний раз рва­нул ро­го­жу и убе­жал куда-то. (25)По­слы­шал­ся ров­ный, спо­кой­ный шум. (26)Боль­шая хо­лод­ная капля упала на ко­ле­но Егоруш­ки, дру­гая по­полз­ла по руке. (27)Он за­ме­тил, что ко­ле­ни его не при­кры­ты, и хотел было по­пра­вить ро­го­жу, но в это время что-то по­сы­па­лось и за­сту­ча­ло по до­ро­ге, потом по ог­лоб­лям, по тюку. (28)Это был дождь. (29)Он и ро­го­жа как будто по­ня­ли друг друга, за­го­во­ри­ли о чём-то быст­ро, ве­се­ло и пре­про­тив­но, как две со­ро­ки.

А. Чехов. «Степь», 1888 г.

(1)Вдруг рва­нул ветер, и с такой силой, что едва не вы­хва­тил у Егоруш­ки узе­лок и ро­го­жу; встре­пе­нув­шись, ро­го­жа рва­ну­лась во все сто­ро­ны и за­хло­па­ла по тюку и по лицу Егоруш­ки. (2)Ветер со сви­стом понёсся по степи, бес­по­ря­доч­но

за­кру­жил­ся и под­нял с тра­вою такой шум, что из-за него не было слыш­но ни грома, ни скри­па колёс. (3)Он дул с чёрной тучи, неся с собой об­ла­ка пыли и запах дождя и мок­рой земли. (4)Лун­ный свет за­ту­ма­нил­ся, стал как будто гряз­нее, звёзды ещё боль­ше на­хму­ри­лись, и видно было, как по краю до­ро­ги спе­ши­ли куда-то назад об­ла­ка пыли и их тени. (5)Те­перь, по всей ве­ро­ят­но­сти, вихри, кру­жась и увле­кая с земли пыль, сухую траву и перья, под­ни­ма­лись под самое небо; ве­ро­ят­но, около самой чёрной тучи ле­та­ли пе­ре­ка­ти-поле, и как, долж­но быть, им было страш­но! (6)Но сквозь пыль, за­леп­ляв­шую глаза, не было

видно ни­че­го, кроме блес­ка мол­ний.

(7)Егоруш­ка, думая, что сию ми­ну­ту польёт дождь, стал на ко­ле­ни и на­крыл­ся ро­го­жей.

(8)– Пан­тел­ле-ей! – крик­нул кто-то впе­ре­ди. – (9)А… а…ва!

(10)– Не слы­хать! – от­ве­тил гром­ко и на­рас­пев Пан­те­лей.

(11)– А…а…ва! Аря…а!

(12)За­гре­мел сер­ди­то гром, по­ка­тил­ся по небу спра­ва на­ле­во, потом назад и замер около пе­ред­них под­вод.

(13)– Свят, свят, свят, гос­подь Са­ва­оф, – про­шеп­тал Егоруш­ка, кре­стясь, – ис­полнь небо и земля славы твоея…

(14)Чер­но­та на небе рас­кры­ла рот и дых­ну­ла белым огнём; тот­час же опять за­гре­мел гром; едва он умолк, как мол­ния блес­ну­ла так ши­ро­ко, что Егоруш­ка сквозь щели ро­го­жи уви­дел вдруг всю боль­шую до­ро­гу до самой дали, всех под­вод­чи­ков и даже Ки­рю­хи­ну жи­лет­ку. (15)Чёрные лох­мо­тья слева уже под­ни­ма­лись квер­ху, и одно из них, гру­бое, не­ук­лю­жее, по­хо­жее на лапу с паль­ца­ми, тя­ну­лось к луне. (16)Егоруш­ка решил за­крыть креп­ко глаза, не об­ра­щать вни­ма­ния и ждать, когда всё кон­чит­ся.

(17)Дождь по­че­му-то долго не на­чи­нал­ся. (18)Егоруш­ка, на­де­ясь, что туча, быть может, ухо­дит мимо, вы­гля­нул из ро­го­жи. (19)Было страш­но темно. (20)Егоруш­ка не уви­дел ни Пан­те­лея, ни тюка, ни себя; по­ко­сил­ся он туда, где была не­дав­но луна, но там чер­не­ла такая же тьма, как и на возу. (21)А мол­нии в потёмках ка­за­лись белее и осле­пи­тель­нее, так что гла­зам было боль­но.

(22)– Пан­те­лей! – по­звал Егоруш­ка.

(23)От­ве­та не по­сле­до­ва­ло. (24)Но вот на­ко­нец ветер в по­след­ний раз рва­нул ро­го­жу и убе­жал куда-то. (25)По­слы­шал­ся ров­ный, спо­кой­ный шум. (26)Боль­шая хо­лод­ная капля упала на ко­ле­но Егоруш­ки, дру­гая по­полз­ла по руке. (27)Он за­ме­тил, что ко­ле­ни его не при­кры­ты, и хотел было по­пра­вить ро­го­жу, но в это время что-то по­сы­па­лось и за­сту­ча­ло по до­ро­ге, потом по ог­лоб­лям, по тюку. (28)Это был дождь. (29)Он и ро­го­жа как будто по­ня­ли друг друга, за­го­во­ри­ли о чём-то быст­ро, ве­се­ло и пре­про­тив­но, как две со­ро­ки.

А. Чехов. «Степь», 1888 г.

(1)Вдруг рва­нул ветер, и с такой силой, что едва не вы­хва­тил у Егоруш­ки узе­лок и ро­го­жу; встре­пе­нув­шись, ро­го­жа рва­ну­лась во все сто­ро­ны и за­хло­па­ла по тюку и по лицу Егоруш­ки. (2)Ветер со сви­стом понёсся по степи, бес­по­ря­доч­но

за­кру­жил­ся и под­нял с тра­вою такой шум, что из-за него не было слыш­но ни грома, ни скри­па колёс. (3)Он дул с чёрной тучи, неся с собой об­ла­ка пыли и запах дождя и мок­рой земли. (4)Лун­ный свет за­ту­ма­нил­ся, стал как будто гряз­нее, звёзды ещё боль­ше на­хму­ри­лись, и видно было, как по краю до­ро­ги спе­ши­ли куда-то назад об­ла­ка пыли и их тени. (5)Те­перь, по всей ве­ро­ят­но­сти, вихри, кру­жась и увле­кая с земли пыль, сухую траву и перья, под­ни­ма­лись под самое небо; ве­ро­ят­но, около самой чёрной тучи ле­та­ли пе­ре­ка­ти-поле, и как, долж­но быть, им было страш­но! (6)Но сквозь пыль, за­леп­ляв­шую глаза, не было

видно ни­че­го, кроме блес­ка мол­ний.

(7)Егоруш­ка, думая, что сию ми­ну­ту польёт дождь, стал на ко­ле­ни и на­крыл­ся ро­го­жей.

(8)– Пан­тел­ле-ей! – крик­нул кто-то впе­ре­ди. – (9)А… а…ва!

(10)– Не слы­хать! – от­ве­тил гром­ко и на­рас­пев Пан­те­лей.

(11)– А…а…ва! Аря…а!

(12)За­гре­мел сер­ди­то гром, по­ка­тил­ся по небу спра­ва на­ле­во, потом назад и замер около пе­ред­них под­вод.

(13)– Свят, свят, свят, гос­подь Са­ва­оф, – про­шеп­тал Егоруш­ка, кре­стясь, – ис­полнь небо и земля славы твоея…

(14)Чер­но­та на небе рас­кры­ла рот и дых­ну­ла белым огнём; тот­час же опять за­гре­мел гром; едва он умолк, как мол­ния блес­ну­ла так ши­ро­ко, что Егоруш­ка сквозь щели ро­го­жи уви­дел вдруг всю боль­шую до­ро­гу до самой дали, всех под­вод­чи­ков и даже Ки­рю­хи­ну жи­лет­ку. (15)Чёрные лох­мо­тья слева уже под­ни­ма­лись квер­ху, и одно из них, гру­бое, не­ук­лю­жее, по­хо­жее на лапу с паль­ца­ми, тя­ну­лось к луне. (16)Егоруш­ка решил за­крыть креп­ко глаза, не об­ра­щать вни­ма­ния и ждать, когда всё кон­чит­ся.

(17)Дождь по­че­му-то долго не на­чи­нал­ся. (18)Егоруш­ка, на­де­ясь, что туча, быть может, ухо­дит мимо, вы­гля­нул из ро­го­жи. (19)Было страш­но темно. (20)Егоруш­ка не уви­дел ни Пан­те­лея, ни тюка, ни себя; по­ко­сил­ся он туда, где была не­дав­но луна, но там чер­не­ла такая же тьма, как и на возу. (21)А мол­нии в потёмках ка­за­лись белее и осле­пи­тель­нее, так что гла­зам было боль­но.

(22)– Пан­те­лей! – по­звал Егоруш­ка.

(23)От­ве­та не по­сле­до­ва­ло. (24)Но вот на­ко­нец ветер в по­след­ний раз рва­нул ро­го­жу и убе­жал куда-то. (25)По­слы­шал­ся ров­ный, спо­кой­ный шум. (26)Боль­шая хо­лод­ная капля упала на ко­ле­но Егоруш­ки, дру­гая по­полз­ла по руке. (27)Он за­ме­тил, что ко­ле­ни его не при­кры­ты, и хотел было по­пра­вить ро­го­жу, но в это время что-то по­сы­па­лось и за­сту­ча­ло по до­ро­ге, потом по ог­лоб­лям, по тюку. (28)Это был дождь. (29)Он и ро­го­жа как будто по­ня­ли друг друга, за­го­во­ри­ли о чём-то быст­ро, ве­се­ло и пре­про­тив­но, как две со­ро­ки.

А. Чехов. «Степь», 1888 г.

(1)Вдруг рва­нул ветер, и с такой силой, что едва не вы­хва­тил у Егоруш­ки узе­лок и ро­го­жу; встре­пе­нув­шись, ро­го­жа рва­ну­лась во все сто­ро­ны и за­хло­па­ла по тюку и по лицу Егоруш­ки. (2)Ветер со сви­стом понёсся по степи, бес­по­ря­доч­но

за­кру­жил­ся и под­нял с тра­вою такой шум, что из-за него не было слыш­но ни грома, ни скри­па колёс. (3)Он дул с чёрной тучи, неся с собой об­ла­ка пыли и запах дождя и мок­рой земли. (4)Лун­ный свет за­ту­ма­нил­ся, стал как будто гряз­нее, звёзды ещё боль­ше на­хму­ри­лись, и видно было, как по краю до­ро­ги спе­ши­ли куда-то назад об­ла­ка пыли и их тени. (5)Те­перь, по всей ве­ро­ят­но­сти, вихри, кру­жась и увле­кая с земли пыль, сухую траву и перья, под­ни­ма­лись под самое небо; ве­ро­ят­но, около самой чёрной тучи ле­та­ли пе­ре­ка­ти-поле, и как, долж­но быть, им было страш­но! (6)Но сквозь пыль, за­леп­ляв­шую глаза, не было

видно ни­че­го, кроме блес­ка мол­ний.

(7)Егоруш­ка, думая, что сию ми­ну­ту польёт дождь, стал на ко­ле­ни и на­крыл­ся ро­го­жей.

(8)– Пан­тел­ле-ей! – крик­нул кто-то впе­ре­ди. – (9)А… а…ва!

(10)– Не слы­хать! – от­ве­тил гром­ко и на­рас­пев Пан­те­лей.

(11)– А…а…ва! Аря…а!

(12)За­гре­мел сер­ди­то гром, по­ка­тил­ся по небу спра­ва на­ле­во, потом назад и замер около пе­ред­них под­вод.

(13)– Свят, свят, свят, гос­подь Са­ва­оф, – про­шеп­тал Егоруш­ка, кре­стясь, – ис­полнь небо и земля славы твоея…

(14)Чер­но­та на небе рас­кры­ла рот и дых­ну­ла белым огнём; тот­час же опять за­гре­мел гром; едва он умолк, как мол­ния блес­ну­ла так ши­ро­ко, что Егоруш­ка сквозь щели ро­го­жи уви­дел вдруг всю боль­шую до­ро­гу до самой дали, всех под­вод­чи­ков и даже Ки­рю­хи­ну жи­лет­ку. (15)Чёрные лох­мо­тья слева уже под­ни­ма­лись квер­ху, и одно из них, гру­бое, не­ук­лю­жее, по­хо­жее на лапу с паль­ца­ми, тя­ну­лось к луне. (16)Егоруш­ка решил за­крыть креп­ко глаза, не об­ра­щать вни­ма­ния и ждать, когда всё кон­чит­ся.

(17)Дождь по­че­му-то долго не на­чи­нал­ся. (18)Егоруш­ка, на­де­ясь, что туча, быть может, ухо­дит мимо, вы­гля­нул из ро­го­жи. (19)Было страш­но темно. (20)Егоруш­ка не уви­дел ни Пан­те­лея, ни тюка, ни себя; по­ко­сил­ся он туда, где была не­дав­но луна, но там чер­не­ла такая же тьма, как и на возу. (21)А мол­нии в потёмках ка­за­лись белее и осле­пи­тель­нее, так что гла­зам было боль­но.

(22)– Пан­те­лей! – по­звал Егоруш­ка.

(23)От­ве­та не по­сле­до­ва­ло. (24)Но вот на­ко­нец ветер в по­след­ний раз рва­нул ро­го­жу и убе­жал куда-то. (25)По­слы­шал­ся ров­ный, спо­кой­ный шум. (26)Боль­шая хо­лод­ная капля упала на ко­ле­но Егоруш­ки, дру­гая по­полз­ла по руке. (27)Он за­ме­тил, что ко­ле­ни его не при­кры­ты, и хотел было по­пра­вить ро­го­жу, но в это время что-то по­сы­па­лось и за­сту­ча­ло по до­ро­ге, потом по ог­лоб­лям, по тюку. (28)Это был дождь. (29)Он и ро­го­жа как будто по­ня­ли друг друга, за­го­во­ри­ли о чём-то быст­ро, ве­се­ло и пре­про­тив­но, как две со­ро­ки.

А. Чехов. «Степь», 1888 г.

(1)Вдруг рва­нул ветер, и с такой силой, что едва не вы­хва­тил у Егоруш­ки узе­лок и ро­го­жу; встре­пе­нув­шись, ро­го­жа рва­ну­лась во все сто­ро­ны и за­хло­па­ла по тюку и по лицу Егоруш­ки. (2)Ветер со сви­стом понёсся по степи, бес­по­ря­доч­но

за­кру­жил­ся и под­нял с тра­вою такой шум, что из-за него не было слыш­но ни грома, ни скри­па колёс. (3)Он дул с чёрной тучи, неся с собой об­ла­ка пыли и запах дождя и мок­рой земли. (4)Лун­ный свет за­ту­ма­нил­ся, стал как будто гряз­нее, звёзды ещё боль­ше на­хму­ри­лись, и видно было, как по краю до­ро­ги спе­ши­ли куда-то назад об­ла­ка пыли и их тени. (5)Те­перь, по всей ве­ро­ят­но­сти, вихри, кру­жась и увле­кая с земли пыль, сухую траву и перья, под­ни­ма­лись под самое небо; ве­ро­ят­но, около самой чёрной тучи ле­та­ли пе­ре­ка­ти-поле, и как, долж­но быть, им было страш­но! (6)Но сквозь пыль, за­леп­ляв­шую глаза, не было

видно ни­че­го, кроме блес­ка мол­ний.

(7)Егоруш­ка, думая, что сию ми­ну­ту польёт дождь, стал на ко­ле­ни и на­крыл­ся ро­го­жей.

(8)– Пан­тел­ле-ей! – крик­нул кто-то впе­ре­ди. – (9)А… а…ва!

(10)– Не слы­хать! – от­ве­тил гром­ко и на­рас­пев Пан­те­лей.

(11)– А…а…ва! Аря…а!

(12)За­гре­мел сер­ди­то гром, по­ка­тил­ся по небу спра­ва на­ле­во, потом назад и замер около пе­ред­них под­вод.

(13)– Свят, свят, свят, гос­подь Са­ва­оф, – про­шеп­тал Егоруш­ка, кре­стясь, – ис­полнь небо и земля славы твоея…

(14)Чер­но­та на небе рас­кры­ла рот и дых­ну­ла белым огнём; тот­час же опять за­гре­мел гром; едва он умолк, как мол­ния блес­ну­ла так ши­ро­ко, что Егоруш­ка сквозь щели ро­го­жи уви­дел вдруг всю боль­шую до­ро­гу до самой дали, всех под­вод­чи­ков и даже Ки­рю­хи­ну жи­лет­ку. (15)Чёрные лох­мо­тья слева уже под­ни­ма­лись квер­ху, и одно из них, гру­бое, не­ук­лю­жее, по­хо­жее на лапу с паль­ца­ми, тя­ну­лось к луне. (16)Егоруш­ка решил за­крыть креп­ко глаза, не об­ра­щать вни­ма­ния и ждать, когда всё кон­чит­ся.

(17)Дождь по­че­му-то долго не на­чи­нал­ся. (18)Егоруш­ка, на­де­ясь, что туча, быть может, ухо­дит мимо, вы­гля­нул из ро­го­жи. (19)Было страш­но темно. (20)Егоруш­ка не уви­дел ни Пан­те­лея, ни тюка, ни себя; по­ко­сил­ся он туда, где была не­дав­но луна, но там чер­не­ла такая же тьма, как и на возу. (21)А мол­нии в потёмках ка­за­лись белее и осле­пи­тель­нее, так что гла­зам было боль­но.

(22)– Пан­те­лей! – по­звал Егоруш­ка.

(23)От­ве­та не по­сле­до­ва­ло. (24)Но вот на­ко­нец ветер в по­след­ний раз рва­нул ро­го­жу и убе­жал куда-то. (25)По­слы­шал­ся ров­ный, спо­кой­ный шум. (26)Боль­шая хо­лод­ная капля упала на ко­ле­но Егоруш­ки, дру­гая по­полз­ла по руке. (27)Он за­ме­тил, что ко­ле­ни его не при­кры­ты, и хотел было по­пра­вить ро­го­жу, но в это время что-то по­сы­па­лось и за­сту­ча­ло по до­ро­ге, потом по ог­лоб­лям, по тюку. (28)Это был дождь. (29)Он и ро­го­жа как будто по­ня­ли друг друга, за­го­во­ри­ли о чём-то быст­ро, ве­се­ло и пре­про­тив­но, как две со­ро­ки.

А. Чехов. «Степь», 1888 г.

(1)Виль­гельм кон­чил с от­ли­чи­ем пан­си­он. (2)Он при­е­хал домой из Верро из­ряд­но вы­тя­нув­ший­ся, ходил по парку, читал Шил­ле­ра и мол­чал за­га­доч­но. (3)Усти­нья Яко­влев­на ви­де­ла, как, читая стихи, он обо­ра­чи­вал­ся быст­ро и, когда ни­ко­го кру­гом не было, при­жи­мал пла­ток к гла­зам. (4)Усти­нья Яко­влев­на не­за­мет­но для самой себя под­кла­ды­ва­ла потом ему за обе­дом кусок по­луч­ше. (5)Виль­гельм был уже боль­шой, ему шёл че­тыр­на­дца­тый год, и Усти­нья Яко­влев­на чув­ство­ва­ла, что нужно с ним что-то сде­лать. (6)Со­брал­ся совет. (7)При­е­хал к

ней в Пав­ловск мо­ло­дой кузен Аль­брехт, за­тя­ну­тый в гвар­дей­ские ло­си­ны, при­бы­ла тётка Брейт­копф, и был при­глашён ма­лень­кий седой ста­ри­чок, друг семьи, барон Ни­ко­лаи. (8)Ста­ри­чок был со­всем дрях­лый и нюхал фла­кон­чик с солью. (9)Кроме того, он был сластёна и то и дело гло­тал из ста­рин­ной бон­бо­ньер­ки ле­де­нец. (10)Это очень раз­вле­ка­ло его, и он с тру­дом мог со­сре­до­то­чить­ся. (11)Впро­чем, он вёл себя с боль­шим до­сто­ин­ством и толь­ко из­ред­ка путал имена и со­бы­тия.

(12)– Куда опре­де­лить Виль­гель­ма? – Усти­нья Яко­влев­на с не­ко­то­рым стра­хом смот­ре­ла на совет.

(13)– Виль­гель­ма? – пе­ре­спро­сил ста­ри­чок очень веж­ли­во. –

(14)Это Виль­гель­ма опре­де­лить? – и по­ню­хал фла­кон­чик.

(15)– Да, Виль­гель­ма, – ска­за­ла с тос­кою Усти­нья Яко­влев­на.

(16)Все мол­ча­ли.

(17)– В во­ен­ную служ­бу, в кор­пус, – ска­зал вдруг барон не­обы­чай­но твёрдо. – (18)Виль­гель­ма в во­ен­ную служ­бу.

(19)Аль­брехт чуть-чуть со­щу­рил­ся и ска­зал:

(20)– Но у Виль­гель­ма, ка­жет­ся, нет рас­по­ло­же­ния к во­ен­ной служ­бе.

(21)Усти­нье Яко­влев­не по­чу­ди­лось, что кузен го­во­рит не:

много свы­со­ка.

(22)– Во­ен­ная служ­ба для мо­ло­дых людей – это всё, – веско ска­зал барон, – хотя я сам ни­ко­гда не был во­ен­ным... (23)Его надо за­чис­лить в кор­пус.

(24)Он до­стал бон­бо­ньер­ку и за­со­сал ле­ден­чик.

(25)В это время Устинь­ка-Ма­лень­кая вбе­жа­ла к Виль­гель­му.

(26)– Виля, – ска­за­ла она, блед­нея, – иди по­слу­шай, там о тебе го­во­рят.

(27)Виля по­смот­рел на неё рас­се­ян­но. (28)Он уже два дня шеп­тал­ся с Сень­кой, дво­ро­вым маль­чиш­кой, по тёмным углам. (29)Днём он много писал что-то в тет­рад­ку, был мол­ча­лив и та­ин­ствен.

(30)– Обо мне?

(31)– Да, – за­шеп­та­ла Устинь­ка, ши­ро­ко рас­крыв глаза, – они хотят тебя от­дать на войну или в кор­пус.

(32)Виля вско­чил.

(33)– Ты зна­ешь на­вер­ное? – спро­сил он шёпотом.

(34)– Я толь­ко что слы­ша­ла, как барон ска­зал, что тебя нужно от­пра­вить на во­ен­ную служ­бу в кор­пус.

(35)– Хо­ро­шо, – ска­зал Виль­гельм, блед­ный и ре­ши­тель­ный, – ты мо­жешь идти.

(36)Он опять засел за тет­рад­ку и боль­ше не об­ра­щал на Устинь­ку ни­ка­ко­го вни­ма­ния.

(37)Совет про­дол­жал­ся.

(38)– У него ред­кие спо­соб­но­сти, – го­во­ри­ла, вол­ну­ясь, Усти­нья Яко­влев­на, – он рас­по­ло­жен к сти­хам, и потом, я думаю,

что во­ен­ная служ­ба ему не по­дойдёт.

(39)– Ах, к сти­хам, – ска­зал барон. – (40)Да, стихи – это уже дру­гое дело.

(41)Он по­мол­чал и до­ба­вил, глядя на тётку Брейт­копф:

(42)– Стихи – это ли­те­ра­ту­ра.

(43)Тётка Брейт­копф ска­за­ла мед­лен­но и от­че­ка­ни­вая каж­дое слово:

(44)– Он дол­жен по­сту­пить в Лицею.

(45)– Но ведь это, ка­жет­ся, во Фран­ции – Lycee1, – ска­зал барон рас­се­ян­но.

(46)– Нет, барон, это в Рос­сии, – с не­го­до­ва­ни­ем от­ре­за­ла тётка Брейт­копф, – это в Рос­сии, в Сар­ском Село, пол­ча­са ходь­бы от­сю­да. (47)Это будет бла­го­род­ное за­ве­де­ние. (48)Там долж­ны, ка­жет­ся, вос­пи­ты­вать­ся, – и тётка сде­ла­ла тор­же­ству­ю­щий жест в сто­ро­ну ба­ро­на, – ве­ли­кие кня­зья.

(49)– Пре­крас­но, – ска­зал барон ре­ши­тель­но, – он по­сту­па­ет в Lycee.

(50)Усти­нья Яко­влев­на по­ду­ма­ла:

(51)«Ах, какая пре­крас­ная мысль! (52)Это так близ­ко».

(53)Тётка при­от­кры­ла дверь и по­зва­ла:

(54)– Виль­гельм!

(55)Виль­гельм вошёл, смот­ря на всех стран­ным взгля­дом.

(56)– Будь вни­ма­те­лен, Виль­гельм, – тор­же­ствен­но ска­за­ла тётка Брейт­копф. (57)– Мы ре­ши­ли сей­час, что ты по­сту­пишь в Лицею. (58)Эта Лицея от­кры­ва­ет­ся со­всем не­да­ле­ко – в Цар­ском Селе. (59)Там тебя будут учить всему – и сти­хам тоже. (60)Там у тебя будут то­ва­ри­щи.

(61)Виль­гельм стоял как вко­пан­ный.

(62)– Барон Иоан­ни­кий Фёдо­ро­вич был так добр, что со­гла­сил­ся сам от­вез­ти тебя к ми­ни­стру.

(63)Барон пе­ре­стал со­сать ле­де­нец и с ин­те­ре­сом по­смот­рел на тётку.

(64)Тогда Виль­гельм, не го­во­ря ни слова, дви­нул­ся вон из ком­на­ты.

(65)– Что это с ним? – изу­ми­лась тётка.

(66)– Он рас­стро­ен, бед­ный маль­чик, – вздох­ну­ла Усти­нья Яко­влев­на.

(67)Виль­гельм не был рас­стро­ен. (68)Про­сто на эту ночь у него с Сень­кой был на­зна­чен побег в город Верро. (69)В го­ро­де Верро ждала его Мин­хен, дочка его по­чтен­но­го та­мош­не­го на­став­ни­ка. (70)Ей было всего две­на­дцать лет. (71)Виль­гельм перед отъ­ез­дом обе­щал, что по­хи­тит её из от­че­го дома и тайно с

ней об­вен­ча­ет­ся. (72)Сень­ка будет его со­про­вож­дать, а потом, когда они по­же­нят­ся, все втроём будут жить в какой-ни­будь хи­жи­не, вроде швей­цар­ско­го до­ми­ка, со­би­рать каж­дый день цветы и зем­ля­ни­ку и будут счаст­ли­вы.

¹ Лицей (франц.)

Ю. Ты­ня­нов. «Кюхля», 1925 г.

(1)Виль­гельм кон­чил с от­ли­чи­ем пан­си­он. (2)Он при­е­хал домой из Верро из­ряд­но вы­тя­нув­ший­ся, ходил по парку, читал Шил­ле­ра и мол­чал за­га­доч­но. (3)Усти­нья Яко­влев­на ви­де­ла, как, читая стихи, он обо­ра­чи­вал­ся быст­ро и, когда ни­ко­го кру­гом не было, при­жи­мал пла­ток к гла­зам. (4)Усти­нья Яко­влев­на не­за­мет­но для самой себя под­кла­ды­ва­ла потом ему за обе­дом кусок по­луч­ше. (5)Виль­гельм был уже боль­шой, ему шёл че­тыр­на­дца­тый год, и Усти­нья Яко­влев­на чув­ство­ва­ла, что нужно с ним что-то сде­лать. (6)Со­брал­ся совет. (7)При­е­хал к

ней в Пав­ловск мо­ло­дой кузен Аль­брехт, за­тя­ну­тый в гвар­дей­ские ло­си­ны, при­бы­ла тётка Брейт­копф, и был при­глашён ма­лень­кий седой ста­ри­чок, друг семьи, барон Ни­ко­лаи. (8)Ста­ри­чок был со­всем дрях­лый и нюхал фла­кон­чик с солью. (9)Кроме того, он был сластёна и то и дело гло­тал из ста­рин­ной бон­бо­ньер­ки ле­де­нец. (10)Это очень раз­вле­ка­ло его, и он с тру­дом мог со­сре­до­то­чить­ся. (11)Впро­чем, он вёл себя с боль­шим до­сто­ин­ством и толь­ко из­ред­ка путал имена и со­бы­тия.

(12)– Куда опре­де­лить Виль­гель­ма? – Усти­нья Яко­влев­на с не­ко­то­рым стра­хом смот­ре­ла на совет.

(13)– Виль­гель­ма? – пе­ре­спро­сил ста­ри­чок очень веж­ли­во. –

(14)Это Виль­гель­ма опре­де­лить? – и по­ню­хал фла­кон­чик.

(15)– Да, Виль­гель­ма, – ска­за­ла с тос­кою Усти­нья Яко­влев­на.

(16)Все мол­ча­ли.

(17)– В во­ен­ную служ­бу, в кор­пус, – ска­зал вдруг барон не­обы­чай­но твёрдо. – (18)Виль­гель­ма в во­ен­ную служ­бу.

(19)Аль­брехт чуть-чуть со­щу­рил­ся и ска­зал:

(20)– Но у Виль­гель­ма, ка­жет­ся, нет рас­по­ло­же­ния к во­ен­ной служ­бе.

(21)Усти­нье Яко­влев­не по­чу­ди­лось, что кузен го­во­рит не:

много свы­со­ка.

(22)– Во­ен­ная служ­ба для мо­ло­дых людей – это всё, – веско ска­зал барон, – хотя я сам ни­ко­гда не был во­ен­ным... (23)Его надо за­чис­лить в кор­пус.

(24)Он до­стал бон­бо­ньер­ку и за­со­сал ле­ден­чик.

(25)В это время Устинь­ка-Ма­лень­кая вбе­жа­ла к Виль­гель­му.

(26)– Виля, – ска­за­ла она, блед­нея, – иди по­слу­шай, там о тебе го­во­рят.

(27)Виля по­смот­рел на неё рас­се­ян­но. (28)Он уже два дня шеп­тал­ся с Сень­кой, дво­ро­вым маль­чиш­кой, по тёмным углам. (29)Днём он много писал что-то в тет­рад­ку, был мол­ча­лив и та­ин­ствен.

(30)– Обо мне?

(31)– Да, – за­шеп­та­ла Устинь­ка, ши­ро­ко рас­крыв глаза, – они хотят тебя от­дать на войну или в кор­пус.

(32)Виля вско­чил.

(33)– Ты зна­ешь на­вер­ное? – спро­сил он шёпотом.

(34)– Я толь­ко что слы­ша­ла, как барон ска­зал, что тебя нужно от­пра­вить на во­ен­ную служ­бу в кор­пус.

(35)– Хо­ро­шо, – ска­зал Виль­гельм, блед­ный и ре­ши­тель­ный, – ты мо­жешь идти.

(36)Он опять засел за тет­рад­ку и боль­ше не об­ра­щал на Устинь­ку ни­ка­ко­го вни­ма­ния.

(37)Совет про­дол­жал­ся.

(38)– У него ред­кие спо­соб­но­сти, – го­во­ри­ла, вол­ну­ясь, Усти­нья Яко­влев­на, – он рас­по­ло­жен к сти­хам, и потом, я думаю,

что во­ен­ная служ­ба ему не по­дойдёт.

(39)– Ах, к сти­хам, – ска­зал барон. – (40)Да, стихи – это уже дру­гое дело.

(41)Он по­мол­чал и до­ба­вил, глядя на тётку Брейт­копф:

(42)– Стихи – это ли­те­ра­ту­ра.

(43)Тётка Брейт­копф ска­за­ла мед­лен­но и от­че­ка­ни­вая каж­дое слово:

(44)– Он дол­жен по­сту­пить в Лицею.

(45)– Но ведь это, ка­жет­ся, во Фран­ции – Lycee1, – ска­зал барон рас­се­ян­но.

(46)– Нет, барон, это в Рос­сии, – с не­го­до­ва­ни­ем от­ре­за­ла тётка Брейт­копф, – это в Рос­сии, в Сар­ском Село, пол­ча­са ходь­бы от­сю­да. (47)Это будет бла­го­род­ное за­ве­де­ние. (48)Там долж­ны, ка­жет­ся, вос­пи­ты­вать­ся, – и тётка сде­ла­ла тор­же­ству­ю­щий жест в сто­ро­ну ба­ро­на, – ве­ли­кие кня­зья.

(49)– Пре­крас­но, – ска­зал барон ре­ши­тель­но, – он по­сту­па­ет в Lycee.

(50)Усти­нья Яко­влев­на по­ду­ма­ла:

(51)«Ах, какая пре­крас­ная мысль! (52)Это так близ­ко».

(53)Тётка при­от­кры­ла дверь и по­зва­ла:

(54)– Виль­гельм!

(55)Виль­гельм вошёл, смот­ря на всех стран­ным взгля­дом.

(56)– Будь вни­ма­те­лен, Виль­гельм, – тор­же­ствен­но ска­за­ла тётка Брейт­копф. (57)– Мы ре­ши­ли сей­час, что ты по­сту­пишь в Лицею. (58)Эта Лицея от­кры­ва­ет­ся со­всем не­да­ле­ко – в Цар­ском Селе. (59)Там тебя будут учить всему – и сти­хам тоже. (60)Там у тебя будут то­ва­ри­щи.

(61)Виль­гельм стоял как вко­пан­ный.

(62)– Барон Иоан­ни­кий Фёдо­ро­вич был так добр, что со­гла­сил­ся сам от­вез­ти тебя к ми­ни­стру.

(63)Барон пе­ре­стал со­сать ле­де­нец и с ин­те­ре­сом по­смот­рел на тётку.

(64)Тогда Виль­гельм, не го­во­ря ни слова, дви­нул­ся вон из ком­на­ты.

(65)– Что это с ним? – изу­ми­лась тётка.

(66)– Он рас­стро­ен, бед­ный маль­чик, – вздох­ну­ла Усти­нья Яко­влев­на.

(67)Виль­гельм не был рас­стро­ен. (68)Про­сто на эту ночь у него с Сень­кой был на­зна­чен побег в город Верро. (69)В го­ро­де Верро ждала его Мин­хен, дочка его по­чтен­но­го та­мош­не­го на­став­ни­ка. (70)Ей было всего две­на­дцать лет. (71)Виль­гельм перед отъ­ез­дом обе­щал, что по­хи­тит её из от­че­го дома и тайно с

ней об­вен­ча­ет­ся. (72)Сень­ка будет его со­про­вож­дать, а потом, когда они по­же­нят­ся, все втроём будут жить в какой-ни­будь хи­жи­не, вроде швей­цар­ско­го до­ми­ка, со­би­рать каж­дый день цветы и зем­ля­ни­ку и будут счаст­ли­вы.

¹ Лицей (франц.)

Ю. Ты­ня­нов. «Кюхля», 1925 г.

(1)Виль­гельм кон­чил с от­ли­чи­ем пан­си­он. (2)Он при­е­хал домой из Верро из­ряд­но вы­тя­нув­ший­ся, ходил по парку, читал Шил­ле­ра и мол­чал за­га­доч­но. (3)Усти­нья Яко­влев­на ви­де­ла, как, читая стихи, он обо­ра­чи­вал­ся быст­ро и, когда ни­ко­го кру­гом не было, при­жи­мал пла­ток к гла­зам. (4)Усти­нья Яко­влев­на не­за­мет­но для самой себя под­кла­ды­ва­ла потом ему за обе­дом кусок по­луч­ше. (5)Виль­гельм был уже боль­шой, ему шёл че­тыр­на­дца­тый год, и Усти­нья Яко­влев­на чув­ство­ва­ла, что нужно с ним что-то сде­лать. (6)Со­брал­ся совет. (7)При­е­хал к

ней в Пав­ловск мо­ло­дой кузен Аль­брехт, за­тя­ну­тый в гвар­дей­ские ло­си­ны, при­бы­ла тётка Брейт­копф, и был при­глашён ма­лень­кий седой ста­ри­чок, друг семьи, барон Ни­ко­лаи. (8)Ста­ри­чок был со­всем дрях­лый и нюхал фла­кон­чик с солью. (9)Кроме того, он был сластёна и то и дело гло­тал из ста­рин­ной бон­бо­ньер­ки ле­де­нец. (10)Это очень раз­вле­ка­ло его, и он с тру­дом мог со­сре­до­то­чить­ся. (11)Впро­чем, он вёл себя с боль­шим до­сто­ин­ством и толь­ко из­ред­ка путал имена и со­бы­тия.

(12)– Куда опре­де­лить Виль­гель­ма? – Усти­нья Яко­влев­на с не­ко­то­рым стра­хом смот­ре­ла на совет.

(13)– Виль­гель­ма? – пе­ре­спро­сил ста­ри­чок очень веж­ли­во. –

(14)Это Виль­гель­ма опре­де­лить? – и по­ню­хал фла­кон­чик.

(15)– Да, Виль­гель­ма, – ска­за­ла с тос­кою Усти­нья Яко­влев­на.

(16)Все мол­ча­ли.

(17)– В во­ен­ную служ­бу, в кор­пус, – ска­зал вдруг барон не­обы­чай­но твёрдо. – (18)Виль­гель­ма в во­ен­ную служ­бу.

(19)Аль­брехт чуть-чуть со­щу­рил­ся и ска­зал:

(20)– Но у Виль­гель­ма, ка­жет­ся, нет рас­по­ло­же­ния к во­ен­ной служ­бе.

(21)Усти­нье Яко­влев­не по­чу­ди­лось, что кузен го­во­рит не:

много свы­со­ка.

(22)– Во­ен­ная служ­ба для мо­ло­дых людей – это всё, – веско ска­зал барон, – хотя я сам ни­ко­гда не был во­ен­ным... (23)Его надо за­чис­лить в кор­пус.

(24)Он до­стал бон­бо­ньер­ку и за­со­сал ле­ден­чик.

(25)В это время Устинь­ка-Ма­лень­кая вбе­жа­ла к Виль­гель­му.

(26)– Виля, – ска­за­ла она, блед­нея, – иди по­слу­шай, там о тебе го­во­рят.

(27)Виля по­смот­рел на неё рас­се­ян­но. (28)Он уже два дня шеп­тал­ся с Сень­кой, дво­ро­вым маль­чиш­кой, по тёмным углам. (29)Днём он много писал что-то в тет­рад­ку, был мол­ча­лив и та­ин­ствен.

(30)– Обо мне?

(31)– Да, – за­шеп­та­ла Устинь­ка, ши­ро­ко рас­крыв глаза, – они хотят тебя от­дать на войну или в кор­пус.

(32)Виля вско­чил.

(33)– Ты зна­ешь на­вер­ное? – спро­сил он шёпотом.

(34)– Я толь­ко что слы­ша­ла, как барон ска­зал, что тебя нужно от­пра­вить на во­ен­ную служ­бу в кор­пус.

(35)– Хо­ро­шо, – ска­зал Виль­гельм, блед­ный и ре­ши­тель­ный, – ты мо­жешь идти.

(36)Он опять засел за тет­рад­ку и боль­ше не об­ра­щал на Устинь­ку ни­ка­ко­го вни­ма­ния.

(37)Совет про­дол­жал­ся.

(38)– У него ред­кие спо­соб­но­сти, – го­во­ри­ла, вол­ну­ясь, Усти­нья Яко­влев­на, – он рас­по­ло­жен к сти­хам, и потом, я думаю,

что во­ен­ная служ­ба ему не по­дойдёт.

(39)– Ах, к сти­хам, – ска­зал барон. – (40)Да, стихи – это уже дру­гое дело.

(41)Он по­мол­чал и до­ба­вил, глядя на тётку Брейт­копф:

(42)– Стихи – это ли­те­ра­ту­ра.

(43)Тётка Брейт­копф ска­за­ла мед­лен­но и от­че­ка­ни­вая каж­дое слово:

(44)– Он дол­жен по­сту­пить в Лицею.

(45)– Но ведь это, ка­жет­ся, во Фран­ции – Lycee1, – ска­зал барон рас­се­ян­но.

(46)– Нет, барон, это в Рос­сии, – с не­го­до­ва­ни­ем от­ре­за­ла тётка Брейт­копф, – это в Рос­сии, в Сар­ском Село, пол­ча­са ходь­бы от­сю­да. (47)Это будет бла­го­род­ное за­ве­де­ние. (48)Там долж­ны, ка­жет­ся, вос­пи­ты­вать­ся, – и тётка сде­ла­ла тор­же­ству­ю­щий жест в сто­ро­ну ба­ро­на, – ве­ли­кие кня­зья.

(49)– Пре­крас­но, – ска­зал барон ре­ши­тель­но, – он по­сту­па­ет в Lycee.

(50)Усти­нья Яко­влев­на по­ду­ма­ла:

(51)«Ах, какая пре­крас­ная мысль! (52)Это так близ­ко».

(53)Тётка при­от­кры­ла дверь и по­зва­ла:

(54)– Виль­гельм!

(55)Виль­гельм вошёл, смот­ря на всех стран­ным взгля­дом.

(56)– Будь вни­ма­те­лен, Виль­гельм, – тор­же­ствен­но ска­за­ла тётка Брейт­копф. (57)– Мы ре­ши­ли сей­час, что ты по­сту­пишь в Лицею. (58)Эта Лицея от­кры­ва­ет­ся со­всем не­да­ле­ко – в Цар­ском Селе. (59)Там тебя будут учить всему – и сти­хам тоже. (60)Там у тебя будут то­ва­ри­щи.

(61)Виль­гельм стоял как вко­пан­ный.

(62)– Барон Иоан­ни­кий Фёдо­ро­вич был так добр, что со­гла­сил­ся сам от­вез­ти тебя к ми­ни­стру.

(63)Барон пе­ре­стал со­сать ле­де­нец и с ин­те­ре­сом по­смот­рел на тётку.

(64)Тогда Виль­гельм, не го­во­ря ни слова, дви­нул­ся вон из ком­на­ты.

(65)– Что это с ним? – изу­ми­лась тётка.

(66)– Он рас­стро­ен, бед­ный маль­чик, – вздох­ну­ла Усти­нья Яко­влев­на.

(67)Виль­гельм не был рас­стро­ен. (68)Про­сто на эту ночь у него с Сень­кой был на­зна­чен побег в город Верро. (69)В го­ро­де Верро ждала его Мин­хен, дочка его по­чтен­но­го та­мош­не­го на­став­ни­ка. (70)Ей было всего две­на­дцать лет. (71)Виль­гельм перед отъ­ез­дом обе­щал, что по­хи­тит её из от­че­го дома и тайно с

ней об­вен­ча­ет­ся. (72)Сень­ка будет его со­про­вож­дать, а потом, когда они по­же­нят­ся, все втроём будут жить в какой-ни­будь хи­жи­не, вроде швей­цар­ско­го до­ми­ка, со­би­рать каж­дый день цветы и зем­ля­ни­ку и будут счаст­ли­вы.

¹ Лицей (франц.)

Ю. Ты­ня­нов. «Кюхля», 1925 г.

(1)Виль­гельм кон­чил с от­ли­чи­ем пан­си­он. (2)Он при­е­хал домой из Верро из­ряд­но вы­тя­нув­ший­ся, ходил по парку, читал Шил­ле­ра и мол­чал за­га­доч­но. (3)Усти­нья Яко­влев­на ви­де­ла, как, читая стихи, он обо­ра­чи­вал­ся быст­ро и, когда ни­ко­го кру­гом не было, при­жи­мал пла­ток к гла­зам. (4)Усти­нья Яко­влев­на не­за­мет­но для самой себя под­кла­ды­ва­ла потом ему за обе­дом кусок по­луч­ше. (5)Виль­гельм был уже боль­шой, ему шёл че­тыр­на­дца­тый год, и Усти­нья Яко­влев­на чув­ство­ва­ла, что нужно с ним что-то сде­лать. (6)Со­брал­ся совет. (7)При­е­хал к

ней в Пав­ловск мо­ло­дой кузен Аль­брехт, за­тя­ну­тый в гвар­дей­ские ло­си­ны, при­бы­ла тётка Брейт­копф, и был при­глашён ма­лень­кий седой ста­ри­чок, друг семьи, барон Ни­ко­лаи. (8)Ста­ри­чок был со­всем дрях­лый и нюхал фла­кон­чик с солью. (9)Кроме того, он был сластёна и то и дело гло­тал из ста­рин­ной бон­бо­ньер­ки ле­де­нец. (10)Это очень раз­вле­ка­ло его, и он с тру­дом мог со­сре­до­то­чить­ся. (11)Впро­чем, он вёл себя с боль­шим до­сто­ин­ством и толь­ко из­ред­ка путал имена и со­бы­тия.

(12)– Куда опре­де­лить Виль­гель­ма? – Усти­нья Яко­влев­на с не­ко­то­рым стра­хом смот­ре­ла на совет.

(13)– Виль­гель­ма? – пе­ре­спро­сил ста­ри­чок очень веж­ли­во. –

(14)Это Виль­гель­ма опре­де­лить? – и по­ню­хал фла­кон­чик.

(15)– Да, Виль­гель­ма, – ска­за­ла с тос­кою Усти­нья Яко­влев­на.

(16)Все мол­ча­ли.

(17)– В во­ен­ную служ­бу, в кор­пус, – ска­зал вдруг барон не­обы­чай­но твёрдо. – (18)Виль­гель­ма в во­ен­ную служ­бу.

(19)Аль­брехт чуть-чуть со­щу­рил­ся и ска­зал:

(20)– Но у Виль­гель­ма, ка­жет­ся, нет рас­по­ло­же­ния к во­ен­ной служ­бе.

(21)Усти­нье Яко­влев­не по­чу­ди­лось, что кузен го­во­рит не:

много свы­со­ка.

(22)– Во­ен­ная служ­ба для мо­ло­дых людей – это всё, – веско ска­зал барон, – хотя я сам ни­ко­гда не был во­ен­ным... (23)Его надо за­чис­лить в кор­пус.

(24)Он до­стал бон­бо­ньер­ку и за­со­сал ле­ден­чик.

(25)В это время Устинь­ка-Ма­лень­кая вбе­жа­ла к Виль­гель­му.

(26)– Виля, – ска­за­ла она, блед­нея, – иди по­слу­шай, там о тебе го­во­рят.

(27)Виля по­смот­рел на неё рас­се­ян­но. (28)Он уже два дня шеп­тал­ся с Сень­кой, дво­ро­вым маль­чиш­кой, по тёмным углам. (29)Днём он много писал что-то в тет­рад­ку, был мол­ча­лив и та­ин­ствен.

(30)– Обо мне?

(31)– Да, – за­шеп­та­ла Устинь­ка, ши­ро­ко рас­крыв глаза, – они хотят тебя от­дать на войну или в кор­пус.

(32)Виля вско­чил.

(33)– Ты зна­ешь на­вер­ное? – спро­сил он шёпотом.

(34)– Я толь­ко что слы­ша­ла, как барон ска­зал, что тебя нужно от­пра­вить на во­ен­ную служ­бу в кор­пус.

(35)– Хо­ро­шо, – ска­зал Виль­гельм, блед­ный и ре­ши­тель­ный, – ты мо­жешь идти.

(36)Он опять засел за тет­рад­ку и боль­ше не об­ра­щал на Устинь­ку ни­ка­ко­го вни­ма­ния.

(37)Совет про­дол­жал­ся.

(38)– У него ред­кие спо­соб­но­сти, – го­во­ри­ла, вол­ну­ясь, Усти­нья Яко­влев­на, – он рас­по­ло­жен к сти­хам, и потом, я думаю,

что во­ен­ная служ­ба ему не по­дойдёт.

(39)– Ах, к сти­хам, – ска­зал барон. – (40)Да, стихи – это уже дру­гое дело.

(41)Он по­мол­чал и до­ба­вил, глядя на тётку Брейт­копф:

(42)– Стихи – это ли­те­ра­ту­ра.

(43)Тётка Брейт­копф ска­за­ла мед­лен­но и от­че­ка­ни­вая каж­дое слово:

(44)– Он дол­жен по­сту­пить в Лицею.

(45)– Но ведь это, ка­жет­ся, во Фран­ции – Lycee1, – ска­зал барон рас­се­ян­но.

(46)– Нет, барон, это в Рос­сии, – с не­го­до­ва­ни­ем от­ре­за­ла тётка Брейт­копф, – это в Рос­сии, в Сар­ском Село, пол­ча­са ходь­бы от­сю­да. (47)Это будет бла­го­род­ное за­ве­де­ние. (48)Там долж­ны, ка­жет­ся, вос­пи­ты­вать­ся, – и тётка сде­ла­ла тор­же­ству­ю­щий жест в сто­ро­ну ба­ро­на, – ве­ли­кие кня­зья.

(49)– Пре­крас­но, – ска­зал барон ре­ши­тель­но, – он по­сту­па­ет в Lycee.

(50)Усти­нья Яко­влев­на по­ду­ма­ла:

(51)«Ах, какая пре­крас­ная мысль! (52)Это так близ­ко».

(53)Тётка при­от­кры­ла дверь и по­зва­ла:

(54)– Виль­гельм!

(55)Виль­гельм вошёл, смот­ря на всех стран­ным взгля­дом.

(56)– Будь вни­ма­те­лен, Виль­гельм, – тор­же­ствен­но ска­за­ла тётка Брейт­копф. (57)– Мы ре­ши­ли сей­час, что ты по­сту­пишь в Лицею. (58)Эта Лицея от­кры­ва­ет­ся со­всем не­да­ле­ко – в Цар­ском Селе. (59)Там тебя будут учить всему – и сти­хам тоже. (60)Там у тебя будут то­ва­ри­щи.

(61)Виль­гельм стоял как вко­пан­ный.

(62)– Барон Иоан­ни­кий Фёдо­ро­вич был так добр, что со­гла­сил­ся сам от­вез­ти тебя к ми­ни­стру.

(63)Барон пе­ре­стал со­сать ле­де­нец и с ин­те­ре­сом по­смот­рел на тётку.

(64)Тогда Виль­гельм, не го­во­ря ни слова, дви­нул­ся вон из ком­на­ты.

(65)– Что это с ним? – изу­ми­лась тётка.

(66)– Он рас­стро­ен, бед­ный маль­чик, – вздох­ну­ла Усти­нья Яко­влев­на.

(67)Виль­гельм не был рас­стро­ен. (68)Про­сто на эту ночь у него с Сень­кой был на­зна­чен побег в город Верро. (69)В го­ро­де Верро ждала его Мин­хен, дочка его по­чтен­но­го та­мош­не­го на­став­ни­ка. (70)Ей было всего две­на­дцать лет. (71)Виль­гельм перед отъ­ез­дом обе­щал, что по­хи­тит её из от­че­го дома и тайно с

ней об­вен­ча­ет­ся. (72)Сень­ка будет его со­про­вож­дать, а потом, когда они по­же­нят­ся, все втроём будут жить в какой-ни­будь хи­жи­не, вроде швей­цар­ско­го до­ми­ка, со­би­рать каж­дый день цветы и зем­ля­ни­ку и будут счаст­ли­вы.

¹ Лицей (франц.)

Ю. Ты­ня­нов. «Кюхля», 1925 г.

(1)Виль­гельм кон­чил с от­ли­чи­ем пан­си­он. (2)Он при­е­хал домой из Верро из­ряд­но вы­тя­нув­ший­ся, ходил по парку, читал Шил­ле­ра и мол­чал за­га­доч­но. (3)Усти­нья Яко­влев­на ви­де­ла, как, читая стихи, он обо­ра­чи­вал­ся быст­ро и, когда ни­ко­го кру­гом не было, при­жи­мал пла­ток к гла­зам. (4)Усти­нья Яко­влев­на не­за­мет­но для самой себя под­кла­ды­ва­ла потом ему за обе­дом кусок по­луч­ше. (5)Виль­гельм был уже боль­шой, ему шёл че­тыр­на­дца­тый год, и Усти­нья Яко­влев­на чув­ство­ва­ла, что нужно с ним что-то сде­лать. (6)Со­брал­ся совет. (7)При­е­хал к

ней в Пав­ловск мо­ло­дой кузен Аль­брехт, за­тя­ну­тый в гвар­дей­ские ло­си­ны, при­бы­ла тётка Брейт­копф, и был при­глашён ма­лень­кий седой ста­ри­чок, друг семьи, барон Ни­ко­лаи. (8)Ста­ри­чок был со­всем дрях­лый и нюхал фла­кон­чик с солью. (9)Кроме того, он был сластёна и то и дело гло­тал из ста­рин­ной бон­бо­ньер­ки ле­де­нец. (10)Это очень раз­вле­ка­ло его, и он с тру­дом мог со­сре­до­то­чить­ся. (11)Впро­чем, он вёл себя с боль­шим до­сто­ин­ством и толь­ко из­ред­ка путал имена и со­бы­тия.

(12)– Куда опре­де­лить Виль­гель­ма? – Усти­нья Яко­влев­на с не­ко­то­рым стра­хом смот­ре­ла на совет.

(13)– Виль­гель­ма? – пе­ре­спро­сил ста­ри­чок очень веж­ли­во. –

(14)Это Виль­гель­ма опре­де­лить? – и по­ню­хал фла­кон­чик.

(15)– Да, Виль­гель­ма, – ска­за­ла с тос­кою Усти­нья Яко­влев­на.

(16)Все мол­ча­ли.

(17)– В во­ен­ную служ­бу, в кор­пус, – ска­зал вдруг барон не­обы­чай­но твёрдо. – (18)Виль­гель­ма в во­ен­ную служ­бу.

(19)Аль­брехт чуть-чуть со­щу­рил­ся и ска­зал:

(20)– Но у Виль­гель­ма, ка­жет­ся, нет рас­по­ло­же­ния к во­ен­ной служ­бе.

(21)Усти­нье Яко­влев­не по­чу­ди­лось, что кузен го­во­рит не:

много свы­со­ка.

(22)– Во­ен­ная служ­ба для мо­ло­дых людей – это всё, – веско ска­зал барон, – хотя я сам ни­ко­гда не был во­ен­ным... (23)Его надо за­чис­лить в кор­пус.

(24)Он до­стал бон­бо­ньер­ку и за­со­сал ле­ден­чик.

(25)В это время Устинь­ка-Ма­лень­кая вбе­жа­ла к Виль­гель­му.

(26)– Виля, – ска­за­ла она, блед­нея, – иди по­слу­шай, там о тебе го­во­рят.

(27)Виля по­смот­рел на неё рас­се­ян­но. (28)Он уже два дня шеп­тал­ся с Сень­кой, дво­ро­вым маль­чиш­кой, по тёмным углам. (29)Днём он много писал что-то в тет­рад­ку, был мол­ча­лив и та­ин­ствен.

(30)– Обо мне?

(31)– Да, – за­шеп­та­ла Устинь­ка, ши­ро­ко рас­крыв глаза, – они хотят тебя от­дать на войну или в кор­пус.

(32)Виля вско­чил.

(33)– Ты зна­ешь на­вер­ное? – спро­сил он шёпотом.

(34)– Я толь­ко что слы­ша­ла, как барон ска­зал, что тебя нужно от­пра­вить на во­ен­ную служ­бу в кор­пус.

(35)– Хо­ро­шо, – ска­зал Виль­гельм, блед­ный и ре­ши­тель­ный, – ты мо­жешь идти.

(36)Он опять засел за тет­рад­ку и боль­ше не об­ра­щал на Устинь­ку ни­ка­ко­го вни­ма­ния.

(37)Совет про­дол­жал­ся.

(38)– У него ред­кие спо­соб­но­сти, – го­во­ри­ла, вол­ну­ясь, Усти­нья Яко­влев­на, – он рас­по­ло­жен к сти­хам, и потом, я думаю,

что во­ен­ная служ­ба ему не по­дойдёт.

(39)– Ах, к сти­хам, – ска­зал барон. – (40)Да, стихи – это уже дру­гое дело.

(41)Он по­мол­чал и до­ба­вил, глядя на тётку Брейт­копф:

(42)– Стихи – это ли­те­ра­ту­ра.

(43)Тётка Брейт­копф ска­за­ла мед­лен­но и от­че­ка­ни­вая каж­дое слово:

(44)– Он дол­жен по­сту­пить в Лицею.

(45)– Но ведь это, ка­жет­ся, во Фран­ции – Lycee1, – ска­зал барон рас­се­ян­но.

(46)– Нет, барон, это в Рос­сии, – с не­го­до­ва­ни­ем от­ре­за­ла тётка Брейт­копф, – это в Рос­сии, в Сар­ском Село, пол­ча­са ходь­бы от­сю­да. (47)Это будет бла­го­род­ное за­ве­де­ние. (48)Там долж­ны, ка­жет­ся, вос­пи­ты­вать­ся, – и тётка сде­ла­ла тор­же­ству­ю­щий жест в сто­ро­ну ба­ро­на, – ве­ли­кие кня­зья.

(49)– Пре­крас­но, – ска­зал барон ре­ши­тель­но, – он по­сту­па­ет в Lycee.

(50)Усти­нья Яко­влев­на по­ду­ма­ла:

(51)«Ах, какая пре­крас­ная мысль! (52)Это так близ­ко».

(53)Тётка при­от­кры­ла дверь и по­зва­ла:

(54)– Виль­гельм!

(55)Виль­гельм вошёл, смот­ря на всех стран­ным взгля­дом.

(56)– Будь вни­ма­те­лен, Виль­гельм, – тор­же­ствен­но ска­за­ла тётка Брейт­копф. (57)– Мы ре­ши­ли сей­час, что ты по­сту­пишь в Лицею. (58)Эта Лицея от­кры­ва­ет­ся со­всем не­да­ле­ко – в Цар­ском Селе. (59)Там тебя будут учить всему – и сти­хам тоже. (60)Там у тебя будут то­ва­ри­щи.

(61)Виль­гельм стоял как вко­пан­ный.

(62)– Барон Иоан­ни­кий Фёдо­ро­вич был так добр, что со­гла­сил­ся сам от­вез­ти тебя к ми­ни­стру.

(63)Барон пе­ре­стал со­сать ле­де­нец и с ин­те­ре­сом по­смот­рел на тётку.

(64)Тогда Виль­гельм, не го­во­ря ни слова, дви­нул­ся вон из ком­на­ты.

(65)– Что это с ним? – изу­ми­лась тётка.

(66)– Он рас­стро­ен, бед­ный маль­чик, – вздох­ну­ла Усти­нья Яко­влев­на.

(67)Виль­гельм не был рас­стро­ен. (68)Про­сто на эту ночь у него с Сень­кой был на­зна­чен побег в город Верро. (69)В го­ро­де Верро ждала его Мин­хен, дочка его по­чтен­но­го та­мош­не­го на­став­ни­ка. (70)Ей было всего две­на­дцать лет. (71)Виль­гельм перед отъ­ез­дом обе­щал, что по­хи­тит её из от­че­го дома и тайно с

ней об­вен­ча­ет­ся. (72)Сень­ка будет его со­про­вож­дать, а потом, когда они по­же­нят­ся, все втроём будут жить в какой-ни­будь хи­жи­не, вроде швей­цар­ско­го до­ми­ка, со­би­рать каж­дый день цветы и зем­ля­ни­ку и будут счаст­ли­вы.

¹ Лицей (франц.)

Ю. Ты­ня­нов. «Кюхля», 1925 г.

(1)Они но­че­ва­ли в одном из мо­на­стыр­ских по­ко­ев, ко­то­рые от­ве­ли дяде по ста­ро­му зна­ком­ству. (2)Был канун По­кро­ва. (3)На дру­гой день они с дядей долж­ны были уехать да­ле­ко на юг, в один из гу­берн­ских го­ро­дов По­вол­жья, где отец Ни­ко­лай слу­жил в из­да­тель­стве, вы­пус­кав­шем про­грес­сив­ную га­зе­ту края.

(4)Би­ле­ты на поезд были куп­ле­ны, вещи увя­за­ны и сто­я­ли в келье. (5)С вок­за­ла

по со­сед­ству ветер при­но­сил плак­си­вые пе­ре­сви­сты­ва­ния ма­нев­ри­ро­вав­ших вдали па­ро­во­зов.

(6)К ве­че­ру силь­но по­хо­ло­да­ло. (7)Два окна на уров­не земли вы­хо­ди­ли на уго­лок не­взрач­но­го ого­ро­да, об­са­жен­но­го ку­ста­ми жёлтой ака­ции, на мёрзлые лужи про­ез­жей до­ро­ги и на тот конец клад­би­ща, где вчера по­хо­ро­ни­ли Марию Ни­ко­ла­ев­ну. (8)Ого­род пу­сто­вал, кроме не­сколь­ких му­а­ро­вых гряд по­си­нев­шей от хо­ло­да ка­пу­сты. (9)Когда на­ле­тал ветер, кусты об­ле­те­лой ака­ции ме­та­лись как бес­но­ва­тые и ло­жи­лись на до­ро­гу.

(10)Ночью Юру раз­бу­дил стук в окно. (11)Тёмная келья была сверхъ­есте­ствен­но оза­ре­на белым пор­ха­ю­щим све­том. (12)Юра в одной ру­баш­ке под­бе­жал к окну и при­жал­ся лицом к хо­лод­но­му стек­лу.

(13)За окном не было ни до­ро­ги, ни клад­би­ща, ни ого­ро­да. (14)На дворе бу­ше­ва­ла вьюга, воз­дух ды­мил­ся сне­гом. (15)Можно было по­ду­мать, будто буря за­ме­ти­ла Юру и, со­зна­вая, как она страш­на, на­сла­жда­ет­ся про­из­во­ди­мым на него

впе­чат­ле­ни­ем. (16)Она сви­сте­ла и за­вы­ва­ла и всеми спо­со­ба­ми ста­ра­лась при­влечь Юрино вни­ма­ние. (17)С неба обо­рот за обо­ро­том бес­ко­неч­ны­ми мот­ка­ми па­да­ла на землю белая ткань, об­ви­вая её по­гре­баль­ны­ми пе­ле­на­ми. (18)Вьюга была одна на свете, ничто ей не со­пер­ни­ча­ло.

(19)Пер­вым дви­же­ни­ем Юры, когда он слез с под­окон­ни­ка, было же­ла­ние одеть­ся и бе­жать на улицу, чтобы что-то пред­при­нять. (20)То его пу­га­ло, что мо­на­стыр­скую ка­пу­сту занесёт и её не от­ко­па­ют, то что в поле заметёт маму и она

бес­силь­на будет ока­зать со­про­тив­ле­ние тому, что уйдёт ещё глуб­же и даль­ше от него в землю.

(21)Дело опять кон­чи­лось сле­за­ми. (22)Проснул­ся дядя, го­во­рил ему о Хри­сте и уте­шал его, а потом под­хо­дил к окну и за­ду­мы­вал­ся. (23)Они на­ча­ли оде­вать­ся. (24)Стало све­тать.

Б. Па­стер­нак. «Док­тор Жи­ва­го». 1955 г.

(1)Они но­че­ва­ли в одном из мо­на­стыр­ских по­ко­ев, ко­то­рые от­ве­ли дяде по ста­ро­му зна­ком­ству. (2)Был канун По­кро­ва. (3)На дру­гой день они с дядей долж­ны были уехать да­ле­ко на юг, в один из гу­берн­ских го­ро­дов По­вол­жья, где отец Ни­ко­лай слу­жил в из­да­тель­стве, вы­пус­кав­шем про­грес­сив­ную га­зе­ту края.

(4)Би­ле­ты на поезд были куп­ле­ны, вещи увя­за­ны и сто­я­ли в келье. (5)С вок­за­ла

по со­сед­ству ветер при­но­сил плак­си­вые пе­ре­сви­сты­ва­ния ма­нев­ри­ро­вав­ших вдали па­ро­во­зов.

(6)К ве­че­ру силь­но по­хо­ло­да­ло. (7)Два окна на уров­не земли вы­хо­ди­ли на уго­лок не­взрач­но­го ого­ро­да, об­са­жен­но­го ку­ста­ми жёлтой ака­ции, на мёрзлые лужи про­ез­жей до­ро­ги и на тот конец клад­би­ща, где вчера по­хо­ро­ни­ли Марию Ни­ко­ла­ев­ну. (8)Ого­род пу­сто­вал, кроме не­сколь­ких му­а­ро­вых гряд по­си­нев­шей от хо­ло­да ка­пу­сты. (9)Когда на­ле­тал ветер, кусты об­ле­те­лой ака­ции ме­та­лись как бес­но­ва­тые и ло­жи­лись на до­ро­гу.

(10)Ночью Юру раз­бу­дил стук в окно. (11)Тёмная келья была сверхъ­есте­ствен­но оза­ре­на белым пор­ха­ю­щим све­том. (12)Юра в одной ру­баш­ке под­бе­жал к окну и при­жал­ся лицом к хо­лод­но­му стек­лу.

(13)За окном не было ни до­ро­ги, ни клад­би­ща, ни ого­ро­да. (14)На дворе бу­ше­ва­ла вьюга, воз­дух ды­мил­ся сне­гом. (15)Можно было по­ду­мать, будто буря за­ме­ти­ла Юру и, со­зна­вая, как она страш­на, на­сла­жда­ет­ся про­из­во­ди­мым на него

впе­чат­ле­ни­ем. (16)Она сви­сте­ла и за­вы­ва­ла и всеми спо­со­ба­ми ста­ра­лась при­влечь Юрино вни­ма­ние. (17)С неба обо­рот за обо­ро­том бес­ко­неч­ны­ми мот­ка­ми па­да­ла на землю белая ткань, об­ви­вая её по­гре­баль­ны­ми пе­ле­на­ми. (18)Вьюга была одна на свете, ничто ей не со­пер­ни­ча­ло.

(19)Пер­вым дви­же­ни­ем Юры, когда он слез с под­окон­ни­ка, было же­ла­ние одеть­ся и бе­жать на улицу, чтобы что-то пред­при­нять. (20)То его пу­га­ло, что мо­на­стыр­скую ка­пу­сту занесёт и её не от­ко­па­ют, то что в поле заметёт маму и она

бес­силь­на будет ока­зать со­про­тив­ле­ние тому, что уйдёт ещё глуб­же и даль­ше от него в землю.

(21)Дело опять кон­чи­лось сле­за­ми. (22)Проснул­ся дядя, го­во­рил ему о Хри­сте и уте­шал его, а потом под­хо­дил к окну и за­ду­мы­вал­ся. (23)Они на­ча­ли оде­вать­ся. (24)Стало све­тать.

Б. Па­стер­нак. «Док­тор Жи­ва­го». 1955 г.

(1)Они но­че­ва­ли в одном из мо­на­стыр­ских по­ко­ев, ко­то­рые от­ве­ли дяде по ста­ро­му зна­ком­ству. (2)Был канун По­кро­ва. (3)На дру­гой день они с дядей долж­ны были уехать да­ле­ко на юг, в один из гу­берн­ских го­ро­дов По­вол­жья, где отец Ни­ко­лай слу­жил в из­да­тель­стве, вы­пус­кав­шем про­грес­сив­ную га­зе­ту края.

(4)Би­ле­ты на поезд были куп­ле­ны, вещи увя­за­ны и сто­я­ли в келье. (5)С вок­за­ла

по со­сед­ству ветер при­но­сил плак­си­вые пе­ре­сви­сты­ва­ния ма­нев­ри­ро­вав­ших вдали па­ро­во­зов.

(6)К ве­че­ру силь­но по­хо­ло­да­ло. (7)Два окна на уров­не земли вы­хо­ди­ли на уго­лок не­взрач­но­го ого­ро­да, об­са­жен­но­го ку­ста­ми жёлтой ака­ции, на мёрзлые лужи про­ез­жей до­ро­ги и на тот конец клад­би­ща, где вчера по­хо­ро­ни­ли Марию Ни­ко­ла­ев­ну. (8)Ого­род пу­сто­вал, кроме не­сколь­ких му­а­ро­вых гряд по­си­нев­шей от хо­ло­да ка­пу­сты. (9)Когда на­ле­тал ветер, кусты об­ле­те­лой ака­ции ме­та­лись как бес­но­ва­тые и ло­жи­лись на до­ро­гу.

(10)Ночью Юру раз­бу­дил стук в окно. (11)Тёмная келья была сверхъ­есте­ствен­но оза­ре­на белым пор­ха­ю­щим све­том. (12)Юра в одной ру­баш­ке под­бе­жал к окну и при­жал­ся лицом к хо­лод­но­му стек­лу.

(13)За окном не было ни до­ро­ги, ни клад­би­ща, ни ого­ро­да. (14)На дворе бу­ше­ва­ла вьюга, воз­дух ды­мил­ся сне­гом. (15)Можно было по­ду­мать, будто буря за­ме­ти­ла Юру и, со­зна­вая, как она страш­на, на­сла­жда­ет­ся про­из­во­ди­мым на него

впе­чат­ле­ни­ем. (16)Она сви­сте­ла и за­вы­ва­ла и всеми спо­со­ба­ми ста­ра­лась при­влечь Юрино вни­ма­ние. (17)С неба обо­рот за обо­ро­том бес­ко­неч­ны­ми мот­ка­ми па­да­ла на землю белая ткань, об­ви­вая её по­гре­баль­ны­ми пе­ле­на­ми. (18)Вьюга была одна на свете, ничто ей не со­пер­ни­ча­ло.

(19)Пер­вым дви­же­ни­ем Юры, когда он слез с под­окон­ни­ка, было же­ла­ние одеть­ся и бе­жать на улицу, чтобы что-то пред­при­нять. (20)То его пу­га­ло, что мо­на­стыр­скую ка­пу­сту занесёт и её не от­ко­па­ют, то что в поле заметёт маму и она

бес­силь­на будет ока­зать со­про­тив­ле­ние тому, что уйдёт ещё глуб­же и даль­ше от него в землю.

(21)Дело опять кон­чи­лось сле­за­ми. (22)Проснул­ся дядя, го­во­рил ему о Хри­сте и уте­шал его, а потом под­хо­дил к окну и за­ду­мы­вал­ся. (23)Они на­ча­ли оде­вать­ся. (24)Стало све­тать.

Б. Па­стер­нак. «Док­тор Жи­ва­го». 1955 г.

(1)Они но­че­ва­ли в одном из мо­на­стыр­ских по­ко­ев, ко­то­рые от­ве­ли дяде по ста­ро­му зна­ком­ству. (2)Был канун По­кро­ва. (3)На дру­гой день они с дядей долж­ны были уехать да­ле­ко на юг, в один из гу­берн­ских го­ро­дов По­вол­жья, где отец Ни­ко­лай слу­жил в из­да­тель­стве, вы­пус­кав­шем про­грес­сив­ную га­зе­ту края.

(4)Би­ле­ты на поезд были куп­ле­ны, вещи увя­за­ны и сто­я­ли в келье. (5)С вок­за­ла

по со­сед­ству ветер при­но­сил плак­си­вые пе­ре­сви­сты­ва­ния ма­нев­ри­ро­вав­ших вдали па­ро­во­зов.

(6)К ве­че­ру силь­но по­хо­ло­да­ло. (7)Два окна на уров­не земли вы­хо­ди­ли на уго­лок не­взрач­но­го ого­ро­да, об­са­жен­но­го ку­ста­ми жёлтой ака­ции, на мёрзлые лужи про­ез­жей до­ро­ги и на тот конец клад­би­ща, где вчера по­хо­ро­ни­ли Марию Ни­ко­ла­ев­ну. (8)Ого­род пу­сто­вал, кроме не­сколь­ких му­а­ро­вых гряд по­си­нев­шей от хо­ло­да ка­пу­сты. (9)Когда на­ле­тал ветер, кусты об­ле­те­лой ака­ции ме­та­лись как бес­но­ва­тые и ло­жи­лись на до­ро­гу.

(10)Ночью Юру раз­бу­дил стук в окно. (11)Тёмная келья была сверхъ­есте­ствен­но оза­ре­на белым пор­ха­ю­щим све­том. (12)Юра в одной ру­баш­ке под­бе­жал к окну и при­жал­ся лицом к хо­лод­но­му стек­лу.

(13)За окном не было ни до­ро­ги, ни клад­би­ща, ни ого­ро­да. (14)На дворе бу­ше­ва­ла вьюга, воз­дух ды­мил­ся сне­гом. (15)Можно было по­ду­мать, будто буря за­ме­ти­ла Юру и, со­зна­вая, как она страш­на, на­сла­жда­ет­ся про­из­во­ди­мым на него

впе­чат­ле­ни­ем. (16)Она сви­сте­ла и за­вы­ва­ла и всеми спо­со­ба­ми ста­ра­лась при­влечь Юрино вни­ма­ние. (17)С неба обо­рот за обо­ро­том бес­ко­неч­ны­ми мот­ка­ми па­да­ла на землю белая ткань, об­ви­вая её по­гре­баль­ны­ми пе­ле­на­ми. (18)Вьюга была одна на свете, ничто ей не со­пер­ни­ча­ло.

(19)Пер­вым дви­же­ни­ем Юры, когда он слез с под­окон­ни­ка, было же­ла­ние одеть­ся и бе­жать на улицу, чтобы что-то пред­при­нять. (20)То его пу­га­ло, что мо­на­стыр­скую ка­пу­сту занесёт и её не от­ко­па­ют, то что в поле заметёт маму и она

бес­силь­на будет ока­зать со­про­тив­ле­ние тому, что уйдёт ещё глуб­же и даль­ше от него в землю.

(21)Дело опять кон­чи­лось сле­за­ми. (22)Проснул­ся дядя, го­во­рил ему о Хри­сте и уте­шал его, а потом под­хо­дил к окну и за­ду­мы­вал­ся. (23)Они на­ча­ли оде­вать­ся. (24)Стало све­тать.

Б. Па­стер­нак. «Док­тор Жи­ва­го». 1955 г.

(1)Они но­че­ва­ли в одном из мо­на­стыр­ских по­ко­ев, ко­то­рые от­ве­ли дяде по ста­ро­му зна­ком­ству. (2)Был канун По­кро­ва. (3)На дру­гой день они с дядей долж­ны были уехать да­ле­ко на юг, в один из гу­берн­ских го­ро­дов По­вол­жья, где отец Ни­ко­лай слу­жил в из­да­тель­стве, вы­пус­кав­шем про­грес­сив­ную га­зе­ту края.

(4)Би­ле­ты на поезд были куп­ле­ны, вещи увя­за­ны и сто­я­ли в келье. (5)С вок­за­ла

по со­сед­ству ветер при­но­сил плак­си­вые пе­ре­сви­сты­ва­ния ма­нев­ри­ро­вав­ших вдали па­ро­во­зов.

(6)К ве­че­ру силь­но по­хо­ло­да­ло. (7)Два окна на уров­не земли вы­хо­ди­ли на уго­лок не­взрач­но­го ого­ро­да, об­са­жен­но­го ку­ста­ми жёлтой ака­ции, на мёрзлые лужи про­ез­жей до­ро­ги и на тот конец клад­би­ща, где вчера по­хо­ро­ни­ли Марию Ни­ко­ла­ев­ну. (8)Ого­род пу­сто­вал, кроме не­сколь­ких му­а­ро­вых гряд по­си­нев­шей от хо­ло­да ка­пу­сты. (9)Когда на­ле­тал ветер, кусты об­ле­те­лой ака­ции ме­та­лись как бес­но­ва­тые и ло­жи­лись на до­ро­гу.

(10)Ночью Юру раз­бу­дил стук в окно. (11)Тёмная келья была сверхъ­есте­ствен­но оза­ре­на белым пор­ха­ю­щим све­том. (12)Юра в одной ру­баш­ке под­бе­жал к окну и при­жал­ся лицом к хо­лод­но­му стек­лу.

(13)За окном не было ни до­ро­ги, ни клад­би­ща, ни ого­ро­да. (14)На дворе бу­ше­ва­ла вьюга, воз­дух ды­мил­ся сне­гом. (15)Можно было по­ду­мать, будто буря за­ме­ти­ла Юру и, со­зна­вая, как она страш­на, на­сла­жда­ет­ся про­из­во­ди­мым на него

впе­чат­ле­ни­ем. (16)Она сви­сте­ла и за­вы­ва­ла и всеми спо­со­ба­ми ста­ра­лась при­влечь Юрино вни­ма­ние. (17)С неба обо­рот за обо­ро­том бес­ко­неч­ны­ми мот­ка­ми па­да­ла на землю белая ткань, об­ви­вая её по­гре­баль­ны­ми пе­ле­на­ми. (18)Вьюга была одна на свете, ничто ей не со­пер­ни­ча­ло.

(19)Пер­вым дви­же­ни­ем Юры, когда он слез с под­окон­ни­ка, было же­ла­ние одеть­ся и бе­жать на улицу, чтобы что-то пред­при­нять. (20)То его пу­га­ло, что мо­на­стыр­скую ка­пу­сту занесёт и её не от­ко­па­ют, то что в поле заметёт маму и она

бес­силь­на будет ока­зать со­про­тив­ле­ние тому, что уйдёт ещё глуб­же и даль­ше от него в землю.

(21)Дело опять кон­чи­лось сле­за­ми. (22)Проснул­ся дядя, го­во­рил ему о Хри­сте и уте­шал его, а потом под­хо­дил к окну и за­ду­мы­вал­ся. (23)Они на­ча­ли оде­вать­ся. (24)Стало све­тать.

Б. Па­стер­нак. «Док­тор Жи­ва­го». 1955 г.

(1)Вьюга раз­бу­ди­ла меня од­на­ж­ды. (2)Вьюж­ный был март и бу­ше­вал, хотя и шёл уже к концу. (3)И опять, как тогда, я проснул­ся в сле­зах! (4)Какая сла­бость, ах, какая сла­бость! (5)И опять те же люди, и опять даль­ний город, и бок рояля, и вы­стре­лы, и ещё какой-то по­вер­жен­ный на снегу.

(6)Ро­ди­лись эти люди в снах, вышли из снов и проч­ней­шим об­ра­зом обос­но­ва­лись в моей келье. (7)Ясно было, что с ними так не разой­тись. (8)Но что же де­лать с ними?

(9)Пер­вое время я про­сто бе­се­до­вал с ними, и всё-таки книж­ку ро­ма­на мне при­ш­лось из­влечь из ящика. (10)Тут мне на­ча­ло ка­зать­ся по ве­че­рам, что из белой стра­ни­цы вы­сту­па­ет что-то цвет­ное. (11)При­смат­ри­ва­ясь, щу­рясь, я убе­дил­ся в том, что это кар­тин­ка. (12)И более того, что кар­тин­ка эта не плос­кая, а трёхмер­ная. (13)Как бы ко­ро­боч­ка, и в ней сквозь строч­ки видно: горит свет и дви­жут­ся в ней те самые фи­гур­ки, что опи­са­ны в ро­ма­не. (14)Ах, какая это была увле­ка­тель­ная игра, и не раз я жалел, что кошки уже нет на свете и не­ко­му по­ка­зать, как на стра­ни­це в ма­лень­кой ком­нат­ке ше­ве­лят­ся люди. (15)Я уве­рен, что зверь вы­тя­нул бы лапу и стал бы скре­сти стра­ни­цу. (16)Во­об­ра­жаю, какое лю­бо­пыт­ство го­ре­ло бы в ко­ша­чьем глазу, как лапа ца­ра­па­ла бы буквы!

(17)С те­че­ни­ем вре­ме­ни ка­ме­ра в книж­ке за­зву­ча­ла. (18)Я отчётливо слы­шал звуки рояля. (19)Прав­да, если бы кому-ни­будь я ска­зал бы об этом, надо по­ла­гать, мне по­со­ве­то­ва­ли бы об­ра­тить­ся к врачу. (20)Ска­за­ли бы, что иг­ра­ют внизу под полом, и даже ска­за­ли бы, воз­мож­но, что имен­но иг­ра­ют. (21)Но я не

об­ра­тил бы вни­ма­ния на эти слова. (22)Нет, нет! (23)Иг­ра­ют на рояле у меня на столе, здесь про­ис­хо­дит тихий пе­ре­звон кла­ви­шей. (24)Но этого мало. (25)Когда за­ти­ха­ет дом и внизу ровно ни на чём не иг­ра­ют, я слышу, как сквозь вьюгу про­ры­ва­ет­ся и тоск­ли­вая и злоб­ная гар­мо­ни­ка, а к гар­мо­ни­ке при­со­еди­ня­ют­ся

и сер­ди­тые и пе­чаль­ные го­ло­са и ноют, ноют.

(26)О нет, это не под полом! (27)Зачем же гас­нет ком­нат­ка, зачем же на стра­ни­цах на­сту­па­ет зим­няя ночь над Дне­пром, зачем вы­сту­па­ют ло­ша­ди­ные морды, а над ними лица людей в па­па­хах. (28)И вижу я ост­рые шашки, и слышу я душу тер­за­ю­щий свист.

(29)Вон бежит, за­ды­ха­ясь, че­ло­ве­чек. (30)Сквозь та­бач­ный дым я слежу за ним, я на­пря­гаю зре­ние и вижу: сверк­ну­ло сзади че­ло­веч­ка, вы­стрел, он, ахнув, па­да­ет на­вз­ничь, как будто ост­рым ножом его спе­ре­ди уда­ри­ли в серд­це. (31)Он не­по­движ­но лежит, и от го­ло­вы рас­те­ка­ет­ся чёрная лу­жи­ца. (32)А в вы­со­те луна, а вдали це­поч­кой груст­ные, крас­но­ва­тые огонь­ки в се­ле­нии.

(33)Всю жизнь можно было бы иг­рать в эту игру, гля­деть в стра­ни­цу…

М. Бул­га­ков. «Те­ат­раль­ный роман». 1936 г.

(1)Вьюга раз­бу­ди­ла меня од­на­ж­ды. (2)Вьюж­ный был март и бу­ше­вал, хотя и шёл уже к концу. (3)И опять, как тогда, я проснул­ся в сле­зах! (4)Какая сла­бость, ах, какая сла­бость! (5)И опять те же люди, и опять даль­ний город, и бок рояля, и вы­стре­лы, и ещё какой-то по­вер­жен­ный на снегу.

(6)Ро­ди­лись эти люди в снах, вышли из снов и проч­ней­шим об­ра­зом обос­но­ва­лись в моей келье. (7)Ясно было, что с ними так не разой­тись. (8)Но что же де­лать с ними?

(9)Пер­вое время я про­сто бе­се­до­вал с ними, и всё-таки книж­ку ро­ма­на мне при­ш­лось из­влечь из ящика. (10)Тут мне на­ча­ло ка­зать­ся по ве­че­рам, что из белой стра­ни­цы вы­сту­па­ет что-то цвет­ное. (11)При­смат­ри­ва­ясь, щу­рясь, я убе­дил­ся в том, что это кар­тин­ка. (12)И более того, что кар­тин­ка эта не плос­кая, а трёхмер­ная. (13)Как бы ко­ро­боч­ка, и в ней сквозь строч­ки видно: горит свет и дви­жут­ся в ней те самые фи­гур­ки, что опи­са­ны в ро­ма­не. (14)Ах, какая это была увле­ка­тель­ная игра, и не раз я жалел, что кошки уже нет на свете и не­ко­му по­ка­зать, как на стра­ни­це в ма­лень­кой ком­нат­ке ше­ве­лят­ся люди. (15)Я уве­рен, что зверь вы­тя­нул бы лапу и стал бы скре­сти стра­ни­цу. (16)Во­об­ра­жаю, какое лю­бо­пыт­ство го­ре­ло бы в ко­ша­чьем глазу, как лапа ца­ра­па­ла бы буквы!

(17)С те­че­ни­ем вре­ме­ни ка­ме­ра в книж­ке за­зву­ча­ла. (18)Я отчётливо слы­шал звуки рояля. (19)Прав­да, если бы кому-ни­будь я ска­зал бы об этом, надо по­ла­гать, мне по­со­ве­то­ва­ли бы об­ра­тить­ся к врачу. (20)Ска­за­ли бы, что иг­ра­ют внизу под полом, и даже ска­за­ли бы, воз­мож­но, что имен­но иг­ра­ют. (21)Но я не

об­ра­тил бы вни­ма­ния на эти слова. (22)Нет, нет! (23)Иг­ра­ют на рояле у меня на столе, здесь про­ис­хо­дит тихий пе­ре­звон кла­ви­шей. (24)Но этого мало. (25)Когда за­ти­ха­ет дом и внизу ровно ни на чём не иг­ра­ют, я слышу, как сквозь вьюгу про­ры­ва­ет­ся и тоск­ли­вая и злоб­ная гар­мо­ни­ка, а к гар­мо­ни­ке при­со­еди­ня­ют­ся

и сер­ди­тые и пе­чаль­ные го­ло­са и ноют, ноют.

(26)О нет, это не под полом! (27)Зачем же гас­нет ком­нат­ка, зачем же на стра­ни­цах на­сту­па­ет зим­няя ночь над Дне­пром, зачем вы­сту­па­ют ло­ша­ди­ные морды, а над ними лица людей в па­па­хах. (28)И вижу я ост­рые шашки, и слышу я душу тер­за­ю­щий свист.

(29)Вон бежит, за­ды­ха­ясь, че­ло­ве­чек. (30)Сквозь та­бач­ный дым я слежу за ним, я на­пря­гаю зре­ние и вижу: сверк­ну­ло сзади че­ло­веч­ка, вы­стрел, он, ахнув, па­да­ет на­вз­ничь, как будто ост­рым ножом его спе­ре­ди уда­ри­ли в серд­це. (31)Он не­по­движ­но лежит, и от го­ло­вы рас­те­ка­ет­ся чёрная лу­жи­ца. (32)А в вы­со­те луна, а вдали це­поч­кой груст­ные, крас­но­ва­тые огонь­ки в се­ле­нии.

(33)Всю жизнь можно было бы иг­рать в эту игру, гля­деть в стра­ни­цу…

М. Бул­га­ков. «Те­ат­раль­ный роман». 1936 г.

(1)Вьюга раз­бу­ди­ла меня од­на­ж­ды. (2)Вьюж­ный был март и бу­ше­вал, хотя и шёл уже к концу. (3)И опять, как тогда, я проснул­ся в сле­зах! (4)Какая сла­бость, ах, какая сла­бость! (5)И опять те же люди, и опять даль­ний город, и бок рояля, и вы­стре­лы, и ещё какой-то по­вер­жен­ный на снегу.

(6)Ро­ди­лись эти люди в снах, вышли из снов и проч­ней­шим об­ра­зом обос­но­ва­лись в моей келье. (7)Ясно было, что с ними так не разой­тись. (8)Но что же де­лать с ними?

(9)Пер­вое время я про­сто бе­се­до­вал с ними, и всё-таки книж­ку ро­ма­на мне при­ш­лось из­влечь из ящика. (10)Тут мне на­ча­ло ка­зать­ся по ве­че­рам, что из белой стра­ни­цы вы­сту­па­ет что-то цвет­ное. (11)При­смат­ри­ва­ясь, щу­рясь, я убе­дил­ся в том, что это кар­тин­ка. (12)И более того, что кар­тин­ка эта не плос­кая, а трёхмер­ная. (13)Как бы ко­ро­боч­ка, и в ней сквозь строч­ки видно: горит свет и дви­жут­ся в ней те самые фи­гур­ки, что опи­са­ны в ро­ма­не. (14)Ах, какая это была увле­ка­тель­ная игра, и не раз я жалел, что кошки уже нет на свете и не­ко­му по­ка­зать, как на стра­ни­це в ма­лень­кой ком­нат­ке ше­ве­лят­ся люди. (15)Я уве­рен, что зверь вы­тя­нул бы лапу и стал бы скре­сти стра­ни­цу. (16)Во­об­ра­жаю, какое лю­бо­пыт­ство го­ре­ло бы в ко­ша­чьем глазу, как лапа ца­ра­па­ла бы буквы!

(17)С те­че­ни­ем вре­ме­ни ка­ме­ра в книж­ке за­зву­ча­ла. (18)Я отчётливо слы­шал звуки рояля. (19)Прав­да, если бы кому-ни­будь я ска­зал бы об этом, надо по­ла­гать, мне по­со­ве­то­ва­ли бы об­ра­тить­ся к врачу. (20)Ска­за­ли бы, что иг­ра­ют внизу под полом, и даже ска­за­ли бы, воз­мож­но, что имен­но иг­ра­ют. (21)Но я не

об­ра­тил бы вни­ма­ния на эти слова. (22)Нет, нет! (23)Иг­ра­ют на рояле у меня на столе, здесь про­ис­хо­дит тихий пе­ре­звон кла­ви­шей. (24)Но этого мало. (25)Когда за­ти­ха­ет дом и внизу ровно ни на чём не иг­ра­ют, я слышу, как сквозь вьюгу про­ры­ва­ет­ся и тоск­ли­вая и злоб­ная гар­мо­ни­ка, а к гар­мо­ни­ке при­со­еди­ня­ют­ся

и сер­ди­тые и пе­чаль­ные го­ло­са и ноют, ноют.

(26)О нет, это не под полом! (27)Зачем же гас­нет ком­нат­ка, зачем же на стра­ни­цах на­сту­па­ет зим­няя ночь над Дне­пром, зачем вы­сту­па­ют ло­ша­ди­ные морды, а над ними лица людей в па­па­хах. (28)И вижу я ост­рые шашки, и слышу я душу тер­за­ю­щий свист.

(29)Вон бежит, за­ды­ха­ясь, че­ло­ве­чек. (30)Сквозь та­бач­ный дым я слежу за ним, я на­пря­гаю зре­ние и вижу: сверк­ну­ло сзади че­ло­веч­ка, вы­стрел, он, ахнув, па­да­ет на­вз­ничь, как будто ост­рым ножом его спе­ре­ди уда­ри­ли в серд­це. (31)Он не­по­движ­но лежит, и от го­ло­вы рас­те­ка­ет­ся чёрная лу­жи­ца. (32)А в вы­со­те луна, а вдали це­поч­кой груст­ные, крас­но­ва­тые огонь­ки в се­ле­нии.

(33)Всю жизнь можно было бы иг­рать в эту игру, гля­деть в стра­ни­цу…

М. Бул­га­ков. «Те­ат­раль­ный роман». 1936 г.

(1)Вьюга раз­бу­ди­ла меня од­на­ж­ды. (2)Вьюж­ный был март и бу­ше­вал, хотя и шёл уже к концу. (3)И опять, как тогда, я проснул­ся в сле­зах! (4)Какая сла­бость, ах, какая сла­бость! (5)И опять те же люди, и опять даль­ний город, и бок рояля, и вы­стре­лы, и ещё какой-то по­вер­жен­ный на снегу.

(6)Ро­ди­лись эти люди в снах, вышли из снов и проч­ней­шим об­ра­зом обос­но­ва­лись в моей келье. (7)Ясно было, что с ними так не разой­тись. (8)Но что же де­лать с ними?

(9)Пер­вое время я про­сто бе­се­до­вал с ними, и всё-таки книж­ку ро­ма­на мне при­ш­лось из­влечь из ящика. (10)Тут мне на­ча­ло ка­зать­ся по ве­че­рам, что из белой стра­ни­цы вы­сту­па­ет что-то цвет­ное. (11)При­смат­ри­ва­ясь, щу­рясь, я убе­дил­ся в том, что это кар­тин­ка. (12)И более того, что кар­тин­ка эта не плос­кая, а трёхмер­ная. (13)Как бы ко­ро­боч­ка, и в ней сквозь строч­ки видно: горит свет и дви­жут­ся в ней те самые фи­гур­ки, что опи­са­ны в ро­ма­не. (14)Ах, какая это была увле­ка­тель­ная игра, и не раз я жалел, что кошки уже нет на свете и не­ко­му по­ка­зать, как на стра­ни­це в ма­лень­кой ком­нат­ке ше­ве­лят­ся люди. (15)Я уве­рен, что зверь вы­тя­нул бы лапу и стал бы скре­сти стра­ни­цу. (16)Во­об­ра­жаю, какое лю­бо­пыт­ство го­ре­ло бы в ко­ша­чьем глазу, как лапа ца­ра­па­ла бы буквы!

(17)С те­че­ни­ем вре­ме­ни ка­ме­ра в книж­ке за­зву­ча­ла. (18)Я отчётливо слы­шал звуки рояля. (19)Прав­да, если бы кому-ни­будь я ска­зал бы об этом, надо по­ла­гать, мне по­со­ве­то­ва­ли бы об­ра­тить­ся к врачу. (20)Ска­за­ли бы, что иг­ра­ют внизу под полом, и даже ска­за­ли бы, воз­мож­но, что имен­но иг­ра­ют. (21)Но я не

об­ра­тил бы вни­ма­ния на эти слова. (22)Нет, нет! (23)Иг­ра­ют на рояле у меня на столе, здесь про­ис­хо­дит тихий пе­ре­звон кла­ви­шей. (24)Но этого мало. (25)Когда за­ти­ха­ет дом и внизу ровно ни на чём не иг­ра­ют, я слышу, как сквозь вьюгу про­ры­ва­ет­ся и тоск­ли­вая и злоб­ная гар­мо­ни­ка, а к гар­мо­ни­ке при­со­еди­ня­ют­ся

и сер­ди­тые и пе­чаль­ные го­ло­са и ноют, ноют.

(26)О нет, это не под полом! (27)Зачем же гас­нет ком­нат­ка, зачем же на стра­ни­цах на­сту­па­ет зим­няя ночь над Дне­пром, зачем вы­сту­па­ют ло­ша­ди­ные морды, а над ними лица людей в па­па­хах. (28)И вижу я ост­рые шашки, и слышу я душу тер­за­ю­щий свист.

(29)Вон бежит, за­ды­ха­ясь, че­ло­ве­чек. (30)Сквозь та­бач­ный дым я слежу за ним, я на­пря­гаю зре­ние и вижу: сверк­ну­ло сзади че­ло­веч­ка, вы­стрел, он, ахнув, па­да­ет на­вз­ничь, как будто ост­рым ножом его спе­ре­ди уда­ри­ли в серд­це. (31)Он не­по­движ­но лежит, и от го­ло­вы рас­те­ка­ет­ся чёрная лу­жи­ца. (32)А в вы­со­те луна, а вдали це­поч­кой груст­ные, крас­но­ва­тые огонь­ки в се­ле­нии.

(33)Всю жизнь можно было бы иг­рать в эту игру, гля­деть в стра­ни­цу…

М. Бул­га­ков. «Те­ат­раль­ный роман». 1936 г.

(1)Вьюга раз­бу­ди­ла меня од­на­ж­ды. (2)Вьюж­ный был март и бу­ше­вал, хотя и шёл уже к концу. (3)И опять, как тогда, я проснул­ся в сле­зах! (4)Какая сла­бость, ах, какая сла­бость! (5)И опять те же люди, и опять даль­ний город, и бок рояля, и вы­стре­лы, и ещё какой-то по­вер­жен­ный на снегу.

(6)Ро­ди­лись эти люди в снах, вышли из снов и проч­ней­шим об­ра­зом обос­но­ва­лись в моей келье. (7)Ясно было, что с ними так не разой­тись. (8)Но что же де­лать с ними?

(9)Пер­вое время я про­сто бе­се­до­вал с ними, и всё-таки книж­ку ро­ма­на мне при­ш­лось из­влечь из ящика. (10)Тут мне на­ча­ло ка­зать­ся по ве­че­рам, что из белой стра­ни­цы вы­сту­па­ет что-то цвет­ное. (11)При­смат­ри­ва­ясь, щу­рясь, я убе­дил­ся в том, что это кар­тин­ка. (12)И более того, что кар­тин­ка эта не плос­кая, а трёхмер­ная. (13)Как бы ко­ро­боч­ка, и в ней сквозь строч­ки видно: горит свет и дви­жут­ся в ней те самые фи­гур­ки, что опи­са­ны в ро­ма­не. (14)Ах, какая это была увле­ка­тель­ная игра, и не раз я жалел, что кошки уже нет на свете и не­ко­му по­ка­зать, как на стра­ни­це в ма­лень­кой ком­нат­ке ше­ве­лят­ся люди. (15)Я уве­рен, что зверь вы­тя­нул бы лапу и стал бы скре­сти стра­ни­цу. (16)Во­об­ра­жаю, какое лю­бо­пыт­ство го­ре­ло бы в ко­ша­чьем глазу, как лапа ца­ра­па­ла бы буквы!

(17)С те­че­ни­ем вре­ме­ни ка­ме­ра в книж­ке за­зву­ча­ла. (18)Я отчётливо слы­шал звуки рояля. (19)Прав­да, если бы кому-ни­будь я ска­зал бы об этом, надо по­ла­гать, мне по­со­ве­то­ва­ли бы об­ра­тить­ся к врачу. (20)Ска­за­ли бы, что иг­ра­ют внизу под полом, и даже ска­за­ли бы, воз­мож­но, что имен­но иг­ра­ют. (21)Но я не

об­ра­тил бы вни­ма­ния на эти слова. (22)Нет, нет! (23)Иг­ра­ют на рояле у меня на столе, здесь про­ис­хо­дит тихий пе­ре­звон кла­ви­шей. (24)Но этого мало. (25)Когда за­ти­ха­ет дом и внизу ровно ни на чём не иг­ра­ют, я слышу, как сквозь вьюгу про­ры­ва­ет­ся и тоск­ли­вая и злоб­ная гар­мо­ни­ка, а к гар­мо­ни­ке при­со­еди­ня­ют­ся

и сер­ди­тые и пе­чаль­ные го­ло­са и ноют, ноют.

(26)О нет, это не под полом! (27)Зачем же гас­нет ком­нат­ка, зачем же на стра­ни­цах на­сту­па­ет зим­няя ночь над Дне­пром, зачем вы­сту­па­ют ло­ша­ди­ные морды, а над ними лица людей в па­па­хах. (28)И вижу я ост­рые шашки, и слышу я душу тер­за­ю­щий свист.

(29)Вон бежит, за­ды­ха­ясь, че­ло­ве­чек. (30)Сквозь та­бач­ный дым я слежу за ним, я на­пря­гаю зре­ние и вижу: сверк­ну­ло сзади че­ло­веч­ка, вы­стрел, он, ахнув, па­да­ет на­вз­ничь, как будто ост­рым ножом его спе­ре­ди уда­ри­ли в серд­це. (31)Он не­по­движ­но лежит, и от го­ло­вы рас­те­ка­ет­ся чёрная лу­жи­ца. (32)А в вы­со­те луна, а вдали це­поч­кой груст­ные, крас­но­ва­тые огонь­ки в се­ле­нии.

(33)Всю жизнь можно было бы иг­рать в эту игру, гля­деть в стра­ни­цу…

М. Бул­га­ков. «Те­ат­раль­ный роман». 1936 г.

(1)Стан­ция на­хо­ди­лась в двух вер­стах от усадь­бы, там, где до­ро­га, гулко и глад­ко прой­дя сквозь ело­вый бор, пе­ре­се­ка­ла пе­тер­бург­ское шоссе и текла даль­ше, через рель­сы, под шлаг­баум, в не­из­вест­ность. (2)«Если хо­чешь, пусти ма­ри­о­не­ток», – льсти­во ска­зал Лужин-стар­ший, когда сын вы­прыг­нул из ко­ляс­ки и уста­вил­ся в землю, по­во­дя шеей, ко­то­рую щи­па­ла шерсть ло­де­на.

(3)Сын молча взял про­тя­ну­тый гри­вен­ник. (4)Из вто­рой ко­ляс­ки груз­но вы­пол­за­ли фран­цу­жен­ка и эко­ном­ка, одна впра­во, дру­гая влево.

(5)Отец сни­мал пер­чат­ки. (6)Мать, от­тя­ги­вая вуаль, сле­ди­ла за гру­да­стым но­силь­щи­ком, за­би­рав­шим пледы. (7)Прошёл ветер, под­нял гривы ло­ша­дей, надул ма­ли­но­вые ру­ка­ва ку­че­ра.

(8)Ока­зав­шись один на плат­фор­ме, Лужин пошёл к стек­лян­но­му ящику, где пять ку­ко­лок с го­лы­ми ви­ся­чи­ми нож­ка­ми ждали, чтобы ожить и за­вер­теть­ся, толч­ка мо­не­ты. (9)Но это ожи­да­ние было се­год­ня на­прас­но, так как ав­то­мат ока­зал­ся ис­пор­чен­ным, и гри­вен­ник про­пал даром. (10)Лужин по­до­ждал, потом от­вер­нул­ся и по­до­шел к краю плат­фор­мы. (11)Спра­ва, на огром­ном тюке, си­де­ла де­воч­ка и, под­пе­рев ла­до­нью ло­коть, ела зелёное яб­ло­ко. (12)Слева стоял че­ло­век в кра­гах, со сте­ком в руках, и гля­дел вдаль, на опуш­ку леса, из-за ко­то­ро­го через не­сколь­ко минут по­явит­ся пред­вест­ник по­ез­да – белый дымок. (13)Спе­ре­ди, по ту сто­ро­ну рельс, около бес­колёсного жёлтого ва­го­на вто­ро­го клас­са, врос­ше­го в землю и пре­вращённого в по­сто­ян­ное че­ло­ве­че­ское жилье, мужик колол дрова. (14)Вдруг

туман слёз скрыл всё это, обо­жгло рес­ни­цы, не­воз­мож­но пе­ре­не­сти то, что сей­час будет: отец с ве­е­ром би­ле­тов в руке, мать, счи­та­ю­щая гла­за­ми че­мо­да­ны, вле­та­ю­щий поезд, но­силь­щик, при­став­ля­ю­щий ле­сен­ку к пло­щад­ке ва­го­на, чтобы удоб­нее было под­нять­ся. (15)Он огля­нул­ся. (16)Де­воч­ка ела яб­ло­ко; че­ло­век в кра­гах смот­рел вдаль; всё было спо­кой­но. (17)Он дошёл, слов­но гуляя, до конца плат­фор­мы и вдруг за­дви­гал­ся очень быст­ро, сбе­жал по сту­пе­ням, – битая тро­пин­ка, садик на­чаль­ни­ка стан­ции, забор, ка­лит­ка, ёлки, – даль­ше овра­жек и сразу гу­стой лес.

(18)Сна­ча­ла он бежал прямо лесом, шурша в па­по­рот­ни­ке, сколь­зя на крас­но­ва­тых лан­ды­ше­вых ли­стьях, и шапка ви­се­ла сзади на шее, при­дер­жан­ная толь­ко ре­зин­кой. (19)Ко­ле­ням в шер­стя­ных, уже го­род­ских чул­ках было жарко. (20)Он пла­кал на бегу, по-дет­ски кар­та­во чер­ты­ха­ясь, когда ветка хле­ста­ла по

лбу. (21)И на­ко­нец оста­но­вил­ся, при­сел, за­пы­хав­шись, на кор­точ­ки, так что лоден по­крыл ему ноги.

(22)Толь­ко се­год­ня, в день пе­ре­ез­да из де­рев­ни в город, в день, сам по себе не слад­кий, когда дом полон сквоз­ня­ков, и так за­ви­ду­ешь са­дов­ни­ку, ко­то­рый ни­ку­да не едет, толь­ко се­год­ня он понял весь ужас пе­ре­ме­ны, о ко­то­рой ему го­во­рил отец. (23)Преж­ние осен­ние воз­вра­ще­ния в город по­ка­за­лись сча­стьем. (24)Еже­днев­ная утрен­няя про­гул­ка с фран­цу­жен­кой, – все­гда по одним и тем же ули­цам, по Нев­ско­му и кру­гом, через На­бе­реж­ную, домой, – ни­ко­гда не по­вто­рит­ся. (25)Счаст­ли­вая про­гул­ка. (26)Ино­гда ему пред­ла­га­ли на­чать с На­бе­реж­ной, но он все­гда от­ка­зы­вал­ся. (27)Не столь­ко по­то­му, что с ран­не­го дет­ства любил при­выч­ку, сколь­ко по­то­му, что не­стер­пи­мо бо­ял­ся пет­ро­пав­лов­ской пушки, гро­мо­во­го, тяж­ко­го удара, от ко­то­ро­го дро­жа­ли стёкла домов и могла лоп­нуть пе­ре­пон­ка в ухе и все­гда устра­и­вал­ся так (путем не­за­мет­ных манёвров) , чтобы в две­на­дцать часов быть на Нев­ском, по­даль­ше от пушки, вы­стрел ко­то­рой на­стиг бы его у са­мо­го двор­ца, если бы из­ме­нил­ся по­ря­док про­гул­ки. (28)Кон­че­но также при­ят­ное раз­ду­мье после зав­тра­ка, на ди­ва­не, под тиг­ро­вым оде­я­лом, и ровно в два – мо­ло­ко в се­реб­ря­ной чашке, при­да­ю­щей мо­ло­ку такой дра­го­цен­ный вкус, и ровно в три – ка­та­ние в от­кры­том ландо.

(29)Вза­мен всего этого было нечто, от­вра­ти­тель­ное своей но­виз­ной и не­из­вест­но­стью, не­воз­мож­ный, не­при­ем­ле­мый мир, где будет пять уро­ков под­ряд и толпа маль­чи­ков, ещё более страш­ных, чем те, ко­то­рые не­дав­но, в июль­ский день, на мосту, окру­жи­ли его, на­ве­ли же­стя­ные пи­сто­ле­ты, паль­ну­ли в него па­лоч­ка­ми, с ко­то­рых ко­вар­но были сдёрнуты ре­зи­но­вые на­ко­неч­ни­ки.

В. На­бо­ков. «За­щи­та Лу­жи­на». 1929 г.

(1)Стан­ция на­хо­ди­лась в двух вер­стах от усадь­бы, там, где до­ро­га, гулко и глад­ко прой­дя сквозь ело­вый бор, пе­ре­се­ка­ла пе­тер­бург­ское шоссе и текла даль­ше, через рель­сы, под шлаг­баум, в не­из­вест­ность. (2)«Если хо­чешь, пусти ма­ри­о­не­ток», – льсти­во ска­зал Лужин-стар­ший, когда сын вы­прыг­нул из ко­ляс­ки и уста­вил­ся в землю, по­во­дя шеей, ко­то­рую щи­па­ла шерсть ло­де­на.

(3)Сын молча взял про­тя­ну­тый гри­вен­ник. (4)Из вто­рой ко­ляс­ки груз­но вы­пол­за­ли фран­цу­жен­ка и эко­ном­ка, одна впра­во, дру­гая влево.

(5)Отец сни­мал пер­чат­ки. (6)Мать, от­тя­ги­вая вуаль, сле­ди­ла за гру­да­стым но­силь­щи­ком, за­би­рав­шим пледы. (7)Прошёл ветер, под­нял гривы ло­ша­дей, надул ма­ли­но­вые ру­ка­ва ку­че­ра.

(8)Ока­зав­шись один на плат­фор­ме, Лужин пошёл к стек­лян­но­му ящику, где пять ку­ко­лок с го­лы­ми ви­ся­чи­ми нож­ка­ми ждали, чтобы ожить и за­вер­теть­ся, толч­ка мо­не­ты. (9)Но это ожи­да­ние было се­год­ня на­прас­но, так как ав­то­мат ока­зал­ся ис­пор­чен­ным, и гри­вен­ник про­пал даром. (10)Лужин по­до­ждал, потом от­вер­нул­ся и по­до­шел к краю плат­фор­мы. (11)Спра­ва, на огром­ном тюке, си­де­ла де­воч­ка и, под­пе­рев ла­до­нью ло­коть, ела зелёное яб­ло­ко. (12)Слева стоял че­ло­век в кра­гах, со сте­ком в руках, и гля­дел вдаль, на опуш­ку леса, из-за ко­то­ро­го через не­сколь­ко минут по­явит­ся пред­вест­ник по­ез­да – белый дымок. (13)Спе­ре­ди, по ту сто­ро­ну рельс, около бес­колёсного жёлтого ва­го­на вто­ро­го клас­са, врос­ше­го в землю и пре­вращённого в по­сто­ян­ное че­ло­ве­че­ское жилье, мужик колол дрова. (14)Вдруг

туман слёз скрыл всё это, обо­жгло рес­ни­цы, не­воз­мож­но пе­ре­не­сти то, что сей­час будет: отец с ве­е­ром би­ле­тов в руке, мать, счи­та­ю­щая гла­за­ми че­мо­да­ны, вле­та­ю­щий поезд, но­силь­щик, при­став­ля­ю­щий ле­сен­ку к пло­щад­ке ва­го­на, чтобы удоб­нее было под­нять­ся. (15)Он огля­нул­ся. (16)Де­воч­ка ела яб­ло­ко; че­ло­век в кра­гах смот­рел вдаль; всё было спо­кой­но. (17)Он дошёл, слов­но гуляя, до конца плат­фор­мы и вдруг за­дви­гал­ся очень быст­ро, сбе­жал по сту­пе­ням, – битая тро­пин­ка, садик на­чаль­ни­ка стан­ции, забор, ка­лит­ка, ёлки, – даль­ше овра­жек и сразу гу­стой лес.

(18)Сна­ча­ла он бежал прямо лесом, шурша в па­по­рот­ни­ке, сколь­зя на крас­но­ва­тых лан­ды­ше­вых ли­стьях, и шапка ви­се­ла сзади на шее, при­дер­жан­ная толь­ко ре­зин­кой. (19)Ко­ле­ням в шер­стя­ных, уже го­род­ских чул­ках было жарко. (20)Он пла­кал на бегу, по-дет­ски кар­та­во чер­ты­ха­ясь, когда ветка хле­ста­ла по

лбу. (21)И на­ко­нец оста­но­вил­ся, при­сел, за­пы­хав­шись, на кор­точ­ки, так что лоден по­крыл ему ноги.

(22)Толь­ко се­год­ня, в день пе­ре­ез­да из де­рев­ни в город, в день, сам по себе не слад­кий, когда дом полон сквоз­ня­ков, и так за­ви­ду­ешь са­дов­ни­ку, ко­то­рый ни­ку­да не едет, толь­ко се­год­ня он понял весь ужас пе­ре­ме­ны, о ко­то­рой ему го­во­рил отец. (23)Преж­ние осен­ние воз­вра­ще­ния в город по­ка­за­лись сча­стьем. (24)Еже­днев­ная утрен­няя про­гул­ка с фран­цу­жен­кой, – все­гда по одним и тем же ули­цам, по Нев­ско­му и кру­гом, через На­бе­реж­ную, домой, – ни­ко­гда не по­вто­рит­ся. (25)Счаст­ли­вая про­гул­ка. (26)Ино­гда ему пред­ла­га­ли на­чать с На­бе­реж­ной, но он все­гда от­ка­зы­вал­ся. (27)Не столь­ко по­то­му, что с ран­не­го дет­ства любил при­выч­ку, сколь­ко по­то­му, что не­стер­пи­мо бо­ял­ся пет­ро­пав­лов­ской пушки, гро­мо­во­го, тяж­ко­го удара, от ко­то­ро­го дро­жа­ли стёкла домов и могла лоп­нуть пе­ре­пон­ка в ухе и все­гда устра­и­вал­ся так (путем не­за­мет­ных манёвров) , чтобы в две­на­дцать часов быть на Нев­ском, по­даль­ше от пушки, вы­стрел ко­то­рой на­стиг бы его у са­мо­го двор­ца, если бы из­ме­нил­ся по­ря­док про­гул­ки. (28)Кон­че­но также при­ят­ное раз­ду­мье после зав­тра­ка, на ди­ва­не, под тиг­ро­вым оде­я­лом, и ровно в два – мо­ло­ко в се­реб­ря­ной чашке, при­да­ю­щей мо­ло­ку такой дра­го­цен­ный вкус, и ровно в три – ка­та­ние в от­кры­том ландо.

(29)Вза­мен всего этого было нечто, от­вра­ти­тель­ное своей но­виз­ной и не­из­вест­но­стью, не­воз­мож­ный, не­при­ем­ле­мый мир, где будет пять уро­ков под­ряд и толпа маль­чи­ков, ещё более страш­ных, чем те, ко­то­рые не­дав­но, в июль­ский день, на мосту, окру­жи­ли его, на­ве­ли же­стя­ные пи­сто­ле­ты, паль­ну­ли в него па­лоч­ка­ми, с ко­то­рых ко­вар­но были сдёрнуты ре­зи­но­вые на­ко­неч­ни­ки.

В. На­бо­ков. «За­щи­та Лу­жи­на». 1929 г.

(1)Стан­ция на­хо­ди­лась в двух вер­стах от усадь­бы, там, где до­ро­га, гулко и глад­ко прой­дя сквозь ело­вый бор, пе­ре­се­ка­ла пе­тер­бург­ское шоссе и текла даль­ше, через рель­сы, под шлаг­баум, в не­из­вест­ность. (2)«Если хо­чешь, пусти ма­ри­о­не­ток», – льсти­во ска­зал Лужин-стар­ший, когда сын вы­прыг­нул из ко­ляс­ки и уста­вил­ся в землю, по­во­дя шеей, ко­то­рую щи­па­ла шерсть ло­де­на.

(3)Сын молча взял про­тя­ну­тый гри­вен­ник. (4)Из вто­рой ко­ляс­ки груз­но вы­пол­за­ли фран­цу­жен­ка и эко­ном­ка, одна впра­во, дру­гая влево.

(5)Отец сни­мал пер­чат­ки. (6)Мать, от­тя­ги­вая вуаль, сле­ди­ла за гру­да­стым но­силь­щи­ком, за­би­рав­шим пледы. (7)Прошёл ветер, под­нял гривы ло­ша­дей, надул ма­ли­но­вые ру­ка­ва ку­че­ра.

(8)Ока­зав­шись один на плат­фор­ме, Лужин пошёл к стек­лян­но­му ящику, где пять ку­ко­лок с го­лы­ми ви­ся­чи­ми нож­ка­ми ждали, чтобы ожить и за­вер­теть­ся, толч­ка мо­не­ты. (9)Но это ожи­да­ние было се­год­ня на­прас­но, так как ав­то­мат ока­зал­ся ис­пор­чен­ным, и гри­вен­ник про­пал даром. (10)Лужин по­до­ждал, потом от­вер­нул­ся и по­до­шел к краю плат­фор­мы. (11)Спра­ва, на огром­ном тюке, си­де­ла де­воч­ка и, под­пе­рев ла­до­нью ло­коть, ела зелёное яб­ло­ко. (12)Слева стоял че­ло­век в кра­гах, со сте­ком в руках, и гля­дел вдаль, на опуш­ку леса, из-за ко­то­ро­го через не­сколь­ко минут по­явит­ся пред­вест­ник по­ез­да – белый дымок. (13)Спе­ре­ди, по ту сто­ро­ну рельс, около бес­колёсного жёлтого ва­го­на вто­ро­го клас­са, врос­ше­го в землю и пре­вращённого в по­сто­ян­ное че­ло­ве­че­ское жилье, мужик колол дрова. (14)Вдруг

туман слёз скрыл всё это, обо­жгло рес­ни­цы, не­воз­мож­но пе­ре­не­сти то, что сей­час будет: отец с ве­е­ром би­ле­тов в руке, мать, счи­та­ю­щая гла­за­ми че­мо­да­ны, вле­та­ю­щий поезд, но­силь­щик, при­став­ля­ю­щий ле­сен­ку к пло­щад­ке ва­го­на, чтобы удоб­нее было под­нять­ся. (15)Он огля­нул­ся. (16)Де­воч­ка ела яб­ло­ко; че­ло­век в кра­гах смот­рел вдаль; всё было спо­кой­но. (17)Он дошёл, слов­но гуляя, до конца плат­фор­мы и вдруг за­дви­гал­ся очень быст­ро, сбе­жал по сту­пе­ням, – битая тро­пин­ка, садик на­чаль­ни­ка стан­ции, забор, ка­лит­ка, ёлки, – даль­ше овра­жек и сразу гу­стой лес.

(18)Сна­ча­ла он бежал прямо лесом, шурша в па­по­рот­ни­ке, сколь­зя на крас­но­ва­тых лан­ды­ше­вых ли­стьях, и шапка ви­се­ла сзади на шее, при­дер­жан­ная толь­ко ре­зин­кой. (19)Ко­ле­ням в шер­стя­ных, уже го­род­ских чул­ках было жарко. (20)Он пла­кал на бегу, по-дет­ски кар­та­во чер­ты­ха­ясь, когда ветка хле­ста­ла по

лбу. (21)И на­ко­нец оста­но­вил­ся, при­сел, за­пы­хав­шись, на кор­точ­ки, так что лоден по­крыл ему ноги.

(22)Толь­ко се­год­ня, в день пе­ре­ез­да из де­рев­ни в город, в день, сам по себе не слад­кий, когда дом полон сквоз­ня­ков, и так за­ви­ду­ешь са­дов­ни­ку, ко­то­рый ни­ку­да не едет, толь­ко се­год­ня он понял весь ужас пе­ре­ме­ны, о ко­то­рой ему го­во­рил отец. (23)Преж­ние осен­ние воз­вра­ще­ния в город по­ка­за­лись сча­стьем. (24)Еже­днев­ная утрен­няя про­гул­ка с фран­цу­жен­кой, – все­гда по одним и тем же ули­цам, по Нев­ско­му и кру­гом, через На­бе­реж­ную, домой, – ни­ко­гда не по­вто­рит­ся. (25)Счаст­ли­вая про­гул­ка. (26)Ино­гда ему пред­ла­га­ли на­чать с На­бе­реж­ной, но он все­гда от­ка­зы­вал­ся. (27)Не столь­ко по­то­му, что с ран­не­го дет­ства любил при­выч­ку, сколь­ко по­то­му, что не­стер­пи­мо бо­ял­ся пет­ро­пав­лов­ской пушки, гро­мо­во­го, тяж­ко­го удара, от ко­то­ро­го дро­жа­ли стёкла домов и могла лоп­нуть пе­ре­пон­ка в ухе и все­гда устра­и­вал­ся так (путем не­за­мет­ных манёвров) , чтобы в две­на­дцать часов быть на Нев­ском, по­даль­ше от пушки, вы­стрел ко­то­рой на­стиг бы его у са­мо­го двор­ца, если бы из­ме­нил­ся по­ря­док про­гул­ки. (28)Кон­че­но также при­ят­ное раз­ду­мье после зав­тра­ка, на ди­ва­не, под тиг­ро­вым оде­я­лом, и ровно в два – мо­ло­ко в се­реб­ря­ной чашке, при­да­ю­щей мо­ло­ку такой дра­го­цен­ный вкус, и ровно в три – ка­та­ние в от­кры­том ландо.

(29)Вза­мен всего этого было нечто, от­вра­ти­тель­ное своей но­виз­ной и не­из­вест­но­стью, не­воз­мож­ный, не­при­ем­ле­мый мир, где будет пять уро­ков под­ряд и толпа маль­чи­ков, ещё более страш­ных, чем те, ко­то­рые не­дав­но, в июль­ский день, на мосту, окру­жи­ли его, на­ве­ли же­стя­ные пи­сто­ле­ты, паль­ну­ли в него па­лоч­ка­ми, с ко­то­рых ко­вар­но были сдёрнуты ре­зи­но­вые на­ко­неч­ни­ки.

В. На­бо­ков. «За­щи­та Лу­жи­на». 1929 г.

(1)Стан­ция на­хо­ди­лась в двух вер­стах от усадь­бы, там, где до­ро­га, гулко и глад­ко прой­дя сквозь ело­вый бор, пе­ре­се­ка­ла пе­тер­бург­ское шоссе и текла даль­ше, через рель­сы, под шлаг­баум, в не­из­вест­ность. (2)«Если хо­чешь, пусти ма­ри­о­не­ток», – льсти­во ска­зал Лужин-стар­ший, когда сын вы­прыг­нул из ко­ляс­ки и уста­вил­ся в землю, по­во­дя шеей, ко­то­рую щи­па­ла шерсть ло­де­на.

(3)Сын молча взял про­тя­ну­тый гри­вен­ник. (4)Из вто­рой ко­ляс­ки груз­но вы­пол­за­ли фран­цу­жен­ка и эко­ном­ка, одна впра­во, дру­гая влево.

(5)Отец сни­мал пер­чат­ки. (6)Мать, от­тя­ги­вая вуаль, сле­ди­ла за гру­да­стым но­силь­щи­ком, за­би­рав­шим пледы. (7)Прошёл ветер, под­нял гривы ло­ша­дей, надул ма­ли­но­вые ру­ка­ва ку­че­ра.

(8)Ока­зав­шись один на плат­фор­ме, Лужин пошёл к стек­лян­но­му ящику, где пять ку­ко­лок с го­лы­ми ви­ся­чи­ми нож­ка­ми ждали, чтобы ожить и за­вер­теть­ся, толч­ка мо­не­ты. (9)Но это ожи­да­ние было се­год­ня на­прас­но, так как ав­то­мат ока­зал­ся ис­пор­чен­ным, и гри­вен­ник про­пал даром. (10)Лужин по­до­ждал, потом от­вер­нул­ся и по­до­шел к краю плат­фор­мы. (11)Спра­ва, на огром­ном тюке, си­де­ла де­воч­ка и, под­пе­рев ла­до­нью ло­коть, ела зелёное яб­ло­ко. (12)Слева стоял че­ло­век в кра­гах, со сте­ком в руках, и гля­дел вдаль, на опуш­ку леса, из-за ко­то­ро­го через не­сколь­ко минут по­явит­ся пред­вест­ник по­ез­да – белый дымок. (13)Спе­ре­ди, по ту сто­ро­ну рельс, около бес­колёсного жёлтого ва­го­на вто­ро­го клас­са, врос­ше­го в землю и пре­вращённого в по­сто­ян­ное че­ло­ве­че­ское жилье, мужик колол дрова. (14)Вдруг

туман слёз скрыл всё это, обо­жгло рес­ни­цы, не­воз­мож­но пе­ре­не­сти то, что сей­час будет: отец с ве­е­ром би­ле­тов в руке, мать, счи­та­ю­щая гла­за­ми че­мо­да­ны, вле­та­ю­щий поезд, но­силь­щик, при­став­ля­ю­щий ле­сен­ку к пло­щад­ке ва­го­на, чтобы удоб­нее было под­нять­ся. (15)Он огля­нул­ся. (16)Де­воч­ка ела яб­ло­ко; че­ло­век в кра­гах смот­рел вдаль; всё было спо­кой­но. (17)Он дошёл, слов­но гуляя, до конца плат­фор­мы и вдруг за­дви­гал­ся очень быст­ро, сбе­жал по сту­пе­ням, – битая тро­пин­ка, садик на­чаль­ни­ка стан­ции, забор, ка­лит­ка, ёлки, – даль­ше овра­жек и сразу гу­стой лес.

(18)Сна­ча­ла он бежал прямо лесом, шурша в па­по­рот­ни­ке, сколь­зя на крас­но­ва­тых лан­ды­ше­вых ли­стьях, и шапка ви­се­ла сзади на шее, при­дер­жан­ная толь­ко ре­зин­кой. (19)Ко­ле­ням в шер­стя­ных, уже го­род­ских чул­ках было жарко. (20)Он пла­кал на бегу, по-дет­ски кар­та­во чер­ты­ха­ясь, когда ветка хле­ста­ла по

лбу. (21)И на­ко­нец оста­но­вил­ся, при­сел, за­пы­хав­шись, на кор­точ­ки, так что лоден по­крыл ему ноги.

(22)Толь­ко се­год­ня, в день пе­ре­ез­да из де­рев­ни в город, в день, сам по себе не слад­кий, когда дом полон сквоз­ня­ков, и так за­ви­ду­ешь са­дов­ни­ку, ко­то­рый ни­ку­да не едет, толь­ко се­год­ня он понял весь ужас пе­ре­ме­ны, о ко­то­рой ему го­во­рил отец. (23)Преж­ние осен­ние воз­вра­ще­ния в город по­ка­за­лись сча­стьем. (24)Еже­днев­ная утрен­няя про­гул­ка с фран­цу­жен­кой, – все­гда по одним и тем же ули­цам, по Нев­ско­му и кру­гом, через На­бе­реж­ную, домой, – ни­ко­гда не по­вто­рит­ся. (25)Счаст­ли­вая про­гул­ка. (26)Ино­гда ему пред­ла­га­ли на­чать с На­бе­реж­ной, но он все­гда от­ка­зы­вал­ся. (27)Не столь­ко по­то­му, что с ран­не­го дет­ства любил при­выч­ку, сколь­ко по­то­му, что не­стер­пи­мо бо­ял­ся пет­ро­пав­лов­ской пушки, гро­мо­во­го, тяж­ко­го удара, от ко­то­ро­го дро­жа­ли стёкла домов и могла лоп­нуть пе­ре­пон­ка в ухе и все­гда устра­и­вал­ся так (путем не­за­мет­ных манёвров) , чтобы в две­на­дцать часов быть на Нев­ском, по­даль­ше от пушки, вы­стрел ко­то­рой на­стиг бы его у са­мо­го двор­ца, если бы из­ме­нил­ся по­ря­док про­гул­ки. (28)Кон­че­но также при­ят­ное раз­ду­мье после зав­тра­ка, на ди­ва­не, под тиг­ро­вым оде­я­лом, и ровно в два – мо­ло­ко в се­реб­ря­ной чашке, при­да­ю­щей мо­ло­ку такой дра­го­цен­ный вкус, и ровно в три – ка­та­ние в от­кры­том ландо.

(29)Вза­мен всего этого было нечто, от­вра­ти­тель­ное своей но­виз­ной и не­из­вест­но­стью, не­воз­мож­ный, не­при­ем­ле­мый мир, где будет пять уро­ков под­ряд и толпа маль­чи­ков, ещё более страш­ных, чем те, ко­то­рые не­дав­но, в июль­ский день, на мосту, окру­жи­ли его, на­ве­ли же­стя­ные пи­сто­ле­ты, паль­ну­ли в него па­лоч­ка­ми, с ко­то­рых ко­вар­но были сдёрнуты ре­зи­но­вые на­ко­неч­ни­ки.

В. На­бо­ков. «За­щи­та Лу­жи­на». 1929 г.

(1)Стан­ция на­хо­ди­лась в двух вер­стах от усадь­бы, там, где до­ро­га, гулко и глад­ко прой­дя сквозь ело­вый бор, пе­ре­се­ка­ла пе­тер­бург­ское шоссе и текла даль­ше, через рель­сы, под шлаг­баум, в не­из­вест­ность. (2)«Если хо­чешь, пусти ма­ри­о­не­ток», – льсти­во ска­зал Лужин-стар­ший, когда сын вы­прыг­нул из ко­ляс­ки и уста­вил­ся в землю, по­во­дя шеей, ко­то­рую щи­па­ла шерсть ло­де­на.

(3)Сын молча взял про­тя­ну­тый гри­вен­ник. (4)Из вто­рой ко­ляс­ки груз­но вы­пол­за­ли фран­цу­жен­ка и эко­ном­ка, одна впра­во, дру­гая влево.

(5)Отец сни­мал пер­чат­ки. (6)Мать, от­тя­ги­вая вуаль, сле­ди­ла за гру­да­стым но­силь­щи­ком, за­би­рав­шим пледы. (7)Прошёл ветер, под­нял гривы ло­ша­дей, надул ма­ли­но­вые ру­ка­ва ку­че­ра.

(8)Ока­зав­шись один на плат­фор­ме, Лужин пошёл к стек­лян­но­му ящику, где пять ку­ко­лок с го­лы­ми ви­ся­чи­ми нож­ка­ми ждали, чтобы ожить и за­вер­теть­ся, толч­ка мо­не­ты. (9)Но это ожи­да­ние было се­год­ня на­прас­но, так как ав­то­мат ока­зал­ся ис­пор­чен­ным, и гри­вен­ник про­пал даром. (10)Лужин по­до­ждал, потом от­вер­нул­ся и по­до­шел к краю плат­фор­мы. (11)Спра­ва, на огром­ном тюке, си­де­ла де­воч­ка и, под­пе­рев ла­до­нью ло­коть, ела зелёное яб­ло­ко. (12)Слева стоял че­ло­век в кра­гах, со сте­ком в руках, и гля­дел вдаль, на опуш­ку леса, из-за ко­то­ро­го через не­сколь­ко минут по­явит­ся пред­вест­ник по­ез­да – белый дымок. (13)Спе­ре­ди, по ту сто­ро­ну рельс, около бес­колёсного жёлтого ва­го­на вто­ро­го клас­са, врос­ше­го в землю и пре­вращённого в по­сто­ян­ное че­ло­ве­че­ское жилье, мужик колол дрова. (14)Вдруг

туман слёз скрыл всё это, обо­жгло рес­ни­цы, не­воз­мож­но пе­ре­не­сти то, что сей­час будет: отец с ве­е­ром би­ле­тов в руке, мать, счи­та­ю­щая гла­за­ми че­мо­да­ны, вле­та­ю­щий поезд, но­силь­щик, при­став­ля­ю­щий ле­сен­ку к пло­щад­ке ва­го­на, чтобы удоб­нее было под­нять­ся. (15)Он огля­нул­ся. (16)Де­воч­ка ела яб­ло­ко; че­ло­век в кра­гах смот­рел вдаль; всё было спо­кой­но. (17)Он дошёл, слов­но гуляя, до конца плат­фор­мы и вдруг за­дви­гал­ся очень быст­ро, сбе­жал по сту­пе­ням, – битая тро­пин­ка, садик на­чаль­ни­ка стан­ции, забор, ка­лит­ка, ёлки, – даль­ше овра­жек и сразу гу­стой лес.

(18)Сна­ча­ла он бежал прямо лесом, шурша в па­по­рот­ни­ке, сколь­зя на крас­но­ва­тых лан­ды­ше­вых ли­стьях, и шапка ви­се­ла сзади на шее, при­дер­жан­ная толь­ко ре­зин­кой. (19)Ко­ле­ням в шер­стя­ных, уже го­род­ских чул­ках было жарко. (20)Он пла­кал на бегу, по-дет­ски кар­та­во чер­ты­ха­ясь, когда ветка хле­ста­ла по

лбу. (21)И на­ко­нец оста­но­вил­ся, при­сел, за­пы­хав­шись, на кор­точ­ки, так что лоден по­крыл ему ноги.

(22)Толь­ко се­год­ня, в день пе­ре­ез­да из де­рев­ни в город, в день, сам по себе не слад­кий, когда дом полон сквоз­ня­ков, и так за­ви­ду­ешь са­дов­ни­ку, ко­то­рый ни­ку­да не едет, толь­ко се­год­ня он понял весь ужас пе­ре­ме­ны, о ко­то­рой ему го­во­рил отец. (23)Преж­ние осен­ние воз­вра­ще­ния в город по­ка­за­лись сча­стьем. (24)Еже­днев­ная утрен­няя про­гул­ка с фран­цу­жен­кой, – все­гда по одним и тем же ули­цам, по Нев­ско­му и кру­гом, через На­бе­реж­ную, домой, – ни­ко­гда не по­вто­рит­ся. (25)Счаст­ли­вая про­гул­ка. (26)Ино­гда ему пред­ла­га­ли на­чать с На­бе­реж­ной, но он все­гда от­ка­зы­вал­ся. (27)Не столь­ко по­то­му, что с ран­не­го дет­ства любил при­выч­ку, сколь­ко по­то­му, что не­стер­пи­мо бо­ял­ся пет­ро­пав­лов­ской пушки, гро­мо­во­го, тяж­ко­го удара, от ко­то­ро­го дро­жа­ли стёкла домов и могла лоп­нуть пе­ре­пон­ка в ухе и все­гда устра­и­вал­ся так (путем не­за­мет­ных манёвров) , чтобы в две­на­дцать часов быть на Нев­ском, по­даль­ше от пушки, вы­стрел ко­то­рой на­стиг бы его у са­мо­го двор­ца, если бы из­ме­нил­ся по­ря­док про­гул­ки. (28)Кон­че­но также при­ят­ное раз­ду­мье после зав­тра­ка, на ди­ва­не, под тиг­ро­вым оде­я­лом, и ровно в два – мо­ло­ко в се­реб­ря­ной чашке, при­да­ю­щей мо­ло­ку такой дра­го­цен­ный вкус, и ровно в три – ка­та­ние в от­кры­том ландо.

(29)Вза­мен всего этого было нечто, от­вра­ти­тель­ное своей но­виз­ной и не­из­вест­но­стью, не­воз­мож­ный, не­при­ем­ле­мый мир, где будет пять уро­ков под­ряд и толпа маль­чи­ков, ещё более страш­ных, чем те, ко­то­рые не­дав­но, в июль­ский день, на мосту, окру­жи­ли его, на­ве­ли же­стя­ные пи­сто­ле­ты, паль­ну­ли в него па­лоч­ка­ми, с ко­то­рых ко­вар­но были сдёрнуты ре­зи­но­вые на­ко­неч­ни­ки.

В. На­бо­ков. «За­щи­та Лу­жи­на». 1929 г.

(1)В суб­бот­ние ка­ну­ны меня томит гу­стая пе­чаль вос­по­ми­на­ний. (2)Когда-то в эти ве­че­ра мой дед по­гла­жи­вал жёлтой бо­ро­дой томы Ибн-Эзра. (3)Ста­ру­ха в кру­жев­ной на­кол­ке во­ро­жи­ла уз­ло­ва­ты­ми паль­ца­ми над суб­бот­ней све­чой и слад­ко ры­да­ла. (4)Дет­ское серд­це рас­ка­чи­ва­лось в эти ве­че­ра, как ко­раб­лик на за­кол­до­ван­ных вол­нах…

(5)Я кружу по Жи­то­ми­ру в по­ис­ках роб­кой звез­ды. (6)Вот предо мною базар и смерть ба­за­ра. (7)Убита жир­ная душа изоби­лия. (8)Немые замки висят на лот­ках, и гра­нит мо­сто­вой чист, как лы­си­на мерт­ве­ца. (9)Она ми­га­ет и гас­нет – роб­кая звез­да…

(10)Удача при­ш­ла ко мне позже, удача при­ш­ла перед самым за­хо­дом солн­ца. (11)Лавка Ге­да­ли спря­та­лась в на­глу­хо за­кры­тых тор­го­вых рядах. (12)Дик­кенс, где была в тот вечер твоя тень? (13)Ты уви­дел бы в этой лавке древ­но­стей золочёные туфли и ко­ра­бель­ные ка­на­ты, ста­рин­ный ком­пас и чу­че­ло орла, охот­ни­чий вин­че­стер с вы­гра­ви­ро­ван­ной датой «1810» и сло­ман­ную ка­стрю­лю.

(14)Ста­рый Ге­да­ли рас­ха­жи­ва­ет во­круг своих со­кро­вищ в ро­зо­вой пу­сто­те ве­че­ра – ма­лень­кий хо­зя­ин в дым­ча­тых очках и в зелёном сюр­ту­ке до полу. (15)Он по­ти­ра­ет белые ручки, он щип­лет сивую бородёнку и, скло­нив го­ло­ву, слу­ша­ет не­ви­ди­мые го­ло­са, сле­тев­ши­е­ся к нему.

(16)Эта лавка – как ко­ро­боч­ка лю­бо­зна­тель­но­го и важ­но­го маль­чи­ка, из ко­то­ро­го вый­дет про­фес­сор бо­та­ни­ки. (17)В этой ла­воч­ке есть и пу­го­ви­цы, и мёртвая ба­боч­ка. (18)Ма­лень­ко­го хо­зя­и­на её зовут Ге­да­ли. (19)Все ушли с ба­за­ра, Ге­да­ли остал­ся. (20)Он вьётся в ла­би­рин­те из гло­бу­сов, че­ре­пов и мёртвых цве­тов, по­ма­хи­ва­ет пёстрой метёлкой из пе­ту­ши­ных пе­рьев и сду­ва­ет пыль с умер­ших цве­тов.

(21)Мы сидим на бо­чон­ках из-под пива. (22)Ге­да­ли свёрты­ва­ет и раз­ма­ты­ва­ет узкую бо­ро­ду. (23)Его ци­линдр по­ка­чи­ва­ет­ся над нами, как чёрная ба­шен­ка. (24)Тёплый воз­дух течёт мимо нас. (25)Небо ме­ня­ет цвета. (26)Неж­ная кровь льётся из опро­ки­ну­той бу­тыл­ки там, ввер­ху, и меня об­во­ла­ки­ва­ет лёгкий запах тле­ния. (27)– Ре­во­лю­ция – ска­жем ей «да», но разве суб­бо­те мы ска­жем «нет»? – так на­чи­на­ет Ге­да­ли и об­ви­ва­ет меня шёлко­вы­ми рем­ня­ми своих дым­ча­тых глаз. – (28)"Да», – кричу я ре­во­лю­ции, – «да», кричу я ей, но она пря­чет­ся от Ге­да­ли и вы­сы­ла­ет вперёд толь­ко стрель­бу…

(29)– В за­крыв­ши­е­ся глаза не вхо­дит солн­це, – от­ве­чаю я ста­ри­ку, – но мы рас­по­рем за­крыв­ши­е­ся глаза…

(30)– Поляк за­крыл мне глаза, – шеп­чет ста­рик чуть слыш­но. – (31)Поляк злая со­ба­ка. (32)Он берет еврея и вы­ры­ва­ет ему бо­ро­ду, – ах, пёс! (33)И вот его бьют, злую со­ба­ку. (34)Это за­ме­ча­тель­но, это ре­во­лю­ция! (35)И потом тот, ко­то­рый бил по­ля­ка, го­во­рит мне: «Отдай на учёт твой грам­мо­фон, Ге­да­ли…» – (36)«Я люблю му­зы­ку, пани», – от­ве­чаю я ре­во­лю­ции. – (37)«Ты не зна­ешь, что ты лю­бишь, Ге­да­ли, я стре­лять в тебя буду, тогда ты это узна­ешь, и я не могу не стре­лять, по­то­му что я – ре­во­лю­ция…»

(38)Она не может не стре­лять, Ге­да­ли, – го­во­рю я ста­ри­ку, – по­то­му что она – ре­во­лю­ция…

(39)– Но поляк стре­лял, мой лас­ко­вый пан, по­то­му что он – контр­ре­во­лю­ция. (40)Вы стре­ля­е­те по­то­му, что вы – ре­во­лю­ция. (41)А ре­во­лю­ция – это же удо­воль­ствие. (42)И удо­воль­ствие не любит в доме сирот. (43)Хо­ро­шие дела де­ла­ет хо­ро­ший че­ло­век. (44)Ре­во­лю­ция – это хо­ро­шее дело хо­ро­ших людей.

(45)Но хо­ро­шие люди не уби­ва­ют. (46)Зна­чит, ре­во­лю­цию де­ла­ют злые люди. (47)Но по­ля­ки тоже злые люди. (48)Кто же ска­жет Ге­да­ли, где ре­во­лю­ция и где контр­ре­во­лю­ция? (49)Я учил когда-то тал­муд, я люблю ком­мен­та­рии Раши и книги Май­мо­ни­да. (50)И ещё есть по­ни­ма­ю­щие люди в Жи­то­ми­ре. (51)И вот мы все, учёные люди, мы па­да­ем на лицо и кри­чим на голос: горе нам, где слад­кая ре­во­лю­ция?..

(52)Ста­рик умолк. (53)И мы уви­де­ли первую звез­ду, про­би­вав­шу­ю­ся вдоль Млеч­но­го Пути.

(54)– За­хо­дит суб­бо­та, – с важ­но­стью про­из­нес Ге­да­ли, – ев­ре­ям надо в си­на­го­гу… (55)Пане то­ва­рищ, – ска­зал он, вста­вая, и ци­линдр, как чёрная ба­шен­ка, за­ка­чал­ся на его го­ло­ве, – при­ве­зи­те в Жи­то­мир не­множ­ко хо­ро­ших людей. (56)Ай, в нашем го­ро­де не­до­ста­ча, ай, не­до­ста­ча! (57)При­ве­зи­те доб­рых людей, и мы от­да­дим им все грам­мо­фо­ны. (58)Мы не не­веж­ды. (59)Ин­тер­на­ци­о­нал… мы знаем, что такое Ин­тер­на­ци­о­нал. (60)И я хочу Ин­тер­на­ци­о­нал доб­рых людей, я хочу, чтобы каж­дую душу взяли на учёт и дали бы ей паёк по пер­вой ка­те­го­рии. (61)Вот, душа, кушай, по­жа­луй­ста, имей от жизни своё удо­воль­ствие. (62)Ин­тер­на­ци­о­нал, пане то­ва­рищ, это вы не зна­е­те, с чем его ку­ша­ют…

(63)– Его ку­ша­ют с по­ро­хом, – от­ве­тил я ста­ри­ку, – и при­прав­ля­ют луч­шей кро­вью…

(64)И вот она взо­шла на своё крес­ло из синей тьмы, юная суб­бо­та.

(65)Ге­да­ли за­стег­нул свой зелёный сюр­тук на три ко­стя­ные пу­го­ви­цы. (66)Он об­ма­хал себя пе­ту­ши­ны­ми пе­рья­ми, по­плес­кал во­ди­цы на мяг­кие ла­до­ни и уда­лил­ся – кро­хот­ный, оди­но­кий, меч­та­тель­ный, в чёрном ци­лин­дре и с боль­шим мо­лит­вен­ни­ком под мыш­кой.

(67)На­сту­па­ет суб­бо­та. (68)Ге­да­ли – ос­но­ва­тель не­сбы­точ­но­го Ин­тер­на­ци­о­на­ла – ушёл в си­на­го­гу мо­лить­ся.

И. Ба­бель. «Ге­да­ли» (из сбор­ни­ка «Ко­нар­мия»). 1926 г.

(1)В суб­бот­ние ка­ну­ны меня томит гу­стая пе­чаль вос­по­ми­на­ний. (2)Когда-то в эти ве­че­ра мой дед по­гла­жи­вал жёлтой бо­ро­дой томы Ибн-Эзра. (3)Ста­ру­ха в кру­жев­ной на­кол­ке во­ро­жи­ла уз­ло­ва­ты­ми паль­ца­ми над суб­бот­ней све­чой и слад­ко ры­да­ла. (4)Дет­ское серд­це рас­ка­чи­ва­лось в эти ве­че­ра, как ко­раб­лик на за­кол­до­ван­ных вол­нах…

(5)Я кружу по Жи­то­ми­ру в по­ис­ках роб­кой звез­ды. (6)Вот предо мною базар и смерть ба­за­ра. (7)Убита жир­ная душа изоби­лия. (8)Немые замки висят на лот­ках, и гра­нит мо­сто­вой чист, как лы­си­на мерт­ве­ца. (9)Она ми­га­ет и гас­нет – роб­кая звез­да…

(10)Удача при­ш­ла ко мне позже, удача при­ш­ла перед самым за­хо­дом солн­ца. (11)Лавка Ге­да­ли спря­та­лась в на­глу­хо за­кры­тых тор­го­вых рядах. (12)Дик­кенс, где была в тот вечер твоя тень? (13)Ты уви­дел бы в этой лавке древ­но­стей золочёные туфли и ко­ра­бель­ные ка­на­ты, ста­рин­ный ком­пас и чу­че­ло орла, охот­ни­чий вин­че­стер с вы­гра­ви­ро­ван­ной датой «1810» и сло­ман­ную ка­стрю­лю.

(14)Ста­рый Ге­да­ли рас­ха­жи­ва­ет во­круг своих со­кро­вищ в ро­зо­вой пу­сто­те ве­че­ра – ма­лень­кий хо­зя­ин в дым­ча­тых очках и в зелёном сюр­ту­ке до полу. (15)Он по­ти­ра­ет белые ручки, он щип­лет сивую бородёнку и, скло­нив го­ло­ву, слу­ша­ет не­ви­ди­мые го­ло­са, сле­тев­ши­е­ся к нему.

(16)Эта лавка – как ко­ро­боч­ка лю­бо­зна­тель­но­го и важ­но­го маль­чи­ка, из ко­то­ро­го вый­дет про­фес­сор бо­та­ни­ки. (17)В этой ла­воч­ке есть и пу­го­ви­цы, и мёртвая ба­боч­ка. (18)Ма­лень­ко­го хо­зя­и­на её зовут Ге­да­ли. (19)Все ушли с ба­за­ра, Ге­да­ли остал­ся. (20)Он вьётся в ла­би­рин­те из гло­бу­сов, че­ре­пов и мёртвых цве­тов, по­ма­хи­ва­ет пёстрой метёлкой из пе­ту­ши­ных пе­рьев и сду­ва­ет пыль с умер­ших цве­тов.

(21)Мы сидим на бо­чон­ках из-под пива. (22)Ге­да­ли свёрты­ва­ет и раз­ма­ты­ва­ет узкую бо­ро­ду. (23)Его ци­линдр по­ка­чи­ва­ет­ся над нами, как чёрная ба­шен­ка. (24)Тёплый воз­дух течёт мимо нас. (25)Небо ме­ня­ет цвета. (26)Неж­ная кровь льётся из опро­ки­ну­той бу­тыл­ки там, ввер­ху, и меня об­во­ла­ки­ва­ет лёгкий запах тле­ния. (27)– Ре­во­лю­ция – ска­жем ей «да», но разве суб­бо­те мы ска­жем «нет»? – так на­чи­на­ет Ге­да­ли и об­ви­ва­ет меня шёлко­вы­ми рем­ня­ми своих дым­ча­тых глаз. – (28)"Да», – кричу я ре­во­лю­ции, – «да», кричу я ей, но она пря­чет­ся от Ге­да­ли и вы­сы­ла­ет вперёд толь­ко стрель­бу…

(29)– В за­крыв­ши­е­ся глаза не вхо­дит солн­це, – от­ве­чаю я ста­ри­ку, – но мы рас­по­рем за­крыв­ши­е­ся глаза…

(30)– Поляк за­крыл мне глаза, – шеп­чет ста­рик чуть слыш­но. – (31)Поляк злая со­ба­ка. (32)Он берет еврея и вы­ры­ва­ет ему бо­ро­ду, – ах, пёс! (33)И вот его бьют, злую со­ба­ку. (34)Это за­ме­ча­тель­но, это ре­во­лю­ция! (35)И потом тот, ко­то­рый бил по­ля­ка, го­во­рит мне: «Отдай на учёт твой грам­мо­фон, Ге­да­ли…» – (36)«Я люблю му­зы­ку, пани», – от­ве­чаю я ре­во­лю­ции. – (37)«Ты не зна­ешь, что ты лю­бишь, Ге­да­ли, я стре­лять в тебя буду, тогда ты это узна­ешь, и я не могу не стре­лять, по­то­му что я – ре­во­лю­ция…»

(38)Она не может не стре­лять, Ге­да­ли, – го­во­рю я ста­ри­ку, – по­то­му что она – ре­во­лю­ция…

(39)– Но поляк стре­лял, мой лас­ко­вый пан, по­то­му что он – контр­ре­во­лю­ция. (40)Вы стре­ля­е­те по­то­му, что вы – ре­во­лю­ция. (41)А ре­во­лю­ция – это же удо­воль­ствие. (42)И удо­воль­ствие не любит в доме сирот. (43)Хо­ро­шие дела де­ла­ет хо­ро­ший че­ло­век. (44)Ре­во­лю­ция – это хо­ро­шее дело хо­ро­ших людей.

(45)Но хо­ро­шие люди не уби­ва­ют. (46)Зна­чит, ре­во­лю­цию де­ла­ют злые люди. (47)Но по­ля­ки тоже злые люди. (48)Кто же ска­жет Ге­да­ли, где ре­во­лю­ция и где контр­ре­во­лю­ция? (49)Я учил когда-то тал­муд, я люблю ком­мен­та­рии Раши и книги Май­мо­ни­да. (50)И ещё есть по­ни­ма­ю­щие люди в Жи­то­ми­ре. (51)И вот мы все, учёные люди, мы па­да­ем на лицо и кри­чим на голос: горе нам, где слад­кая ре­во­лю­ция?..

(52)Ста­рик умолк. (53)И мы уви­де­ли первую звез­ду, про­би­вав­шу­ю­ся вдоль Млеч­но­го Пути.

(54)– За­хо­дит суб­бо­та, – с важ­но­стью про­из­нес Ге­да­ли, – ев­ре­ям надо в си­на­го­гу… (55)Пане то­ва­рищ, – ска­зал он, вста­вая, и ци­линдр, как чёрная ба­шен­ка, за­ка­чал­ся на его го­ло­ве, – при­ве­зи­те в Жи­то­мир не­множ­ко хо­ро­ших людей. (56)Ай, в нашем го­ро­де не­до­ста­ча, ай, не­до­ста­ча! (57)При­ве­зи­те доб­рых людей, и мы от­да­дим им все грам­мо­фо­ны. (58)Мы не не­веж­ды. (59)Ин­тер­на­ци­о­нал… мы знаем, что такое Ин­тер­на­ци­о­нал. (60)И я хочу Ин­тер­на­ци­о­нал доб­рых людей, я хочу, чтобы каж­дую душу взяли на учёт и дали бы ей паёк по пер­вой ка­те­го­рии. (61)Вот, душа, кушай, по­жа­луй­ста, имей от жизни своё удо­воль­ствие. (62)Ин­тер­на­ци­о­нал, пане то­ва­рищ, это вы не зна­е­те, с чем его ку­ша­ют…

(63)– Его ку­ша­ют с по­ро­хом, – от­ве­тил я ста­ри­ку, – и при­прав­ля­ют луч­шей кро­вью…

(64)И вот она взо­шла на своё крес­ло из синей тьмы, юная суб­бо­та.

(65)Ге­да­ли за­стег­нул свой зелёный сюр­тук на три ко­стя­ные пу­го­ви­цы. (66)Он об­ма­хал себя пе­ту­ши­ны­ми пе­рья­ми, по­плес­кал во­ди­цы на мяг­кие ла­до­ни и уда­лил­ся – кро­хот­ный, оди­но­кий, меч­та­тель­ный, в чёрном ци­лин­дре и с боль­шим мо­лит­вен­ни­ком под мыш­кой.

(67)На­сту­па­ет суб­бо­та. (68)Ге­да­ли – ос­но­ва­тель не­сбы­точ­но­го Ин­тер­на­ци­о­на­ла – ушёл в си­на­го­гу мо­лить­ся.

И. Ба­бель. «Ге­да­ли» (из сбор­ни­ка «Ко­нар­мия»). 1926 г.

(1)В суб­бот­ние ка­ну­ны меня томит гу­стая пе­чаль вос­по­ми­на­ний. (2)Когда-то в эти ве­че­ра мой дед по­гла­жи­вал жёлтой бо­ро­дой томы Ибн-Эзра. (3)Ста­ру­ха в кру­жев­ной на­кол­ке во­ро­жи­ла уз­ло­ва­ты­ми паль­ца­ми над суб­бот­ней све­чой и слад­ко ры­да­ла. (4)Дет­ское серд­це рас­ка­чи­ва­лось в эти ве­че­ра, как ко­раб­лик на за­кол­до­ван­ных вол­нах…

(5)Я кружу по Жи­то­ми­ру в по­ис­ках роб­кой звез­ды. (6)Вот предо мною базар и смерть ба­за­ра. (7)Убита жир­ная душа изоби­лия. (8)Немые замки висят на лот­ках, и гра­нит мо­сто­вой чист, как лы­си­на мерт­ве­ца. (9)Она ми­га­ет и гас­нет – роб­кая звез­да…

(10)Удача при­ш­ла ко мне позже, удача при­ш­ла перед самым за­хо­дом солн­ца. (11)Лавка Ге­да­ли спря­та­лась в на­глу­хо за­кры­тых тор­го­вых рядах. (12)Дик­кенс, где была в тот вечер твоя тень? (13)Ты уви­дел бы в этой лавке древ­но­стей золочёные туфли и ко­ра­бель­ные ка­на­ты, ста­рин­ный ком­пас и чу­че­ло орла, охот­ни­чий вин­че­стер с вы­гра­ви­ро­ван­ной датой «1810» и сло­ман­ную ка­стрю­лю.

(14)Ста­рый Ге­да­ли рас­ха­жи­ва­ет во­круг своих со­кро­вищ в ро­зо­вой пу­сто­те ве­че­ра – ма­лень­кий хо­зя­ин в дым­ча­тых очках и в зелёном сюр­ту­ке до полу. (15)Он по­ти­ра­ет белые ручки, он щип­лет сивую бородёнку и, скло­нив го­ло­ву, слу­ша­ет не­ви­ди­мые го­ло­са, сле­тев­ши­е­ся к нему.

(16)Эта лавка – как ко­ро­боч­ка лю­бо­зна­тель­но­го и важ­но­го маль­чи­ка, из ко­то­ро­го вый­дет про­фес­сор бо­та­ни­ки. (17)В этой ла­воч­ке есть и пу­го­ви­цы, и мёртвая ба­боч­ка. (18)Ма­лень­ко­го хо­зя­и­на её зовут Ге­да­ли. (19)Все ушли с ба­за­ра, Ге­да­ли остал­ся. (20)Он вьётся в ла­би­рин­те из гло­бу­сов, че­ре­пов и мёртвых цве­тов, по­ма­хи­ва­ет пёстрой метёлкой из пе­ту­ши­ных пе­рьев и сду­ва­ет пыль с умер­ших цве­тов.

(21)Мы сидим на бо­чон­ках из-под пива. (22)Ге­да­ли свёрты­ва­ет и раз­ма­ты­ва­ет узкую бо­ро­ду. (23)Его ци­линдр по­ка­чи­ва­ет­ся над нами, как чёрная ба­шен­ка. (24)Тёплый воз­дух течёт мимо нас. (25)Небо ме­ня­ет цвета. (26)Неж­ная кровь льётся из опро­ки­ну­той бу­тыл­ки там, ввер­ху, и меня об­во­ла­ки­ва­ет лёгкий запах тле­ния. (27)– Ре­во­лю­ция – ска­жем ей «да», но разве суб­бо­те мы ска­жем «нет»? – так на­чи­на­ет Ге­да­ли и об­ви­ва­ет меня шёлко­вы­ми рем­ня­ми своих дым­ча­тых глаз. – (28)"Да», – кричу я ре­во­лю­ции, – «да», кричу я ей, но она пря­чет­ся от Ге­да­ли и вы­сы­ла­ет вперёд толь­ко стрель­бу…

(29)– В за­крыв­ши­е­ся глаза не вхо­дит солн­це, – от­ве­чаю я ста­ри­ку, – но мы рас­по­рем за­крыв­ши­е­ся глаза…

(30)– Поляк за­крыл мне глаза, – шеп­чет ста­рик чуть слыш­но. – (31)Поляк злая со­ба­ка. (32)Он берет еврея и вы­ры­ва­ет ему бо­ро­ду, – ах, пёс! (33)И вот его бьют, злую со­ба­ку. (34)Это за­ме­ча­тель­но, это ре­во­лю­ция! (35)И потом тот, ко­то­рый бил по­ля­ка, го­во­рит мне: «Отдай на учёт твой грам­мо­фон, Ге­да­ли…» – (36)«Я люблю му­зы­ку, пани», – от­ве­чаю я ре­во­лю­ции. – (37)«Ты не зна­ешь, что ты лю­бишь, Ге­да­ли, я стре­лять в тебя буду, тогда ты это узна­ешь, и я не могу не стре­лять, по­то­му что я – ре­во­лю­ция…»

(38)Она не может не стре­лять, Ге­да­ли, – го­во­рю я ста­ри­ку, – по­то­му что она – ре­во­лю­ция…

(39)– Но поляк стре­лял, мой лас­ко­вый пан, по­то­му что он – контр­ре­во­лю­ция. (40)Вы стре­ля­е­те по­то­му, что вы – ре­во­лю­ция. (41)А ре­во­лю­ция – это же удо­воль­ствие. (42)И удо­воль­ствие не любит в доме сирот. (43)Хо­ро­шие дела де­ла­ет хо­ро­ший че­ло­век. (44)Ре­во­лю­ция – это хо­ро­шее дело хо­ро­ших людей.

(45)Но хо­ро­шие люди не уби­ва­ют. (46)Зна­чит, ре­во­лю­цию де­ла­ют злые люди. (47)Но по­ля­ки тоже злые люди. (48)Кто же ска­жет Ге­да­ли, где ре­во­лю­ция и где контр­ре­во­лю­ция? (49)Я учил когда-то тал­муд, я люблю ком­мен­та­рии Раши и книги Май­мо­ни­да. (50)И ещё есть по­ни­ма­ю­щие люди в Жи­то­ми­ре. (51)И вот мы все, учёные люди, мы па­да­ем на лицо и кри­чим на голос: горе нам, где слад­кая ре­во­лю­ция?..

(52)Ста­рик умолк. (53)И мы уви­де­ли первую звез­ду, про­би­вав­шу­ю­ся вдоль Млеч­но­го Пути.

(54)– За­хо­дит суб­бо­та, – с важ­но­стью про­из­нес Ге­да­ли, – ев­ре­ям надо в си­на­го­гу… (55)Пане то­ва­рищ, – ска­зал он, вста­вая, и ци­линдр, как чёрная ба­шен­ка, за­ка­чал­ся на его го­ло­ве, – при­ве­зи­те в Жи­то­мир не­множ­ко хо­ро­ших людей. (56)Ай, в нашем го­ро­де не­до­ста­ча, ай, не­до­ста­ча! (57)При­ве­зи­те доб­рых людей, и мы от­да­дим им все грам­мо­фо­ны. (58)Мы не не­веж­ды. (59)Ин­тер­на­ци­о­нал… мы знаем, что такое Ин­тер­на­ци­о­нал. (60)И я хочу Ин­тер­на­ци­о­нал доб­рых людей, я хочу, чтобы каж­дую душу взяли на учёт и дали бы ей паёк по пер­вой ка­те­го­рии. (61)Вот, душа, кушай, по­жа­луй­ста, имей от жизни своё удо­воль­ствие. (62)Ин­тер­на­ци­о­нал, пане то­ва­рищ, это вы не зна­е­те, с чем его ку­ша­ют…

(63)– Его ку­ша­ют с по­ро­хом, – от­ве­тил я ста­ри­ку, – и при­прав­ля­ют луч­шей кро­вью…

(64)И вот она взо­шла на своё крес­ло из синей тьмы, юная суб­бо­та.

(65)Ге­да­ли за­стег­нул свой зелёный сюр­тук на три ко­стя­ные пу­го­ви­цы. (66)Он об­ма­хал себя пе­ту­ши­ны­ми пе­рья­ми, по­плес­кал во­ди­цы на мяг­кие ла­до­ни и уда­лил­ся – кро­хот­ный, оди­но­кий, меч­та­тель­ный, в чёрном ци­лин­дре и с боль­шим мо­лит­вен­ни­ком под мыш­кой.

(67)На­сту­па­ет суб­бо­та. (68)Ге­да­ли – ос­но­ва­тель не­сбы­точ­но­го Ин­тер­на­ци­о­на­ла – ушёл в си­на­го­гу мо­лить­ся.

И. Ба­бель. «Ге­да­ли» (из сбор­ни­ка «Ко­нар­мия»). 1926 г.

(1)В суб­бот­ние ка­ну­ны меня томит гу­стая пе­чаль вос­по­ми­на­ний. (2)Когда-то в эти ве­че­ра мой дед по­гла­жи­вал жёлтой бо­ро­дой томы Ибн-Эзра. (3)Ста­ру­ха в кру­жев­ной на­кол­ке во­ро­жи­ла уз­ло­ва­ты­ми паль­ца­ми над суб­бот­ней све­чой и слад­ко ры­да­ла. (4)Дет­ское серд­це рас­ка­чи­ва­лось в эти ве­че­ра, как ко­раб­лик на за­кол­до­ван­ных вол­нах…

(5)Я кружу по Жи­то­ми­ру в по­ис­ках роб­кой звез­ды. (6)Вот предо мною базар и смерть ба­за­ра. (7)Убита жир­ная душа изоби­лия. (8)Немые замки висят на лот­ках, и гра­нит мо­сто­вой чист, как лы­си­на мерт­ве­ца. (9)Она ми­га­ет и гас­нет – роб­кая звез­да…

(10)Удача при­ш­ла ко мне позже, удача при­ш­ла перед самым за­хо­дом солн­ца. (11)Лавка Ге­да­ли спря­та­лась в на­глу­хо за­кры­тых тор­го­вых рядах. (12)Дик­кенс, где была в тот вечер твоя тень? (13)Ты уви­дел бы в этой лавке древ­но­стей золочёные туфли и ко­ра­бель­ные ка­на­ты, ста­рин­ный ком­пас и чу­че­ло орла, охот­ни­чий вин­че­стер с вы­гра­ви­ро­ван­ной датой «1810» и сло­ман­ную ка­стрю­лю.

(14)Ста­рый Ге­да­ли рас­ха­жи­ва­ет во­круг своих со­кро­вищ в ро­зо­вой пу­сто­те ве­че­ра – ма­лень­кий хо­зя­ин в дым­ча­тых очках и в зелёном сюр­ту­ке до полу. (15)Он по­ти­ра­ет белые ручки, он щип­лет сивую бородёнку и, скло­нив го­ло­ву, слу­ша­ет не­ви­ди­мые го­ло­са, сле­тев­ши­е­ся к нему.

(16)Эта лавка – как ко­ро­боч­ка лю­бо­зна­тель­но­го и важ­но­го маль­чи­ка, из ко­то­ро­го вый­дет про­фес­сор бо­та­ни­ки. (17)В этой ла­воч­ке есть и пу­го­ви­цы, и мёртвая ба­боч­ка. (18)Ма­лень­ко­го хо­зя­и­на её зовут Ге­да­ли. (19)Все ушли с ба­за­ра, Ге­да­ли остал­ся. (20)Он вьётся в ла­би­рин­те из гло­бу­сов, че­ре­пов и мёртвых цве­тов, по­ма­хи­ва­ет пёстрой метёлкой из пе­ту­ши­ных пе­рьев и сду­ва­ет пыль с умер­ших цве­тов.

(21)Мы сидим на бо­чон­ках из-под пива. (22)Ге­да­ли свёрты­ва­ет и раз­ма­ты­ва­ет узкую бо­ро­ду. (23)Его ци­линдр по­ка­чи­ва­ет­ся над нами, как чёрная ба­шен­ка. (24)Тёплый воз­дух течёт мимо нас. (25)Небо ме­ня­ет цвета. (26)Неж­ная кровь льётся из опро­ки­ну­той бу­тыл­ки там, ввер­ху, и меня об­во­ла­ки­ва­ет лёгкий запах тле­ния. (27)– Ре­во­лю­ция – ска­жем ей «да», но разве суб­бо­те мы ска­жем «нет»? – так на­чи­на­ет Ге­да­ли и об­ви­ва­ет меня шёлко­вы­ми рем­ня­ми своих дым­ча­тых глаз. – (28)"Да», – кричу я ре­во­лю­ции, – «да», кричу я ей, но она пря­чет­ся от Ге­да­ли и вы­сы­ла­ет вперёд толь­ко стрель­бу…

(29)– В за­крыв­ши­е­ся глаза не вхо­дит солн­це, – от­ве­чаю я ста­ри­ку, – но мы рас­по­рем за­крыв­ши­е­ся глаза…

(30)– Поляк за­крыл мне глаза, – шеп­чет ста­рик чуть слыш­но. – (31)Поляк злая со­ба­ка. (32)Он берет еврея и вы­ры­ва­ет ему бо­ро­ду, – ах, пёс! (33)И вот его бьют, злую со­ба­ку. (34)Это за­ме­ча­тель­но, это ре­во­лю­ция! (35)И потом тот, ко­то­рый бил по­ля­ка, го­во­рит мне: «Отдай на учёт твой грам­мо­фон, Ге­да­ли…» – (36)«Я люблю му­зы­ку, пани», – от­ве­чаю я ре­во­лю­ции. – (37)«Ты не зна­ешь, что ты лю­бишь, Ге­да­ли, я стре­лять в тебя буду, тогда ты это узна­ешь, и я не могу не стре­лять, по­то­му что я – ре­во­лю­ция…»

(38)Она не может не стре­лять, Ге­да­ли, – го­во­рю я ста­ри­ку, – по­то­му что она – ре­во­лю­ция…

(39)– Но поляк стре­лял, мой лас­ко­вый пан, по­то­му что он – контр­ре­во­лю­ция. (40)Вы стре­ля­е­те по­то­му, что вы – ре­во­лю­ция. (41)А ре­во­лю­ция – это же удо­воль­ствие. (42)И удо­воль­ствие не любит в доме сирот. (43)Хо­ро­шие дела де­ла­ет хо­ро­ший че­ло­век. (44)Ре­во­лю­ция – это хо­ро­шее дело хо­ро­ших людей.

(45)Но хо­ро­шие люди не уби­ва­ют. (46)Зна­чит, ре­во­лю­цию де­ла­ют злые люди. (47)Но по­ля­ки тоже злые люди. (48)Кто же ска­жет Ге­да­ли, где ре­во­лю­ция и где контр­ре­во­лю­ция? (49)Я учил когда-то тал­муд, я люблю ком­мен­та­рии Раши и книги Май­мо­ни­да. (50)И ещё есть по­ни­ма­ю­щие люди в Жи­то­ми­ре. (51)И вот мы все, учёные люди, мы па­да­ем на лицо и кри­чим на голос: горе нам, где слад­кая ре­во­лю­ция?..

(52)Ста­рик умолк. (53)И мы уви­де­ли первую звез­ду, про­би­вав­шу­ю­ся вдоль Млеч­но­го Пути.

(54)– За­хо­дит суб­бо­та, – с важ­но­стью про­из­нес Ге­да­ли, – ев­ре­ям надо в си­на­го­гу… (55)Пане то­ва­рищ, – ска­зал он, вста­вая, и ци­линдр, как чёрная ба­шен­ка, за­ка­чал­ся на его го­ло­ве, – при­ве­зи­те в Жи­то­мир не­множ­ко хо­ро­ших людей. (56)Ай, в нашем го­ро­де не­до­ста­ча, ай, не­до­ста­ча! (57)При­ве­зи­те доб­рых людей, и мы от­да­дим им все грам­мо­фо­ны. (58)Мы не не­веж­ды. (59)Ин­тер­на­ци­о­нал… мы знаем, что такое Ин­тер­на­ци­о­нал. (60)И я хочу Ин­тер­на­ци­о­нал доб­рых людей, я хочу, чтобы каж­дую душу взяли на учёт и дали бы ей паёк по пер­вой ка­те­го­рии. (61)Вот, душа, кушай, по­жа­луй­ста, имей от жизни своё удо­воль­ствие. (62)Ин­тер­на­ци­о­нал, пане то­ва­рищ, это вы не зна­е­те, с чем его ку­ша­ют…

(63)– Его ку­ша­ют с по­ро­хом, – от­ве­тил я ста­ри­ку, – и при­прав­ля­ют луч­шей кро­вью…

(64)И вот она взо­шла на своё крес­ло из синей тьмы, юная суб­бо­та.

(65)Ге­да­ли за­стег­нул свой зелёный сюр­тук на три ко­стя­ные пу­го­ви­цы. (66)Он об­ма­хал себя пе­ту­ши­ны­ми пе­рья­ми, по­плес­кал во­ди­цы на мяг­кие ла­до­ни и уда­лил­ся – кро­хот­ный, оди­но­кий, меч­та­тель­ный, в чёрном ци­лин­дре и с боль­шим мо­лит­вен­ни­ком под мыш­кой.

(67)На­сту­па­ет суб­бо­та. (68)Ге­да­ли – ос­но­ва­тель не­сбы­точ­но­го Ин­тер­на­ци­о­на­ла – ушёл в си­на­го­гу мо­лить­ся.

И. Ба­бель. «Ге­да­ли» (из сбор­ни­ка «Ко­нар­мия»). 1926 г.

(1)В суб­бот­ние ка­ну­ны меня томит гу­стая пе­чаль вос­по­ми­на­ний. (2)Когда-то в эти ве­че­ра мой дед по­гла­жи­вал жёлтой бо­ро­дой томы Ибн-Эзра. (3)Ста­ру­ха в кру­жев­ной на­кол­ке во­ро­жи­ла уз­ло­ва­ты­ми паль­ца­ми над суб­бот­ней све­чой и слад­ко ры­да­ла. (4)Дет­ское серд­це рас­ка­чи­ва­лось в эти ве­че­ра, как ко­раб­лик на за­кол­до­ван­ных вол­нах…

(5)Я кружу по Жи­то­ми­ру в по­ис­ках роб­кой звез­ды. (6)Вот предо мною базар и смерть ба­за­ра. (7)Убита жир­ная душа изоби­лия. (8)Немые замки висят на лот­ках, и гра­нит мо­сто­вой чист, как лы­си­на мерт­ве­ца. (9)Она ми­га­ет и гас­нет – роб­кая звез­да…

(10)Удача при­ш­ла ко мне позже, удача при­ш­ла перед самым за­хо­дом солн­ца. (11)Лавка Ге­да­ли спря­та­лась в на­глу­хо за­кры­тых тор­го­вых рядах. (12)Дик­кенс, где была в тот вечер твоя тень? (13)Ты уви­дел бы в этой лавке древ­но­стей золочёные туфли и ко­ра­бель­ные ка­на­ты, ста­рин­ный ком­пас и чу­че­ло орла, охот­ни­чий вин­че­стер с вы­гра­ви­ро­ван­ной датой «1810» и сло­ман­ную ка­стрю­лю.

(14)Ста­рый Ге­да­ли рас­ха­жи­ва­ет во­круг своих со­кро­вищ в ро­зо­вой пу­сто­те ве­че­ра – ма­лень­кий хо­зя­ин в дым­ча­тых очках и в зелёном сюр­ту­ке до полу. (15)Он по­ти­ра­ет белые ручки, он щип­лет сивую бородёнку и, скло­нив го­ло­ву, слу­ша­ет не­ви­ди­мые го­ло­са, сле­тев­ши­е­ся к нему.

(16)Эта лавка – как ко­ро­боч­ка лю­бо­зна­тель­но­го и важ­но­го маль­чи­ка, из ко­то­ро­го вый­дет про­фес­сор бо­та­ни­ки. (17)В этой ла­воч­ке есть и пу­го­ви­цы, и мёртвая ба­боч­ка. (18)Ма­лень­ко­го хо­зя­и­на её зовут Ге­да­ли. (19)Все ушли с ба­за­ра, Ге­да­ли остал­ся. (20)Он вьётся в ла­би­рин­те из гло­бу­сов, че­ре­пов и мёртвых цве­тов, по­ма­хи­ва­ет пёстрой метёлкой из пе­ту­ши­ных пе­рьев и сду­ва­ет пыль с умер­ших цве­тов.

(21)Мы сидим на бо­чон­ках из-под пива. (22)Ге­да­ли свёрты­ва­ет и раз­ма­ты­ва­ет узкую бо­ро­ду. (23)Его ци­линдр по­ка­чи­ва­ет­ся над нами, как чёрная ба­шен­ка. (24)Тёплый воз­дух течёт мимо нас. (25)Небо ме­ня­ет цвета. (26)Неж­ная кровь льётся из опро­ки­ну­той бу­тыл­ки там, ввер­ху, и меня об­во­ла­ки­ва­ет лёгкий запах тле­ния. (27)– Ре­во­лю­ция – ска­жем ей «да», но разве суб­бо­те мы ска­жем «нет»? – так на­чи­на­ет Ге­да­ли и об­ви­ва­ет меня шёлко­вы­ми рем­ня­ми своих дым­ча­тых глаз. – (28)"Да», – кричу я ре­во­лю­ции, – «да», кричу я ей, но она пря­чет­ся от Ге­да­ли и вы­сы­ла­ет вперёд толь­ко стрель­бу…

(29)– В за­крыв­ши­е­ся глаза не вхо­дит солн­це, – от­ве­чаю я ста­ри­ку, – но мы рас­по­рем за­крыв­ши­е­ся глаза…

(30)– Поляк за­крыл мне глаза, – шеп­чет ста­рик чуть слыш­но. – (31)Поляк злая со­ба­ка. (32)Он берет еврея и вы­ры­ва­ет ему бо­ро­ду, – ах, пёс! (33)И вот его бьют, злую со­ба­ку. (34)Это за­ме­ча­тель­но, это ре­во­лю­ция! (35)И потом тот, ко­то­рый бил по­ля­ка, го­во­рит мне: «Отдай на учёт твой грам­мо­фон, Ге­да­ли…» – (36)«Я люблю му­зы­ку, пани», – от­ве­чаю я ре­во­лю­ции. – (37)«Ты не зна­ешь, что ты лю­бишь, Ге­да­ли, я стре­лять в тебя буду, тогда ты это узна­ешь, и я не могу не стре­лять, по­то­му что я – ре­во­лю­ция…»

(38)Она не может не стре­лять, Ге­да­ли, – го­во­рю я ста­ри­ку, – по­то­му что она – ре­во­лю­ция…

(39)– Но поляк стре­лял, мой лас­ко­вый пан, по­то­му что он – контр­ре­во­лю­ция. (40)Вы стре­ля­е­те по­то­му, что вы – ре­во­лю­ция. (41)А ре­во­лю­ция – это же удо­воль­ствие. (42)И удо­воль­ствие не любит в доме сирот. (43)Хо­ро­шие дела де­ла­ет хо­ро­ший че­ло­век. (44)Ре­во­лю­ция – это хо­ро­шее дело хо­ро­ших людей.

(45)Но хо­ро­шие люди не уби­ва­ют. (46)Зна­чит, ре­во­лю­цию де­ла­ют злые люди. (47)Но по­ля­ки тоже злые люди. (48)Кто же ска­жет Ге­да­ли, где ре­во­лю­ция и где контр­ре­во­лю­ция? (49)Я учил когда-то тал­муд, я люблю ком­мен­та­рии Раши и книги Май­мо­ни­да. (50)И ещё есть по­ни­ма­ю­щие люди в Жи­то­ми­ре. (51)И вот мы все, учёные люди, мы па­да­ем на лицо и кри­чим на голос: горе нам, где слад­кая ре­во­лю­ция?..

(52)Ста­рик умолк. (53)И мы уви­де­ли первую звез­ду, про­би­вав­шу­ю­ся вдоль Млеч­но­го Пути.

(54)– За­хо­дит суб­бо­та, – с важ­но­стью про­из­нес Ге­да­ли, – ев­ре­ям надо в си­на­го­гу… (55)Пане то­ва­рищ, – ска­зал он, вста­вая, и ци­линдр, как чёрная ба­шен­ка, за­ка­чал­ся на его го­ло­ве, – при­ве­зи­те в Жи­то­мир не­множ­ко хо­ро­ших людей. (56)Ай, в нашем го­ро­де не­до­ста­ча, ай, не­до­ста­ча! (57)При­ве­зи­те доб­рых людей, и мы от­да­дим им все грам­мо­фо­ны. (58)Мы не не­веж­ды. (59)Ин­тер­на­ци­о­нал… мы знаем, что такое Ин­тер­на­ци­о­нал. (60)И я хочу Ин­тер­на­ци­о­нал доб­рых людей, я хочу, чтобы каж­дую душу взяли на учёт и дали бы ей паёк по пер­вой ка­те­го­рии. (61)Вот, душа, кушай, по­жа­луй­ста, имей от жизни своё удо­воль­ствие. (62)Ин­тер­на­ци­о­нал, пане то­ва­рищ, это вы не зна­е­те, с чем его ку­ша­ют…

(63)– Его ку­ша­ют с по­ро­хом, – от­ве­тил я ста­ри­ку, – и при­прав­ля­ют луч­шей кро­вью…

(64)И вот она взо­шла на своё крес­ло из синей тьмы, юная суб­бо­та.

(65)Ге­да­ли за­стег­нул свой зелёный сюр­тук на три ко­стя­ные пу­го­ви­цы. (66)Он об­ма­хал себя пе­ту­ши­ны­ми пе­рья­ми, по­плес­кал во­ди­цы на мяг­кие ла­до­ни и уда­лил­ся – кро­хот­ный, оди­но­кий, меч­та­тель­ный, в чёрном ци­лин­дре и с боль­шим мо­лит­вен­ни­ком под мыш­кой.

(67)На­сту­па­ет суб­бо­та. (68)Ге­да­ли – ос­но­ва­тель не­сбы­точ­но­го Ин­тер­на­ци­о­на­ла – ушёл в си­на­го­гу мо­лить­ся.

И. Ба­бель. «Ге­да­ли» (из сбор­ни­ка «Ко­нар­мия»). 1926 г.

1)Когда я хочу отчётливо по­чув­ство­вать, что про­изо­шло с тех­ни­кой, я оста­нав­ли­ваю своё вни­ма­ние на том об­сто­я­тель­стве, что я ро­дил­ся через семь­де­сят де­вять лет после смер­ти На­по­лео­на – то есть между этим со­бы­ти­ем и моим рож­де­ни­ем стоит всего лишь один ста­рик. (2)А я живу в со­вре­мен­но­сти, где один из со­зда­те­лей ки­бер­не­ти­ки го­во­рит, что прин­ци­пи­аль­но воз­мож­на пе­ре­да­ча че­ло­ве­ка по те­ле­гра­фу.

(3)Я, на­при­мер, с отчётли­во­стью помню по­яв­ле­ние пер­вых элек­три­че­ских лам­по­чек.

(4)Это были не та­ко­го типа лампы, какие мы видим те­перь – разом за­жи­га­ю­щи­е­ся в наи­выс­шей силе света, – а мед­лен­но, по­сте­пен­но до­сти­га­ю­щие такой силы све­че­ния, ко­то­рая была им по­ло­же­на. (5)Как будто так… (6)Воз­мож­но, я пу­та­юсь в вос­по­ми­на­ни­ях, и на па­мять мне при­хо­дит не до­маш­няя лампа, а какая-то иная, уви­ден­ная мною в ту пору; по­жа­луй, до­маш­ние лампы уже в самую ран­нюю эпоху сво­е­го по­яв­ле­ния были так на­зы­ва­е­мы­ми эко­но­ми­че­ски­ми, то есть за­го­ра­ю­щи­ми­ся сразу.

(7)Во вся­ком слу­чае, я помню толпы со­се­дей, при­хо­див­ших к нам из дру­гих квар­тир смот­реть, как горит элек­три­че­ская лампа.

(8)Она ви­се­ла над сто­лом в сто­ло­вой. (9)Ни­ка­ко­го аба­жу­ра не было, лампа была ввин­че­на в па­трон по­сре­ди бе­ло­го диска, ко­то­рый слу­жил от­ра­жа­те­лем, уси­ли­те­лем света. (10)Надо ска­зать, что весь при­бор был сде­лан не­пло­хо, с ин­ду­стри­аль­ным ще­голь­ством. (11)При по­мо­щи не менее изящ­но сде­лан­но­го блока и хо­ро­ше­го зелёного, круто сплетённого шнура лампу, взяв за диск, можно было под­нять и опу­стить. (12)Свет, ко­неч­но, све­тил голо, резко, как те­перь в какой-ни­будь про­ход­ной будке.

(13)Но это был новый, не­ви­дан­ный свет! (14)Это было то, что на­зы­ва­ли тогда ма­ло­зна­ко­мым, уди­ви­тель­ным, ма­ло­по­нят­ным сло­вом – элек­три­че­ство!

(15)Звук шнура, бе­гу­ще­го по блоку, я до сих пор хо­ро­шо помню. (16)До сих пор легко мне уви­деть с де­ся­ток лиц, под­ня­тых квер­ху, и взгля­ды, устремлённые к све­тя­ще­му­ся цен­тру, к ис­пус­ка­ю­щей свет стек­лян­ной груше под по­тол­ком.

(17)И стро­жай­ший за­прет мне – не по­во­ра­чи­вать то и дело вы­клю­ча­тель!

(18)Он, как и те­перь, чёрный, среди обоев. (19)Но дети сей­час со­вер­шен­но рав­но­душ­ны к нему, и нель­зя себе пред­ста­вить ребёнка, ко­то­ро­му за­хо­чет­ся то и дело по­во­ра­чи­вать вы­клю­ча­тель.

(20)Я помню себя сто­я­щим в толпе на Гре­че­ской улице в Одес­се и ожи­да­ю­щим, как и вся толпа, по­яв­ле­ния перед нами ва­го­на трам­вая, толь­ко се­год­ня впер­вые на­чав­ше­го у нас функ­ци­о­ни­ро­вать. (21)Он по­явил­ся из-за угла Ка­нат­ной, но с этого места, на ко­то­ром мы стоим, угла не видно, он слиш­ком отдалён, да ещё и скрыт в пер­спек­ти­ве не­ко­то­рой гор­ба­то­стью Стро­га­нов­ско­го моста, и таким об­ра­зом мы уви­дим вагон, толь­ко когда он будет уже на се­ре­ди­не моста.

(22)Все убеж­де­ны, что дви­же­ние трам­вай­но­го ва­го­на не­обык­но­вен­но быст­ро, мол­ние­нос­но и что даже и не при­хо­дит­ся ду­мать о том, что можно успеть пе­ре­бе­жать улицу.

(23)Трам­вай по­ка­зал­ся на мосту, жёлто-крас­ный, со стек­лян­ным там­бу­ром впе­ре­ди, шед­ший до­воль­но скоро, но да­ле­ко не так, как мы себе пред­став­ля­ли. (24)Под наши крики он прошёл мимо нас с там­бу­ром, на­пол­нен­ным лю­дь­ми, среди ко­то­рых был и какой-то вы­со­ко­по­став­лен­ный свя­щен­ник, кро­пив­ший

перед собой водой, также гра­до­на­чаль­ник Тол­мачёв в очках и с ры­же­ва­ты­ми усами. (25)За управ­ле­ни­ем стоял гос­по­дин в ко­тел­ке, и все про­из­но­си­ли его имя:

(26)– Ле­го­де.

(27)Это был ди­рек­тор бель­гий­ской ком­па­нии, со­ору­див­ший эту первую трам­вай­ную линию в Одес­се.

(28)Я не помню, как я осво­ил­ся с тем, что вот вижу перед собой трам­вай, вот езжу на нём… (29)Осво­е­ние это не за­ня­ло много вре­ме­ни. (30)Вско­ре после пер­вой с ним встре­чи я уже, со­всем не пе­ре­жи­вая этого, ездил на нём, платя, как и все, пять ко­пе­ек, стоя на зад­ней пло­щад­ке и лов­чась схва­тить мча­щу­ю­ся на:

встре­чу ветку.

Ю. Олеша. «Ни дня без строч­ки». 1960 г.

1)Когда я хочу отчётливо по­чув­ство­вать, что про­изо­шло с тех­ни­кой, я оста­нав­ли­ваю своё вни­ма­ние на том об­сто­я­тель­стве, что я ро­дил­ся через семь­де­сят де­вять лет после смер­ти На­по­лео­на – то есть между этим со­бы­ти­ем и моим рож­де­ни­ем стоит всего лишь один ста­рик. (2)А я живу в со­вре­мен­но­сти, где один из со­зда­те­лей ки­бер­не­ти­ки го­во­рит, что прин­ци­пи­аль­но воз­мож­на пе­ре­да­ча че­ло­ве­ка по те­ле­гра­фу.

(3)Я, на­при­мер, с отчётли­во­стью помню по­яв­ле­ние пер­вых элек­три­че­ских лам­по­чек.

(4)Это были не та­ко­го типа лампы, какие мы видим те­перь – разом за­жи­га­ю­щи­е­ся в наи­выс­шей силе света, – а мед­лен­но, по­сте­пен­но до­сти­га­ю­щие такой силы све­че­ния, ко­то­рая была им по­ло­же­на. (5)Как будто так… (6)Воз­мож­но, я пу­та­юсь в вос­по­ми­на­ни­ях, и на па­мять мне при­хо­дит не до­маш­няя лампа, а какая-то иная, уви­ден­ная мною в ту пору; по­жа­луй, до­маш­ние лампы уже в самую ран­нюю эпоху сво­е­го по­яв­ле­ния были так на­зы­ва­е­мы­ми эко­но­ми­че­ски­ми, то есть за­го­ра­ю­щи­ми­ся сразу.

(7)Во вся­ком слу­чае, я помню толпы со­се­дей, при­хо­див­ших к нам из дру­гих квар­тир смот­реть, как горит элек­три­че­ская лампа.

(8)Она ви­се­ла над сто­лом в сто­ло­вой. (9)Ни­ка­ко­го аба­жу­ра не было, лампа была ввин­че­на в па­трон по­сре­ди бе­ло­го диска, ко­то­рый слу­жил от­ра­жа­те­лем, уси­ли­те­лем света. (10)Надо ска­зать, что весь при­бор был сде­лан не­пло­хо, с ин­ду­стри­аль­ным ще­голь­ством. (11)При по­мо­щи не менее изящ­но сде­лан­но­го блока и хо­ро­ше­го зелёного, круто сплетённого шнура лампу, взяв за диск, можно было под­нять и опу­стить. (12)Свет, ко­неч­но, све­тил голо, резко, как те­перь в какой-ни­будь про­ход­ной будке.

(13)Но это был новый, не­ви­дан­ный свет! (14)Это было то, что на­зы­ва­ли тогда ма­ло­зна­ко­мым, уди­ви­тель­ным, ма­ло­по­нят­ным сло­вом – элек­три­че­ство!

(15)Звук шнура, бе­гу­ще­го по блоку, я до сих пор хо­ро­шо помню. (16)До сих пор легко мне уви­деть с де­ся­ток лиц, под­ня­тых квер­ху, и взгля­ды, устремлённые к све­тя­ще­му­ся цен­тру, к ис­пус­ка­ю­щей свет стек­лян­ной груше под по­тол­ком.

(17)И стро­жай­ший за­прет мне – не по­во­ра­чи­вать то и дело вы­клю­ча­тель!

(18)Он, как и те­перь, чёрный, среди обоев. (19)Но дети сей­час со­вер­шен­но рав­но­душ­ны к нему, и нель­зя себе пред­ста­вить ребёнка, ко­то­ро­му за­хо­чет­ся то и дело по­во­ра­чи­вать вы­клю­ча­тель.

(20)Я помню себя сто­я­щим в толпе на Гре­че­ской улице в Одес­се и ожи­да­ю­щим, как и вся толпа, по­яв­ле­ния перед нами ва­го­на трам­вая, толь­ко се­год­ня впер­вые на­чав­ше­го у нас функ­ци­о­ни­ро­вать. (21)Он по­явил­ся из-за угла Ка­нат­ной, но с этого места, на ко­то­ром мы стоим, угла не видно, он слиш­ком отдалён, да ещё и скрыт в пер­спек­ти­ве не­ко­то­рой гор­ба­то­стью Стро­га­нов­ско­го моста, и таким об­ра­зом мы уви­дим вагон, толь­ко когда он будет уже на се­ре­ди­не моста.

(22)Все убеж­де­ны, что дви­же­ние трам­вай­но­го ва­го­на не­обык­но­вен­но быст­ро, мол­ние­нос­но и что даже и не при­хо­дит­ся ду­мать о том, что можно успеть пе­ре­бе­жать улицу.

(23)Трам­вай по­ка­зал­ся на мосту, жёлто-крас­ный, со стек­лян­ным там­бу­ром впе­ре­ди, шед­ший до­воль­но скоро, но да­ле­ко не так, как мы себе пред­став­ля­ли. (24)Под наши крики он прошёл мимо нас с там­бу­ром, на­пол­нен­ным лю­дь­ми, среди ко­то­рых был и какой-то вы­со­ко­по­став­лен­ный свя­щен­ник, кро­пив­ший

перед собой водой, также гра­до­на­чаль­ник Тол­мачёв в очках и с ры­же­ва­ты­ми усами. (25)За управ­ле­ни­ем стоял гос­по­дин в ко­тел­ке, и все про­из­но­си­ли его имя:

(26)– Ле­го­де.

(27)Это был ди­рек­тор бель­гий­ской ком­па­нии, со­ору­див­ший эту первую трам­вай­ную линию в Одес­се.

(28)Я не помню, как я осво­ил­ся с тем, что вот вижу перед собой трам­вай, вот езжу на нём… (29)Осво­е­ние это не за­ня­ло много вре­ме­ни. (30)Вско­ре после пер­вой с ним встре­чи я уже, со­всем не пе­ре­жи­вая этого, ездил на нём, платя, как и все, пять ко­пе­ек, стоя на зад­ней пло­щад­ке и лов­чась схва­тить мча­щу­ю­ся на:

встре­чу ветку.

Ю. Олеша. «Ни дня без строч­ки». 1960 г.

1)Когда я хочу отчётливо по­чув­ство­вать, что про­изо­шло с тех­ни­кой, я оста­нав­ли­ваю своё вни­ма­ние на том об­сто­я­тель­стве, что я ро­дил­ся через семь­де­сят де­вять лет после смер­ти На­по­лео­на – то есть между этим со­бы­ти­ем и моим рож­де­ни­ем стоит всего лишь один ста­рик. (2)А я живу в со­вре­мен­но­сти, где один из со­зда­те­лей ки­бер­не­ти­ки го­во­рит, что прин­ци­пи­аль­но воз­мож­на пе­ре­да­ча че­ло­ве­ка по те­ле­гра­фу.

(3)Я, на­при­мер, с отчётли­во­стью помню по­яв­ле­ние пер­вых элек­три­че­ских лам­по­чек.

(4)Это были не та­ко­го типа лампы, какие мы видим те­перь – разом за­жи­га­ю­щи­е­ся в наи­выс­шей силе света, – а мед­лен­но, по­сте­пен­но до­сти­га­ю­щие такой силы све­че­ния, ко­то­рая была им по­ло­же­на. (5)Как будто так… (6)Воз­мож­но, я пу­та­юсь в вос­по­ми­на­ни­ях, и на па­мять мне при­хо­дит не до­маш­няя лампа, а какая-то иная, уви­ден­ная мною в ту пору; по­жа­луй, до­маш­ние лампы уже в самую ран­нюю эпоху сво­е­го по­яв­ле­ния были так на­зы­ва­е­мы­ми эко­но­ми­че­ски­ми, то есть за­го­ра­ю­щи­ми­ся сразу.

(7)Во вся­ком слу­чае, я помню толпы со­се­дей, при­хо­див­ших к нам из дру­гих квар­тир смот­реть, как горит элек­три­че­ская лампа.

(8)Она ви­се­ла над сто­лом в сто­ло­вой. (9)Ни­ка­ко­го аба­жу­ра не было, лампа была ввин­че­на в па­трон по­сре­ди бе­ло­го диска, ко­то­рый слу­жил от­ра­жа­те­лем, уси­ли­те­лем света. (10)Надо ска­зать, что весь при­бор был сде­лан не­пло­хо, с ин­ду­стри­аль­ным ще­голь­ством. (11)При по­мо­щи не менее изящ­но сде­лан­но­го блока и хо­ро­ше­го зелёного, круто сплетённого шнура лампу, взяв за диск, можно было под­нять и опу­стить. (12)Свет, ко­неч­но, све­тил голо, резко, как те­перь в какой-ни­будь про­ход­ной будке.

(13)Но это был новый, не­ви­дан­ный свет! (14)Это было то, что на­зы­ва­ли тогда ма­ло­зна­ко­мым, уди­ви­тель­ным, ма­ло­по­нят­ным сло­вом – элек­три­че­ство!

(15)Звук шнура, бе­гу­ще­го по блоку, я до сих пор хо­ро­шо помню. (16)До сих пор легко мне уви­деть с де­ся­ток лиц, под­ня­тых квер­ху, и взгля­ды, устремлённые к све­тя­ще­му­ся цен­тру, к ис­пус­ка­ю­щей свет стек­лян­ной груше под по­тол­ком.

(17)И стро­жай­ший за­прет мне – не по­во­ра­чи­вать то и дело вы­клю­ча­тель!

(18)Он, как и те­перь, чёрный, среди обоев. (19)Но дети сей­час со­вер­шен­но рав­но­душ­ны к нему, и нель­зя себе пред­ста­вить ребёнка, ко­то­ро­му за­хо­чет­ся то и дело по­во­ра­чи­вать вы­клю­ча­тель.

(20)Я помню себя сто­я­щим в толпе на Гре­че­ской улице в Одес­се и ожи­да­ю­щим, как и вся толпа, по­яв­ле­ния перед нами ва­го­на трам­вая, толь­ко се­год­ня впер­вые на­чав­ше­го у нас функ­ци­о­ни­ро­вать. (21)Он по­явил­ся из-за угла Ка­нат­ной, но с этого места, на ко­то­ром мы стоим, угла не видно, он слиш­ком отдалён, да ещё и скрыт в пер­спек­ти­ве не­ко­то­рой гор­ба­то­стью Стро­га­нов­ско­го моста, и таким об­ра­зом мы уви­дим вагон, толь­ко когда он будет уже на се­ре­ди­не моста.

(22)Все убеж­де­ны, что дви­же­ние трам­вай­но­го ва­го­на не­обык­но­вен­но быст­ро, мол­ние­нос­но и что даже и не при­хо­дит­ся ду­мать о том, что можно успеть пе­ре­бе­жать улицу.

(23)Трам­вай по­ка­зал­ся на мосту, жёлто-крас­ный, со стек­лян­ным там­бу­ром впе­ре­ди, шед­ший до­воль­но скоро, но да­ле­ко не так, как мы себе пред­став­ля­ли. (24)Под наши крики он прошёл мимо нас с там­бу­ром, на­пол­нен­ным лю­дь­ми, среди ко­то­рых был и какой-то вы­со­ко­по­став­лен­ный свя­щен­ник, кро­пив­ший

перед собой водой, также гра­до­на­чаль­ник Тол­мачёв в очках и с ры­же­ва­ты­ми усами. (25)За управ­ле­ни­ем стоял гос­по­дин в ко­тел­ке, и все про­из­но­си­ли его имя:

(26)– Ле­го­де.

(27)Это был ди­рек­тор бель­гий­ской ком­па­нии, со­ору­див­ший эту первую трам­вай­ную линию в Одес­се.

(28)Я не помню, как я осво­ил­ся с тем, что вот вижу перед собой трам­вай, вот езжу на нём… (29)Осво­е­ние это не за­ня­ло много вре­ме­ни. (30)Вско­ре после пер­вой с ним встре­чи я уже, со­всем не пе­ре­жи­вая этого, ездил на нём, платя, как и все, пять ко­пе­ек, стоя на зад­ней пло­щад­ке и лов­чась схва­тить мча­щу­ю­ся на:

встре­чу ветку.

Ю. Олеша. «Ни дня без строч­ки». 1960 г.

1)Когда я хочу отчётливо по­чув­ство­вать, что про­изо­шло с тех­ни­кой, я оста­нав­ли­ваю своё вни­ма­ние на том об­сто­я­тель­стве, что я ро­дил­ся через семь­де­сят де­вять лет после смер­ти На­по­лео­на – то есть между этим со­бы­ти­ем и моим рож­де­ни­ем стоит всего лишь один ста­рик. (2)А я живу в со­вре­мен­но­сти, где один из со­зда­те­лей ки­бер­не­ти­ки го­во­рит, что прин­ци­пи­аль­но воз­мож­на пе­ре­да­ча че­ло­ве­ка по те­ле­гра­фу.

(3)Я, на­при­мер, с отчётли­во­стью помню по­яв­ле­ние пер­вых элек­три­че­ских лам­по­чек.

(4)Это были не та­ко­го типа лампы, какие мы видим те­перь – разом за­жи­га­ю­щи­е­ся в наи­выс­шей силе света, – а мед­лен­но, по­сте­пен­но до­сти­га­ю­щие такой силы све­че­ния, ко­то­рая была им по­ло­же­на. (5)Как будто так… (6)Воз­мож­но, я пу­та­юсь в вос­по­ми­на­ни­ях, и на па­мять мне при­хо­дит не до­маш­няя лампа, а какая-то иная, уви­ден­ная мною в ту пору; по­жа­луй, до­маш­ние лампы уже в самую ран­нюю эпоху сво­е­го по­яв­ле­ния были так на­зы­ва­е­мы­ми эко­но­ми­че­ски­ми, то есть за­го­ра­ю­щи­ми­ся сразу.

(7)Во вся­ком слу­чае, я помню толпы со­се­дей, при­хо­див­ших к нам из дру­гих квар­тир смот­реть, как горит элек­три­че­ская лампа.

(8)Она ви­се­ла над сто­лом в сто­ло­вой. (9)Ни­ка­ко­го аба­жу­ра не было, лампа была ввин­че­на в па­трон по­сре­ди бе­ло­го диска, ко­то­рый слу­жил от­ра­жа­те­лем, уси­ли­те­лем света. (10)Надо ска­зать, что весь при­бор был сде­лан не­пло­хо, с ин­ду­стри­аль­ным ще­голь­ством. (11)При по­мо­щи не менее изящ­но сде­лан­но­го блока и хо­ро­ше­го зелёного, круто сплетённого шнура лампу, взяв за диск, можно было под­нять и опу­стить. (12)Свет, ко­неч­но, све­тил голо, резко, как те­перь в какой-ни­будь про­ход­ной будке.

(13)Но это был новый, не­ви­дан­ный свет! (14)Это было то, что на­зы­ва­ли тогда ма­ло­зна­ко­мым, уди­ви­тель­ным, ма­ло­по­нят­ным сло­вом – элек­три­че­ство!

(15)Звук шнура, бе­гу­ще­го по блоку, я до сих пор хо­ро­шо помню. (16)До сих пор легко мне уви­деть с де­ся­ток лиц, под­ня­тых квер­ху, и взгля­ды, устремлённые к све­тя­ще­му­ся цен­тру, к ис­пус­ка­ю­щей свет стек­лян­ной груше под по­тол­ком.

(17)И стро­жай­ший за­прет мне – не по­во­ра­чи­вать то и дело вы­клю­ча­тель!

(18)Он, как и те­перь, чёрный, среди обоев. (19)Но дети сей­час со­вер­шен­но рав­но­душ­ны к нему, и нель­зя себе пред­ста­вить ребёнка, ко­то­ро­му за­хо­чет­ся то и дело по­во­ра­чи­вать вы­клю­ча­тель.

(20)Я помню себя сто­я­щим в толпе на Гре­че­ской улице в Одес­се и ожи­да­ю­щим, как и вся толпа, по­яв­ле­ния перед нами ва­го­на трам­вая, толь­ко се­год­ня впер­вые на­чав­ше­го у нас функ­ци­о­ни­ро­вать. (21)Он по­явил­ся из-за угла Ка­нат­ной, но с этого места, на ко­то­ром мы стоим, угла не видно, он слиш­ком отдалён, да ещё и скрыт в пер­спек­ти­ве не­ко­то­рой гор­ба­то­стью Стро­га­нов­ско­го моста, и таким об­ра­зом мы уви­дим вагон, толь­ко когда он будет уже на се­ре­ди­не моста.

(22)Все убеж­де­ны, что дви­же­ние трам­вай­но­го ва­го­на не­обык­но­вен­но быст­ро, мол­ние­нос­но и что даже и не при­хо­дит­ся ду­мать о том, что можно успеть пе­ре­бе­жать улицу.

(23)Трам­вай по­ка­зал­ся на мосту, жёлто-крас­ный, со стек­лян­ным там­бу­ром впе­ре­ди, шед­ший до­воль­но скоро, но да­ле­ко не так, как мы себе пред­став­ля­ли. (24)Под наши крики он прошёл мимо нас с там­бу­ром, на­пол­нен­ным лю­дь­ми, среди ко­то­рых был и какой-то вы­со­ко­по­став­лен­ный свя­щен­ник, кро­пив­ший

перед собой водой, также гра­до­на­чаль­ник Тол­мачёв в очках и с ры­же­ва­ты­ми усами. (25)За управ­ле­ни­ем стоял гос­по­дин в ко­тел­ке, и все про­из­но­си­ли его имя:

(26)– Ле­го­де.

(27)Это был ди­рек­тор бель­гий­ской ком­па­нии, со­ору­див­ший эту первую трам­вай­ную линию в Одес­се.

(28)Я не помню, как я осво­ил­ся с тем, что вот вижу перед собой трам­вай, вот езжу на нём… (29)Осво­е­ние это не за­ня­ло много вре­ме­ни. (30)Вско­ре после пер­вой с ним встре­чи я уже, со­всем не пе­ре­жи­вая этого, ездил на нём, платя, как и все, пять ко­пе­ек, стоя на зад­ней пло­щад­ке и лов­чась схва­тить мча­щу­ю­ся на:

встре­чу ветку.

Ю. Олеша. «Ни дня без строч­ки». 1960 г.

1)Когда я хочу отчётливо по­чув­ство­вать, что про­изо­шло с тех­ни­кой, я оста­нав­ли­ваю своё вни­ма­ние на том об­сто­я­тель­стве, что я ро­дил­ся через семь­де­сят де­вять лет после смер­ти На­по­лео­на – то есть между этим со­бы­ти­ем и моим рож­де­ни­ем стоит всего лишь один ста­рик. (2)А я живу в со­вре­мен­но­сти, где один из со­зда­те­лей ки­бер­не­ти­ки го­во­рит, что прин­ци­пи­аль­но воз­мож­на пе­ре­да­ча че­ло­ве­ка по те­ле­гра­фу.

(3)Я, на­при­мер, с отчётли­во­стью помню по­яв­ле­ние пер­вых элек­три­че­ских лам­по­чек.

(4)Это были не та­ко­го типа лампы, какие мы видим те­перь – разом за­жи­га­ю­щи­е­ся в наи­выс­шей силе света, – а мед­лен­но, по­сте­пен­но до­сти­га­ю­щие такой силы све­че­ния, ко­то­рая была им по­ло­же­на. (5)Как будто так… (6)Воз­мож­но, я пу­та­юсь в вос­по­ми­на­ни­ях, и на па­мять мне при­хо­дит не до­маш­няя лампа, а какая-то иная, уви­ден­ная мною в ту пору; по­жа­луй, до­маш­ние лампы уже в самую ран­нюю эпоху сво­е­го по­яв­ле­ния были так на­зы­ва­е­мы­ми эко­но­ми­че­ски­ми, то есть за­го­ра­ю­щи­ми­ся сразу.

(7)Во вся­ком слу­чае, я помню толпы со­се­дей, при­хо­див­ших к нам из дру­гих квар­тир смот­реть, как горит элек­три­че­ская лампа.

(8)Она ви­се­ла над сто­лом в сто­ло­вой. (9)Ни­ка­ко­го аба­жу­ра не было, лампа была ввин­че­на в па­трон по­сре­ди бе­ло­го диска, ко­то­рый слу­жил от­ра­жа­те­лем, уси­ли­те­лем света. (10)Надо ска­зать, что весь при­бор был сде­лан не­пло­хо, с ин­ду­стри­аль­ным ще­голь­ством. (11)При по­мо­щи не менее изящ­но сде­лан­но­го блока и хо­ро­ше­го зелёного, круто сплетённого шнура лампу, взяв за диск, можно было под­нять и опу­стить. (12)Свет, ко­неч­но, све­тил голо, резко, как те­перь в какой-ни­будь про­ход­ной будке.

(13)Но это был новый, не­ви­дан­ный свет! (14)Это было то, что на­зы­ва­ли тогда ма­ло­зна­ко­мым, уди­ви­тель­ным, ма­ло­по­нят­ным сло­вом – элек­три­че­ство!

(15)Звук шнура, бе­гу­ще­го по блоку, я до сих пор хо­ро­шо помню. (16)До сих пор легко мне уви­деть с де­ся­ток лиц, под­ня­тых квер­ху, и взгля­ды, устремлённые к све­тя­ще­му­ся цен­тру, к ис­пус­ка­ю­щей свет стек­лян­ной груше под по­тол­ком.

(17)И стро­жай­ший за­прет мне – не по­во­ра­чи­вать то и дело вы­клю­ча­тель!

(18)Он, как и те­перь, чёрный, среди обоев. (19)Но дети сей­час со­вер­шен­но рав­но­душ­ны к нему, и нель­зя себе пред­ста­вить ребёнка, ко­то­ро­му за­хо­чет­ся то и дело по­во­ра­чи­вать вы­клю­ча­тель.

(20)Я помню себя сто­я­щим в толпе на Гре­че­ской улице в Одес­се и ожи­да­ю­щим, как и вся толпа, по­яв­ле­ния перед нами ва­го­на трам­вая, толь­ко се­год­ня впер­вые на­чав­ше­го у нас функ­ци­о­ни­ро­вать. (21)Он по­явил­ся из-за угла Ка­нат­ной, но с этого места, на ко­то­ром мы стоим, угла не видно, он слиш­ком отдалён, да ещё и скрыт в пер­спек­ти­ве не­ко­то­рой гор­ба­то­стью Стро­га­нов­ско­го моста, и таким об­ра­зом мы уви­дим вагон, толь­ко когда он будет уже на се­ре­ди­не моста.

(22)Все убеж­де­ны, что дви­же­ние трам­вай­но­го ва­го­на не­обык­но­вен­но быст­ро, мол­ние­нос­но и что даже и не при­хо­дит­ся ду­мать о том, что можно успеть пе­ре­бе­жать улицу.

(23)Трам­вай по­ка­зал­ся на мосту, жёлто-крас­ный, со стек­лян­ным там­бу­ром впе­ре­ди, шед­ший до­воль­но скоро, но да­ле­ко не так, как мы себе пред­став­ля­ли. (24)Под наши крики он прошёл мимо нас с там­бу­ром, на­пол­нен­ным лю­дь­ми, среди ко­то­рых был и какой-то вы­со­ко­по­став­лен­ный свя­щен­ник, кро­пив­ший

перед собой водой, также гра­до­на­чаль­ник Тол­мачёв в очках и с ры­же­ва­ты­ми усами. (25)За управ­ле­ни­ем стоял гос­по­дин в ко­тел­ке, и все про­из­но­си­ли его имя:

(26)– Ле­го­де.

(27)Это был ди­рек­тор бель­гий­ской ком­па­нии, со­ору­див­ший эту первую трам­вай­ную линию в Одес­се.

(28)Я не помню, как я осво­ил­ся с тем, что вот вижу перед собой трам­вай, вот езжу на нём… (29)Осво­е­ние это не за­ня­ло много вре­ме­ни. (30)Вско­ре после пер­вой с ним встре­чи я уже, со­всем не пе­ре­жи­вая этого, ездил на нём, платя, как и все, пять ко­пе­ек, стоя на зад­ней пло­щад­ке и лов­чась схва­тить мча­щу­ю­ся на:

встре­чу ветку.

Ю. Олеша. «Ни дня без строч­ки». 1960 г.

(1)Од­но­ко­лей­ная линия же­лез­ной до­ро­ги про­лег­ла не­вда­ле­ке от дома, возле па­ли­сад­ни­ка, в ко­то­ром в эту пору уже всё про­сох­ло и по­ник­ло – и трава и цветы.

(2)Мать за­жгла лампу в доме и вы­ста­ви­ла сиг­наль­ный фо­нарь на­ру­жу, на ска­мей­ку.

(3)– Скоро че­ты­ре­ста ше­стой пой­дет, – ска­за­ла она сыну, – ты его про­во­ди. (4)Отца-то что-то не видно…

(5)Вася взял фо­нарь и сел на де­ре­вян­ную пе­ре­кла­ди­ну у пе­ре­ез­да. (6)По­ез­да ещё не было слыш­но, и маль­чик огор­чил­ся; ему не­ко­гда было си­деть тут и про­во­жать по­ез­да: ему пора было го­то­вить уроки к зав­траш­не­му дню и ло­жить­ся спать, а то утром надо рано под­ни­мать­ся. (7)Он ходил в кол­хоз­ную се­ми­лет­ку за

пять ки­ло­мет­ров от дома и учил­ся в четвёртом клас­се.

(8)Вася любил хо­дить в школу, по­то­му что, слу­шая учи­тель­ни­цу и читая книги, он во­об­ра­жал в своём уме весь мир, ко­то­ро­го он ещё не знал и ко­то­рый был вдали от него.

(9)Ему ка­за­лось, что все стра­ны и люди давно ожи­да­ют, когда он вы­рас­тет и придёт к ним. (10)Но он ещё нигде не успел по­бы­вать: ро­дил­ся он здесь же, где жил и сей­час, а был толь­ко в кол­хо­зе, в ко­то­ром на­хо­ди­лась школа, и на стан­ции. (11)По­это­му с тре­во­гой и ра­до­стью он всмат­ри­вал­ся в лица людей, гля­дя­щих из окон пас­са­жир­ских по­ез­дов, – кто они такие и что ду­ма­ют, – но по­ез­да шли быст­ро, и люди про­ез­жа­ли в них не узнан­ны­ми маль­чи­ком на пе­ре­ез­де. (12)Кроме того, по­ез­дов было мало, всего две пары в сутки, а из них три по­ез­да про­хо­ди­ли ночью.

(13)Од­на­ж­ды, бла­го­да­ря ти­хо­му ходу по­ез­да, Вася яв­ствен­но раз­гля­дел лицо мо­ло­до­го за­дум­чи­во­го че­ло­ве­ка. (14)Он смот­рел через от­кры­тое окно в степь, в не­зна­ко­мое для него место на го­ри­зон­те, и курил труб­ку. (15)Уви­дев маль­чи­ка, сто­яв­ше­го на пе­ре­ез­де с под­ня­тым зелёным флаж­ком, он улыб­нул­ся ему и ясно ска­зал: «До сви­да­нья, че­ло­век!» – и ещё по­ма­хал на па­мять рукою. (16)И затем дол­гое время маль­чик вспо­ми­нал этого за­дум­чи­во­го че­ло­ве­ка, уехав­ше­го в ва­го­не не­из­вест­но куда; он, на­вер­ное, был па­ра­шю­тист, ар­тист, или ор­де­но­но­сец, или ещё лучше, так думал про него Вася. (17)Но вско­ре па­мять о че­ло­ве­ке, ми­но­вав­шем од­на­ж­ды их дом, за­бы­лась в серд­це маль­чи­ка, по­то­му что ему надо

было жить даль­ше и ду­мать и чув­ство­вать дру­гое.

(18)Да­ле­ко – в пу­стой ночи осен­них полей – прошёл па­ро­воз. (19)Вася вышел по­бли­же к линии и вы­со­ко над го­ло­вой под­нял свет­лый сиг­нал сво­бод­но­го про­хо­да.

(20)Па­ро­воз до­стиг пе­ре­ез­да и, тяжко про­во­ра­чи­вая колёса, дыша всею силой сво­е­го огня во тьму, ми­но­вал оди­но­ко­го че­ло­ве­ка с фонарём в руке. (21)Ме­ха­ник и не по­смот­рел на маль­чи­ка, – да­ле­ко вы­су­нув­шись из окна, он сле­дил за ма­ши­ной: пар про­бил на­бив­ку в саль­ни­ке порш­не­во­го штока и при каж­дом ходе порш­ня вы­ры­вал­ся на­ру­жу. (22)Вася это тоже за­ме­тил. (23)Скоро будет за­тяж­ной подъём, и ма­ши­не с не­плот­но­стью в ци­лин­дре тя­же­ло будет вы­тя­ги­вать со­став. (24)Маль­чик знал, от­че­го ра­бо­та­ет па­ро­вая ма­ши­на, он про­чи­тал про неё в учеб­ни­ке по фи­зи­ке, а если бы там не было про неё на­пи­са­но, он всё равно бы узнал о ней, что она такое. (25)Его му­чи­ло, если он видел какой-либо пред­мет или ве­ще­ство и не по­ни­мал, от­че­го они живут внут­ри себя и дей­ству­ют. (26)По­это­му он не оби­дел­ся на ма­ши­ни­ста, когда тот про­ехал мимо и не по­гля­дел на его фо­нарь; у ма­ши­ни­ста была за­бо­та о ма­ши­не, па­ро­воз может стать ночью на

дол­гом подъёме, и тогда ему труд­но будет стро­нуть поезд вперёд; при оста­нов­ке ва­го­ны отой­дут не­мно­го назад, со­став ста­нет врас­тяж­ку, и его можно разо­рвать, если силь­но взять с места, а слабо его вовсе не сдви­нешь.

(27)Мимо Васи пошли тяжёлые четырёхос­ные ва­го­ны; их рес­сор­ные пру­жи­ны были сжаты, и маль­чик по­ни­мал, что в ва­го­нах лежит тяжёлый до­ро­гой груз. (28)Затем по­еха­ли от­кры­тые плат­фор­мы: на них сто­я­ли ав­то­мо­би­ли, по­кры­тые бре­зен­том, был на­сы­пан уголь, горой ле­жа­ли ко­ча­ны ка­пу­сты, после ка­пу­сты были новые рель­сы и опять на­ча­лись за­кры­тые ва­го­ны, в ко­то­рых везли жив­ность. (29)Вася све­тил фонарём на ко­ле­са и буксы ва­го­нов – не было ли там чего не­лад­но­го, но там было всё бла­го­по­луч­но.

(30)По­след­ние ва­го­ны про­шли мимо Васи со­всем тихо. (31)Слыш­но было, как па­ро­воз в го­ло­ве по­ез­да бился в тяжёлой ра­бо­те, колёса его бук­со­ва­ли, и со­став не на­тя­ги­вал­ся. (32)Вася на­пра­вил­ся с фо­на­рем к па­ро­во­зу, по­то­му что ма­ши­не

было труд­но, и он хотел по­быть около неё, слов­но этим он мог раз­де­лить её участь.

(33)Па­ро­воз ра­бо­тал с таким на­пря­же­ни­ем, что из трубы его вы­ле­та­ли ку­соч­ки угля и слы­ша­лась гул­кая ды­ша­щая внут­рен­ность котла. (34)Колёса ма­ши­ны мед­лен­но про­во­ра­чи­ва­лись, и ме­ха­ник сле­дил за ними из окна будки. (35)Впе­ре­ди па­ро­во­за шёл по пути по­мощ­ник ма­ши­ни­ста. (36)Он брал ло­па­той песок

из бал­ласт­но­го слоя и сыпал его на рель­сы, чтобы ма­ши­на не бук­со­ва­ла. (37)Свет пе­ред­них па­ро­воз­ных фо­на­рей осве­щал чёрного, из­ма­зан­но­го в ма­з­уте, утомлённого че­ло­ве­ка. (38)Вася по­ста­вил свой фо­нарь на землю и вышел на бал­ласт к ра­бо­та­ю­ще­му с ло­па­той по­мощ­ни­ку ма­ши­ни­ста.

(39)– Дай, я буду, – ска­зал Вася. – (40)А ты сту­пай по­мо­гай па­ро­во­зу. (41)А то вот-вот он оста­но­вит­ся.

(42)– А су­ме­ешь? – спро­сил по­мощ­ник, глядя на маль­чи­ка боль­ши­ми свет­лы­ми гла­за­ми из сво­е­го глу­бо­ко­го тёмного лица. – (43)Ну по­про­буй! (44)Толь­ко осто­рож­ней, огля­ды­вай­ся на ма­ши­ну!

(45)Ло­па­та была ве­ли­ка и тя­же­ла для Васи. (46)Он отдал её об­рат­но по­мощ­ни­ку:

(47)– Я буду ру­ка­ми, так легче.

(48)Вася на­гнул­ся, на­греб песку в гор­сти и быст­ро на­сы­пал его по­ло­сой на го­лов­ку рель­са.

(49)– По­сы­пай на оба рель­са, – ука­зал ему по­мощ­ник и по­бе­жал на па­ро­воз.

(50)Вася стал сы­пать по оче­ре­ди, то на один рельс, то на дру­гой. (51)Па­ро­воз тя­же­ло, мед­лен­но шёл вслед за маль­чи­ком, рас­ти­рая песок сталь­ны­ми ко­ле­са­ми. (52)Уголь­ная гарь и влага из охла­ждённого пара па­да­ли свер­ху на Васю, но ему было ин­те­рес­но ра­бо­тать, он чув­ство­вал себя важ­нее па­ро­во­за, по­то­му что па­ро­воз шёл за ним и лишь бла­го­да­ря ему не бук­со­вал и не оста­нав­ли­вал­ся.

А. Пла­то­нов. «Ко­ро­ва». На­пи­са­но в 1943, опуб­ли­ко­ва­но в 1962 г.

(1)Од­но­ко­лей­ная линия же­лез­ной до­ро­ги про­лег­ла не­вда­ле­ке от дома, возле па­ли­сад­ни­ка, в ко­то­ром в эту пору уже всё про­сох­ло и по­ник­ло – и трава и цветы.

(2)Мать за­жгла лампу в доме и вы­ста­ви­ла сиг­наль­ный фо­нарь на­ру­жу, на ска­мей­ку.

(3)– Скоро че­ты­ре­ста ше­стой пой­дет, – ска­за­ла она сыну, – ты его про­во­ди. (4)Отца-то что-то не видно…

(5)Вася взял фо­нарь и сел на де­ре­вян­ную пе­ре­кла­ди­ну у пе­ре­ез­да. (6)По­ез­да ещё не было слыш­но, и маль­чик огор­чил­ся; ему не­ко­гда было си­деть тут и про­во­жать по­ез­да: ему пора было го­то­вить уроки к зав­траш­не­му дню и ло­жить­ся спать, а то утром надо рано под­ни­мать­ся. (7)Он ходил в кол­хоз­ную се­ми­лет­ку за

пять ки­ло­мет­ров от дома и учил­ся в четвёртом клас­се.

(8)Вася любил хо­дить в школу, по­то­му что, слу­шая учи­тель­ни­цу и читая книги, он во­об­ра­жал в своём уме весь мир, ко­то­ро­го он ещё не знал и ко­то­рый был вдали от него.

(9)Ему ка­за­лось, что все стра­ны и люди давно ожи­да­ют, когда он вы­рас­тет и придёт к ним. (10)Но он ещё нигде не успел по­бы­вать: ро­дил­ся он здесь же, где жил и сей­час, а был толь­ко в кол­хо­зе, в ко­то­ром на­хо­ди­лась школа, и на стан­ции. (11)По­это­му с тре­во­гой и ра­до­стью он всмат­ри­вал­ся в лица людей, гля­дя­щих из окон пас­са­жир­ских по­ез­дов, – кто они такие и что ду­ма­ют, – но по­ез­да шли быст­ро, и люди про­ез­жа­ли в них не узнан­ны­ми маль­чи­ком на пе­ре­ез­де. (12)Кроме того, по­ез­дов было мало, всего две пары в сутки, а из них три по­ез­да про­хо­ди­ли ночью.

(13)Од­на­ж­ды, бла­го­да­ря ти­хо­му ходу по­ез­да, Вася яв­ствен­но раз­гля­дел лицо мо­ло­до­го за­дум­чи­во­го че­ло­ве­ка. (14)Он смот­рел через от­кры­тое окно в степь, в не­зна­ко­мое для него место на го­ри­зон­те, и курил труб­ку. (15)Уви­дев маль­чи­ка, сто­яв­ше­го на пе­ре­ез­де с под­ня­тым зелёным флаж­ком, он улыб­нул­ся ему и ясно ска­зал: «До сви­да­нья, че­ло­век!» – и ещё по­ма­хал на па­мять рукою. (16)И затем дол­гое время маль­чик вспо­ми­нал этого за­дум­чи­во­го че­ло­ве­ка, уехав­ше­го в ва­го­не не­из­вест­но куда; он, на­вер­ное, был па­ра­шю­тист, ар­тист, или ор­де­но­но­сец, или ещё лучше, так думал про него Вася. (17)Но вско­ре па­мять о че­ло­ве­ке, ми­но­вав­шем од­на­ж­ды их дом, за­бы­лась в серд­це маль­чи­ка, по­то­му что ему надо

было жить даль­ше и ду­мать и чув­ство­вать дру­гое.

(18)Да­ле­ко – в пу­стой ночи осен­них полей – прошёл па­ро­воз. (19)Вася вышел по­бли­же к линии и вы­со­ко над го­ло­вой под­нял свет­лый сиг­нал сво­бод­но­го про­хо­да.

(20)Па­ро­воз до­стиг пе­ре­ез­да и, тяжко про­во­ра­чи­вая колёса, дыша всею силой сво­е­го огня во тьму, ми­но­вал оди­но­ко­го че­ло­ве­ка с фонарём в руке. (21)Ме­ха­ник и не по­смот­рел на маль­чи­ка, – да­ле­ко вы­су­нув­шись из окна, он сле­дил за ма­ши­ной: пар про­бил на­бив­ку в саль­ни­ке порш­не­во­го штока и при каж­дом ходе порш­ня вы­ры­вал­ся на­ру­жу. (22)Вася это тоже за­ме­тил. (23)Скоро будет за­тяж­ной подъём, и ма­ши­не с не­плот­но­стью в ци­лин­дре тя­же­ло будет вы­тя­ги­вать со­став. (24)Маль­чик знал, от­че­го ра­бо­та­ет па­ро­вая ма­ши­на, он про­чи­тал про неё в учеб­ни­ке по фи­зи­ке, а если бы там не было про неё на­пи­са­но, он всё равно бы узнал о ней, что она такое. (25)Его му­чи­ло, если он видел какой-либо пред­мет или ве­ще­ство и не по­ни­мал, от­че­го они живут внут­ри себя и дей­ству­ют. (26)По­это­му он не оби­дел­ся на ма­ши­ни­ста, когда тот про­ехал мимо и не по­гля­дел на его фо­нарь; у ма­ши­ни­ста была за­бо­та о ма­ши­не, па­ро­воз может стать ночью на

дол­гом подъёме, и тогда ему труд­но будет стро­нуть поезд вперёд; при оста­нов­ке ва­го­ны отой­дут не­мно­го назад, со­став ста­нет врас­тяж­ку, и его можно разо­рвать, если силь­но взять с места, а слабо его вовсе не сдви­нешь.

(27)Мимо Васи пошли тяжёлые четырёхос­ные ва­го­ны; их рес­сор­ные пру­жи­ны были сжаты, и маль­чик по­ни­мал, что в ва­го­нах лежит тяжёлый до­ро­гой груз. (28)Затем по­еха­ли от­кры­тые плат­фор­мы: на них сто­я­ли ав­то­мо­би­ли, по­кры­тые бре­зен­том, был на­сы­пан уголь, горой ле­жа­ли ко­ча­ны ка­пу­сты, после ка­пу­сты были новые рель­сы и опять на­ча­лись за­кры­тые ва­го­ны, в ко­то­рых везли жив­ность. (29)Вася све­тил фонарём на ко­ле­са и буксы ва­го­нов – не было ли там чего не­лад­но­го, но там было всё бла­го­по­луч­но.

(30)По­след­ние ва­го­ны про­шли мимо Васи со­всем тихо. (31)Слыш­но было, как па­ро­воз в го­ло­ве по­ез­да бился в тяжёлой ра­бо­те, колёса его бук­со­ва­ли, и со­став не на­тя­ги­вал­ся. (32)Вася на­пра­вил­ся с фо­на­рем к па­ро­во­зу, по­то­му что ма­ши­не

было труд­но, и он хотел по­быть около неё, слов­но этим он мог раз­де­лить её участь.

(33)Па­ро­воз ра­бо­тал с таким на­пря­же­ни­ем, что из трубы его вы­ле­та­ли ку­соч­ки угля и слы­ша­лась гул­кая ды­ша­щая внут­рен­ность котла. (34)Колёса ма­ши­ны мед­лен­но про­во­ра­чи­ва­лись, и ме­ха­ник сле­дил за ними из окна будки. (35)Впе­ре­ди па­ро­во­за шёл по пути по­мощ­ник ма­ши­ни­ста. (36)Он брал ло­па­той песок

из бал­ласт­но­го слоя и сыпал его на рель­сы, чтобы ма­ши­на не бук­со­ва­ла. (37)Свет пе­ред­них па­ро­воз­ных фо­на­рей осве­щал чёрного, из­ма­зан­но­го в ма­з­уте, утомлённого че­ло­ве­ка. (38)Вася по­ста­вил свой фо­нарь на землю и вышел на бал­ласт к ра­бо­та­ю­ще­му с ло­па­той по­мощ­ни­ку ма­ши­ни­ста.

(39)– Дай, я буду, – ска­зал Вася. – (40)А ты сту­пай по­мо­гай па­ро­во­зу. (41)А то вот-вот он оста­но­вит­ся.

(42)– А су­ме­ешь? – спро­сил по­мощ­ник, глядя на маль­чи­ка боль­ши­ми свет­лы­ми гла­за­ми из сво­е­го глу­бо­ко­го тёмного лица. – (43)Ну по­про­буй! (44)Толь­ко осто­рож­ней, огля­ды­вай­ся на ма­ши­ну!

(45)Ло­па­та была ве­ли­ка и тя­же­ла для Васи. (46)Он отдал её об­рат­но по­мощ­ни­ку:

(47)– Я буду ру­ка­ми, так легче.

(48)Вася на­гнул­ся, на­греб песку в гор­сти и быст­ро на­сы­пал его по­ло­сой на го­лов­ку рель­са.

(49)– По­сы­пай на оба рель­са, – ука­зал ему по­мощ­ник и по­бе­жал на па­ро­воз.

(50)Вася стал сы­пать по оче­ре­ди, то на один рельс, то на дру­гой. (51)Па­ро­воз тя­же­ло, мед­лен­но шёл вслед за маль­чи­ком, рас­ти­рая песок сталь­ны­ми ко­ле­са­ми. (52)Уголь­ная гарь и влага из охла­ждённого пара па­да­ли свер­ху на Васю, но ему было ин­те­рес­но ра­бо­тать, он чув­ство­вал себя важ­нее па­ро­во­за, по­то­му что па­ро­воз шёл за ним и лишь бла­го­да­ря ему не бук­со­вал и не оста­нав­ли­вал­ся.

А. Пла­то­нов. «Ко­ро­ва». На­пи­са­но в 1943, опуб­ли­ко­ва­но в 1962 г.

(1)Од­но­ко­лей­ная линия же­лез­ной до­ро­ги про­лег­ла не­вда­ле­ке от дома, возле па­ли­сад­ни­ка, в ко­то­ром в эту пору уже всё про­сох­ло и по­ник­ло – и трава и цветы.

(2)Мать за­жгла лампу в доме и вы­ста­ви­ла сиг­наль­ный фо­нарь на­ру­жу, на ска­мей­ку.

(3)– Скоро че­ты­ре­ста ше­стой пой­дет, – ска­за­ла она сыну, – ты его про­во­ди. (4)Отца-то что-то не видно…

(5)Вася взял фо­нарь и сел на де­ре­вян­ную пе­ре­кла­ди­ну у пе­ре­ез­да. (6)По­ез­да ещё не было слыш­но, и маль­чик огор­чил­ся; ему не­ко­гда было си­деть тут и про­во­жать по­ез­да: ему пора было го­то­вить уроки к зав­траш­не­му дню и ло­жить­ся спать, а то утром надо рано под­ни­мать­ся. (7)Он ходил в кол­хоз­ную се­ми­лет­ку за

пять ки­ло­мет­ров от дома и учил­ся в четвёртом клас­се.

(8)Вася любил хо­дить в школу, по­то­му что, слу­шая учи­тель­ни­цу и читая книги, он во­об­ра­жал в своём уме весь мир, ко­то­ро­го он ещё не знал и ко­то­рый был вдали от него.

(9)Ему ка­за­лось, что все стра­ны и люди давно ожи­да­ют, когда он вы­рас­тет и придёт к ним. (10)Но он ещё нигде не успел по­бы­вать: ро­дил­ся он здесь же, где жил и сей­час, а был толь­ко в кол­хо­зе, в ко­то­ром на­хо­ди­лась школа, и на стан­ции. (11)По­это­му с тре­во­гой и ра­до­стью он всмат­ри­вал­ся в лица людей, гля­дя­щих из окон пас­са­жир­ских по­ез­дов, – кто они такие и что ду­ма­ют, – но по­ез­да шли быст­ро, и люди про­ез­жа­ли в них не узнан­ны­ми маль­чи­ком на пе­ре­ез­де. (12)Кроме того, по­ез­дов было мало, всего две пары в сутки, а из них три по­ез­да про­хо­ди­ли ночью.

(13)Од­на­ж­ды, бла­го­да­ря ти­хо­му ходу по­ез­да, Вася яв­ствен­но раз­гля­дел лицо мо­ло­до­го за­дум­чи­во­го че­ло­ве­ка. (14)Он смот­рел через от­кры­тое окно в степь, в не­зна­ко­мое для него место на го­ри­зон­те, и курил труб­ку. (15)Уви­дев маль­чи­ка, сто­яв­ше­го на пе­ре­ез­де с под­ня­тым зелёным флаж­ком, он улыб­нул­ся ему и ясно ска­зал: «До сви­да­нья, че­ло­век!» – и ещё по­ма­хал на па­мять рукою. (16)И затем дол­гое время маль­чик вспо­ми­нал этого за­дум­чи­во­го че­ло­ве­ка, уехав­ше­го в ва­го­не не­из­вест­но куда; он, на­вер­ное, был па­ра­шю­тист, ар­тист, или ор­де­но­но­сец, или ещё лучше, так думал про него Вася. (17)Но вско­ре па­мять о че­ло­ве­ке, ми­но­вав­шем од­на­ж­ды их дом, за­бы­лась в серд­це маль­чи­ка, по­то­му что ему надо

было жить даль­ше и ду­мать и чув­ство­вать дру­гое.

(18)Да­ле­ко – в пу­стой ночи осен­них полей – прошёл па­ро­воз. (19)Вася вышел по­бли­же к линии и вы­со­ко над го­ло­вой под­нял свет­лый сиг­нал сво­бод­но­го про­хо­да.

(20)Па­ро­воз до­стиг пе­ре­ез­да и, тяжко про­во­ра­чи­вая колёса, дыша всею силой сво­е­го огня во тьму, ми­но­вал оди­но­ко­го че­ло­ве­ка с фонарём в руке. (21)Ме­ха­ник и не по­смот­рел на маль­чи­ка, – да­ле­ко вы­су­нув­шись из окна, он сле­дил за ма­ши­ной: пар про­бил на­бив­ку в саль­ни­ке порш­не­во­го штока и при каж­дом ходе порш­ня вы­ры­вал­ся на­ру­жу. (22)Вася это тоже за­ме­тил. (23)Скоро будет за­тяж­ной подъём, и ма­ши­не с не­плот­но­стью в ци­лин­дре тя­же­ло будет вы­тя­ги­вать со­став. (24)Маль­чик знал, от­че­го ра­бо­та­ет па­ро­вая ма­ши­на, он про­чи­тал про неё в учеб­ни­ке по фи­зи­ке, а если бы там не было про неё на­пи­са­но, он всё равно бы узнал о ней, что она такое. (25)Его му­чи­ло, если он видел какой-либо пред­мет или ве­ще­ство и не по­ни­мал, от­че­го они живут внут­ри себя и дей­ству­ют. (26)По­это­му он не оби­дел­ся на ма­ши­ни­ста, когда тот про­ехал мимо и не по­гля­дел на его фо­нарь; у ма­ши­ни­ста была за­бо­та о ма­ши­не, па­ро­воз может стать ночью на

дол­гом подъёме, и тогда ему труд­но будет стро­нуть поезд вперёд; при оста­нов­ке ва­го­ны отой­дут не­мно­го назад, со­став ста­нет врас­тяж­ку, и его можно разо­рвать, если силь­но взять с места, а слабо его вовсе не сдви­нешь.

(27)Мимо Васи пошли тяжёлые четырёхос­ные ва­го­ны; их рес­сор­ные пру­жи­ны были сжаты, и маль­чик по­ни­мал, что в ва­го­нах лежит тяжёлый до­ро­гой груз. (28)Затем по­еха­ли от­кры­тые плат­фор­мы: на них сто­я­ли ав­то­мо­би­ли, по­кры­тые бре­зен­том, был на­сы­пан уголь, горой ле­жа­ли ко­ча­ны ка­пу­сты, после ка­пу­сты были новые рель­сы и опять на­ча­лись за­кры­тые ва­го­ны, в ко­то­рых везли жив­ность. (29)Вася све­тил фонарём на ко­ле­са и буксы ва­го­нов – не было ли там чего не­лад­но­го, но там было всё бла­го­по­луч­но.

(30)По­след­ние ва­го­ны про­шли мимо Васи со­всем тихо. (31)Слыш­но было, как па­ро­воз в го­ло­ве по­ез­да бился в тяжёлой ра­бо­те, колёса его бук­со­ва­ли, и со­став не на­тя­ги­вал­ся. (32)Вася на­пра­вил­ся с фо­на­рем к па­ро­во­зу, по­то­му что ма­ши­не

было труд­но, и он хотел по­быть около неё, слов­но этим он мог раз­де­лить её участь.

(33)Па­ро­воз ра­бо­тал с таким на­пря­же­ни­ем, что из трубы его вы­ле­та­ли ку­соч­ки угля и слы­ша­лась гул­кая ды­ша­щая внут­рен­ность котла. (34)Колёса ма­ши­ны мед­лен­но про­во­ра­чи­ва­лись, и ме­ха­ник сле­дил за ними из окна будки. (35)Впе­ре­ди па­ро­во­за шёл по пути по­мощ­ник ма­ши­ни­ста. (36)Он брал ло­па­той песок

из бал­ласт­но­го слоя и сыпал его на рель­сы, чтобы ма­ши­на не бук­со­ва­ла. (37)Свет пе­ред­них па­ро­воз­ных фо­на­рей осве­щал чёрного, из­ма­зан­но­го в ма­з­уте, утомлённого че­ло­ве­ка. (38)Вася по­ста­вил свой фо­нарь на землю и вышел на бал­ласт к ра­бо­та­ю­ще­му с ло­па­той по­мощ­ни­ку ма­ши­ни­ста.

(39)– Дай, я буду, – ска­зал Вася. – (40)А ты сту­пай по­мо­гай па­ро­во­зу. (41)А то вот-вот он оста­но­вит­ся.

(42)– А су­ме­ешь? – спро­сил по­мощ­ник, глядя на маль­чи­ка боль­ши­ми свет­лы­ми гла­за­ми из сво­е­го глу­бо­ко­го тёмного лица. – (43)Ну по­про­буй! (44)Толь­ко осто­рож­ней, огля­ды­вай­ся на ма­ши­ну!

(45)Ло­па­та была ве­ли­ка и тя­же­ла для Васи. (46)Он отдал её об­рат­но по­мощ­ни­ку:

(47)– Я буду ру­ка­ми, так легче.

(48)Вася на­гнул­ся, на­греб песку в гор­сти и быст­ро на­сы­пал его по­ло­сой на го­лов­ку рель­са.

(49)– По­сы­пай на оба рель­са, – ука­зал ему по­мощ­ник и по­бе­жал на па­ро­воз.

(50)Вася стал сы­пать по оче­ре­ди, то на один рельс, то на дру­гой. (51)Па­ро­воз тя­же­ло, мед­лен­но шёл вслед за маль­чи­ком, рас­ти­рая песок сталь­ны­ми ко­ле­са­ми. (52)Уголь­ная гарь и влага из охла­ждённого пара па­да­ли свер­ху на Васю, но ему было ин­те­рес­но ра­бо­тать, он чув­ство­вал себя важ­нее па­ро­во­за, по­то­му что па­ро­воз шёл за ним и лишь бла­го­да­ря ему не бук­со­вал и не оста­нав­ли­вал­ся.

А. Пла­то­нов. «Ко­ро­ва». На­пи­са­но в 1943, опуб­ли­ко­ва­но в 1962 г.

(1)Од­но­ко­лей­ная линия же­лез­ной до­ро­ги про­лег­ла не­вда­ле­ке от дома, возле па­ли­сад­ни­ка, в ко­то­ром в эту пору уже всё про­сох­ло и по­ник­ло – и трава и цветы.

(2)Мать за­жгла лампу в доме и вы­ста­ви­ла сиг­наль­ный фо­нарь на­ру­жу, на ска­мей­ку.

(3)– Скоро че­ты­ре­ста ше­стой пой­дет, – ска­за­ла она сыну, – ты его про­во­ди. (4)Отца-то что-то не видно…

(5)Вася взял фо­нарь и сел на де­ре­вян­ную пе­ре­кла­ди­ну у пе­ре­ез­да. (6)По­ез­да ещё не было слыш­но, и маль­чик огор­чил­ся; ему не­ко­гда было си­деть тут и про­во­жать по­ез­да: ему пора было го­то­вить уроки к зав­траш­не­му дню и ло­жить­ся спать, а то утром надо рано под­ни­мать­ся. (7)Он ходил в кол­хоз­ную се­ми­лет­ку за

пять ки­ло­мет­ров от дома и учил­ся в четвёртом клас­се.

(8)Вася любил хо­дить в школу, по­то­му что, слу­шая учи­тель­ни­цу и читая книги, он во­об­ра­жал в своём уме весь мир, ко­то­ро­го он ещё не знал и ко­то­рый был вдали от него.

(9)Ему ка­за­лось, что все стра­ны и люди давно ожи­да­ют, когда он вы­рас­тет и придёт к ним. (10)Но он ещё нигде не успел по­бы­вать: ро­дил­ся он здесь же, где жил и сей­час, а был толь­ко в кол­хо­зе, в ко­то­ром на­хо­ди­лась школа, и на стан­ции. (11)По­это­му с тре­во­гой и ра­до­стью он всмат­ри­вал­ся в лица людей, гля­дя­щих из окон пас­са­жир­ских по­ез­дов, – кто они такие и что ду­ма­ют, – но по­ез­да шли быст­ро, и люди про­ез­жа­ли в них не узнан­ны­ми маль­чи­ком на пе­ре­ез­де. (12)Кроме того, по­ез­дов было мало, всего две пары в сутки, а из них три по­ез­да про­хо­ди­ли ночью.

(13)Од­на­ж­ды, бла­го­да­ря ти­хо­му ходу по­ез­да, Вася яв­ствен­но раз­гля­дел лицо мо­ло­до­го за­дум­чи­во­го че­ло­ве­ка. (14)Он смот­рел через от­кры­тое окно в степь, в не­зна­ко­мое для него место на го­ри­зон­те, и курил труб­ку. (15)Уви­дев маль­чи­ка, сто­яв­ше­го на пе­ре­ез­де с под­ня­тым зелёным флаж­ком, он улыб­нул­ся ему и ясно ска­зал: «До сви­да­нья, че­ло­век!» – и ещё по­ма­хал на па­мять рукою. (16)И затем дол­гое время маль­чик вспо­ми­нал этого за­дум­чи­во­го че­ло­ве­ка, уехав­ше­го в ва­го­не не­из­вест­но куда; он, на­вер­ное, был па­ра­шю­тист, ар­тист, или ор­де­но­но­сец, или ещё лучше, так думал про него Вася. (17)Но вско­ре па­мять о че­ло­ве­ке, ми­но­вав­шем од­на­ж­ды их дом, за­бы­лась в серд­це маль­чи­ка, по­то­му что ему надо

было жить даль­ше и ду­мать и чув­ство­вать дру­гое.

(18)Да­ле­ко – в пу­стой ночи осен­них полей – прошёл па­ро­воз. (19)Вася вышел по­бли­же к линии и вы­со­ко над го­ло­вой под­нял свет­лый сиг­нал сво­бод­но­го про­хо­да.

(20)Па­ро­воз до­стиг пе­ре­ез­да и, тяжко про­во­ра­чи­вая колёса, дыша всею силой сво­е­го огня во тьму, ми­но­вал оди­но­ко­го че­ло­ве­ка с фонарём в руке. (21)Ме­ха­ник и не по­смот­рел на маль­чи­ка, – да­ле­ко вы­су­нув­шись из окна, он сле­дил за ма­ши­ной: пар про­бил на­бив­ку в саль­ни­ке порш­не­во­го штока и при каж­дом ходе порш­ня вы­ры­вал­ся на­ру­жу. (22)Вася это тоже за­ме­тил. (23)Скоро будет за­тяж­ной подъём, и ма­ши­не с не­плот­но­стью в ци­лин­дре тя­же­ло будет вы­тя­ги­вать со­став. (24)Маль­чик знал, от­че­го ра­бо­та­ет па­ро­вая ма­ши­на, он про­чи­тал про неё в учеб­ни­ке по фи­зи­ке, а если бы там не было про неё на­пи­са­но, он всё равно бы узнал о ней, что она такое. (25)Его му­чи­ло, если он видел какой-либо пред­мет или ве­ще­ство и не по­ни­мал, от­че­го они живут внут­ри себя и дей­ству­ют. (26)По­это­му он не оби­дел­ся на ма­ши­ни­ста, когда тот про­ехал мимо и не по­гля­дел на его фо­нарь; у ма­ши­ни­ста была за­бо­та о ма­ши­не, па­ро­воз может стать ночью на

дол­гом подъёме, и тогда ему труд­но будет стро­нуть поезд вперёд; при оста­нов­ке ва­го­ны отой­дут не­мно­го назад, со­став ста­нет врас­тяж­ку, и его можно разо­рвать, если силь­но взять с места, а слабо его вовсе не сдви­нешь.

(27)Мимо Васи пошли тяжёлые четырёхос­ные ва­го­ны; их рес­сор­ные пру­жи­ны были сжаты, и маль­чик по­ни­мал, что в ва­го­нах лежит тяжёлый до­ро­гой груз. (28)Затем по­еха­ли от­кры­тые плат­фор­мы: на них сто­я­ли ав­то­мо­би­ли, по­кры­тые бре­зен­том, был на­сы­пан уголь, горой ле­жа­ли ко­ча­ны ка­пу­сты, после ка­пу­сты были новые рель­сы и опять на­ча­лись за­кры­тые ва­го­ны, в ко­то­рых везли жив­ность. (29)Вася све­тил фонарём на ко­ле­са и буксы ва­го­нов – не было ли там чего не­лад­но­го, но там было всё бла­го­по­луч­но.

(30)По­след­ние ва­го­ны про­шли мимо Васи со­всем тихо. (31)Слыш­но было, как па­ро­воз в го­ло­ве по­ез­да бился в тяжёлой ра­бо­те, колёса его бук­со­ва­ли, и со­став не на­тя­ги­вал­ся. (32)Вася на­пра­вил­ся с фо­на­рем к па­ро­во­зу, по­то­му что ма­ши­не

было труд­но, и он хотел по­быть около неё, слов­но этим он мог раз­де­лить её участь.

(33)Па­ро­воз ра­бо­тал с таким на­пря­же­ни­ем, что из трубы его вы­ле­та­ли ку­соч­ки угля и слы­ша­лась гул­кая ды­ша­щая внут­рен­ность котла. (34)Колёса ма­ши­ны мед­лен­но про­во­ра­чи­ва­лись, и ме­ха­ник сле­дил за ними из окна будки. (35)Впе­ре­ди па­ро­во­за шёл по пути по­мощ­ник ма­ши­ни­ста. (36)Он брал ло­па­той песок

из бал­ласт­но­го слоя и сыпал его на рель­сы, чтобы ма­ши­на не бук­со­ва­ла. (37)Свет пе­ред­них па­ро­воз­ных фо­на­рей осве­щал чёрного, из­ма­зан­но­го в ма­з­уте, утомлённого че­ло­ве­ка. (38)Вася по­ста­вил свой фо­нарь на землю и вышел на бал­ласт к ра­бо­та­ю­ще­му с ло­па­той по­мощ­ни­ку ма­ши­ни­ста.

(39)– Дай, я буду, – ска­зал Вася. – (40)А ты сту­пай по­мо­гай па­ро­во­зу. (41)А то вот-вот он оста­но­вит­ся.

(42)– А су­ме­ешь? – спро­сил по­мощ­ник, глядя на маль­чи­ка боль­ши­ми свет­лы­ми гла­за­ми из сво­е­го глу­бо­ко­го тёмного лица. – (43)Ну по­про­буй! (44)Толь­ко осто­рож­ней, огля­ды­вай­ся на ма­ши­ну!

(45)Ло­па­та была ве­ли­ка и тя­же­ла для Васи. (46)Он отдал её об­рат­но по­мощ­ни­ку:

(47)– Я буду ру­ка­ми, так легче.

(48)Вася на­гнул­ся, на­греб песку в гор­сти и быст­ро на­сы­пал его по­ло­сой на го­лов­ку рель­са.

(49)– По­сы­пай на оба рель­са, – ука­зал ему по­мощ­ник и по­бе­жал на па­ро­воз.

(50)Вася стал сы­пать по оче­ре­ди, то на один рельс, то на дру­гой. (51)Па­ро­воз тя­же­ло, мед­лен­но шёл вслед за маль­чи­ком, рас­ти­рая песок сталь­ны­ми ко­ле­са­ми. (52)Уголь­ная гарь и влага из охла­ждённого пара па­да­ли свер­ху на Васю, но ему было ин­те­рес­но ра­бо­тать, он чув­ство­вал себя важ­нее па­ро­во­за, по­то­му что па­ро­воз шёл за ним и лишь бла­го­да­ря ему не бук­со­вал и не оста­нав­ли­вал­ся.

А. Пла­то­нов. «Ко­ро­ва». На­пи­са­но в 1943, опуб­ли­ко­ва­но в 1962 г.

(1)Од­но­ко­лей­ная линия же­лез­ной до­ро­ги про­лег­ла не­вда­ле­ке от дома, возле па­ли­сад­ни­ка, в ко­то­ром в эту пору уже всё про­сох­ло и по­ник­ло – и трава и цветы.

(2)Мать за­жгла лампу в доме и вы­ста­ви­ла сиг­наль­ный фо­нарь на­ру­жу, на ска­мей­ку.

(3)– Скоро че­ты­ре­ста ше­стой пой­дет, – ска­за­ла она сыну, – ты его про­во­ди. (4)Отца-то что-то не видно…

(5)Вася взял фо­нарь и сел на де­ре­вян­ную пе­ре­кла­ди­ну у пе­ре­ез­да. (6)По­ез­да ещё не было слыш­но, и маль­чик огор­чил­ся; ему не­ко­гда было си­деть тут и про­во­жать по­ез­да: ему пора было го­то­вить уроки к зав­траш­не­му дню и ло­жить­ся спать, а то утром надо рано под­ни­мать­ся. (7)Он ходил в кол­хоз­ную се­ми­лет­ку за

пять ки­ло­мет­ров от дома и учил­ся в четвёртом клас­се.

(8)Вася любил хо­дить в школу, по­то­му что, слу­шая учи­тель­ни­цу и читая книги, он во­об­ра­жал в своём уме весь мир, ко­то­ро­го он ещё не знал и ко­то­рый был вдали от него.

(9)Ему ка­за­лось, что все стра­ны и люди давно ожи­да­ют, когда он вы­рас­тет и придёт к ним. (10)Но он ещё нигде не успел по­бы­вать: ро­дил­ся он здесь же, где жил и сей­час, а был толь­ко в кол­хо­зе, в ко­то­ром на­хо­ди­лась школа, и на стан­ции. (11)По­это­му с тре­во­гой и ра­до­стью он всмат­ри­вал­ся в лица людей, гля­дя­щих из окон пас­са­жир­ских по­ез­дов, – кто они такие и что ду­ма­ют, – но по­ез­да шли быст­ро, и люди про­ез­жа­ли в них не узнан­ны­ми маль­чи­ком на пе­ре­ез­де. (12)Кроме того, по­ез­дов было мало, всего две пары в сутки, а из них три по­ез­да про­хо­ди­ли ночью.

(13)Од­на­ж­ды, бла­го­да­ря ти­хо­му ходу по­ез­да, Вася яв­ствен­но раз­гля­дел лицо мо­ло­до­го за­дум­чи­во­го че­ло­ве­ка. (14)Он смот­рел через от­кры­тое окно в степь, в не­зна­ко­мое для него место на го­ри­зон­те, и курил труб­ку. (15)Уви­дев маль­чи­ка, сто­яв­ше­го на пе­ре­ез­де с под­ня­тым зелёным флаж­ком, он улыб­нул­ся ему и ясно ска­зал: «До сви­да­нья, че­ло­век!» – и ещё по­ма­хал на па­мять рукою. (16)И затем дол­гое время маль­чик вспо­ми­нал этого за­дум­чи­во­го че­ло­ве­ка, уехав­ше­го в ва­го­не не­из­вест­но куда; он, на­вер­ное, был па­ра­шю­тист, ар­тист, или ор­де­но­но­сец, или ещё лучше, так думал про него Вася. (17)Но вско­ре па­мять о че­ло­ве­ке, ми­но­вав­шем од­на­ж­ды их дом, за­бы­лась в серд­це маль­чи­ка, по­то­му что ему надо

было жить даль­ше и ду­мать и чув­ство­вать дру­гое.

(18)Да­ле­ко – в пу­стой ночи осен­них полей – прошёл па­ро­воз. (19)Вася вышел по­бли­же к линии и вы­со­ко над го­ло­вой под­нял свет­лый сиг­нал сво­бод­но­го про­хо­да.

(20)Па­ро­воз до­стиг пе­ре­ез­да и, тяжко про­во­ра­чи­вая колёса, дыша всею силой сво­е­го огня во тьму, ми­но­вал оди­но­ко­го че­ло­ве­ка с фонарём в руке. (21)Ме­ха­ник и не по­смот­рел на маль­чи­ка, – да­ле­ко вы­су­нув­шись из окна, он сле­дил за ма­ши­ной: пар про­бил на­бив­ку в саль­ни­ке порш­не­во­го штока и при каж­дом ходе порш­ня вы­ры­вал­ся на­ру­жу. (22)Вася это тоже за­ме­тил. (23)Скоро будет за­тяж­ной подъём, и ма­ши­не с не­плот­но­стью в ци­лин­дре тя­же­ло будет вы­тя­ги­вать со­став. (24)Маль­чик знал, от­че­го ра­бо­та­ет па­ро­вая ма­ши­на, он про­чи­тал про неё в учеб­ни­ке по фи­зи­ке, а если бы там не было про неё на­пи­са­но, он всё равно бы узнал о ней, что она такое. (25)Его му­чи­ло, если он видел какой-либо пред­мет или ве­ще­ство и не по­ни­мал, от­че­го они живут внут­ри себя и дей­ству­ют. (26)По­это­му он не оби­дел­ся на ма­ши­ни­ста, когда тот про­ехал мимо и не по­гля­дел на его фо­нарь; у ма­ши­ни­ста была за­бо­та о ма­ши­не, па­ро­воз может стать ночью на

дол­гом подъёме, и тогда ему труд­но будет стро­нуть поезд вперёд; при оста­нов­ке ва­го­ны отой­дут не­мно­го назад, со­став ста­нет врас­тяж­ку, и его можно разо­рвать, если силь­но взять с места, а слабо его вовсе не сдви­нешь.

(27)Мимо Васи пошли тяжёлые четырёхос­ные ва­го­ны; их рес­сор­ные пру­жи­ны были сжаты, и маль­чик по­ни­мал, что в ва­го­нах лежит тяжёлый до­ро­гой груз. (28)Затем по­еха­ли от­кры­тые плат­фор­мы: на них сто­я­ли ав­то­мо­би­ли, по­кры­тые бре­зен­том, был на­сы­пан уголь, горой ле­жа­ли ко­ча­ны ка­пу­сты, после ка­пу­сты были новые рель­сы и опять на­ча­лись за­кры­тые ва­го­ны, в ко­то­рых везли жив­ность. (29)Вася све­тил фонарём на ко­ле­са и буксы ва­го­нов – не было ли там чего не­лад­но­го, но там было всё бла­го­по­луч­но.

(30)По­след­ние ва­го­ны про­шли мимо Васи со­всем тихо. (31)Слыш­но было, как па­ро­воз в го­ло­ве по­ез­да бился в тяжёлой ра­бо­те, колёса его бук­со­ва­ли, и со­став не на­тя­ги­вал­ся. (32)Вася на­пра­вил­ся с фо­на­рем к па­ро­во­зу, по­то­му что ма­ши­не

было труд­но, и он хотел по­быть около неё, слов­но этим он мог раз­де­лить её участь.

(33)Па­ро­воз ра­бо­тал с таким на­пря­же­ни­ем, что из трубы его вы­ле­та­ли ку­соч­ки угля и слы­ша­лась гул­кая ды­ша­щая внут­рен­ность котла. (34)Колёса ма­ши­ны мед­лен­но про­во­ра­чи­ва­лись, и ме­ха­ник сле­дил за ними из окна будки. (35)Впе­ре­ди па­ро­во­за шёл по пути по­мощ­ник ма­ши­ни­ста. (36)Он брал ло­па­той песок

из бал­ласт­но­го слоя и сыпал его на рель­сы, чтобы ма­ши­на не бук­со­ва­ла. (37)Свет пе­ред­них па­ро­воз­ных фо­на­рей осве­щал чёрного, из­ма­зан­но­го в ма­з­уте, утомлённого че­ло­ве­ка. (38)Вася по­ста­вил свой фо­нарь на землю и вышел на бал­ласт к ра­бо­та­ю­ще­му с ло­па­той по­мощ­ни­ку ма­ши­ни­ста.

(39)– Дай, я буду, – ска­зал Вася. – (40)А ты сту­пай по­мо­гай па­ро­во­зу. (41)А то вот-вот он оста­но­вит­ся.

(42)– А су­ме­ешь? – спро­сил по­мощ­ник, глядя на маль­чи­ка боль­ши­ми свет­лы­ми гла­за­ми из сво­е­го глу­бо­ко­го тёмного лица. – (43)Ну по­про­буй! (44)Толь­ко осто­рож­ней, огля­ды­вай­ся на ма­ши­ну!

(45)Ло­па­та была ве­ли­ка и тя­же­ла для Васи. (46)Он отдал её об­рат­но по­мощ­ни­ку:

(47)– Я буду ру­ка­ми, так легче.

(48)Вася на­гнул­ся, на­греб песку в гор­сти и быст­ро на­сы­пал его по­ло­сой на го­лов­ку рель­са.

(49)– По­сы­пай на оба рель­са, – ука­зал ему по­мощ­ник и по­бе­жал на па­ро­воз.

(50)Вася стал сы­пать по оче­ре­ди, то на один рельс, то на дру­гой. (51)Па­ро­воз тя­же­ло, мед­лен­но шёл вслед за маль­чи­ком, рас­ти­рая песок сталь­ны­ми ко­ле­са­ми. (52)Уголь­ная гарь и влага из охла­ждённого пара па­да­ли свер­ху на Васю, но ему было ин­те­рес­но ра­бо­тать, он чув­ство­вал себя важ­нее па­ро­во­за, по­то­му что па­ро­воз шёл за ним и лишь бла­го­да­ря ему не бук­со­вал и не оста­нав­ли­вал­ся.

А. Пла­то­нов. «Ко­ро­ва». На­пи­са­но в 1943, опуб­ли­ко­ва­но в 1962 г.

(1)Утром с Боб­кой, сыном лётчика, Лап­шин пошёл ку­пать­ся. (2)На­ка­ну­не Бобке ис­пол­ни­лось шесть лет. (3)Он был мал ро­стом для сво­е­го воз­рас­та, мол­ча­лив и очень лас­ков. (4)Его стриг­ли под ма­шин­ку, но спе­ре­ди у него была ко­рот­кая чёлка, тор­чав­шая ми­лы­ми хо­хол­ка­ми. (5)Лап­шин не умел об­ра­щать­ся с детьми, не знал, о чём с ними надо го­во­рить, но так как слы­шал, что с ними надо дер­жать­ся на­рав­не, а не свер­ху вниз, то с Боб­кой раз­го­ва­ри­вал со­вер­шен­но как с Боч­ко­вым или с Ба­лан­ди­ным.

(6)Они шли вниз к морю по до­рож­ке, вы­руб­лен­ной в ска­лах и по­сы­пан­ной гра­ви­ем, и Иван Ми­хай­ло­вич де­лил­ся с Боб­кой сво­и­ми со­об­ра­же­ни­я­ми о бу­ду­щей войне. (7)Он очень много думал о ми­но­вав­ших не так давно со­бы­ти­ях в Ис­па­нии, с тяжёлым и при­сталь­ным вни­ма­ни­ем при­слу­ши­вал­ся и при­гля­ды­вал­ся ко всем за­те­ям Гит­ле­ра и в этом смыс­ле бе­се­до­вал нынче с Боб­кой.

(8)У Бобки были новые сан­да­лии, при­об­ретённые ко дню рож­де­ния, и по­дош­вы всё время сколь­зи­ли, так что Бобка часто, слов­но на­роч­но, как бы уно­сил­ся но­га­ми впе­ред, и тогда Лап­шин, дер­жав­ший его за руку, ста­вил на до­рож­ку, ста­вил и со­ве­то­вал:

(9)– Хва­тай­ся за воз­дух!

(10)Бобка смот­рел на Лап­ши­на и вовсе не за­ме­чал до­ро­ги. (11)Он был не­кра­сив лицом – весь в отца: такие же вес­нуш­ки, такой же, кар­то­фе­ли­ной, нос, такая же ло­ба­стая, упря­мая головёнка, но глаза у него были ма­те­рин­ские – с мяг­ким блес­ком и с по­сто­ян­ным вни­ма­тель­но-удив­лен­ным вы­ра­же­ни­ем. (12)И рот тоже был ма­те­рин­ский – с лу­ка­во-на­смеш­ли­вой скла­доч­кой.

(13)– Вот, брат Бо­ри­с­ка, – ска­зал Лап­шин, сжи­мая в своей ла­до­ни го­ря­чее Боб­ки­но за­пястье. (14)– Так они себя и ведут, ре­ши­тель­но не по­ни­мая, чем это им гро­зит.

(15)– Они очень глу­пые? – спро­сил Бобка, опять вы­ле­тая обе­и­ми но­га­ми впе­ред.

(16)– С точки зре­ния нор­маль­но­го че­ло­ве­ка, ко­неч­но, глу­пые, – от­ве­тил Лап­шин, ставя Бобку пер­пен­ди­ку­ляр­но к земле, – но с точки зре­ния их па­ни­че­ской бо­яз­ни ком­му­низ­ма…

(17)– Что зна­чит «па­ни­че­ской»?

(18)Лап­шин объ­яс­нил.

(19)– Те­перь даль­ше, – ска­зал он. – (20)Виды у них на нас какие? (21)Виды такие: они хотят уда­рить по Бал­тий­ской зоне. (22)Тебе из­вест­но, что такое зона?

(23)– Зона – знаю, – ска­зал Бобка, – а Бал­тий­ская – не знаю.

(24)Лап­шин объ­яс­нил ему и стал рас­ска­зы­вать даль­ше.

(25)– По­го­ди­те-ка! – ска­зал Бобка. – У меня ка­мень в сан­даль попал.

(26)– Ну вынь! – ска­зал Лап­шин.

(27)Бобка сел на до­рож­ку, снял сан­да­лию с тем вы­ра­же­ни­ем по­глощённо­сти своим делом и не­обык­но­вен­ной важ­но­сти сво­е­го дела, ко­то­рое бы­ва­ет толь­ко у детей, вы­трях­нул из сан­да­лии ка­мень, обул­ся и встал. (28)И пока Лап­шин смот­рел в за­ты­лок маль­чи­ка, ему ка­за­лось, что это его сын.

Ю. Гер­ман. «Один год». 1960 г.

(1)Утром с Боб­кой, сыном лётчика, Лап­шин пошёл ку­пать­ся. (2)На­ка­ну­не Бобке ис­пол­ни­лось шесть лет. (3)Он был мал ро­стом для сво­е­го воз­рас­та, мол­ча­лив и очень лас­ков. (4)Его стриг­ли под ма­шин­ку, но спе­ре­ди у него была ко­рот­кая чёлка, тор­чав­шая ми­лы­ми хо­хол­ка­ми. (5)Лап­шин не умел об­ра­щать­ся с детьми, не знал, о чём с ними надо го­во­рить, но так как слы­шал, что с ними надо дер­жать­ся на­рав­не, а не свер­ху вниз, то с Боб­кой раз­го­ва­ри­вал со­вер­шен­но как с Боч­ко­вым или с Ба­лан­ди­ным.

(6)Они шли вниз к морю по до­рож­ке, вы­руб­лен­ной в ска­лах и по­сы­пан­ной гра­ви­ем, и Иван Ми­хай­ло­вич де­лил­ся с Боб­кой сво­и­ми со­об­ра­же­ни­я­ми о бу­ду­щей войне. (7)Он очень много думал о ми­но­вав­ших не так давно со­бы­ти­ях в Ис­па­нии, с тяжёлым и при­сталь­ным вни­ма­ни­ем при­слу­ши­вал­ся и при­гля­ды­вал­ся ко всем за­те­ям Гит­ле­ра и в этом смыс­ле бе­се­до­вал нынче с Боб­кой.

(8)У Бобки были новые сан­да­лии, при­об­ретённые ко дню рож­де­ния, и по­дош­вы всё время сколь­зи­ли, так что Бобка часто, слов­но на­роч­но, как бы уно­сил­ся но­га­ми впе­ред, и тогда Лап­шин, дер­жав­ший его за руку, ста­вил на до­рож­ку, ста­вил и со­ве­то­вал:

(9)– Хва­тай­ся за воз­дух!

(10)Бобка смот­рел на Лап­ши­на и вовсе не за­ме­чал до­ро­ги. (11)Он был не­кра­сив лицом – весь в отца: такие же вес­нуш­ки, такой же, кар­то­фе­ли­ной, нос, такая же ло­ба­стая, упря­мая головёнка, но глаза у него были ма­те­рин­ские – с мяг­ким блес­ком и с по­сто­ян­ным вни­ма­тель­но-удив­лен­ным вы­ра­же­ни­ем. (12)И рот тоже был ма­те­рин­ский – с лу­ка­во-на­смеш­ли­вой скла­доч­кой.

(13)– Вот, брат Бо­ри­с­ка, – ска­зал Лап­шин, сжи­мая в своей ла­до­ни го­ря­чее Боб­ки­но за­пястье. (14)– Так они себя и ведут, ре­ши­тель­но не по­ни­мая, чем это им гро­зит.

(15)– Они очень глу­пые? – спро­сил Бобка, опять вы­ле­тая обе­и­ми но­га­ми впе­ред.

(16)– С точки зре­ния нор­маль­но­го че­ло­ве­ка, ко­неч­но, глу­пые, – от­ве­тил Лап­шин, ставя Бобку пер­пен­ди­ку­ляр­но к земле, – но с точки зре­ния их па­ни­че­ской бо­яз­ни ком­му­низ­ма…

(17)– Что зна­чит «па­ни­че­ской»?

(18)Лап­шин объ­яс­нил.

(19)– Те­перь даль­ше, – ска­зал он. – (20)Виды у них на нас какие? (21)Виды такие: они хотят уда­рить по Бал­тий­ской зоне. (22)Тебе из­вест­но, что такое зона?

(23)– Зона – знаю, – ска­зал Бобка, – а Бал­тий­ская – не знаю.

(24)Лап­шин объ­яс­нил ему и стал рас­ска­зы­вать даль­ше.

(25)– По­го­ди­те-ка! – ска­зал Бобка. – У меня ка­мень в сан­даль попал.

(26)– Ну вынь! – ска­зал Лап­шин.

(27)Бобка сел на до­рож­ку, снял сан­да­лию с тем вы­ра­же­ни­ем по­глощённо­сти своим делом и не­обык­но­вен­ной важ­но­сти сво­е­го дела, ко­то­рое бы­ва­ет толь­ко у детей, вы­трях­нул из сан­да­лии ка­мень, обул­ся и встал. (28)И пока Лап­шин смот­рел в за­ты­лок маль­чи­ка, ему ка­за­лось, что это его сын.

Ю. Гер­ман. «Один год». 1960 г.

(1)Утром с Боб­кой, сыном лётчика, Лап­шин пошёл ку­пать­ся. (2)На­ка­ну­не Бобке ис­пол­ни­лось шесть лет. (3)Он был мал ро­стом для сво­е­го воз­рас­та, мол­ча­лив и очень лас­ков. (4)Его стриг­ли под ма­шин­ку, но спе­ре­ди у него была ко­рот­кая чёлка, тор­чав­шая ми­лы­ми хо­хол­ка­ми. (5)Лап­шин не умел об­ра­щать­ся с детьми, не знал, о чём с ними надо го­во­рить, но так как слы­шал, что с ними надо дер­жать­ся на­рав­не, а не свер­ху вниз, то с Боб­кой раз­го­ва­ри­вал со­вер­шен­но как с Боч­ко­вым или с Ба­лан­ди­ным.

(6)Они шли вниз к морю по до­рож­ке, вы­руб­лен­ной в ска­лах и по­сы­пан­ной гра­ви­ем, и Иван Ми­хай­ло­вич де­лил­ся с Боб­кой сво­и­ми со­об­ра­же­ни­я­ми о бу­ду­щей войне. (7)Он очень много думал о ми­но­вав­ших не так давно со­бы­ти­ях в Ис­па­нии, с тяжёлым и при­сталь­ным вни­ма­ни­ем при­слу­ши­вал­ся и при­гля­ды­вал­ся ко всем за­те­ям Гит­ле­ра и в этом смыс­ле бе­се­до­вал нынче с Боб­кой.

(8)У Бобки были новые сан­да­лии, при­об­ретённые ко дню рож­де­ния, и по­дош­вы всё время сколь­зи­ли, так что Бобка часто, слов­но на­роч­но, как бы уно­сил­ся но­га­ми впе­ред, и тогда Лап­шин, дер­жав­ший его за руку, ста­вил на до­рож­ку, ста­вил и со­ве­то­вал:

(9)– Хва­тай­ся за воз­дух!

(10)Бобка смот­рел на Лап­ши­на и вовсе не за­ме­чал до­ро­ги. (11)Он был не­кра­сив лицом – весь в отца: такие же вес­нуш­ки, такой же, кар­то­фе­ли­ной, нос, такая же ло­ба­стая, упря­мая головёнка, но глаза у него были ма­те­рин­ские – с мяг­ким блес­ком и с по­сто­ян­ным вни­ма­тель­но-удив­лен­ным вы­ра­же­ни­ем. (12)И рот тоже был ма­те­рин­ский – с лу­ка­во-на­смеш­ли­вой скла­доч­кой.

(13)– Вот, брат Бо­ри­с­ка, – ска­зал Лап­шин, сжи­мая в своей ла­до­ни го­ря­чее Боб­ки­но за­пястье. (14)– Так они себя и ведут, ре­ши­тель­но не по­ни­мая, чем это им гро­зит.

(15)– Они очень глу­пые? – спро­сил Бобка, опять вы­ле­тая обе­и­ми но­га­ми впе­ред.

(16)– С точки зре­ния нор­маль­но­го че­ло­ве­ка, ко­неч­но, глу­пые, – от­ве­тил Лап­шин, ставя Бобку пер­пен­ди­ку­ляр­но к земле, – но с точки зре­ния их па­ни­че­ской бо­яз­ни ком­му­низ­ма…

(17)– Что зна­чит «па­ни­че­ской»?

(18)Лап­шин объ­яс­нил.

(19)– Те­перь даль­ше, – ска­зал он. – (20)Виды у них на нас какие? (21)Виды такие: они хотят уда­рить по Бал­тий­ской зоне. (22)Тебе из­вест­но, что такое зона?

(23)– Зона – знаю, – ска­зал Бобка, – а Бал­тий­ская – не знаю.

(24)Лап­шин объ­яс­нил ему и стал рас­ска­зы­вать даль­ше.

(25)– По­го­ди­те-ка! – ска­зал Бобка. – У меня ка­мень в сан­даль попал.

(26)– Ну вынь! – ска­зал Лап­шин.

(27)Бобка сел на до­рож­ку, снял сан­да­лию с тем вы­ра­же­ни­ем по­глощённо­сти своим делом и не­обык­но­вен­ной важ­но­сти сво­е­го дела, ко­то­рое бы­ва­ет толь­ко у детей, вы­трях­нул из сан­да­лии ка­мень, обул­ся и встал. (28)И пока Лап­шин смот­рел в за­ты­лок маль­чи­ка, ему ка­за­лось, что это его сын.

Ю. Гер­ман. «Один год». 1960 г.

(1)Утром с Боб­кой, сыном лётчика, Лап­шин пошёл ку­пать­ся. (2)На­ка­ну­не Бобке ис­пол­ни­лось шесть лет. (3)Он был мал ро­стом для сво­е­го воз­рас­та, мол­ча­лив и очень лас­ков. (4)Его стриг­ли под ма­шин­ку, но спе­ре­ди у него была ко­рот­кая чёлка, тор­чав­шая ми­лы­ми хо­хол­ка­ми. (5)Лап­шин не умел об­ра­щать­ся с детьми, не знал, о чём с ними надо го­во­рить, но так как слы­шал, что с ними надо дер­жать­ся на­рав­не, а не свер­ху вниз, то с Боб­кой раз­го­ва­ри­вал со­вер­шен­но как с Боч­ко­вым или с Ба­лан­ди­ным.

(6)Они шли вниз к морю по до­рож­ке, вы­руб­лен­ной в ска­лах и по­сы­пан­ной гра­ви­ем, и Иван Ми­хай­ло­вич де­лил­ся с Боб­кой сво­и­ми со­об­ра­же­ни­я­ми о бу­ду­щей войне. (7)Он очень много думал о ми­но­вав­ших не так давно со­бы­ти­ях в Ис­па­нии, с тяжёлым и при­сталь­ным вни­ма­ни­ем при­слу­ши­вал­ся и при­гля­ды­вал­ся ко всем за­те­ям Гит­ле­ра и в этом смыс­ле бе­се­до­вал нынче с Боб­кой.

(8)У Бобки были новые сан­да­лии, при­об­ретённые ко дню рож­де­ния, и по­дош­вы всё время сколь­зи­ли, так что Бобка часто, слов­но на­роч­но, как бы уно­сил­ся но­га­ми впе­ред, и тогда Лап­шин, дер­жав­ший его за руку, ста­вил на до­рож­ку, ста­вил и со­ве­то­вал:

(9)– Хва­тай­ся за воз­дух!

(10)Бобка смот­рел на Лап­ши­на и вовсе не за­ме­чал до­ро­ги. (11)Он был не­кра­сив лицом – весь в отца: такие же вес­нуш­ки, такой же, кар­то­фе­ли­ной, нос, такая же ло­ба­стая, упря­мая головёнка, но глаза у него были ма­те­рин­ские – с мяг­ким блес­ком и с по­сто­ян­ным вни­ма­тель­но-удив­лен­ным вы­ра­же­ни­ем. (12)И рот тоже был ма­те­рин­ский – с лу­ка­во-на­смеш­ли­вой скла­доч­кой.

(13)– Вот, брат Бо­ри­с­ка, – ска­зал Лап­шин, сжи­мая в своей ла­до­ни го­ря­чее Боб­ки­но за­пястье. (14)– Так они себя и ведут, ре­ши­тель­но не по­ни­мая, чем это им гро­зит.

(15)– Они очень глу­пые? – спро­сил Бобка, опять вы­ле­тая обе­и­ми но­га­ми впе­ред.

(16)– С точки зре­ния нор­маль­но­го че­ло­ве­ка, ко­неч­но, глу­пые, – от­ве­тил Лап­шин, ставя Бобку пер­пен­ди­ку­ляр­но к земле, – но с точки зре­ния их па­ни­че­ской бо­яз­ни ком­му­низ­ма…

(17)– Что зна­чит «па­ни­че­ской»?

(18)Лап­шин объ­яс­нил.

(19)– Те­перь даль­ше, – ска­зал он. – (20)Виды у них на нас какие? (21)Виды такие: они хотят уда­рить по Бал­тий­ской зоне. (22)Тебе из­вест­но, что такое зона?

(23)– Зона – знаю, – ска­зал Бобка, – а Бал­тий­ская – не знаю.

(24)Лап­шин объ­яс­нил ему и стал рас­ска­зы­вать даль­ше.

(25)– По­го­ди­те-ка! – ска­зал Бобка. – У меня ка­мень в сан­даль попал.

(26)– Ну вынь! – ска­зал Лап­шин.

(27)Бобка сел на до­рож­ку, снял сан­да­лию с тем вы­ра­же­ни­ем по­глощённо­сти своим делом и не­обык­но­вен­ной важ­но­сти сво­е­го дела, ко­то­рое бы­ва­ет толь­ко у детей, вы­трях­нул из сан­да­лии ка­мень, обул­ся и встал. (28)И пока Лап­шин смот­рел в за­ты­лок маль­чи­ка, ему ка­за­лось, что это его сын.

Ю. Гер­ман. «Один год». 1960 г.

(1)Утром с Боб­кой, сыном лётчика, Лап­шин пошёл ку­пать­ся. (2)На­ка­ну­не Бобке ис­пол­ни­лось шесть лет. (3)Он был мал ро­стом для сво­е­го воз­рас­та, мол­ча­лив и очень лас­ков. (4)Его стриг­ли под ма­шин­ку, но спе­ре­ди у него была ко­рот­кая чёлка, тор­чав­шая ми­лы­ми хо­хол­ка­ми. (5)Лап­шин не умел об­ра­щать­ся с детьми, не знал, о чём с ними надо го­во­рить, но так как слы­шал, что с ними надо дер­жать­ся на­рав­не, а не свер­ху вниз, то с Боб­кой раз­го­ва­ри­вал со­вер­шен­но как с Боч­ко­вым или с Ба­лан­ди­ным.

(6)Они шли вниз к морю по до­рож­ке, вы­руб­лен­ной в ска­лах и по­сы­пан­ной гра­ви­ем, и Иван Ми­хай­ло­вич де­лил­ся с Боб­кой сво­и­ми со­об­ра­же­ни­я­ми о бу­ду­щей войне. (7)Он очень много думал о ми­но­вав­ших не так давно со­бы­ти­ях в Ис­па­нии, с тяжёлым и при­сталь­ным вни­ма­ни­ем при­слу­ши­вал­ся и при­гля­ды­вал­ся ко всем за­те­ям Гит­ле­ра и в этом смыс­ле бе­се­до­вал нынче с Боб­кой.

(8)У Бобки были новые сан­да­лии, при­об­ретённые ко дню рож­де­ния, и по­дош­вы всё время сколь­зи­ли, так что Бобка часто, слов­но на­роч­но, как бы уно­сил­ся но­га­ми впе­ред, и тогда Лап­шин, дер­жав­ший его за руку, ста­вил на до­рож­ку, ста­вил и со­ве­то­вал:

(9)– Хва­тай­ся за воз­дух!

(10)Бобка смот­рел на Лап­ши­на и вовсе не за­ме­чал до­ро­ги. (11)Он был не­кра­сив лицом – весь в отца: такие же вес­нуш­ки, такой же, кар­то­фе­ли­ной, нос, такая же ло­ба­стая, упря­мая головёнка, но глаза у него были ма­те­рин­ские – с мяг­ким блес­ком и с по­сто­ян­ным вни­ма­тель­но-удив­лен­ным вы­ра­же­ни­ем. (12)И рот тоже был ма­те­рин­ский – с лу­ка­во-на­смеш­ли­вой скла­доч­кой.

(13)– Вот, брат Бо­ри­с­ка, – ска­зал Лап­шин, сжи­мая в своей ла­до­ни го­ря­чее Боб­ки­но за­пястье. (14)– Так они себя и ведут, ре­ши­тель­но не по­ни­мая, чем это им гро­зит.

(15)– Они очень глу­пые? – спро­сил Бобка, опять вы­ле­тая обе­и­ми но­га­ми впе­ред.

(16)– С точки зре­ния нор­маль­но­го че­ло­ве­ка, ко­неч­но, глу­пые, – от­ве­тил Лап­шин, ставя Бобку пер­пен­ди­ку­ляр­но к земле, – но с точки зре­ния их па­ни­че­ской бо­яз­ни ком­му­низ­ма…

(17)– Что зна­чит «па­ни­че­ской»?

(18)Лап­шин объ­яс­нил.

(19)– Те­перь даль­ше, – ска­зал он. – (20)Виды у них на нас какие? (21)Виды такие: они хотят уда­рить по Бал­тий­ской зоне. (22)Тебе из­вест­но, что такое зона?

(23)– Зона – знаю, – ска­зал Бобка, – а Бал­тий­ская – не знаю.

(24)Лап­шин объ­яс­нил ему и стал рас­ска­зы­вать даль­ше.

(25)– По­го­ди­те-ка! – ска­зал Бобка. – У меня ка­мень в сан­даль попал.

(26)– Ну вынь! – ска­зал Лап­шин.

(27)Бобка сел на до­рож­ку, снял сан­да­лию с тем вы­ра­же­ни­ем по­глощённо­сти своим делом и не­обык­но­вен­ной важ­но­сти сво­е­го дела, ко­то­рое бы­ва­ет толь­ко у детей, вы­трях­нул из сан­да­лии ка­мень, обул­ся и встал. (28)И пока Лап­шин смот­рел в за­ты­лок маль­чи­ка, ему ка­за­лось, что это его сын.

Ю. Гер­ман. «Один год». 1960 г.

(1)Про­шла целая не­де­ля, пре­жде чем мать со­бра­ла их в до­ро­гу. (2)Чук и Гек вре­ме­ни даром не те­ря­ли тоже.

(3)Чук сма­сте­рил себе кин­жал из ку­хон­но­го но­жи­ка, а Гек разыс­кал глад­кую палку, забил в неё гвоздь, и по­лу­чи­лась пика, до того креп­кая, что если бы чем-ни­будь про­ко­лоть шкуру мед­ве­дя, а потом ткнуть этой пикой в серд­це, то, ко­неч­но, мед­ведь сдох бы сразу.

(4)На­ко­нец все дела были за­кон­че­ны. (5)Уже за­па­ко­ва­ли багаж. (6)При­де­ла­ли вто­рой замок к двери, чтобы не обо­кра­ли квар­ти­ру воры. (7)Вы­трях­ну­ли из шкафа остат­ки хлеба, муки и крупы, чтобы не раз­ве­лись мыши. (8)И вот мать уеха­ла на вок­зал по­ку­пать би­ле­ты на ве­чер­ний зав­траш­ний поезд.

(9)Но тут без неё у Чука с Геком по­лу­чи­лась ссора.

(10)Ах, если б толь­ко знали они, до какой беды доведёт их эта ссора, то ни за что бы они в этот день не по­ссо­ри­лись!

(11)У за­пас­ли­во­го Чука была плос­кая ме­тал­ли­че­ская ко­ро­боч­ка, в ко­то­рой он хра­нил се­реб­ря­ные бу­маж­ки от чая, кон­фет­ные обёртки (если там был на­ри­со­ван танк, са­мо­лет или крас­но­ар­ме­ец) , гал­чи­ные перья для стрел, кон­ский волос для ки­тай­ско­го фо­ку­са и ещё вся­кие очень нуж­ные вещи. (12)У Гека такой ко­ро­боч­ки не было. (13)Да и во­об­ще Гек был ра­зи­ня, но зато он умел петь песни. (14)И вот как раз в то время, когда Чук шёл до­ста­вать из укром­но­го места свою дра­го­цен­ную ко­ро­боч­ку, а Гек в ком­на­те пел песни, вошёл поч­та­льон и пе­ре­дал Чуку те­ле­грам­му для ма­те­ри.

(15)Чук спря­тал те­ле­грам­му в свою ко­ро­боч­ку и пошёл узнать, по­че­му это Гек не поет песни, а кри­чит:

Р:ра! Р:ра! Ура!

Эй! Бей! Ту­рум­бей!

(16)Чук с лю­бо­пыт­ством при­от­крыл дверь и уви­дел такой «ту­рум­бей», что от зло­сти у него за­тряс­лись руки.

(17)По­сре­ди ком­на­ты стоял стул, и на спин­ке его ви­се­ла вся ис­ты­кан­ная пикой, раз­лох­ма­чен­ная га­зе­та. (18)И это ни­че­го. (19)Но про­кля­тый Гек, во­об­ра­зив, что перед ним туша мед­ве­дя, ярост­но тыкал пикой в жёлтую кар­тон­ку из-под ма­ми­ных бо­ти­нок. (20)А в кар­тон­ке у Чука хра­ни­лась сиг­наль­ная же­стя­ная дудка, три цвет­ных знач­ка от Ок­тябрь­ских празд­ни­ков и день­ги – сорок шесть ко­пе­ек, ко­то­рые он не ис­тра­тил, как Гек, на раз­ные глу­по­сти, а за­пас­ли­во при­берёг в даль­нюю до­ро­гу.

(21)И, уви­дав про­ды­ряв­лен­ную кар­тон­ку, Чук вы­рвал у Гека пику, пе­ре­ло­мил её о ко­ле­но и швыр­нул на пол.

(22)Но, как яст­реб, на­ле­тел Гек на Чука и вы­хва­тил у него ме­тал­ли­че­скую ко­роб­ку. (23)Одним махом взле­тел на под­окон­ник и вы­ки­нул ко­роб­ку через от­кры­тую фор­точ­ку.

(24)Гром­ко за­во­пил оскорблённый Чук и с кри­ком: «Те­ле­грам­ма! Те­ле­грам­ма!» в одном паль­то, без калош и шапки, вы­ско­чил за дверь.

(25)По­чу­яв не­лад­ное, вслед за Чуком понёсся Гек.

(26)Но на­прас­но ис­ка­ли они ме­тал­ли­че­скую ко­ро­боч­ку, в ко­то­рой ле­жа­ла ещё никем не про­чи­тан­ная те­ле­грам­ма. (27)То ли она по­па­ла в су­гроб и те­перь ле­жа­ла глу­бо­ко под сне­гом, то ли она упала на троп­ку и её утя­нул какой-либо про­хо­жий, но, так или иначе, вме­сте со всем доб­ром и не­рас­пе­ча­тан­ной те­ле­грам­мой ко­роб­ка на­ве­ки про­па­ла.

А. Гай­дар. «Чук и Гек». 1939 г.

(1)Про­шла целая не­де­ля, пре­жде чем мать со­бра­ла их в до­ро­гу. (2)Чук и Гек вре­ме­ни даром не те­ря­ли тоже.

(3)Чук сма­сте­рил себе кин­жал из ку­хон­но­го но­жи­ка, а Гек разыс­кал глад­кую палку, забил в неё гвоздь, и по­лу­чи­лась пика, до того креп­кая, что если бы чем-ни­будь про­ко­лоть шкуру мед­ве­дя, а потом ткнуть этой пикой в серд­це, то, ко­неч­но, мед­ведь сдох бы сразу.

(4)На­ко­нец все дела были за­кон­че­ны. (5)Уже за­па­ко­ва­ли багаж. (6)При­де­ла­ли вто­рой замок к двери, чтобы не обо­кра­ли квар­ти­ру воры. (7)Вы­трях­ну­ли из шкафа остат­ки хлеба, муки и крупы, чтобы не раз­ве­лись мыши. (8)И вот мать уеха­ла на вок­зал по­ку­пать би­ле­ты на ве­чер­ний зав­траш­ний поезд.

(9)Но тут без неё у Чука с Геком по­лу­чи­лась ссора.

(10)Ах, если б толь­ко знали они, до какой беды доведёт их эта ссора, то ни за что бы они в этот день не по­ссо­ри­лись!

(11)У за­пас­ли­во­го Чука была плос­кая ме­тал­ли­че­ская ко­ро­боч­ка, в ко­то­рой он хра­нил се­реб­ря­ные бу­маж­ки от чая, кон­фет­ные обёртки (если там был на­ри­со­ван танк, са­мо­лет или крас­но­ар­ме­ец) , гал­чи­ные перья для стрел, кон­ский волос для ки­тай­ско­го фо­ку­са и ещё вся­кие очень нуж­ные вещи. (12)У Гека такой ко­ро­боч­ки не было. (13)Да и во­об­ще Гек был ра­зи­ня, но зато он умел петь песни. (14)И вот как раз в то время, когда Чук шёл до­ста­вать из укром­но­го места свою дра­го­цен­ную ко­ро­боч­ку, а Гек в ком­на­те пел песни, вошёл поч­та­льон и пе­ре­дал Чуку те­ле­грам­му для ма­те­ри.

(15)Чук спря­тал те­ле­грам­му в свою ко­ро­боч­ку и пошёл узнать, по­че­му это Гек не поет песни, а кри­чит:

Р:ра! Р:ра! Ура!

Эй! Бей! Ту­рум­бей!

(16)Чук с лю­бо­пыт­ством при­от­крыл дверь и уви­дел такой «ту­рум­бей», что от зло­сти у него за­тряс­лись руки.

(17)По­сре­ди ком­на­ты стоял стул, и на спин­ке его ви­се­ла вся ис­ты­кан­ная пикой, раз­лох­ма­чен­ная га­зе­та. (18)И это ни­че­го. (19)Но про­кля­тый Гек, во­об­ра­зив, что перед ним туша мед­ве­дя, ярост­но тыкал пикой в жёлтую кар­тон­ку из-под ма­ми­ных бо­ти­нок. (20)А в кар­тон­ке у Чука хра­ни­лась сиг­наль­ная же­стя­ная дудка, три цвет­ных знач­ка от Ок­тябрь­ских празд­ни­ков и день­ги – сорок шесть ко­пе­ек, ко­то­рые он не ис­тра­тил, как Гек, на раз­ные глу­по­сти, а за­пас­ли­во при­берёг в даль­нюю до­ро­гу.

(21)И, уви­дав про­ды­ряв­лен­ную кар­тон­ку, Чук вы­рвал у Гека пику, пе­ре­ло­мил её о ко­ле­но и швыр­нул на пол.

(22)Но, как яст­реб, на­ле­тел Гек на Чука и вы­хва­тил у него ме­тал­ли­че­скую ко­роб­ку. (23)Одним махом взле­тел на под­окон­ник и вы­ки­нул ко­роб­ку через от­кры­тую фор­точ­ку.

(24)Гром­ко за­во­пил оскорблённый Чук и с кри­ком: «Те­ле­грам­ма! Те­ле­грам­ма!» в одном паль­то, без калош и шапки, вы­ско­чил за дверь.

(25)По­чу­яв не­лад­ное, вслед за Чуком понёсся Гек.

(26)Но на­прас­но ис­ка­ли они ме­тал­ли­че­скую ко­ро­боч­ку, в ко­то­рой ле­жа­ла ещё никем не про­чи­тан­ная те­ле­грам­ма. (27)То ли она по­па­ла в су­гроб и те­перь ле­жа­ла глу­бо­ко под сне­гом, то ли она упала на троп­ку и её утя­нул какой-либо про­хо­жий, но, так или иначе, вме­сте со всем доб­ром и не­рас­пе­ча­тан­ной те­ле­грам­мой ко­роб­ка на­ве­ки про­па­ла.

А. Гай­дар. «Чук и Гек». 1939 г.

(1)Про­шла целая не­де­ля, пре­жде чем мать со­бра­ла их в до­ро­гу. (2)Чук и Гек вре­ме­ни даром не те­ря­ли тоже.

(3)Чук сма­сте­рил себе кин­жал из ку­хон­но­го но­жи­ка, а Гек разыс­кал глад­кую палку, забил в неё гвоздь, и по­лу­чи­лась пика, до того креп­кая, что если бы чем-ни­будь про­ко­лоть шкуру мед­ве­дя, а потом ткнуть этой пикой в серд­це, то, ко­неч­но, мед­ведь сдох бы сразу.

(4)На­ко­нец все дела были за­кон­че­ны. (5)Уже за­па­ко­ва­ли багаж. (6)При­де­ла­ли вто­рой замок к двери, чтобы не обо­кра­ли квар­ти­ру воры. (7)Вы­трях­ну­ли из шкафа остат­ки хлеба, муки и крупы, чтобы не раз­ве­лись мыши. (8)И вот мать уеха­ла на вок­зал по­ку­пать би­ле­ты на ве­чер­ний зав­траш­ний поезд.

(9)Но тут без неё у Чука с Геком по­лу­чи­лась ссора.

(10)Ах, если б толь­ко знали они, до какой беды доведёт их эта ссора, то ни за что бы они в этот день не по­ссо­ри­лись!

(11)У за­пас­ли­во­го Чука была плос­кая ме­тал­ли­че­ская ко­ро­боч­ка, в ко­то­рой он хра­нил се­реб­ря­ные бу­маж­ки от чая, кон­фет­ные обёртки (если там был на­ри­со­ван танк, са­мо­лет или крас­но­ар­ме­ец) , гал­чи­ные перья для стрел, кон­ский волос для ки­тай­ско­го фо­ку­са и ещё вся­кие очень нуж­ные вещи. (12)У Гека такой ко­ро­боч­ки не было. (13)Да и во­об­ще Гек был ра­зи­ня, но зато он умел петь песни. (14)И вот как раз в то время, когда Чук шёл до­ста­вать из укром­но­го места свою дра­го­цен­ную ко­ро­боч­ку, а Гек в ком­на­те пел песни, вошёл поч­та­льон и пе­ре­дал Чуку те­ле­грам­му для ма­те­ри.

(15)Чук спря­тал те­ле­грам­му в свою ко­ро­боч­ку и пошёл узнать, по­че­му это Гек не поет песни, а кри­чит:

Р:ра! Р:ра! Ура!

Эй! Бей! Ту­рум­бей!

(16)Чук с лю­бо­пыт­ством при­от­крыл дверь и уви­дел такой «ту­рум­бей», что от зло­сти у него за­тряс­лись руки.

(17)По­сре­ди ком­на­ты стоял стул, и на спин­ке его ви­се­ла вся ис­ты­кан­ная пикой, раз­лох­ма­чен­ная га­зе­та. (18)И это ни­че­го. (19)Но про­кля­тый Гек, во­об­ра­зив, что перед ним туша мед­ве­дя, ярост­но тыкал пикой в жёлтую кар­тон­ку из-под ма­ми­ных бо­ти­нок. (20)А в кар­тон­ке у Чука хра­ни­лась сиг­наль­ная же­стя­ная дудка, три цвет­ных знач­ка от Ок­тябрь­ских празд­ни­ков и день­ги – сорок шесть ко­пе­ек, ко­то­рые он не ис­тра­тил, как Гек, на раз­ные глу­по­сти, а за­пас­ли­во при­берёг в даль­нюю до­ро­гу.

(21)И, уви­дав про­ды­ряв­лен­ную кар­тон­ку, Чук вы­рвал у Гека пику, пе­ре­ло­мил её о ко­ле­но и швыр­нул на пол.

(22)Но, как яст­реб, на­ле­тел Гек на Чука и вы­хва­тил у него ме­тал­ли­че­скую ко­роб­ку. (23)Одним махом взле­тел на под­окон­ник и вы­ки­нул ко­роб­ку через от­кры­тую фор­точ­ку.

(24)Гром­ко за­во­пил оскорблённый Чук и с кри­ком: «Те­ле­грам­ма! Те­ле­грам­ма!» в одном паль­то, без калош и шапки, вы­ско­чил за дверь.

(25)По­чу­яв не­лад­ное, вслед за Чуком понёсся Гек.

(26)Но на­прас­но ис­ка­ли они ме­тал­ли­че­скую ко­ро­боч­ку, в ко­то­рой ле­жа­ла ещё никем не про­чи­тан­ная те­ле­грам­ма. (27)То ли она по­па­ла в су­гроб и те­перь ле­жа­ла глу­бо­ко под сне­гом, то ли она упала на троп­ку и её утя­нул какой-либо про­хо­жий, но, так или иначе, вме­сте со всем доб­ром и не­рас­пе­ча­тан­ной те­ле­грам­мой ко­роб­ка на­ве­ки про­па­ла.

А. Гай­дар. «Чук и Гек». 1939 г.

(1)Про­шла целая не­де­ля, пре­жде чем мать со­бра­ла их в до­ро­гу. (2)Чук и Гек вре­ме­ни даром не те­ря­ли тоже.

(3)Чук сма­сте­рил себе кин­жал из ку­хон­но­го но­жи­ка, а Гек разыс­кал глад­кую палку, забил в неё гвоздь, и по­лу­чи­лась пика, до того креп­кая, что если бы чем-ни­будь про­ко­лоть шкуру мед­ве­дя, а потом ткнуть этой пикой в серд­це, то, ко­неч­но, мед­ведь сдох бы сразу.

(4)На­ко­нец все дела были за­кон­че­ны. (5)Уже за­па­ко­ва­ли багаж. (6)При­де­ла­ли вто­рой замок к двери, чтобы не обо­кра­ли квар­ти­ру воры. (7)Вы­трях­ну­ли из шкафа остат­ки хлеба, муки и крупы, чтобы не раз­ве­лись мыши. (8)И вот мать уеха­ла на вок­зал по­ку­пать би­ле­ты на ве­чер­ний зав­траш­ний поезд.

(9)Но тут без неё у Чука с Геком по­лу­чи­лась ссора.

(10)Ах, если б толь­ко знали они, до какой беды доведёт их эта ссора, то ни за что бы они в этот день не по­ссо­ри­лись!

(11)У за­пас­ли­во­го Чука была плос­кая ме­тал­ли­че­ская ко­ро­боч­ка, в ко­то­рой он хра­нил се­реб­ря­ные бу­маж­ки от чая, кон­фет­ные обёртки (если там был на­ри­со­ван танк, са­мо­лет или крас­но­ар­ме­ец) , гал­чи­ные перья для стрел, кон­ский волос для ки­тай­ско­го фо­ку­са и ещё вся­кие очень нуж­ные вещи. (12)У Гека такой ко­ро­боч­ки не было. (13)Да и во­об­ще Гек был ра­зи­ня, но зато он умел петь песни. (14)И вот как раз в то время, когда Чук шёл до­ста­вать из укром­но­го места свою дра­го­цен­ную ко­ро­боч­ку, а Гек в ком­на­те пел песни, вошёл поч­та­льон и пе­ре­дал Чуку те­ле­грам­му для ма­те­ри.

(15)Чук спря­тал те­ле­грам­му в свою ко­ро­боч­ку и пошёл узнать, по­че­му это Гек не поет песни, а кри­чит:

Р:ра! Р:ра! Ура!

Эй! Бей! Ту­рум­бей!

(16)Чук с лю­бо­пыт­ством при­от­крыл дверь и уви­дел такой «ту­рум­бей», что от зло­сти у него за­тряс­лись руки.

(17)По­сре­ди ком­на­ты стоял стул, и на спин­ке его ви­се­ла вся ис­ты­кан­ная пикой, раз­лох­ма­чен­ная га­зе­та. (18)И это ни­че­го. (19)Но про­кля­тый Гек, во­об­ра­зив, что перед ним туша мед­ве­дя, ярост­но тыкал пикой в жёлтую кар­тон­ку из-под ма­ми­ных бо­ти­нок. (20)А в кар­тон­ке у Чука хра­ни­лась сиг­наль­ная же­стя­ная дудка, три цвет­ных знач­ка от Ок­тябрь­ских празд­ни­ков и день­ги – сорок шесть ко­пе­ек, ко­то­рые он не ис­тра­тил, как Гек, на раз­ные глу­по­сти, а за­пас­ли­во при­берёг в даль­нюю до­ро­гу.

(21)И, уви­дав про­ды­ряв­лен­ную кар­тон­ку, Чук вы­рвал у Гека пику, пе­ре­ло­мил её о ко­ле­но и швыр­нул на пол.

(22)Но, как яст­реб, на­ле­тел Гек на Чука и вы­хва­тил у него ме­тал­ли­че­скую ко­роб­ку. (23)Одним махом взле­тел на под­окон­ник и вы­ки­нул ко­роб­ку через от­кры­тую фор­точ­ку.

(24)Гром­ко за­во­пил оскорблённый Чук и с кри­ком: «Те­ле­грам­ма! Те­ле­грам­ма!» в одном паль­то, без калош и шапки, вы­ско­чил за дверь.

(25)По­чу­яв не­лад­ное, вслед за Чуком понёсся Гек.

(26)Но на­прас­но ис­ка­ли они ме­тал­ли­че­скую ко­ро­боч­ку, в ко­то­рой ле­жа­ла ещё никем не про­чи­тан­ная те­ле­грам­ма. (27)То ли она по­па­ла в су­гроб и те­перь ле­жа­ла глу­бо­ко под сне­гом, то ли она упала на троп­ку и её утя­нул какой-либо про­хо­жий, но, так или иначе, вме­сте со всем доб­ром и не­рас­пе­ча­тан­ной те­ле­грам­мой ко­роб­ка на­ве­ки про­па­ла.

А. Гай­дар. «Чук и Гек». 1939 г.

(1)Я слу­шал раз­го­во­ры в па­ла­те, по­ти­хонь­ку тем­пе­ра­ту­рил, задрёмывал, снова от­кры­вал глаза и по­дол­гу гля­дел в ве­сен­нее небо. (2)Мой на­груд­ный гип­со­вый жилет по­хо­дил на рачью скор­лу­пу с одной клешнёй. (3)Под скор­лу­пой тупо моз­жи­ла раз­дроб­лен­ная ло­пат­ка, внут­ри клеш­ни без­воль­но про­ле­га­ла плеть пра­вой руки, пе­ре­би­той в пред­пле­чье и за­кли­нен­ной в лок­те­вом су­ста­ве. (4)Я всё ещё не мог при­вык­нуть к моему но­во­му со­сто­я­нию, к тому, что в меня тоже вон­зи­лось же­ле­зо, что-то там раз­во­ро­ти­ло, пе­ре­би­ло, на­ру­ши­ло, и что я мог быть убит этими сле­пы­ми и рав­но­душ­ны­ми кус­ка­ми ме­тал­ла, сва­рен­но­го в круп­пов­ских печах, может быть, еще в то время, когда я бегал в ко­рот­ких шта­ниш­ках и от­да­вал свои ме­дя­ки в школь­ную кассу МОПРа. (5)Не­от­вра­ти­мая, ис­под­воль обу­слов­лен­ная связь об­сто­я­тельств… (6)От ран моих по­па­хи­ва­ло соб­ствен­ным тлен­ным духом, и это же­сто­ко и не­умо­ли­мо убеж­да­ло меня в моей обык­но­вен­но­сти, се­рий­но­сти, в том, что я тоже смер­тен, хотя по­нять и до­пу­стить соб­ствен­ную смерть я по-преж­не­му от­ка­зы­вал­ся. (7)Сам факт моего ра­не­ния я пы­тал­ся при­спо­со­бить к моей на­ив­ной тео­рии бес­смер­тия: ведь я толь­ко ранен, а не убит! (8)А раны – это всего лишь ис­пы­та­ние… (9)Мне шёл тогда два­дцать пер­вый, и я, вер­нее не я, а что-то по­ми­мо меня, тот не­управ­ля­е­мый эго­цен­тризм, столь не­об­хо­ди­мый всему жи­во­му в пору рас­цве­та, не до­пус­кал по­ни­ма­ния, что я тоже могу пре­вра­тить­ся в нечто не­по­сти­жи­мое… (10)Пули врага дол­гое время об­ле­та­ли меня, и я думал, верил, что это так и долж­но быть. (11)За не­сколь­ко минут до того, как меня из­ре­ше­ти­ло оскол­ка­ми, мы пря­мой на­вод­кой рас­стре­ли­ва­ли вы­ско­чив­ших из го­ря­ще­го танка троих нем­цев. (12)В своих чёрных ко­ро­тень­ких френ­чах, по­хо­жие на та­ра­ка­нов, немцы, быст­ро пе­ре­би­рая ру­ка­ми и но­га­ми, ка­раб­ка­лись на чет­ве­рень­ках по кру­то­му скло­ну приозёрской дюны. (13)Песок осы­пал­ся, они бес­по­мощ­но съез­жа­ли вниз и на­чи­на­ли снова ка­раб­кать­ся в своём на­се­комьем безу­мии. (14)Мы били по ним бол­ван­ка­ми с трёхсот мет­ров, и сна­ря­ды без следа ис­че­за­ли в толще песка. (15)В общем-то, для уди­рав­ших нем­цев это была не слиш­ком опас­ная паль­ба, но стра­ху на­го­ня­ло из­ряд­но, и одно это до­став­ля­ло нам мсти­тель­ное удо­воль­ствие, хотя проще было сре­зать их ав­то­мат­ной оче­ре­дью. (16)Вго­ря­чах мы от­ча­ян­но ма­за­ли, без­злоб­но пе­ре­ру­ги­ва­лись и, упи­ва­ясь па­ни­че­ским бег­ством врага, хо­хо­та­ли. (17)От­ку­да-то взяв­ший­ся на греб­не дюны «фер­ди­нанд» пер­вым же вы­стре­лом сшиб нашу пушку. (18)Он раз­де­лал нас каким-то го­ро­дош­ным уда­ром, вы­ме­тя из ог­не­вой по­зи­ции весь наш расчёт. (19)Мне ка­жет­ся, что в тот мо­мент, когда сна­ряд разо­рвал­ся под ко­ле­са­ми ору­дия, во мне всё ещё ли­ко­ва­ло, быть может, в это самое мгно­ве­ние я всё ещё хо­хо­тал над уди­рав­ши­ми тан­ки­ста­ми – и за­ку­сил свой смех су­до­рож­но сжа­ты­ми че­лю­стя­ми…

(20)– А ты не балуй на войне, – ре­зо­нил по этому по­во­ду Бо­ро­ду­хов, когда я рас­ска­зал, как попал в гос­пи­таль. (21)– Ба­лов­ство – оно, па­рень, не дело.

Е. Носов. «Крас­ное вино по­бе­ды». 1971 г.

(1)Я слу­шал раз­го­во­ры в па­ла­те, по­ти­хонь­ку тем­пе­ра­ту­рил, задрёмывал, снова от­кры­вал глаза и по­дол­гу гля­дел в ве­сен­нее небо. (2)Мой на­груд­ный гип­со­вый жилет по­хо­дил на рачью скор­лу­пу с одной клешнёй. (3)Под скор­лу­пой тупо моз­жи­ла раз­дроб­лен­ная ло­пат­ка, внут­ри клеш­ни без­воль­но про­ле­га­ла плеть пра­вой руки, пе­ре­би­той в пред­пле­чье и за­кли­нен­ной в лок­те­вом су­ста­ве. (4)Я всё ещё не мог при­вык­нуть к моему но­во­му со­сто­я­нию, к тому, что в меня тоже вон­зи­лось же­ле­зо, что-то там раз­во­ро­ти­ло, пе­ре­би­ло, на­ру­ши­ло, и что я мог быть убит этими сле­пы­ми и рав­но­душ­ны­ми кус­ка­ми ме­тал­ла, сва­рен­но­го в круп­пов­ских печах, может быть, еще в то время, когда я бегал в ко­рот­ких шта­ниш­ках и от­да­вал свои ме­дя­ки в школь­ную кассу МОПРа. (5)Не­от­вра­ти­мая, ис­под­воль обу­слов­лен­ная связь об­сто­я­тельств… (6)От ран моих по­па­хи­ва­ло соб­ствен­ным тлен­ным духом, и это же­сто­ко и не­умо­ли­мо убеж­да­ло меня в моей обык­но­вен­но­сти, се­рий­но­сти, в том, что я тоже смер­тен, хотя по­нять и до­пу­стить соб­ствен­ную смерть я по-преж­не­му от­ка­зы­вал­ся. (7)Сам факт моего ра­не­ния я пы­тал­ся при­спо­со­бить к моей на­ив­ной тео­рии бес­смер­тия: ведь я толь­ко ранен, а не убит! (8)А раны – это всего лишь ис­пы­та­ние… (9)Мне шёл тогда два­дцать пер­вый, и я, вер­нее не я, а что-то по­ми­мо меня, тот не­управ­ля­е­мый эго­цен­тризм, столь не­об­хо­ди­мый всему жи­во­му в пору рас­цве­та, не до­пус­кал по­ни­ма­ния, что я тоже могу пре­вра­тить­ся в нечто не­по­сти­жи­мое… (10)Пули врага дол­гое время об­ле­та­ли меня, и я думал, верил, что это так и долж­но быть. (11)За не­сколь­ко минут до того, как меня из­ре­ше­ти­ло оскол­ка­ми, мы пря­мой на­вод­кой рас­стре­ли­ва­ли вы­ско­чив­ших из го­ря­ще­го танка троих нем­цев. (12)В своих чёрных ко­ро­тень­ких френ­чах, по­хо­жие на та­ра­ка­нов, немцы, быст­ро пе­ре­би­рая ру­ка­ми и но­га­ми, ка­раб­ка­лись на чет­ве­рень­ках по кру­то­му скло­ну приозёрской дюны. (13)Песок осы­пал­ся, они бес­по­мощ­но съез­жа­ли вниз и на­чи­на­ли снова ка­раб­кать­ся в своём на­се­комьем безу­мии. (14)Мы били по ним бол­ван­ка­ми с трёхсот мет­ров, и сна­ря­ды без следа ис­че­за­ли в толще песка. (15)В общем-то, для уди­рав­ших нем­цев это была не слиш­ком опас­ная паль­ба, но стра­ху на­го­ня­ло из­ряд­но, и одно это до­став­ля­ло нам мсти­тель­ное удо­воль­ствие, хотя проще было сре­зать их ав­то­мат­ной оче­ре­дью. (16)Вго­ря­чах мы от­ча­ян­но ма­за­ли, без­злоб­но пе­ре­ру­ги­ва­лись и, упи­ва­ясь па­ни­че­ским бег­ством врага, хо­хо­та­ли. (17)От­ку­да-то взяв­ший­ся на греб­не дюны «фер­ди­нанд» пер­вым же вы­стре­лом сшиб нашу пушку. (18)Он раз­де­лал нас каким-то го­ро­дош­ным уда­ром, вы­ме­тя из ог­не­вой по­зи­ции весь наш расчёт. (19)Мне ка­жет­ся, что в тот мо­мент, когда сна­ряд разо­рвал­ся под ко­ле­са­ми ору­дия, во мне всё ещё ли­ко­ва­ло, быть может, в это самое мгно­ве­ние я всё ещё хо­хо­тал над уди­рав­ши­ми тан­ки­ста­ми – и за­ку­сил свой смех су­до­рож­но сжа­ты­ми че­лю­стя­ми…

(20)– А ты не балуй на войне, – ре­зо­нил по этому по­во­ду Бо­ро­ду­хов, когда я рас­ска­зал, как попал в гос­пи­таль. (21)– Ба­лов­ство – оно, па­рень, не дело.

Е. Носов. «Крас­ное вино по­бе­ды». 1971 г.

(1)Я слу­шал раз­го­во­ры в па­ла­те, по­ти­хонь­ку тем­пе­ра­ту­рил, задрёмывал, снова от­кры­вал глаза и по­дол­гу гля­дел в ве­сен­нее небо. (2)Мой на­груд­ный гип­со­вый жилет по­хо­дил на рачью скор­лу­пу с одной клешнёй. (3)Под скор­лу­пой тупо моз­жи­ла раз­дроб­лен­ная ло­пат­ка, внут­ри клеш­ни без­воль­но про­ле­га­ла плеть пра­вой руки, пе­ре­би­той в пред­пле­чье и за­кли­нен­ной в лок­те­вом су­ста­ве. (4)Я всё ещё не мог при­вык­нуть к моему но­во­му со­сто­я­нию, к тому, что в меня тоже вон­зи­лось же­ле­зо, что-то там раз­во­ро­ти­ло, пе­ре­би­ло, на­ру­ши­ло, и что я мог быть убит этими сле­пы­ми и рав­но­душ­ны­ми кус­ка­ми ме­тал­ла, сва­рен­но­го в круп­пов­ских печах, может быть, еще в то время, когда я бегал в ко­рот­ких шта­ниш­ках и от­да­вал свои ме­дя­ки в школь­ную кассу МОПРа. (5)Не­от­вра­ти­мая, ис­под­воль обу­слов­лен­ная связь об­сто­я­тельств… (6)От ран моих по­па­хи­ва­ло соб­ствен­ным тлен­ным духом, и это же­сто­ко и не­умо­ли­мо убеж­да­ло меня в моей обык­но­вен­но­сти, се­рий­но­сти, в том, что я тоже смер­тен, хотя по­нять и до­пу­стить соб­ствен­ную смерть я по-преж­не­му от­ка­зы­вал­ся. (7)Сам факт моего ра­не­ния я пы­тал­ся при­спо­со­бить к моей на­ив­ной тео­рии бес­смер­тия: ведь я толь­ко ранен, а не убит! (8)А раны – это всего лишь ис­пы­та­ние… (9)Мне шёл тогда два­дцать пер­вый, и я, вер­нее не я, а что-то по­ми­мо меня, тот не­управ­ля­е­мый эго­цен­тризм, столь не­об­хо­ди­мый всему жи­во­му в пору рас­цве­та, не до­пус­кал по­ни­ма­ния, что я тоже могу пре­вра­тить­ся в нечто не­по­сти­жи­мое… (10)Пули врага дол­гое время об­ле­та­ли меня, и я думал, верил, что это так и долж­но быть. (11)За не­сколь­ко минут до того, как меня из­ре­ше­ти­ло оскол­ка­ми, мы пря­мой на­вод­кой рас­стре­ли­ва­ли вы­ско­чив­ших из го­ря­ще­го танка троих нем­цев. (12)В своих чёрных ко­ро­тень­ких френ­чах, по­хо­жие на та­ра­ка­нов, немцы, быст­ро пе­ре­би­рая ру­ка­ми и но­га­ми, ка­раб­ка­лись на чет­ве­рень­ках по кру­то­му скло­ну приозёрской дюны. (13)Песок осы­пал­ся, они бес­по­мощ­но съез­жа­ли вниз и на­чи­на­ли снова ка­раб­кать­ся в своём на­се­комьем безу­мии. (14)Мы били по ним бол­ван­ка­ми с трёхсот мет­ров, и сна­ря­ды без следа ис­че­за­ли в толще песка. (15)В общем-то, для уди­рав­ших нем­цев это была не слиш­ком опас­ная паль­ба, но стра­ху на­го­ня­ло из­ряд­но, и одно это до­став­ля­ло нам мсти­тель­ное удо­воль­ствие, хотя проще было сре­зать их ав­то­мат­ной оче­ре­дью. (16)Вго­ря­чах мы от­ча­ян­но ма­за­ли, без­злоб­но пе­ре­ру­ги­ва­лись и, упи­ва­ясь па­ни­че­ским бег­ством врага, хо­хо­та­ли. (17)От­ку­да-то взяв­ший­ся на греб­не дюны «фер­ди­нанд» пер­вым же вы­стре­лом сшиб нашу пушку. (18)Он раз­де­лал нас каким-то го­ро­дош­ным уда­ром, вы­ме­тя из ог­не­вой по­зи­ции весь наш расчёт. (19)Мне ка­жет­ся, что в тот мо­мент, когда сна­ряд разо­рвал­ся под ко­ле­са­ми ору­дия, во мне всё ещё ли­ко­ва­ло, быть может, в это самое мгно­ве­ние я всё ещё хо­хо­тал над уди­рав­ши­ми тан­ки­ста­ми – и за­ку­сил свой смех су­до­рож­но сжа­ты­ми че­лю­стя­ми…

(20)– А ты не балуй на войне, – ре­зо­нил по этому по­во­ду Бо­ро­ду­хов, когда я рас­ска­зал, как попал в гос­пи­таль. (21)– Ба­лов­ство – оно, па­рень, не дело.

Е. Носов. «Крас­ное вино по­бе­ды». 1971 г.

(1)Я слу­шал раз­го­во­ры в па­ла­те, по­ти­хонь­ку тем­пе­ра­ту­рил, задрёмывал, снова от­кры­вал глаза и по­дол­гу гля­дел в ве­сен­нее небо. (2)Мой на­груд­ный гип­со­вый жилет по­хо­дил на рачью скор­лу­пу с одной клешнёй. (3)Под скор­лу­пой тупо моз­жи­ла раз­дроб­лен­ная ло­пат­ка, внут­ри клеш­ни без­воль­но про­ле­га­ла плеть пра­вой руки, пе­ре­би­той в пред­пле­чье и за­кли­нен­ной в лок­те­вом су­ста­ве. (4)Я всё ещё не мог при­вык­нуть к моему но­во­му со­сто­я­нию, к тому, что в меня тоже вон­зи­лось же­ле­зо, что-то там раз­во­ро­ти­ло, пе­ре­би­ло, на­ру­ши­ло, и что я мог быть убит этими сле­пы­ми и рав­но­душ­ны­ми кус­ка­ми ме­тал­ла, сва­рен­но­го в круп­пов­ских печах, может быть, еще в то время, когда я бегал в ко­рот­ких шта­ниш­ках и от­да­вал свои ме­дя­ки в школь­ную кассу МОПРа. (5)Не­от­вра­ти­мая, ис­под­воль обу­слов­лен­ная связь об­сто­я­тельств… (6)От ран моих по­па­хи­ва­ло соб­ствен­ным тлен­ным духом, и это же­сто­ко и не­умо­ли­мо убеж­да­ло меня в моей обык­но­вен­но­сти, се­рий­но­сти, в том, что я тоже смер­тен, хотя по­нять и до­пу­стить соб­ствен­ную смерть я по-преж­не­му от­ка­зы­вал­ся. (7)Сам факт моего ра­не­ния я пы­тал­ся при­спо­со­бить к моей на­ив­ной тео­рии бес­смер­тия: ведь я толь­ко ранен, а не убит! (8)А раны – это всего лишь ис­пы­та­ние… (9)Мне шёл тогда два­дцать пер­вый, и я, вер­нее не я, а что-то по­ми­мо меня, тот не­управ­ля­е­мый эго­цен­тризм, столь не­об­хо­ди­мый всему жи­во­му в пору рас­цве­та, не до­пус­кал по­ни­ма­ния, что я тоже могу пре­вра­тить­ся в нечто не­по­сти­жи­мое… (10)Пули врага дол­гое время об­ле­та­ли меня, и я думал, верил, что это так и долж­но быть. (11)За не­сколь­ко минут до того, как меня из­ре­ше­ти­ло оскол­ка­ми, мы пря­мой на­вод­кой рас­стре­ли­ва­ли вы­ско­чив­ших из го­ря­ще­го танка троих нем­цев. (12)В своих чёрных ко­ро­тень­ких френ­чах, по­хо­жие на та­ра­ка­нов, немцы, быст­ро пе­ре­би­рая ру­ка­ми и но­га­ми, ка­раб­ка­лись на чет­ве­рень­ках по кру­то­му скло­ну приозёрской дюны. (13)Песок осы­пал­ся, они бес­по­мощ­но съез­жа­ли вниз и на­чи­на­ли снова ка­раб­кать­ся в своём на­се­комьем безу­мии. (14)Мы били по ним бол­ван­ка­ми с трёхсот мет­ров, и сна­ря­ды без следа ис­че­за­ли в толще песка. (15)В общем-то, для уди­рав­ших нем­цев это была не слиш­ком опас­ная паль­ба, но стра­ху на­го­ня­ло из­ряд­но, и одно это до­став­ля­ло нам мсти­тель­ное удо­воль­ствие, хотя проще было сре­зать их ав­то­мат­ной оче­ре­дью. (16)Вго­ря­чах мы от­ча­ян­но ма­за­ли, без­злоб­но пе­ре­ру­ги­ва­лись и, упи­ва­ясь па­ни­че­ским бег­ством врага, хо­хо­та­ли. (17)От­ку­да-то взяв­ший­ся на греб­не дюны «фер­ди­нанд» пер­вым же вы­стре­лом сшиб нашу пушку. (18)Он раз­де­лал нас каким-то го­ро­дош­ным уда­ром, вы­ме­тя из ог­не­вой по­зи­ции весь наш расчёт. (19)Мне ка­жет­ся, что в тот мо­мент, когда сна­ряд разо­рвал­ся под ко­ле­са­ми ору­дия, во мне всё ещё ли­ко­ва­ло, быть может, в это самое мгно­ве­ние я всё ещё хо­хо­тал над уди­рав­ши­ми тан­ки­ста­ми – и за­ку­сил свой смех су­до­рож­но сжа­ты­ми че­лю­стя­ми…

(20)– А ты не балуй на войне, – ре­зо­нил по этому по­во­ду Бо­ро­ду­хов, когда я рас­ска­зал, как попал в гос­пи­таль. (21)– Ба­лов­ство – оно, па­рень, не дело.

Е. Носов. «Крас­ное вино по­бе­ды». 1971 г.

(1)Я слу­шал раз­го­во­ры в па­ла­те, по­ти­хонь­ку тем­пе­ра­ту­рил, задрёмывал, снова от­кры­вал глаза и по­дол­гу гля­дел в ве­сен­нее небо. (2)Мой на­груд­ный гип­со­вый жилет по­хо­дил на рачью скор­лу­пу с одной клешнёй. (3)Под скор­лу­пой тупо моз­жи­ла раз­дроб­лен­ная ло­пат­ка, внут­ри клеш­ни без­воль­но про­ле­га­ла плеть пра­вой руки, пе­ре­би­той в пред­пле­чье и за­кли­нен­ной в лок­те­вом су­ста­ве. (4)Я всё ещё не мог при­вык­нуть к моему но­во­му со­сто­я­нию, к тому, что в меня тоже вон­зи­лось же­ле­зо, что-то там раз­во­ро­ти­ло, пе­ре­би­ло, на­ру­ши­ло, и что я мог быть убит этими сле­пы­ми и рав­но­душ­ны­ми кус­ка­ми ме­тал­ла, сва­рен­но­го в круп­пов­ских печах, может быть, еще в то время, когда я бегал в ко­рот­ких шта­ниш­ках и от­да­вал свои ме­дя­ки в школь­ную кассу МОПРа. (5)Не­от­вра­ти­мая, ис­под­воль обу­слов­лен­ная связь об­сто­я­тельств… (6)От ран моих по­па­хи­ва­ло соб­ствен­ным тлен­ным духом, и это же­сто­ко и не­умо­ли­мо убеж­да­ло меня в моей обык­но­вен­но­сти, се­рий­но­сти, в том, что я тоже смер­тен, хотя по­нять и до­пу­стить соб­ствен­ную смерть я по-преж­не­му от­ка­зы­вал­ся. (7)Сам факт моего ра­не­ния я пы­тал­ся при­спо­со­бить к моей на­ив­ной тео­рии бес­смер­тия: ведь я толь­ко ранен, а не убит! (8)А раны – это всего лишь ис­пы­та­ние… (9)Мне шёл тогда два­дцать пер­вый, и я, вер­нее не я, а что-то по­ми­мо меня, тот не­управ­ля­е­мый эго­цен­тризм, столь не­об­хо­ди­мый всему жи­во­му в пору рас­цве­та, не до­пус­кал по­ни­ма­ния, что я тоже могу пре­вра­тить­ся в нечто не­по­сти­жи­мое… (10)Пули врага дол­гое время об­ле­та­ли меня, и я думал, верил, что это так и долж­но быть. (11)За не­сколь­ко минут до того, как меня из­ре­ше­ти­ло оскол­ка­ми, мы пря­мой на­вод­кой рас­стре­ли­ва­ли вы­ско­чив­ших из го­ря­ще­го танка троих нем­цев. (12)В своих чёрных ко­ро­тень­ких френ­чах, по­хо­жие на та­ра­ка­нов, немцы, быст­ро пе­ре­би­рая ру­ка­ми и но­га­ми, ка­раб­ка­лись на чет­ве­рень­ках по кру­то­му скло­ну приозёрской дюны. (13)Песок осы­пал­ся, они бес­по­мощ­но съез­жа­ли вниз и на­чи­на­ли снова ка­раб­кать­ся в своём на­се­комьем безу­мии. (14)Мы били по ним бол­ван­ка­ми с трёхсот мет­ров, и сна­ря­ды без следа ис­че­за­ли в толще песка. (15)В общем-то, для уди­рав­ших нем­цев это была не слиш­ком опас­ная паль­ба, но стра­ху на­го­ня­ло из­ряд­но, и одно это до­став­ля­ло нам мсти­тель­ное удо­воль­ствие, хотя проще было сре­зать их ав­то­мат­ной оче­ре­дью. (16)Вго­ря­чах мы от­ча­ян­но ма­за­ли, без­злоб­но пе­ре­ру­ги­ва­лись и, упи­ва­ясь па­ни­че­ским бег­ством врага, хо­хо­та­ли. (17)От­ку­да-то взяв­ший­ся на греб­не дюны «фер­ди­нанд» пер­вым же вы­стре­лом сшиб нашу пушку. (18)Он раз­де­лал нас каким-то го­ро­дош­ным уда­ром, вы­ме­тя из ог­не­вой по­зи­ции весь наш расчёт. (19)Мне ка­жет­ся, что в тот мо­мент, когда сна­ряд разо­рвал­ся под ко­ле­са­ми ору­дия, во мне всё ещё ли­ко­ва­ло, быть может, в это самое мгно­ве­ние я всё ещё хо­хо­тал над уди­рав­ши­ми тан­ки­ста­ми – и за­ку­сил свой смех су­до­рож­но сжа­ты­ми че­лю­стя­ми…

(20)– А ты не балуй на войне, – ре­зо­нил по этому по­во­ду Бо­ро­ду­хов, когда я рас­ска­зал, как попал в гос­пи­таль. (21)– Ба­лов­ство – оно, па­рень, не дело.

Е. Носов. «Крас­ное вино по­бе­ды». 1971 г.

Лан­це­лот (вхо­дит, огля­ды­ва­ет­ся, зовет).

(1)Гос­по­дин хо­зя­ин! (2)Гос­по­жа хо­зяй­ка! (3)Живая душа, от­клик­нись! (4)Ни­ко­го... (5)Дом пуст, во­ро­та от­кры­ты, двери от­пер­ты, окна на­стежь. (6)Как хо­ро­шо, что я чест­ный че­ло­век, а то при­ш­лось бы мне сей­час дро­жать, огля­ды­вать­ся, вы­би­рать, что по­до­ро­же, и уди­рать во всю мочь, когда так хо­чет­ся от­дох­нуть. (Са­дит­ся.) (7)По­до­ждём. (8)Гос­по­дин кот! (9)Скоро вер­нут­ся ваши хо­зя­е­ва? (10)Вы мол­чи­те?

Кот. (11)Молчу.

Лан­це­лот. (12)А по­че­му, поз­воль­те узнать?

Кот. (13)Когда тебе тепло и мягко, муд­рее дре­мать и по­мал­ки­вать, мой ми­лей­ший.

Лан­це­лот. (14)Ну а где же всё-таки твои хо­зя­е­ва?

Кот. (15)Они ушли, и это край­не при­ят­но.

Лан­це­лот. (16)Ты их не лю­бишь?

Кот. (17)Люблю каж­дым во­лос­ком моего меха, и ла­па­ми, и усами, но им гро­зит огром­ное горе. (18)Я от­ды­хаю душой, толь­ко когда они ухо­дят со двора.

Лан­це­лот. (19)Вон оно что. (20)Так им гро­зит беда? (21)А какая? (22)Ты мол­чишь?

Кот. (23)Молчу.

Лан­це­лот. (24)По­че­му?

Кот. (25)Когда тебе тепло и мягко, муд­рее дре­мать и по­мал­ки­вать, чем ко­пать­ся в не­при­ят­ном бу­ду­щем.

Лан­це­лот. (26)Кот, ты меня пу­га­ешь. (27)В кухне так уютно, так за­бот­ли­во раз­ведён огонь в очаге. (28)Я про­сто не хочу ве­рить, что этому ми­ло­му, про­стор­но­му дому гро­зит беда. (29)Кот! (30)Что здесь слу­чи­лось? (31)От­ве­чай же мне!

Кот. (32)Дайте мне за­быть­ся, про­хо­жий.

Лан­це­лот. (33)Слу­шай, кот, ты меня не зна­ешь. (34)Я че­ло­век до того лёгкий, что меня, как пу­шин­ку, носит по всему свету. (35)И я очень легко вме­ши­ва­юсь в чужие дела. (36)Я был из-за этого де­вят­на­дцать раз ранен легко, пять раз тя­же­ло и три раза смер­тель­но. (37)Но я жив до сих пор, по­то­му что я не толь­ко лёгок, как пу­шин­ка, а ещё и упрям, как осёл. (38)Го­во­ри же, кот, что тут слу­чи­лось. (39)А вдруг я спасу твоих хо­зя­ев? (40)Со мною это бы­ва­ло. (41)Как тебя зовут?

Кот. (42)Ма­шень­ка.

Лан­це­лот. (43)Я думал – ты кот.

Кот. (44)Да, я кот, но люди ино­гда так не­вни­ма­тель­ны. (45)Хо­зя­е­ва мои до сих пор удив­ля­ют­ся, что я ещё ни разу не око­тил­ся. (46)Го­во­рят: что же это ты, Ма­шень­ка? (47)Милые люди, бед­ные люди! (48)И боль­ше я не скажу ни слова.

Лан­це­лот. (49)Скажи мне хоть, кто они, твои хо­зя­е­ва?

Кот. (50)Гос­по­дин ар­хи­ва­ри­ус Шар­ле­мань и един­ствен­ная его дочь, у ко­то­рой такие мяг­кие лапки, слав­ная, милая, тихая Эльза.

Лан­це­лот. (51)Кому же из них гро­зит беда?

Кот. (52)Ах, ей и, сле­до­ва­тель­но, всем нам!

Лан­це­лот. (53)А что ей гро­зит?

Кот. (54)Мяу! Вот уж скоро че­ты­ре­ста лет, как над нашим го­ро­дом по­се­лил­ся дра­кон.

Лан­це­лот. (55)Дра­кон? (56)Пре­лест­но!

Кот. (57)Он на­ло­жил на наш город дань. (58)Каж­дый год дра­кон вы­би­ра­ет себе де­вуш­ку. (59)И мы, не мя­ук­нув, отдаём её дра­ко­ну. (60)И он уво­дит её к себе в пе­ще­ру. (61)И мы боль­ше ни­ко­гда не видим её. (62)Го­во­рят, что они уми­ра­ют там от омер­зе­ния. (63)Фрр! Пшёл, пшёл вон! Ф-ф-ф!

Лан­це­лот. (64)Кому это ты?

Кот. (65)Дра­ко­ну. (66)Он вы­брал нашу Эльзу! (67)Про­кля­тая яще­ри­ца! Ф-ффф! Лан­це­лот. (68)Сколь­ко у него голов?

Кот. (69)Три.

Лан­це­лот. (70)По­ря­доч­но. (71)А лап?

Кот. (72)Че­ты­ре.

Лан­це­лот. (73)Ну, это тер­пи­мо. (74)С ког­тя­ми?

Кот. (75)Да, пять ког­тей на каж­дой лапе. (76)Каж­дый ко­готь с оле­ний рог.

Лан­це­лот. (77)Се­рьез­но? (78)И ост­рые у него когти?

Кот. (79)Как ножи.

Лан­це­лот. (80)Так. Ну а пламя вы­ды­ха­ет?

Кот. (81)Да.

Лан­це­лот. (82)На­сто­я­щее?

Кот. (83)Леса горят.

Лан­це­лот. (84)Ага. В чешуе он?

Кот. (85)В чешуе.

Лан­це­лот. (86)И, не­бось, креп­кая чешуя-то?

Кот. (87)Ос­но­ва­тель­ная.

Лан­це­лот. (88)Ну а всё-таки?

Кот. (89)Алмаз не берёт.

Лан­це­лот. (90)Так. Пред­став­ляю себе. (91)Рост?

Кот. (92)С цер­ковь.

Лан­це­лот. (93)Ага, всё ясно. (94)Ну, спа­си­бо, кот.

Кот. (95)Вы бу­де­те драть­ся с ним?

Лан­це­лот. (96)По­смот­рим.

Кот. (97)Умо­ляю вас – вы­зо­ви­те его на бой. (98)Он, ко­неч­но, убьёт вас, но пока суд да дело, можно будет по­меч­тать, раз­ва­лив­шись перед оча­гом, о том, как слу­чай­но или чудом, так или сяк, не тем, так этим, может быть, как-ни­будь, а вдруг и вы его убьёте.

Е. Шварц. «Дра­кон». 1944 г.

Лан­це­лот (вхо­дит, огля­ды­ва­ет­ся, зовет).

(1)Гос­по­дин хо­зя­ин! (2)Гос­по­жа хо­зяй­ка! (3)Живая душа, от­клик­нись! (4)Ни­ко­го... (5)Дом пуст, во­ро­та от­кры­ты, двери от­пер­ты, окна на­стежь. (6)Как хо­ро­шо, что я чест­ный че­ло­век, а то при­ш­лось бы мне сей­час дро­жать, огля­ды­вать­ся, вы­би­рать, что по­до­ро­же, и уди­рать во всю мочь, когда так хо­чет­ся от­дох­нуть. (Са­дит­ся.) (7)По­до­ждём. (8)Гос­по­дин кот! (9)Скоро вер­нут­ся ваши хо­зя­е­ва? (10)Вы мол­чи­те?

Кот. (11)Молчу.

Лан­це­лот. (12)А по­че­му, поз­воль­те узнать?

Кот. (13)Когда тебе тепло и мягко, муд­рее дре­мать и по­мал­ки­вать, мой ми­лей­ший.

Лан­це­лот. (14)Ну а где же всё-таки твои хо­зя­е­ва?

Кот. (15)Они ушли, и это край­не при­ят­но.

Лан­це­лот. (16)Ты их не лю­бишь?

Кот. (17)Люблю каж­дым во­лос­ком моего меха, и ла­па­ми, и усами, но им гро­зит огром­ное горе. (18)Я от­ды­хаю душой, толь­ко когда они ухо­дят со двора.

Лан­це­лот. (19)Вон оно что. (20)Так им гро­зит беда? (21)А какая? (22)Ты мол­чишь?

Кот. (23)Молчу.

Лан­це­лот. (24)По­че­му?

Кот. (25)Когда тебе тепло и мягко, муд­рее дре­мать и по­мал­ки­вать, чем ко­пать­ся в не­при­ят­ном бу­ду­щем.

Лан­це­лот. (26)Кот, ты меня пу­га­ешь. (27)В кухне так уютно, так за­бот­ли­во раз­ведён огонь в очаге. (28)Я про­сто не хочу ве­рить, что этому ми­ло­му, про­стор­но­му дому гро­зит беда. (29)Кот! (30)Что здесь слу­чи­лось? (31)От­ве­чай же мне!

Кот. (32)Дайте мне за­быть­ся, про­хо­жий.

Лан­це­лот. (33)Слу­шай, кот, ты меня не зна­ешь. (34)Я че­ло­век до того лёгкий, что меня, как пу­шин­ку, носит по всему свету. (35)И я очень легко вме­ши­ва­юсь в чужие дела. (36)Я был из-за этого де­вят­на­дцать раз ранен легко, пять раз тя­же­ло и три раза смер­тель­но. (37)Но я жив до сих пор, по­то­му что я не толь­ко лёгок, как пу­шин­ка, а ещё и упрям, как осёл. (38)Го­во­ри же, кот, что тут слу­чи­лось. (39)А вдруг я спасу твоих хо­зя­ев? (40)Со мною это бы­ва­ло. (41)Как тебя зовут?

Кот. (42)Ма­шень­ка.

Лан­це­лот. (43)Я думал – ты кот.

Кот. (44)Да, я кот, но люди ино­гда так не­вни­ма­тель­ны. (45)Хо­зя­е­ва мои до сих пор удив­ля­ют­ся, что я ещё ни разу не око­тил­ся. (46)Го­во­рят: что же это ты, Ма­шень­ка? (47)Милые люди, бед­ные люди! (48)И боль­ше я не скажу ни слова.

Лан­це­лот. (49)Скажи мне хоть, кто они, твои хо­зя­е­ва?

Кот. (50)Гос­по­дин ар­хи­ва­ри­ус Шар­ле­мань и един­ствен­ная его дочь, у ко­то­рой такие мяг­кие лапки, слав­ная, милая, тихая Эльза.

Лан­це­лот. (51)Кому же из них гро­зит беда?

Кот. (52)Ах, ей и, сле­до­ва­тель­но, всем нам!

Лан­це­лот. (53)А что ей гро­зит?

Кот. (54)Мяу! Вот уж скоро че­ты­ре­ста лет, как над нашим го­ро­дом по­се­лил­ся дра­кон.

Лан­це­лот. (55)Дра­кон? (56)Пре­лест­но!

Кот. (57)Он на­ло­жил на наш город дань. (58)Каж­дый год дра­кон вы­би­ра­ет себе де­вуш­ку. (59)И мы, не мя­ук­нув, отдаём её дра­ко­ну. (60)И он уво­дит её к себе в пе­ще­ру. (61)И мы боль­ше ни­ко­гда не видим её. (62)Го­во­рят, что они уми­ра­ют там от омер­зе­ния. (63)Фрр! Пшёл, пшёл вон! Ф-ф-ф!

Лан­це­лот. (64)Кому это ты?

Кот. (65)Дра­ко­ну. (66)Он вы­брал нашу Эльзу! (67)Про­кля­тая яще­ри­ца! Ф-ффф! Лан­це­лот. (68)Сколь­ко у него голов?

Кот. (69)Три.

Лан­це­лот. (70)По­ря­доч­но. (71)А лап?

Кот. (72)Че­ты­ре.

Лан­це­лот. (73)Ну, это тер­пи­мо. (74)С ког­тя­ми?

Кот. (75)Да, пять ког­тей на каж­дой лапе. (76)Каж­дый ко­готь с оле­ний рог.

Лан­це­лот. (77)Се­рьез­но? (78)И ост­рые у него когти?

Кот. (79)Как ножи.

Лан­це­лот. (80)Так. Ну а пламя вы­ды­ха­ет?

Кот. (81)Да.

Лан­це­лот. (82)На­сто­я­щее?

Кот. (83)Леса горят.

Лан­це­лот. (84)Ага. В чешуе он?

Кот. (85)В чешуе.

Лан­це­лот. (86)И, не­бось, креп­кая чешуя-то?

Кот. (87)Ос­но­ва­тель­ная.

Лан­це­лот. (88)Ну а всё-таки?

Кот. (89)Алмаз не берёт.

Лан­це­лот. (90)Так. Пред­став­ляю себе. (91)Рост?

Кот. (92)С цер­ковь.

Лан­це­лот. (93)Ага, всё ясно. (94)Ну, спа­си­бо, кот.

Кот. (95)Вы бу­де­те драть­ся с ним?

Лан­це­лот. (96)По­смот­рим.

Кот. (97)Умо­ляю вас – вы­зо­ви­те его на бой. (98)Он, ко­неч­но, убьёт вас, но пока суд да дело, можно будет по­меч­тать, раз­ва­лив­шись перед оча­гом, о том, как слу­чай­но или чудом, так или сяк, не тем, так этим, может быть, как-ни­будь, а вдруг и вы его убьёте.

Е. Шварц. «Дра­кон». 1944 г.

Лан­це­лот (вхо­дит, огля­ды­ва­ет­ся, зовет).

(1)Гос­по­дин хо­зя­ин! (2)Гос­по­жа хо­зяй­ка! (3)Живая душа, от­клик­нись! (4)Ни­ко­го... (5)Дом пуст, во­ро­та от­кры­ты, двери от­пер­ты, окна на­стежь. (6)Как хо­ро­шо, что я чест­ный че­ло­век, а то при­ш­лось бы мне сей­час дро­жать, огля­ды­вать­ся, вы­би­рать, что по­до­ро­же, и уди­рать во всю мочь, когда так хо­чет­ся от­дох­нуть. (Са­дит­ся.) (7)По­до­ждём. (8)Гос­по­дин кот! (9)Скоро вер­нут­ся ваши хо­зя­е­ва? (10)Вы мол­чи­те?

Кот. (11)Молчу.

Лан­це­лот. (12)А по­че­му, поз­воль­те узнать?

Кот. (13)Когда тебе тепло и мягко, муд­рее дре­мать и по­мал­ки­вать, мой ми­лей­ший.

Лан­це­лот. (14)Ну а где же всё-таки твои хо­зя­е­ва?

Кот. (15)Они ушли, и это край­не при­ят­но.

Лан­це­лот. (16)Ты их не лю­бишь?

Кот. (17)Люблю каж­дым во­лос­ком моего меха, и ла­па­ми, и усами, но им гро­зит огром­ное горе. (18)Я от­ды­хаю душой, толь­ко когда они ухо­дят со двора.

Лан­це­лот. (19)Вон оно что. (20)Так им гро­зит беда? (21)А какая? (22)Ты мол­чишь?

Кот. (23)Молчу.

Лан­це­лот. (24)По­че­му?

Кот. (25)Когда тебе тепло и мягко, муд­рее дре­мать и по­мал­ки­вать, чем ко­пать­ся в не­при­ят­ном бу­ду­щем.

Лан­це­лот. (26)Кот, ты меня пу­га­ешь. (27)В кухне так уютно, так за­бот­ли­во раз­ведён огонь в очаге. (28)Я про­сто не хочу ве­рить, что этому ми­ло­му, про­стор­но­му дому гро­зит беда. (29)Кот! (30)Что здесь слу­чи­лось? (31)От­ве­чай же мне!

Кот. (32)Дайте мне за­быть­ся, про­хо­жий.

Лан­це­лот. (33)Слу­шай, кот, ты меня не зна­ешь. (34)Я че­ло­век до того лёгкий, что меня, как пу­шин­ку, носит по всему свету. (35)И я очень легко вме­ши­ва­юсь в чужие дела. (36)Я был из-за этого де­вят­на­дцать раз ранен легко, пять раз тя­же­ло и три раза смер­тель­но. (37)Но я жив до сих пор, по­то­му что я не толь­ко лёгок, как пу­шин­ка, а ещё и упрям, как осёл. (38)Го­во­ри же, кот, что тут слу­чи­лось. (39)А вдруг я спасу твоих хо­зя­ев? (40)Со мною это бы­ва­ло. (41)Как тебя зовут?

Кот. (42)Ма­шень­ка.

Лан­це­лот. (43)Я думал – ты кот.

Кот. (44)Да, я кот, но люди ино­гда так не­вни­ма­тель­ны. (45)Хо­зя­е­ва мои до сих пор удив­ля­ют­ся, что я ещё ни разу не око­тил­ся. (46)Го­во­рят: что же это ты, Ма­шень­ка? (47)Милые люди, бед­ные люди! (48)И боль­ше я не скажу ни слова.

Лан­це­лот. (49)Скажи мне хоть, кто они, твои хо­зя­е­ва?

Кот. (50)Гос­по­дин ар­хи­ва­ри­ус Шар­ле­мань и един­ствен­ная его дочь, у ко­то­рой такие мяг­кие лапки, слав­ная, милая, тихая Эльза.

Лан­це­лот. (51)Кому же из них гро­зит беда?

Кот. (52)Ах, ей и, сле­до­ва­тель­но, всем нам!

Лан­це­лот. (53)А что ей гро­зит?

Кот. (54)Мяу! Вот уж скоро че­ты­ре­ста лет, как над нашим го­ро­дом по­се­лил­ся дра­кон.

Лан­це­лот. (55)Дра­кон? (56)Пре­лест­но!

Кот. (57)Он на­ло­жил на наш город дань. (58)Каж­дый год дра­кон вы­би­ра­ет себе де­вуш­ку. (59)И мы, не мя­ук­нув, отдаём её дра­ко­ну. (60)И он уво­дит её к себе в пе­ще­ру. (61)И мы боль­ше ни­ко­гда не видим её. (62)Го­во­рят, что они уми­ра­ют там от омер­зе­ния. (63)Фрр! Пшёл, пшёл вон! Ф-ф-ф!

Лан­це­лот. (64)Кому это ты?

Кот. (65)Дра­ко­ну. (66)Он вы­брал нашу Эльзу! (67)Про­кля­тая яще­ри­ца! Ф-ффф! Лан­це­лот. (68)Сколь­ко у него голов?

Кот. (69)Три.

Лан­це­лот. (70)По­ря­доч­но. (71)А лап?

Кот. (72)Че­ты­ре.

Лан­це­лот. (73)Ну, это тер­пи­мо. (74)С ког­тя­ми?

Кот. (75)Да, пять ког­тей на каж­дой лапе. (76)Каж­дый ко­готь с оле­ний рог.

Лан­це­лот. (77)Се­рьез­но? (78)И ост­рые у него когти?

Кот. (79)Как ножи.

Лан­це­лот. (80)Так. Ну а пламя вы­ды­ха­ет?

Кот. (81)Да.

Лан­це­лот. (82)На­сто­я­щее?

Кот. (83)Леса горят.

Лан­це­лот. (84)Ага. В чешуе он?

Кот. (85)В чешуе.

Лан­це­лот. (86)И, не­бось, креп­кая чешуя-то?

Кот. (87)Ос­но­ва­тель­ная.

Лан­це­лот. (88)Ну а всё-таки?

Кот. (89)Алмаз не берёт.

Лан­це­лот. (90)Так. Пред­став­ляю себе. (91)Рост?

Кот. (92)С цер­ковь.

Лан­це­лот. (93)Ага, всё ясно. (94)Ну, спа­си­бо, кот.

Кот. (95)Вы бу­де­те драть­ся с ним?

Лан­це­лот. (96)По­смот­рим.

Кот. (97)Умо­ляю вас – вы­зо­ви­те его на бой. (98)Он, ко­неч­но, убьёт вас, но пока суд да дело, можно будет по­меч­тать, раз­ва­лив­шись перед оча­гом, о том, как слу­чай­но или чудом, так или сяк, не тем, так этим, может быть, как-ни­будь, а вдруг и вы его убьёте.

Е. Шварц. «Дра­кон». 1944 г.

Лан­це­лот (вхо­дит, огля­ды­ва­ет­ся, зовет).

(1)Гос­по­дин хо­зя­ин! (2)Гос­по­жа хо­зяй­ка! (3)Живая душа, от­клик­нись! (4)Ни­ко­го... (5)Дом пуст, во­ро­та от­кры­ты, двери от­пер­ты, окна на­стежь. (6)Как хо­ро­шо, что я чест­ный че­ло­век, а то при­ш­лось бы мне сей­час дро­жать, огля­ды­вать­ся, вы­би­рать, что по­до­ро­же, и уди­рать во всю мочь, когда так хо­чет­ся от­дох­нуть. (Са­дит­ся.) (7)По­до­ждём. (8)Гос­по­дин кот! (9)Скоро вер­нут­ся ваши хо­зя­е­ва? (10)Вы мол­чи­те?

Кот. (11)Молчу.

Лан­це­лот. (12)А по­че­му, поз­воль­те узнать?

Кот. (13)Когда тебе тепло и мягко, муд­рее дре­мать и по­мал­ки­вать, мой ми­лей­ший.

Лан­це­лот. (14)Ну а где же всё-таки твои хо­зя­е­ва?

Кот. (15)Они ушли, и это край­не при­ят­но.

Лан­це­лот. (16)Ты их не лю­бишь?

Кот. (17)Люблю каж­дым во­лос­ком моего меха, и ла­па­ми, и усами, но им гро­зит огром­ное горе. (18)Я от­ды­хаю душой, толь­ко когда они ухо­дят со двора.

Лан­це­лот. (19)Вон оно что. (20)Так им гро­зит беда? (21)А какая? (22)Ты мол­чишь?

Кот. (23)Молчу.

Лан­це­лот. (24)По­че­му?

Кот. (25)Когда тебе тепло и мягко, муд­рее дре­мать и по­мал­ки­вать, чем ко­пать­ся в не­при­ят­ном бу­ду­щем.

Лан­це­лот. (26)Кот, ты меня пу­га­ешь. (27)В кухне так уютно, так за­бот­ли­во раз­ведён огонь в очаге. (28)Я про­сто не хочу ве­рить, что этому ми­ло­му, про­стор­но­му дому гро­зит беда. (29)Кот! (30)Что здесь слу­чи­лось? (31)От­ве­чай же мне!

Кот. (32)Дайте мне за­быть­ся, про­хо­жий.

Лан­це­лот. (33)Слу­шай, кот, ты меня не зна­ешь. (34)Я че­ло­век до того лёгкий, что меня, как пу­шин­ку, носит по всему свету. (35)И я очень легко вме­ши­ва­юсь в чужие дела. (36)Я был из-за этого де­вят­на­дцать раз ранен легко, пять раз тя­же­ло и три раза смер­тель­но. (37)Но я жив до сих пор, по­то­му что я не толь­ко лёгок, как пу­шин­ка, а ещё и упрям, как осёл. (38)Го­во­ри же, кот, что тут слу­чи­лось. (39)А вдруг я спасу твоих хо­зя­ев? (40)Со мною это бы­ва­ло. (41)Как тебя зовут?

Кот. (42)Ма­шень­ка.

Лан­це­лот. (43)Я думал – ты кот.

Кот. (44)Да, я кот, но люди ино­гда так не­вни­ма­тель­ны. (45)Хо­зя­е­ва мои до сих пор удив­ля­ют­ся, что я ещё ни разу не око­тил­ся. (46)Го­во­рят: что же это ты, Ма­шень­ка? (47)Милые люди, бед­ные люди! (48)И боль­ше я не скажу ни слова.

Лан­це­лот. (49)Скажи мне хоть, кто они, твои хо­зя­е­ва?

Кот. (50)Гос­по­дин ар­хи­ва­ри­ус Шар­ле­мань и един­ствен­ная его дочь, у ко­то­рой такие мяг­кие лапки, слав­ная, милая, тихая Эльза.

Лан­це­лот. (51)Кому же из них гро­зит беда?

Кот. (52)Ах, ей и, сле­до­ва­тель­но, всем нам!

Лан­це­лот. (53)А что ей гро­зит?

Кот. (54)Мяу! Вот уж скоро че­ты­ре­ста лет, как над нашим го­ро­дом по­се­лил­ся дра­кон.

Лан­це­лот. (55)Дра­кон? (56)Пре­лест­но!

Кот. (57)Он на­ло­жил на наш город дань. (58)Каж­дый год дра­кон вы­би­ра­ет себе де­вуш­ку. (59)И мы, не мя­ук­нув, отдаём её дра­ко­ну. (60)И он уво­дит её к себе в пе­ще­ру. (61)И мы боль­ше ни­ко­гда не видим её. (62)Го­во­рят, что они уми­ра­ют там от омер­зе­ния. (63)Фрр! Пшёл, пшёл вон! Ф-ф-ф!

Лан­це­лот. (64)Кому это ты?

Кот. (65)Дра­ко­ну. (66)Он вы­брал нашу Эльзу! (67)Про­кля­тая яще­ри­ца! Ф-ффф! Лан­це­лот. (68)Сколь­ко у него голов?

Кот. (69)Три.

Лан­це­лот. (70)По­ря­доч­но. (71)А лап?

Кот. (72)Че­ты­ре.

Лан­це­лот. (73)Ну, это тер­пи­мо. (74)С ког­тя­ми?

Кот. (75)Да, пять ког­тей на каж­дой лапе. (76)Каж­дый ко­готь с оле­ний рог.

Лан­це­лот. (77)Се­рьез­но? (78)И ост­рые у него когти?

Кот. (79)Как ножи.

Лан­це­лот. (80)Так. Ну а пламя вы­ды­ха­ет?

Кот. (81)Да.

Лан­це­лот. (82)На­сто­я­щее?

Кот. (83)Леса горят.

Лан­це­лот. (84)Ага. В чешуе он?

Кот. (85)В чешуе.

Лан­це­лот. (86)И, не­бось, креп­кая чешуя-то?

Кот. (87)Ос­но­ва­тель­ная.

Лан­це­лот. (88)Ну а всё-таки?

Кот. (89)Алмаз не берёт.

Лан­це­лот. (90)Так. Пред­став­ляю себе. (91)Рост?

Кот. (92)С цер­ковь.

Лан­це­лот. (93)Ага, всё ясно. (94)Ну, спа­си­бо, кот.

Кот. (95)Вы бу­де­те драть­ся с ним?

Лан­це­лот. (96)По­смот­рим.

Кот. (97)Умо­ляю вас – вы­зо­ви­те его на бой. (98)Он, ко­неч­но, убьёт вас, но пока суд да дело, можно будет по­меч­тать, раз­ва­лив­шись перед оча­гом, о том, как слу­чай­но или чудом, так или сяк, не тем, так этим, может быть, как-ни­будь, а вдруг и вы его убьёте.

Е. Шварц. «Дра­кон». 1944 г.

Лан­це­лот (вхо­дит, огля­ды­ва­ет­ся, зовет).

(1)Гос­по­дин хо­зя­ин! (2)Гос­по­жа хо­зяй­ка! (3)Живая душа, от­клик­нись! (4)Ни­ко­го... (5)Дом пуст, во­ро­та от­кры­ты, двери от­пер­ты, окна на­стежь. (6)Как хо­ро­шо, что я чест­ный че­ло­век, а то при­ш­лось бы мне сей­час дро­жать, огля­ды­вать­ся, вы­би­рать, что по­до­ро­же, и уди­рать во всю мочь, когда так хо­чет­ся от­дох­нуть. (Са­дит­ся.) (7)По­до­ждём. (8)Гос­по­дин кот! (9)Скоро вер­нут­ся ваши хо­зя­е­ва? (10)Вы мол­чи­те?

Кот. (11)Молчу.

Лан­це­лот. (12)А по­че­му, поз­воль­те узнать?

Кот. (13)Когда тебе тепло и мягко, муд­рее дре­мать и по­мал­ки­вать, мой ми­лей­ший.

Лан­це­лот. (14)Ну а где же всё-таки твои хо­зя­е­ва?

Кот. (15)Они ушли, и это край­не при­ят­но.

Лан­це­лот. (16)Ты их не лю­бишь?

Кот. (17)Люблю каж­дым во­лос­ком моего меха, и ла­па­ми, и усами, но им гро­зит огром­ное горе. (18)Я от­ды­хаю душой, толь­ко когда они ухо­дят со двора.

Лан­це­лот. (19)Вон оно что. (20)Так им гро­зит беда? (21)А какая? (22)Ты мол­чишь?

Кот. (23)Молчу.

Лан­це­лот. (24)По­че­му?

Кот. (25)Когда тебе тепло и мягко, муд­рее дре­мать и по­мал­ки­вать, чем ко­пать­ся в не­при­ят­ном бу­ду­щем.

Лан­це­лот. (26)Кот, ты меня пу­га­ешь. (27)В кухне так уютно, так за­бот­ли­во раз­ведён огонь в очаге. (28)Я про­сто не хочу ве­рить, что этому ми­ло­му, про­стор­но­му дому гро­зит беда. (29)Кот! (30)Что здесь слу­чи­лось? (31)От­ве­чай же мне!

Кот. (32)Дайте мне за­быть­ся, про­хо­жий.

Лан­це­лот. (33)Слу­шай, кот, ты меня не зна­ешь. (34)Я че­ло­век до того лёгкий, что меня, как пу­шин­ку, носит по всему свету. (35)И я очень легко вме­ши­ва­юсь в чужие дела. (36)Я был из-за этого де­вят­на­дцать раз ранен легко, пять раз тя­же­ло и три раза смер­тель­но. (37)Но я жив до сих пор, по­то­му что я не толь­ко лёгок, как пу­шин­ка, а ещё и упрям, как осёл. (38)Го­во­ри же, кот, что тут слу­чи­лось. (39)А вдруг я спасу твоих хо­зя­ев? (40)Со мною это бы­ва­ло. (41)Как тебя зовут?

Кот. (42)Ма­шень­ка.

Лан­це­лот. (43)Я думал – ты кот.

Кот. (44)Да, я кот, но люди ино­гда так не­вни­ма­тель­ны. (45)Хо­зя­е­ва мои до сих пор удив­ля­ют­ся, что я ещё ни разу не око­тил­ся. (46)Го­во­рят: что же это ты, Ма­шень­ка? (47)Милые люди, бед­ные люди! (48)И боль­ше я не скажу ни слова.

Лан­це­лот. (49)Скажи мне хоть, кто они, твои хо­зя­е­ва?

Кот. (50)Гос­по­дин ар­хи­ва­ри­ус Шар­ле­мань и един­ствен­ная его дочь, у ко­то­рой такие мяг­кие лапки, слав­ная, милая, тихая Эльза.

Лан­це­лот. (51)Кому же из них гро­зит беда?

Кот. (52)Ах, ей и, сле­до­ва­тель­но, всем нам!

Лан­це­лот. (53)А что ей гро­зит?

Кот. (54)Мяу! Вот уж скоро че­ты­ре­ста лет, как над нашим го­ро­дом по­се­лил­ся дра­кон.

Лан­це­лот. (55)Дра­кон? (56)Пре­лест­но!

Кот. (57)Он на­ло­жил на наш город дань. (58)Каж­дый год дра­кон вы­би­ра­ет себе де­вуш­ку. (59)И мы, не мя­ук­нув, отдаём её дра­ко­ну. (60)И он уво­дит её к себе в пе­ще­ру. (61)И мы боль­ше ни­ко­гда не видим её. (62)Го­во­рят, что они уми­ра­ют там от омер­зе­ния. (63)Фрр! Пшёл, пшёл вон! Ф-ф-ф!

Лан­це­лот. (64)Кому это ты?

Кот. (65)Дра­ко­ну. (66)Он вы­брал нашу Эльзу! (67)Про­кля­тая яще­ри­ца! Ф-ффф! Лан­це­лот. (68)Сколь­ко у него голов?

Кот. (69)Три.

Лан­це­лот. (70)По­ря­доч­но. (71)А лап?

Кот. (72)Че­ты­ре.

Лан­це­лот. (73)Ну, это тер­пи­мо. (74)С ког­тя­ми?

Кот. (75)Да, пять ког­тей на каж­дой лапе. (76)Каж­дый ко­готь с оле­ний рог.

Лан­це­лот. (77)Се­рьез­но? (78)И ост­рые у него когти?

Кот. (79)Как ножи.

Лан­це­лот. (80)Так. Ну а пламя вы­ды­ха­ет?

Кот. (81)Да.

Лан­це­лот. (82)На­сто­я­щее?

Кот. (83)Леса горят.

Лан­це­лот. (84)Ага. В чешуе он?

Кот. (85)В чешуе.

Лан­це­лот. (86)И, не­бось, креп­кая чешуя-то?

Кот. (87)Ос­но­ва­тель­ная.

Лан­це­лот. (88)Ну а всё-таки?

Кот. (89)Алмаз не берёт.

Лан­це­лот. (90)Так. Пред­став­ляю себе. (91)Рост?

Кот. (92)С цер­ковь.

Лан­це­лот. (93)Ага, всё ясно. (94)Ну, спа­си­бо, кот.

Кот. (95)Вы бу­де­те драть­ся с ним?

Лан­це­лот. (96)По­смот­рим.

Кот. (97)Умо­ляю вас – вы­зо­ви­те его на бой. (98)Он, ко­неч­но, убьёт вас, но пока суд да дело, можно будет по­меч­тать, раз­ва­лив­шись перед оча­гом, о том, как слу­чай­но или чудом, так или сяк, не тем, так этим, может быть, как-ни­будь, а вдруг и вы его убьёте.

Е. Шварц. «Дра­кон». 1944 г.

(1)В по­лу­то­ра ком­на­тах, где мы жили втроём, был пар­кет­ный пол, и моя мать ре­ши­тель­но воз­ра­жа­ла про­тив того, чтобы члены её семьи, я в част­но­сти, раз­гу­ли­ва­ли в нос­ках. (2)Она тре­бо­ва­ла от нас, чтобы мы все­гда хо­ди­ли в бо­тин­ках или та­поч­ках. (3)Вы­го­ва­ри­вая мне по этому по­во­ду, вспо­ми­на­ла ста­рин­ное рус­ское суе­ве­рие: «Это дур­ная при­ме­та, – утвер­жда­ла она, – к смер­ти в доме».

(4)Может быть, ко­неч­но, она про­сто счи­та­ла эту при­выч­ку не­вос­пи­тан­но­стью, обыч­ным не­уме­ни­ем себя вести. (5)Муж­ские ноги пах­нут, а эпоха дез­одо­ран­тов ещё не на­сту­пи­ла. (6)И всё же я думал, что в самом деле можно легко по­скольз­нуть­ся и упасть на пар­ке­те, натёртом до блес­ка, осо­бен­но если ты в шер­стя­ных нос­ках. (7)И что если ты хру­пок и стар, по­след­ствия могут быть ужас­ны. (8)Связь пар­ке­та с де­ре­вом, землёй и т. д. рас­про­стра­ня­лась в моём пред­став­ле­нии на вся­кую по­верх­ность под но­га­ми близ­ких и даль­них род­ствен­ни­ков, жив­ших с нами в одном го­ро­де. (9)На любом рас­сто­я­нии по­верх­ность была всё той же. (10)Даже жизнь на дру­гом бе­ре­гу реки, где впо­след­ствии я сни­мал квар­ти­ру или ком­на­ту, не со­став­ля­ла ис­клю­че­ния, ибо слиш­ком много в том го­ро­де рек и ка­на­лов. (11)И хотя не­ко­то­рые из них до­ста­точ­но глу­бо­ки для мор­ских судов, смер­ти, я думал, они по­ка­жут­ся мел­ки­ми, либо в своей под­зем­ной сти­хии она может про­полз­ти под их рус­ла­ми.

(12)Те­перь ни ма­те­ри, ни отца нет в живых. (13)Я стою на по­бе­ре­жье Ат­лан­ти­ки: масса воды от­де­ля­ет меня от двух остав­ших­ся тёток и их от­прыс­ков – на­сто­я­щая про­пасть, столь ве­ли­кая, что ей впору сму­тить саму смерть. (14)Те­перь я могу рас­ха­жи­вать в нос­ках сколь­ко душе угод­но, так как у меня нет род­ствен­ни­ков на этом кон­ти­нен­те. (15)Един­ствен­ная смерть в доме, ко­то­рую я те­перь могу на­влечь, это, по-ви­ди­мо­му, моя соб­ствен­ная, что, од­на­ко, озна­ча­ло бы сме­ше­ние приёмного и пе­ре­да­точ­но­го устройств. (16)Ве­ро­ят­ность такой пу­та­ни­цы мала, и в этом от­ли­чие элек­тро­ни­ки от суе­ве­рия. (17)Если я всё-таки не рас­ха­жи­ваю в нос­ках по ши­ро­ким, ка­над­ско­го клёна по­ло­ви­цам, то не по­то­му, что такая воз­мож­ность тем не менее су­ще­ству­ет, и не из ин­стинк­та са­мо­со­хра­не­ния, но по­то­му, что моя мать этого бы не одоб­ри­ла. (18)Ве­ро­ят­но, мне хо­чет­ся хра­нить при­выч­ки нашей семьи те­перь, когда я – это всё, что от неё оста­лось.

И. Брод­ский. «Пол­то­ры ком­на­ты». 1985 г.

(1)В по­лу­то­ра ком­на­тах, где мы жили втроём, был пар­кет­ный пол, и моя мать ре­ши­тель­но воз­ра­жа­ла про­тив того, чтобы члены её семьи, я в част­но­сти, раз­гу­ли­ва­ли в нос­ках. (2)Она тре­бо­ва­ла от нас, чтобы мы все­гда хо­ди­ли в бо­тин­ках или та­поч­ках. (3)Вы­го­ва­ри­вая мне по этому по­во­ду, вспо­ми­на­ла ста­рин­ное рус­ское суе­ве­рие: «Это дур­ная при­ме­та, – утвер­жда­ла она, – к смер­ти в доме».

(4)Может быть, ко­неч­но, она про­сто счи­та­ла эту при­выч­ку не­вос­пи­тан­но­стью, обыч­ным не­уме­ни­ем себя вести. (5)Муж­ские ноги пах­нут, а эпоха дез­одо­ран­тов ещё не на­сту­пи­ла. (6)И всё же я думал, что в самом деле можно легко по­скольз­нуть­ся и упасть на пар­ке­те, натёртом до блес­ка, осо­бен­но если ты в шер­стя­ных нос­ках. (7)И что если ты хру­пок и стар, по­след­ствия могут быть ужас­ны. (8)Связь пар­ке­та с де­ре­вом, землёй и т. д. рас­про­стра­ня­лась в моём пред­став­ле­нии на вся­кую по­верх­ность под но­га­ми близ­ких и даль­них род­ствен­ни­ков, жив­ших с нами в одном го­ро­де. (9)На любом рас­сто­я­нии по­верх­ность была всё той же. (10)Даже жизнь на дру­гом бе­ре­гу реки, где впо­след­ствии я сни­мал квар­ти­ру или ком­на­ту, не со­став­ля­ла ис­клю­че­ния, ибо слиш­ком много в том го­ро­де рек и ка­на­лов. (11)И хотя не­ко­то­рые из них до­ста­точ­но глу­бо­ки для мор­ских судов, смер­ти, я думал, они по­ка­жут­ся мел­ки­ми, либо в своей под­зем­ной сти­хии она может про­полз­ти под их рус­ла­ми.

(12)Те­перь ни ма­те­ри, ни отца нет в живых. (13)Я стою на по­бе­ре­жье Ат­лан­ти­ки: масса воды от­де­ля­ет меня от двух остав­ших­ся тёток и их от­прыс­ков – на­сто­я­щая про­пасть, столь ве­ли­кая, что ей впору сму­тить саму смерть. (14)Те­перь я могу рас­ха­жи­вать в нос­ках сколь­ко душе угод­но, так как у меня нет род­ствен­ни­ков на этом кон­ти­нен­те. (15)Един­ствен­ная смерть в доме, ко­то­рую я те­перь могу на­влечь, это, по-ви­ди­мо­му, моя соб­ствен­ная, что, од­на­ко, озна­ча­ло бы сме­ше­ние приёмного и пе­ре­да­точ­но­го устройств. (16)Ве­ро­ят­ность такой пу­та­ни­цы мала, и в этом от­ли­чие элек­тро­ни­ки от суе­ве­рия. (17)Если я всё-таки не рас­ха­жи­ваю в нос­ках по ши­ро­ким, ка­над­ско­го клёна по­ло­ви­цам, то не по­то­му, что такая воз­мож­ность тем не менее су­ще­ству­ет, и не из ин­стинк­та са­мо­со­хра­не­ния, но по­то­му, что моя мать этого бы не одоб­ри­ла. (18)Ве­ро­ят­но, мне хо­чет­ся хра­нить при­выч­ки нашей семьи те­перь, когда я – это всё, что от неё оста­лось.

И. Брод­ский. «Пол­то­ры ком­на­ты». 1985 г.

(1)В по­лу­то­ра ком­на­тах, где мы жили втроём, был пар­кет­ный пол, и моя мать ре­ши­тель­но воз­ра­жа­ла про­тив того, чтобы члены её семьи, я в част­но­сти, раз­гу­ли­ва­ли в нос­ках. (2)Она тре­бо­ва­ла от нас, чтобы мы все­гда хо­ди­ли в бо­тин­ках или та­поч­ках. (3)Вы­го­ва­ри­вая мне по этому по­во­ду, вспо­ми­на­ла ста­рин­ное рус­ское суе­ве­рие: «Это дур­ная при­ме­та, – утвер­жда­ла она, – к смер­ти в доме».

(4)Может быть, ко­неч­но, она про­сто счи­та­ла эту при­выч­ку не­вос­пи­тан­но­стью, обыч­ным не­уме­ни­ем себя вести. (5)Муж­ские ноги пах­нут, а эпоха дез­одо­ран­тов ещё не на­сту­пи­ла. (6)И всё же я думал, что в самом деле можно легко по­скольз­нуть­ся и упасть на пар­ке­те, натёртом до блес­ка, осо­бен­но если ты в шер­стя­ных нос­ках. (7)И что если ты хру­пок и стар, по­след­ствия могут быть ужас­ны. (8)Связь пар­ке­та с де­ре­вом, землёй и т. д. рас­про­стра­ня­лась в моём пред­став­ле­нии на вся­кую по­верх­ность под но­га­ми близ­ких и даль­них род­ствен­ни­ков, жив­ших с нами в одном го­ро­де. (9)На любом рас­сто­я­нии по­верх­ность была всё той же. (10)Даже жизнь на дру­гом бе­ре­гу реки, где впо­след­ствии я сни­мал квар­ти­ру или ком­на­ту, не со­став­ля­ла ис­клю­че­ния, ибо слиш­ком много в том го­ро­де рек и ка­на­лов. (11)И хотя не­ко­то­рые из них до­ста­точ­но глу­бо­ки для мор­ских судов, смер­ти, я думал, они по­ка­жут­ся мел­ки­ми, либо в своей под­зем­ной сти­хии она может про­полз­ти под их рус­ла­ми.

(12)Те­перь ни ма­те­ри, ни отца нет в живых. (13)Я стою на по­бе­ре­жье Ат­лан­ти­ки: масса воды от­де­ля­ет меня от двух остав­ших­ся тёток и их от­прыс­ков – на­сто­я­щая про­пасть, столь ве­ли­кая, что ей впору сму­тить саму смерть. (14)Те­перь я могу рас­ха­жи­вать в нос­ках сколь­ко душе угод­но, так как у меня нет род­ствен­ни­ков на этом кон­ти­нен­те. (15)Един­ствен­ная смерть в доме, ко­то­рую я те­перь могу на­влечь, это, по-ви­ди­мо­му, моя соб­ствен­ная, что, од­на­ко, озна­ча­ло бы сме­ше­ние приёмного и пе­ре­да­точ­но­го устройств. (16)Ве­ро­ят­ность такой пу­та­ни­цы мала, и в этом от­ли­чие элек­тро­ни­ки от суе­ве­рия. (17)Если я всё-таки не рас­ха­жи­ваю в нос­ках по ши­ро­ким, ка­над­ско­го клёна по­ло­ви­цам, то не по­то­му, что такая воз­мож­ность тем не менее су­ще­ству­ет, и не из ин­стинк­та са­мо­со­хра­не­ния, но по­то­му, что моя мать этого бы не одоб­ри­ла. (18)Ве­ро­ят­но, мне хо­чет­ся хра­нить при­выч­ки нашей семьи те­перь, когда я – это всё, что от неё оста­лось.

И. Брод­ский. «Пол­то­ры ком­на­ты». 1985 г.

(1)В по­лу­то­ра ком­на­тах, где мы жили втроём, был пар­кет­ный пол, и моя мать ре­ши­тель­но воз­ра­жа­ла про­тив того, чтобы члены её семьи, я в част­но­сти, раз­гу­ли­ва­ли в нос­ках. (2)Она тре­бо­ва­ла от нас, чтобы мы все­гда хо­ди­ли в бо­тин­ках или та­поч­ках. (3)Вы­го­ва­ри­вая мне по этому по­во­ду, вспо­ми­на­ла ста­рин­ное рус­ское суе­ве­рие: «Это дур­ная при­ме­та, – утвер­жда­ла она, – к смер­ти в доме».

(4)Может быть, ко­неч­но, она про­сто счи­та­ла эту при­выч­ку не­вос­пи­тан­но­стью, обыч­ным не­уме­ни­ем себя вести. (5)Муж­ские ноги пах­нут, а эпоха дез­одо­ран­тов ещё не на­сту­пи­ла. (6)И всё же я думал, что в самом деле можно легко по­скольз­нуть­ся и упасть на пар­ке­те, натёртом до блес­ка, осо­бен­но если ты в шер­стя­ных нос­ках. (7)И что если ты хру­пок и стар, по­след­ствия могут быть ужас­ны. (8)Связь пар­ке­та с де­ре­вом, землёй и т. д. рас­про­стра­ня­лась в моём пред­став­ле­нии на вся­кую по­верх­ность под но­га­ми близ­ких и даль­них род­ствен­ни­ков, жив­ших с нами в одном го­ро­де. (9)На любом рас­сто­я­нии по­верх­ность была всё той же. (10)Даже жизнь на дру­гом бе­ре­гу реки, где впо­след­ствии я сни­мал квар­ти­ру или ком­на­ту, не со­став­ля­ла ис­клю­че­ния, ибо слиш­ком много в том го­ро­де рек и ка­на­лов. (11)И хотя не­ко­то­рые из них до­ста­точ­но глу­бо­ки для мор­ских судов, смер­ти, я думал, они по­ка­жут­ся мел­ки­ми, либо в своей под­зем­ной сти­хии она может про­полз­ти под их рус­ла­ми.

(12)Те­перь ни ма­те­ри, ни отца нет в живых. (13)Я стою на по­бе­ре­жье Ат­лан­ти­ки: масса воды от­де­ля­ет меня от двух остав­ших­ся тёток и их от­прыс­ков – на­сто­я­щая про­пасть, столь ве­ли­кая, что ей впору сму­тить саму смерть. (14)Те­перь я могу рас­ха­жи­вать в нос­ках сколь­ко душе угод­но, так как у меня нет род­ствен­ни­ков на этом кон­ти­нен­те. (15)Един­ствен­ная смерть в доме, ко­то­рую я те­перь могу на­влечь, это, по-ви­ди­мо­му, моя соб­ствен­ная, что, од­на­ко, озна­ча­ло бы сме­ше­ние приёмного и пе­ре­да­точ­но­го устройств. (16)Ве­ро­ят­ность такой пу­та­ни­цы мала, и в этом от­ли­чие элек­тро­ни­ки от суе­ве­рия. (17)Если я всё-таки не рас­ха­жи­ваю в нос­ках по ши­ро­ким, ка­над­ско­го клёна по­ло­ви­цам, то не по­то­му, что такая воз­мож­ность тем не менее су­ще­ству­ет, и не из ин­стинк­та са­мо­со­хра­не­ния, но по­то­му, что моя мать этого бы не одоб­ри­ла. (18)Ве­ро­ят­но, мне хо­чет­ся хра­нить при­выч­ки нашей семьи те­перь, когда я – это всё, что от неё оста­лось.

И. Брод­ский. «Пол­то­ры ком­на­ты». 1985 г.

(1)В по­лу­то­ра ком­на­тах, где мы жили втроём, был пар­кет­ный пол, и моя мать ре­ши­тель­но воз­ра­жа­ла про­тив того, чтобы члены её семьи, я в част­но­сти, раз­гу­ли­ва­ли в нос­ках. (2)Она тре­бо­ва­ла от нас, чтобы мы все­гда хо­ди­ли в бо­тин­ках или та­поч­ках. (3)Вы­го­ва­ри­вая мне по этому по­во­ду, вспо­ми­на­ла ста­рин­ное рус­ское суе­ве­рие: «Это дур­ная при­ме­та, – утвер­жда­ла она, – к смер­ти в доме».

(4)Может быть, ко­неч­но, она про­сто счи­та­ла эту при­выч­ку не­вос­пи­тан­но­стью, обыч­ным не­уме­ни­ем себя вести. (5)Муж­ские ноги пах­нут, а эпоха дез­одо­ран­тов ещё не на­сту­пи­ла. (6)И всё же я думал, что в самом деле можно легко по­скольз­нуть­ся и упасть на пар­ке­те, натёртом до блес­ка, осо­бен­но если ты в шер­стя­ных нос­ках. (7)И что если ты хру­пок и стар, по­след­ствия могут быть ужас­ны. (8)Связь пар­ке­та с де­ре­вом, землёй и т. д. рас­про­стра­ня­лась в моём пред­став­ле­нии на вся­кую по­верх­ность под но­га­ми близ­ких и даль­них род­ствен­ни­ков, жив­ших с нами в одном го­ро­де. (9)На любом рас­сто­я­нии по­верх­ность была всё той же. (10)Даже жизнь на дру­гом бе­ре­гу реки, где впо­след­ствии я сни­мал квар­ти­ру или ком­на­ту, не со­став­ля­ла ис­клю­че­ния, ибо слиш­ком много в том го­ро­де рек и ка­на­лов. (11)И хотя не­ко­то­рые из них до­ста­точ­но глу­бо­ки для мор­ских судов, смер­ти, я думал, они по­ка­жут­ся мел­ки­ми, либо в своей под­зем­ной сти­хии она может про­полз­ти под их рус­ла­ми.

(12)Те­перь ни ма­те­ри, ни отца нет в живых. (13)Я стою на по­бе­ре­жье Ат­лан­ти­ки: масса воды от­де­ля­ет меня от двух остав­ших­ся тёток и их от­прыс­ков – на­сто­я­щая про­пасть, столь ве­ли­кая, что ей впору сму­тить саму смерть. (14)Те­перь я могу рас­ха­жи­вать в нос­ках сколь­ко душе угод­но, так как у меня нет род­ствен­ни­ков на этом кон­ти­нен­те. (15)Един­ствен­ная смерть в доме, ко­то­рую я те­перь могу на­влечь, это, по-ви­ди­мо­му, моя соб­ствен­ная, что, од­на­ко, озна­ча­ло бы сме­ше­ние приёмного и пе­ре­да­точ­но­го устройств. (16)Ве­ро­ят­ность такой пу­та­ни­цы мала, и в этом от­ли­чие элек­тро­ни­ки от суе­ве­рия. (17)Если я всё-таки не рас­ха­жи­ваю в нос­ках по ши­ро­ким, ка­над­ско­го клёна по­ло­ви­цам, то не по­то­му, что такая воз­мож­ность тем не менее су­ще­ству­ет, и не из ин­стинк­та са­мо­со­хра­не­ния, но по­то­му, что моя мать этого бы не одоб­ри­ла. (18)Ве­ро­ят­но, мне хо­чет­ся хра­нить при­выч­ки нашей семьи те­перь, когда я – это всё, что от неё оста­лось.

И. Брод­ский. «Пол­то­ры ком­на­ты». 1985 г.

(1)Москва, уви­ден­ная впер­вые, ока­за­лась очень по­хо­жей на свои бес­чис­лен­ные сним­ки и ки­но­жур­на­лы. (2)Окрест­но­сти го­ро­да я нашёл кра­си­вы­ми, толь­ко пол­ное от­сут­ствие гор со­зда­ва­ло порой ощу­ще­ние без­за­щит­но­сти. (3)От оби­лия плос­ко­го про­стран­ства по­че­му-то уста­ва­ла спина. (4)Ино­гда хо­те­лось при­сло­нить­ся к какой-ни­будь горе или даже спря­тать­ся за неё. (5)Моск­ви­чи об­ра­до­ва­ли меня своей доб­ро­той и на­ив­но­стью. (6)Как потом вы­яс­ни­лось, я им тоже по­ка­зал­ся на­ив­ным. (7)По­это­му мы легко и быст­ро со­шлись ха­рак­те­ра­ми.

(8)Людям нра­вят­ся на­ив­ные люди. (9)На­ив­ные люди дают нам воз­мож­ность пе­ре­не­сти обо­ро­ни­тель­ные со­ору­же­ния, на­прав­лен­ные про­тив них, на более опас­ные участ­ки. (10)За это мы ис­пы­ты­ва­ем к ним фор­ти­фи­ка­ци­он­ную бла­го­дар­ность.

(11)Кроме того, я за­ме­тил, что моск­ви­чи даже в будни едят го­раз­до боль­ше наших, со свой­ствен­ной им на­ив­но­стью оправ­ды­вая эту осо­бен­ность тем, что наши по срав­не­нию с моск­ви­ча­ми едят го­раз­до боль­ше зе­ле­ни. (12)Един­ствен­ная осо­бен­ность моск­ви­чей, ко­то­рая до сих пор оста­лась мной не­раз­га­дан­ной, – это их по­сто­ян­ный, та­ин­ствен­ный ин­те­рес к по­го­де. (13)Бы­ва­ло, си­дишь у зна­ко­мых за чаем, слу­ша­ешь уют­ные мос­ков­ские раз­го­во­ры, ти­ка­ют стен­ные часы, ло­по­чет ре­про­дук­тор, но его никто не слу­ша­ет, хотя по­че­му-то и не вы­клю­ча­ют.

(14)– Тише! – встря­хи­ва­ет­ся вдруг кто-ни­будь и поды­ма­ет го­ло­ву к ре­про­дук­то­ру. (15)– По­го­ду пе­ре­да­ют.

(16)Все, за­та­ив ды­ха­ние, слу­ша­ют пе­ре­да­чу, чтобы на сле­ду­ю­щий день ули­чить её в не­точ­но­сти. (17)В пер­вое время, услы­шав это тре­вож­ное: «Тише!», я вздра­ги­вал, думая, что на­чи­на­ет­ся война или ещё что-ни­будь не менее ка­та­стро­фи­че­ское. (18)Потом я думал, что все ждут какой-то осо­бен­ной, не­слы­хан­ной по своей при­ят­но­сти по­го­ды. (19)Потом я за­ме­тил, что не­слы­хан­ной по своей при­ят­но­сти по­го­ды как будто бы тоже не ждут. (20)Так в чём же дело? (21)Можно по­ду­мать, что мил­ли­о­ны моск­ви­чей с утра ухо­дят на охоту или на по­ле­вые ра­бо­ты. (22)Ведь у каж­до­го на ра­бо­те крыша над го­ло­вой. (23)Нель­зя же ска­зать, что такой ис­пе­пе­ля­ю­щий, из­ну­ри­тель­ный в своём по­сто­ян­стве ин­те­рес к по­го­де объ­яс­ня­ет­ся тем, что че­ло­ве­ку надо про­бе­жать до трол­лей­бу­са или до метро? (24)Со­гла­си­тесь, это было бы до­воль­но стран­но и даже не­до­стой­но жи­те­лей ве­ли­ко­го го­ро­да. (25)Тут есть какая-то тайна.

(26)Имен­но с целью изу­че­ния глу­бин­ной при­чи­ны ин­те­ре­са моск­ви­чей к по­го­де я не­сколь­ко лет назад пе­ре­се­лил­ся в Моск­ву. (27)Ведь моё ис­тин­ное при­зва­ние – это от­кры­вать и изоб­ре­тать. (28)Чтобы не вы­зы­вать у моск­ви­чей ни­ка­ко­го по­до­зре­ния, чтобы да­вать им в своём при­сут­ствии сво­бод­но про­яв­лять свой та­ин­ствен­ный ин­те­рес к по­го­де, я и сам делаю вид, что ин­те­ре­су­юсь по­го­дой.

(29)– Ну как, – го­во­рю я, – что там пе­ре­да­ют насчёт по­го­ды? (30)Ветер с во­сто­ка?

(31)– Нет, – ра­дост­но от­ве­ча­ют моск­ви­чи, – ветер юго-за­пад­ный до уме­рен­но­го.

(32)– Ну, если до уме­рен­но­го, – го­во­рю, – это ещё тер­пи­мо. (33)И про­дол­жаю на­блю­дать, ибо вся­кое от­кры­тие тре­бу­ет тер­пе­ния и на­блю­да­тель­но­сти. (34)Но, чтобы от­кры­вать и изоб­ре­тать, надо за­ра­ба­ты­вать на жизнь, и я пишу. (35)Но вот что плохо. (36)Чи­та­тель на­чи­на­ет мне на­вя­зы­вать роль юмо­ри­ста, и я уже сам как-то не­воль­но до­иг­ры­ваю её. (37)Во­об­ще я меч­таю пи­сать вещи без вся­ких там ли­ри­че­ских ге­ро­ев, чтобы сами участ­ни­ки опи­сы­ва­е­мых со­бы­тий де­ла­ли что им за­бла­го­рас­су­дит­ся, а я бы сидел в сто­рон­ке и толь­ко по­гля­ды­вал на них. (38)Но чув­ствую, что пока не могу этого сде­лать: нет пол­но­го до­ве­рия. (39)Ведь когда мы го­во­рим че­ло­ве­ку, делай всё, что тебе за­бла­го­рас­су­дит­ся, мы имеем в виду, что ему за­бла­го­рас­су­дит­ся де­лать что-ни­будь при­ят­ное для нас и окру­жа­ю­щих. (40)И тогда это при­ят­ное, сде­лан­ное как бы без нашей под­сказ­ки, де­ла­ет­ся ещё при­ят­ней. (41)Но че­ло­век, ко­то­ро­му до­ве­ри­ли такое дело, дол­жен об­ла­дать жи­тей­ской зре­ло­стью. (42)А если он ею не об­ла­да­ет, ему может за­бла­го­рас­су­дить­ся де­лать не­при­ят­ные глу­по­сти или, что ещё хуже, во­об­ще ни­че­го не де­лать, то есть пре­бы­вать в уны­лом без­дей­ствии. (43)Вот и при­хо­дит­ся хо­дить по соб­ствен­но­му сю­же­ту, при­гля­ды­вать за ге­ро­я­ми, ста­ра­ясь

за­ра­зить их при­ме­ром соб­ствен­ной бод­ро­сти:

(44)– Ве­се­лее, ре­бя­та!

(45)Каж­дый день, за ис­клю­че­ни­ем тех дней, когда меня не бы­ва­ет дома, я за­кры­ва­юсь у себя в ком­на­те, за­кла­ды­ваю бу­ма­гу в свою ма­лень­кую про­жор­ли­вую ма­шин­ку «Ко­либ­ри» и пишу.

(46)О мно­гих своих от­кры­ти­ях, ввиду их за­кры­то­го ха­рак­те­ра, пока су­ще­ству­ет враж­деб­ный ла­герь, я, есте­ствен­но, не могу рас­ска­зать. (47)Но у меня есть ряд цен­ных на­блю­де­ний, ко­то­ры­ми я готов по­де­лить­ся. (48)Я по­ла­гаю, чтобы овла­деть хо­ро­шим юмо­ром, надо дойти до край­не­го пес­си­миз­ма, за­гля­нуть в мрач­ную без­дну, убе­дить­ся, что и там ни­че­го нет, и по­ти­хонь­ку воз­вра­щать­ся об­рат­но. (49)След, остав­ля­е­мый этим об­рат­ным путём, и будет на­сто­я­щим юмо­ром. (50)Смеш­ное об­ла­да­ет одним, может быть, скром­ным, но бес­спор­ным до­сто­ин­ством: оно все­гда прав­ди­во. (51)Более того, смеш­ное по­то­му и смеш­но, что оно прав­ди­во. (52)Иначе го­во­ря, не всё прав­ди­вое смеш­но, но всё смеш­ное прав­ди­во. (53)На этом до­ста­точ­но со­мни­тель­ном афо­риз­ме я хочу по­ста­вить точку, чтобы не до­го­во­рить­ся до ещё более со­мни­тель­ных вы­во­дов.

Ф. Ис­кан­дер. «На­ча­ло». 1978 г.

(1)Москва, уви­ден­ная впер­вые, ока­за­лась очень по­хо­жей на свои бес­чис­лен­ные сним­ки и ки­но­жур­на­лы. (2)Окрест­но­сти го­ро­да я нашёл кра­си­вы­ми, толь­ко пол­ное от­сут­ствие гор со­зда­ва­ло порой ощу­ще­ние без­за­щит­но­сти. (3)От оби­лия плос­ко­го про­стран­ства по­че­му-то уста­ва­ла спина. (4)Ино­гда хо­те­лось при­сло­нить­ся к какой-ни­будь горе или даже спря­тать­ся за неё. (5)Моск­ви­чи об­ра­до­ва­ли меня своей доб­ро­той и на­ив­но­стью. (6)Как потом вы­яс­ни­лось, я им тоже по­ка­зал­ся на­ив­ным. (7)По­это­му мы легко и быст­ро со­шлись ха­рак­те­ра­ми.

(8)Людям нра­вят­ся на­ив­ные люди. (9)На­ив­ные люди дают нам воз­мож­ность пе­ре­не­сти обо­ро­ни­тель­ные со­ору­же­ния, на­прав­лен­ные про­тив них, на более опас­ные участ­ки. (10)За это мы ис­пы­ты­ва­ем к ним фор­ти­фи­ка­ци­он­ную бла­го­дар­ность.

(11)Кроме того, я за­ме­тил, что моск­ви­чи даже в будни едят го­раз­до боль­ше наших, со свой­ствен­ной им на­ив­но­стью оправ­ды­вая эту осо­бен­ность тем, что наши по срав­не­нию с моск­ви­ча­ми едят го­раз­до боль­ше зе­ле­ни. (12)Един­ствен­ная осо­бен­ность моск­ви­чей, ко­то­рая до сих пор оста­лась мной не­раз­га­дан­ной, – это их по­сто­ян­ный, та­ин­ствен­ный ин­те­рес к по­го­де. (13)Бы­ва­ло, си­дишь у зна­ко­мых за чаем, слу­ша­ешь уют­ные мос­ков­ские раз­го­во­ры, ти­ка­ют стен­ные часы, ло­по­чет ре­про­дук­тор, но его никто не слу­ша­ет, хотя по­че­му-то и не вы­клю­ча­ют.

(14)– Тише! – встря­хи­ва­ет­ся вдруг кто-ни­будь и поды­ма­ет го­ло­ву к ре­про­дук­то­ру. (15)– По­го­ду пе­ре­да­ют.

(16)Все, за­та­ив ды­ха­ние, слу­ша­ют пе­ре­да­чу, чтобы на сле­ду­ю­щий день ули­чить её в не­точ­но­сти. (17)В пер­вое время, услы­шав это тре­вож­ное: «Тише!», я вздра­ги­вал, думая, что на­чи­на­ет­ся война или ещё что-ни­будь не менее ка­та­стро­фи­че­ское. (18)Потом я думал, что все ждут какой-то осо­бен­ной, не­слы­хан­ной по своей при­ят­но­сти по­го­ды. (19)Потом я за­ме­тил, что не­слы­хан­ной по своей при­ят­но­сти по­го­ды как будто бы тоже не ждут. (20)Так в чём же дело? (21)Можно по­ду­мать, что мил­ли­о­ны моск­ви­чей с утра ухо­дят на охоту или на по­ле­вые ра­бо­ты. (22)Ведь у каж­до­го на ра­бо­те крыша над го­ло­вой. (23)Нель­зя же ска­зать, что такой ис­пе­пе­ля­ю­щий, из­ну­ри­тель­ный в своём по­сто­ян­стве ин­те­рес к по­го­де объ­яс­ня­ет­ся тем, что че­ло­ве­ку надо про­бе­жать до трол­лей­бу­са или до метро? (24)Со­гла­си­тесь, это было бы до­воль­но стран­но и даже не­до­стой­но жи­те­лей ве­ли­ко­го го­ро­да. (25)Тут есть какая-то тайна.

(26)Имен­но с целью изу­че­ния глу­бин­ной при­чи­ны ин­те­ре­са моск­ви­чей к по­го­де я не­сколь­ко лет назад пе­ре­се­лил­ся в Моск­ву. (27)Ведь моё ис­тин­ное при­зва­ние – это от­кры­вать и изоб­ре­тать. (28)Чтобы не вы­зы­вать у моск­ви­чей ни­ка­ко­го по­до­зре­ния, чтобы да­вать им в своём при­сут­ствии сво­бод­но про­яв­лять свой та­ин­ствен­ный ин­те­рес к по­го­де, я и сам делаю вид, что ин­те­ре­су­юсь по­го­дой.

(29)– Ну как, – го­во­рю я, – что там пе­ре­да­ют насчёт по­го­ды? (30)Ветер с во­сто­ка?

(31)– Нет, – ра­дост­но от­ве­ча­ют моск­ви­чи, – ветер юго-за­пад­ный до уме­рен­но­го.

(32)– Ну, если до уме­рен­но­го, – го­во­рю, – это ещё тер­пи­мо. (33)И про­дол­жаю на­блю­дать, ибо вся­кое от­кры­тие тре­бу­ет тер­пе­ния и на­блю­да­тель­но­сти. (34)Но, чтобы от­кры­вать и изоб­ре­тать, надо за­ра­ба­ты­вать на жизнь, и я пишу. (35)Но вот что плохо. (36)Чи­та­тель на­чи­на­ет мне на­вя­зы­вать роль юмо­ри­ста, и я уже сам как-то не­воль­но до­иг­ры­ваю её. (37)Во­об­ще я меч­таю пи­сать вещи без вся­ких там ли­ри­че­ских ге­ро­ев, чтобы сами участ­ни­ки опи­сы­ва­е­мых со­бы­тий де­ла­ли что им за­бла­го­рас­су­дит­ся, а я бы сидел в сто­рон­ке и толь­ко по­гля­ды­вал на них. (38)Но чув­ствую, что пока не могу этого сде­лать: нет пол­но­го до­ве­рия. (39)Ведь когда мы го­во­рим че­ло­ве­ку, делай всё, что тебе за­бла­го­рас­су­дит­ся, мы имеем в виду, что ему за­бла­го­рас­су­дит­ся де­лать что-ни­будь при­ят­ное для нас и окру­жа­ю­щих. (40)И тогда это при­ят­ное, сде­лан­ное как бы без нашей под­сказ­ки, де­ла­ет­ся ещё при­ят­ней. (41)Но че­ло­век, ко­то­ро­му до­ве­ри­ли такое дело, дол­жен об­ла­дать жи­тей­ской зре­ло­стью. (42)А если он ею не об­ла­да­ет, ему может за­бла­го­рас­су­дить­ся де­лать не­при­ят­ные глу­по­сти или, что ещё хуже, во­об­ще ни­че­го не де­лать, то есть пре­бы­вать в уны­лом без­дей­ствии. (43)Вот и при­хо­дит­ся хо­дить по соб­ствен­но­му сю­же­ту, при­гля­ды­вать за ге­ро­я­ми, ста­ра­ясь

за­ра­зить их при­ме­ром соб­ствен­ной бод­ро­сти:

(44)– Ве­се­лее, ре­бя­та!

(45)Каж­дый день, за ис­клю­че­ни­ем тех дней, когда меня не бы­ва­ет дома, я за­кры­ва­юсь у себя в ком­на­те, за­кла­ды­ваю бу­ма­гу в свою ма­лень­кую про­жор­ли­вую ма­шин­ку «Ко­либ­ри» и пишу.

(46)О мно­гих своих от­кры­ти­ях, ввиду их за­кры­то­го ха­рак­те­ра, пока су­ще­ству­ет враж­деб­ный ла­герь, я, есте­ствен­но, не могу рас­ска­зать. (47)Но у меня есть ряд цен­ных на­блю­де­ний, ко­то­ры­ми я готов по­де­лить­ся. (48)Я по­ла­гаю, чтобы овла­деть хо­ро­шим юмо­ром, надо дойти до край­не­го пес­си­миз­ма, за­гля­нуть в мрач­ную без­дну, убе­дить­ся, что и там ни­че­го нет, и по­ти­хонь­ку воз­вра­щать­ся об­рат­но. (49)След, остав­ля­е­мый этим об­рат­ным путём, и будет на­сто­я­щим юмо­ром. (50)Смеш­ное об­ла­да­ет одним, может быть, скром­ным, но бес­спор­ным до­сто­ин­ством: оно все­гда прав­ди­во. (51)Более того, смеш­ное по­то­му и смеш­но, что оно прав­ди­во. (52)Иначе го­во­ря, не всё прав­ди­вое смеш­но, но всё смеш­ное прав­ди­во. (53)На этом до­ста­точ­но со­мни­тель­ном афо­риз­ме я хочу по­ста­вить точку, чтобы не до­го­во­рить­ся до ещё более со­мни­тель­ных вы­во­дов.

Ф. Ис­кан­дер. «На­ча­ло». 1978 г.

(1)Москва, уви­ден­ная впер­вые, ока­за­лась очень по­хо­жей на свои бес­чис­лен­ные сним­ки и ки­но­жур­на­лы. (2)Окрест­но­сти го­ро­да я нашёл кра­си­вы­ми, толь­ко пол­ное от­сут­ствие гор со­зда­ва­ло порой ощу­ще­ние без­за­щит­но­сти. (3)От оби­лия плос­ко­го про­стран­ства по­че­му-то уста­ва­ла спина. (4)Ино­гда хо­те­лось при­сло­нить­ся к какой-ни­будь горе или даже спря­тать­ся за неё. (5)Моск­ви­чи об­ра­до­ва­ли меня своей доб­ро­той и на­ив­но­стью. (6)Как потом вы­яс­ни­лось, я им тоже по­ка­зал­ся на­ив­ным. (7)По­это­му мы легко и быст­ро со­шлись ха­рак­те­ра­ми.

(8)Людям нра­вят­ся на­ив­ные люди. (9)На­ив­ные люди дают нам воз­мож­ность пе­ре­не­сти обо­ро­ни­тель­ные со­ору­же­ния, на­прав­лен­ные про­тив них, на более опас­ные участ­ки. (10)За это мы ис­пы­ты­ва­ем к ним фор­ти­фи­ка­ци­он­ную бла­го­дар­ность.

(11)Кроме того, я за­ме­тил, что моск­ви­чи даже в будни едят го­раз­до боль­ше наших, со свой­ствен­ной им на­ив­но­стью оправ­ды­вая эту осо­бен­ность тем, что наши по срав­не­нию с моск­ви­ча­ми едят го­раз­до боль­ше зе­ле­ни. (12)Един­ствен­ная осо­бен­ность моск­ви­чей, ко­то­рая до сих пор оста­лась мной не­раз­га­дан­ной, – это их по­сто­ян­ный, та­ин­ствен­ный ин­те­рес к по­го­де. (13)Бы­ва­ло, си­дишь у зна­ко­мых за чаем, слу­ша­ешь уют­ные мос­ков­ские раз­го­во­ры, ти­ка­ют стен­ные часы, ло­по­чет ре­про­дук­тор, но его никто не слу­ша­ет, хотя по­че­му-то и не вы­клю­ча­ют.

(14)– Тише! – встря­хи­ва­ет­ся вдруг кто-ни­будь и поды­ма­ет го­ло­ву к ре­про­дук­то­ру. (15)– По­го­ду пе­ре­да­ют.

(16)Все, за­та­ив ды­ха­ние, слу­ша­ют пе­ре­да­чу, чтобы на сле­ду­ю­щий день ули­чить её в не­точ­но­сти. (17)В пер­вое время, услы­шав это тре­вож­ное: «Тише!», я вздра­ги­вал, думая, что на­чи­на­ет­ся война или ещё что-ни­будь не менее ка­та­стро­фи­че­ское. (18)Потом я думал, что все ждут какой-то осо­бен­ной, не­слы­хан­ной по своей при­ят­но­сти по­го­ды. (19)Потом я за­ме­тил, что не­слы­хан­ной по своей при­ят­но­сти по­го­ды как будто бы тоже не ждут. (20)Так в чём же дело? (21)Можно по­ду­мать, что мил­ли­о­ны моск­ви­чей с утра ухо­дят на охоту или на по­ле­вые ра­бо­ты. (22)Ведь у каж­до­го на ра­бо­те крыша над го­ло­вой. (23)Нель­зя же ска­зать, что такой ис­пе­пе­ля­ю­щий, из­ну­ри­тель­ный в своём по­сто­ян­стве ин­те­рес к по­го­де объ­яс­ня­ет­ся тем, что че­ло­ве­ку надо про­бе­жать до трол­лей­бу­са или до метро? (24)Со­гла­си­тесь, это было бы до­воль­но стран­но и даже не­до­стой­но жи­те­лей ве­ли­ко­го го­ро­да. (25)Тут есть какая-то тайна.

(26)Имен­но с целью изу­че­ния глу­бин­ной при­чи­ны ин­те­ре­са моск­ви­чей к по­го­де я не­сколь­ко лет назад пе­ре­се­лил­ся в Моск­ву. (27)Ведь моё ис­тин­ное при­зва­ние – это от­кры­вать и изоб­ре­тать. (28)Чтобы не вы­зы­вать у моск­ви­чей ни­ка­ко­го по­до­зре­ния, чтобы да­вать им в своём при­сут­ствии сво­бод­но про­яв­лять свой та­ин­ствен­ный ин­те­рес к по­го­де, я и сам делаю вид, что ин­те­ре­су­юсь по­го­дой.

(29)– Ну как, – го­во­рю я, – что там пе­ре­да­ют насчёт по­го­ды? (30)Ветер с во­сто­ка?

(31)– Нет, – ра­дост­но от­ве­ча­ют моск­ви­чи, – ветер юго-за­пад­ный до уме­рен­но­го.

(32)– Ну, если до уме­рен­но­го, – го­во­рю, – это ещё тер­пи­мо. (33)И про­дол­жаю на­блю­дать, ибо вся­кое от­кры­тие тре­бу­ет тер­пе­ния и на­блю­да­тель­но­сти. (34)Но, чтобы от­кры­вать и изоб­ре­тать, надо за­ра­ба­ты­вать на жизнь, и я пишу. (35)Но вот что плохо. (36)Чи­та­тель на­чи­на­ет мне на­вя­зы­вать роль юмо­ри­ста, и я уже сам как-то не­воль­но до­иг­ры­ваю её. (37)Во­об­ще я меч­таю пи­сать вещи без вся­ких там ли­ри­че­ских ге­ро­ев, чтобы сами участ­ни­ки опи­сы­ва­е­мых со­бы­тий де­ла­ли что им за­бла­го­рас­су­дит­ся, а я бы сидел в сто­рон­ке и толь­ко по­гля­ды­вал на них. (38)Но чув­ствую, что пока не могу этого сде­лать: нет пол­но­го до­ве­рия. (39)Ведь когда мы го­во­рим че­ло­ве­ку, делай всё, что тебе за­бла­го­рас­су­дит­ся, мы имеем в виду, что ему за­бла­го­рас­су­дит­ся де­лать что-ни­будь при­ят­ное для нас и окру­жа­ю­щих. (40)И тогда это при­ят­ное, сде­лан­ное как бы без нашей под­сказ­ки, де­ла­ет­ся ещё при­ят­ней. (41)Но че­ло­век, ко­то­ро­му до­ве­ри­ли такое дело, дол­жен об­ла­дать жи­тей­ской зре­ло­стью. (42)А если он ею не об­ла­да­ет, ему может за­бла­го­рас­су­дить­ся де­лать не­при­ят­ные глу­по­сти или, что ещё хуже, во­об­ще ни­че­го не де­лать, то есть пре­бы­вать в уны­лом без­дей­ствии. (43)Вот и при­хо­дит­ся хо­дить по соб­ствен­но­му сю­же­ту, при­гля­ды­вать за ге­ро­я­ми, ста­ра­ясь

за­ра­зить их при­ме­ром соб­ствен­ной бод­ро­сти:

(44)– Ве­се­лее, ре­бя­та!

(45)Каж­дый день, за ис­клю­че­ни­ем тех дней, когда меня не бы­ва­ет дома, я за­кры­ва­юсь у себя в ком­на­те, за­кла­ды­ваю бу­ма­гу в свою ма­лень­кую про­жор­ли­вую ма­шин­ку «Ко­либ­ри» и пишу.

(46)О мно­гих своих от­кры­ти­ях, ввиду их за­кры­то­го ха­рак­те­ра, пока су­ще­ству­ет враж­деб­ный ла­герь, я, есте­ствен­но, не могу рас­ска­зать. (47)Но у меня есть ряд цен­ных на­блю­де­ний, ко­то­ры­ми я готов по­де­лить­ся. (48)Я по­ла­гаю, чтобы овла­деть хо­ро­шим юмо­ром, надо дойти до край­не­го пес­си­миз­ма, за­гля­нуть в мрач­ную без­дну, убе­дить­ся, что и там ни­че­го нет, и по­ти­хонь­ку воз­вра­щать­ся об­рат­но. (49)След, остав­ля­е­мый этим об­рат­ным путём, и будет на­сто­я­щим юмо­ром. (50)Смеш­ное об­ла­да­ет одним, может быть, скром­ным, но бес­спор­ным до­сто­ин­ством: оно все­гда прав­ди­во. (51)Более того, смеш­ное по­то­му и смеш­но, что оно прав­ди­во. (52)Иначе го­во­ря, не всё прав­ди­вое смеш­но, но всё смеш­ное прав­ди­во. (53)На этом до­ста­точ­но со­мни­тель­ном афо­риз­ме я хочу по­ста­вить точку, чтобы не до­го­во­рить­ся до ещё более со­мни­тель­ных вы­во­дов.

Ф. Ис­кан­дер. «На­ча­ло». 1978 г.

(1)Москва, уви­ден­ная впер­вые, ока­за­лась очень по­хо­жей на свои бес­чис­лен­ные сним­ки и ки­но­жур­на­лы. (2)Окрест­но­сти го­ро­да я нашёл кра­си­вы­ми, толь­ко пол­ное от­сут­ствие гор со­зда­ва­ло порой ощу­ще­ние без­за­щит­но­сти. (3)От оби­лия плос­ко­го про­стран­ства по­че­му-то уста­ва­ла спина. (4)Ино­гда хо­те­лось при­сло­нить­ся к какой-ни­будь горе или даже спря­тать­ся за неё. (5)Моск­ви­чи об­ра­до­ва­ли меня своей доб­ро­той и на­ив­но­стью. (6)Как потом вы­яс­ни­лось, я им тоже по­ка­зал­ся на­ив­ным. (7)По­это­му мы легко и быст­ро со­шлись ха­рак­те­ра­ми.

(8)Людям нра­вят­ся на­ив­ные люди. (9)На­ив­ные люди дают нам воз­мож­ность пе­ре­не­сти обо­ро­ни­тель­ные со­ору­же­ния, на­прав­лен­ные про­тив них, на более опас­ные участ­ки. (10)За это мы ис­пы­ты­ва­ем к ним фор­ти­фи­ка­ци­он­ную бла­го­дар­ность.

(11)Кроме того, я за­ме­тил, что моск­ви­чи даже в будни едят го­раз­до боль­ше наших, со свой­ствен­ной им на­ив­но­стью оправ­ды­вая эту осо­бен­ность тем, что наши по срав­не­нию с моск­ви­ча­ми едят го­раз­до боль­ше зе­ле­ни. (12)Един­ствен­ная осо­бен­ность моск­ви­чей, ко­то­рая до сих пор оста­лась мной не­раз­га­дан­ной, – это их по­сто­ян­ный, та­ин­ствен­ный ин­те­рес к по­го­де. (13)Бы­ва­ло, си­дишь у зна­ко­мых за чаем, слу­ша­ешь уют­ные мос­ков­ские раз­го­во­ры, ти­ка­ют стен­ные часы, ло­по­чет ре­про­дук­тор, но его никто не слу­ша­ет, хотя по­че­му-то и не вы­клю­ча­ют.

(14)– Тише! – встря­хи­ва­ет­ся вдруг кто-ни­будь и поды­ма­ет го­ло­ву к ре­про­дук­то­ру. (15)– По­го­ду пе­ре­да­ют.

(16)Все, за­та­ив ды­ха­ние, слу­ша­ют пе­ре­да­чу, чтобы на сле­ду­ю­щий день ули­чить её в не­точ­но­сти. (17)В пер­вое время, услы­шав это тре­вож­ное: «Тише!», я вздра­ги­вал, думая, что на­чи­на­ет­ся война или ещё что-ни­будь не менее ка­та­стро­фи­че­ское. (18)Потом я думал, что все ждут какой-то осо­бен­ной, не­слы­хан­ной по своей при­ят­но­сти по­го­ды. (19)Потом я за­ме­тил, что не­слы­хан­ной по своей при­ят­но­сти по­го­ды как будто бы тоже не ждут. (20)Так в чём же дело? (21)Можно по­ду­мать, что мил­ли­о­ны моск­ви­чей с утра ухо­дят на охоту или на по­ле­вые ра­бо­ты. (22)Ведь у каж­до­го на ра­бо­те крыша над го­ло­вой. (23)Нель­зя же ска­зать, что такой ис­пе­пе­ля­ю­щий, из­ну­ри­тель­ный в своём по­сто­ян­стве ин­те­рес к по­го­де объ­яс­ня­ет­ся тем, что че­ло­ве­ку надо про­бе­жать до трол­лей­бу­са или до метро? (24)Со­гла­си­тесь, это было бы до­воль­но стран­но и даже не­до­стой­но жи­те­лей ве­ли­ко­го го­ро­да. (25)Тут есть какая-то тайна.

(26)Имен­но с целью изу­че­ния глу­бин­ной при­чи­ны ин­те­ре­са моск­ви­чей к по­го­де я не­сколь­ко лет назад пе­ре­се­лил­ся в Моск­ву. (27)Ведь моё ис­тин­ное при­зва­ние – это от­кры­вать и изоб­ре­тать. (28)Чтобы не вы­зы­вать у моск­ви­чей ни­ка­ко­го по­до­зре­ния, чтобы да­вать им в своём при­сут­ствии сво­бод­но про­яв­лять свой та­ин­ствен­ный ин­те­рес к по­го­де, я и сам делаю вид, что ин­те­ре­су­юсь по­го­дой.

(29)– Ну как, – го­во­рю я, – что там пе­ре­да­ют насчёт по­го­ды? (30)Ветер с во­сто­ка?

(31)– Нет, – ра­дост­но от­ве­ча­ют моск­ви­чи, – ветер юго-за­пад­ный до уме­рен­но­го.

(32)– Ну, если до уме­рен­но­го, – го­во­рю, – это ещё тер­пи­мо. (33)И про­дол­жаю на­блю­дать, ибо вся­кое от­кры­тие тре­бу­ет тер­пе­ния и на­блю­да­тель­но­сти. (34)Но, чтобы от­кры­вать и изоб­ре­тать, надо за­ра­ба­ты­вать на жизнь, и я пишу. (35)Но вот что плохо. (36)Чи­та­тель на­чи­на­ет мне на­вя­зы­вать роль юмо­ри­ста, и я уже сам как-то не­воль­но до­иг­ры­ваю её. (37)Во­об­ще я меч­таю пи­сать вещи без вся­ких там ли­ри­че­ских ге­ро­ев, чтобы сами участ­ни­ки опи­сы­ва­е­мых со­бы­тий де­ла­ли что им за­бла­го­рас­су­дит­ся, а я бы сидел в сто­рон­ке и толь­ко по­гля­ды­вал на них. (38)Но чув­ствую, что пока не могу этого сде­лать: нет пол­но­го до­ве­рия. (39)Ведь когда мы го­во­рим че­ло­ве­ку, делай всё, что тебе за­бла­го­рас­су­дит­ся, мы имеем в виду, что ему за­бла­го­рас­су­дит­ся де­лать что-ни­будь при­ят­ное для нас и окру­жа­ю­щих. (40)И тогда это при­ят­ное, сде­лан­ное как бы без нашей под­сказ­ки, де­ла­ет­ся ещё при­ят­ней. (41)Но че­ло­век, ко­то­ро­му до­ве­ри­ли такое дело, дол­жен об­ла­дать жи­тей­ской зре­ло­стью. (42)А если он ею не об­ла­да­ет, ему может за­бла­го­рас­су­дить­ся де­лать не­при­ят­ные глу­по­сти или, что ещё хуже, во­об­ще ни­че­го не де­лать, то есть пре­бы­вать в уны­лом без­дей­ствии. (43)Вот и при­хо­дит­ся хо­дить по соб­ствен­но­му сю­же­ту, при­гля­ды­вать за ге­ро­я­ми, ста­ра­ясь

за­ра­зить их при­ме­ром соб­ствен­ной бод­ро­сти:

(44)– Ве­се­лее, ре­бя­та!

(45)Каж­дый день, за ис­клю­че­ни­ем тех дней, когда меня не бы­ва­ет дома, я за­кры­ва­юсь у себя в ком­на­те, за­кла­ды­ваю бу­ма­гу в свою ма­лень­кую про­жор­ли­вую ма­шин­ку «Ко­либ­ри» и пишу.

(46)О мно­гих своих от­кры­ти­ях, ввиду их за­кры­то­го ха­рак­те­ра, пока су­ще­ству­ет враж­деб­ный ла­герь, я, есте­ствен­но, не могу рас­ска­зать. (47)Но у меня есть ряд цен­ных на­блю­де­ний, ко­то­ры­ми я готов по­де­лить­ся. (48)Я по­ла­гаю, чтобы овла­деть хо­ро­шим юмо­ром, надо дойти до край­не­го пес­си­миз­ма, за­гля­нуть в мрач­ную без­дну, убе­дить­ся, что и там ни­че­го нет, и по­ти­хонь­ку воз­вра­щать­ся об­рат­но. (49)След, остав­ля­е­мый этим об­рат­ным путём, и будет на­сто­я­щим юмо­ром. (50)Смеш­ное об­ла­да­ет одним, может быть, скром­ным, но бес­спор­ным до­сто­ин­ством: оно все­гда прав­ди­во. (51)Более того, смеш­ное по­то­му и смеш­но, что оно прав­ди­во. (52)Иначе го­во­ря, не всё прав­ди­вое смеш­но, но всё смеш­ное прав­ди­во. (53)На этом до­ста­точ­но со­мни­тель­ном афо­риз­ме я хочу по­ста­вить точку, чтобы не до­го­во­рить­ся до ещё более со­мни­тель­ных вы­во­дов.

Ф. Ис­кан­дер. «На­ча­ло». 1978 г.

(1)Москва, уви­ден­ная впер­вые, ока­за­лась очень по­хо­жей на свои бес­чис­лен­ные сним­ки и ки­но­жур­на­лы. (2)Окрест­но­сти го­ро­да я нашёл кра­си­вы­ми, толь­ко пол­ное от­сут­ствие гор со­зда­ва­ло порой ощу­ще­ние без­за­щит­но­сти. (3)От оби­лия плос­ко­го про­стран­ства по­че­му-то уста­ва­ла спина. (4)Ино­гда хо­те­лось при­сло­нить­ся к какой-ни­будь горе или даже спря­тать­ся за неё. (5)Моск­ви­чи об­ра­до­ва­ли меня своей доб­ро­той и на­ив­но­стью. (6)Как потом вы­яс­ни­лось, я им тоже по­ка­зал­ся на­ив­ным. (7)По­это­му мы легко и быст­ро со­шлись ха­рак­те­ра­ми.

(8)Людям нра­вят­ся на­ив­ные люди. (9)На­ив­ные люди дают нам воз­мож­ность пе­ре­не­сти обо­ро­ни­тель­ные со­ору­же­ния, на­прав­лен­ные про­тив них, на более опас­ные участ­ки. (10)За это мы ис­пы­ты­ва­ем к ним фор­ти­фи­ка­ци­он­ную бла­го­дар­ность.

(11)Кроме того, я за­ме­тил, что моск­ви­чи даже в будни едят го­раз­до боль­ше наших, со свой­ствен­ной им на­ив­но­стью оправ­ды­вая эту осо­бен­ность тем, что наши по срав­не­нию с моск­ви­ча­ми едят го­раз­до боль­ше зе­ле­ни. (12)Един­ствен­ная осо­бен­ность моск­ви­чей, ко­то­рая до сих пор оста­лась мной не­раз­га­дан­ной, – это их по­сто­ян­ный, та­ин­ствен­ный ин­те­рес к по­го­де. (13)Бы­ва­ло, си­дишь у зна­ко­мых за чаем, слу­ша­ешь уют­ные мос­ков­ские раз­го­во­ры, ти­ка­ют стен­ные часы, ло­по­чет ре­про­дук­тор, но его никто не слу­ша­ет, хотя по­че­му-то и не вы­клю­ча­ют.

(14)– Тише! – встря­хи­ва­ет­ся вдруг кто-ни­будь и поды­ма­ет го­ло­ву к ре­про­дук­то­ру. (15)– По­го­ду пе­ре­да­ют.

(16)Все, за­та­ив ды­ха­ние, слу­ша­ют пе­ре­да­чу, чтобы на сле­ду­ю­щий день ули­чить её в не­точ­но­сти. (17)В пер­вое время, услы­шав это тре­вож­ное: «Тише!», я вздра­ги­вал, думая, что на­чи­на­ет­ся война или ещё что-ни­будь не менее ка­та­стро­фи­че­ское. (18)Потом я думал, что все ждут какой-то осо­бен­ной, не­слы­хан­ной по своей при­ят­но­сти по­го­ды. (19)Потом я за­ме­тил, что не­слы­хан­ной по своей при­ят­но­сти по­го­ды как будто бы тоже не ждут. (20)Так в чём же дело? (21)Можно по­ду­мать, что мил­ли­о­ны моск­ви­чей с утра ухо­дят на охоту или на по­ле­вые ра­бо­ты. (22)Ведь у каж­до­го на ра­бо­те крыша над го­ло­вой. (23)Нель­зя же ска­зать, что такой ис­пе­пе­ля­ю­щий, из­ну­ри­тель­ный в своём по­сто­ян­стве ин­те­рес к по­го­де объ­яс­ня­ет­ся тем, что че­ло­ве­ку надо про­бе­жать до трол­лей­бу­са или до метро? (24)Со­гла­си­тесь, это было бы до­воль­но стран­но и даже не­до­стой­но жи­те­лей ве­ли­ко­го го­ро­да. (25)Тут есть какая-то тайна.

(26)Имен­но с целью изу­че­ния глу­бин­ной при­чи­ны ин­те­ре­са моск­ви­чей к по­го­де я не­сколь­ко лет назад пе­ре­се­лил­ся в Моск­ву. (27)Ведь моё ис­тин­ное при­зва­ние – это от­кры­вать и изоб­ре­тать. (28)Чтобы не вы­зы­вать у моск­ви­чей ни­ка­ко­го по­до­зре­ния, чтобы да­вать им в своём при­сут­ствии сво­бод­но про­яв­лять свой та­ин­ствен­ный ин­те­рес к по­го­де, я и сам делаю вид, что ин­те­ре­су­юсь по­го­дой.

(29)– Ну как, – го­во­рю я, – что там пе­ре­да­ют насчёт по­го­ды? (30)Ветер с во­сто­ка?

(31)– Нет, – ра­дост­но от­ве­ча­ют моск­ви­чи, – ветер юго-за­пад­ный до уме­рен­но­го.

(32)– Ну, если до уме­рен­но­го, – го­во­рю, – это ещё тер­пи­мо. (33)И про­дол­жаю на­блю­дать, ибо вся­кое от­кры­тие тре­бу­ет тер­пе­ния и на­блю­да­тель­но­сти. (34)Но, чтобы от­кры­вать и изоб­ре­тать, надо за­ра­ба­ты­вать на жизнь, и я пишу. (35)Но вот что плохо. (36)Чи­та­тель на­чи­на­ет мне на­вя­зы­вать роль юмо­ри­ста, и я уже сам как-то не­воль­но до­иг­ры­ваю её. (37)Во­об­ще я меч­таю пи­сать вещи без вся­ких там ли­ри­че­ских ге­ро­ев, чтобы сами участ­ни­ки опи­сы­ва­е­мых со­бы­тий де­ла­ли что им за­бла­го­рас­су­дит­ся, а я бы сидел в сто­рон­ке и толь­ко по­гля­ды­вал на них. (38)Но чув­ствую, что пока не могу этого сде­лать: нет пол­но­го до­ве­рия. (39)Ведь когда мы го­во­рим че­ло­ве­ку, делай всё, что тебе за­бла­го­рас­су­дит­ся, мы имеем в виду, что ему за­бла­го­рас­су­дит­ся де­лать что-ни­будь при­ят­ное для нас и окру­жа­ю­щих. (40)И тогда это при­ят­ное, сде­лан­ное как бы без нашей под­сказ­ки, де­ла­ет­ся ещё при­ят­ней. (41)Но че­ло­век, ко­то­ро­му до­ве­ри­ли такое дело, дол­жен об­ла­дать жи­тей­ской зре­ло­стью. (42)А если он ею не об­ла­да­ет, ему может за­бла­го­рас­су­дить­ся де­лать не­при­ят­ные глу­по­сти или, что ещё хуже, во­об­ще ни­че­го не де­лать, то есть пре­бы­вать в уны­лом без­дей­ствии. (43)Вот и при­хо­дит­ся хо­дить по соб­ствен­но­му сю­же­ту, при­гля­ды­вать за ге­ро­я­ми, ста­ра­ясь

за­ра­зить их при­ме­ром соб­ствен­ной бод­ро­сти:

(44)– Ве­се­лее, ре­бя­та!

(45)Каж­дый день, за ис­клю­че­ни­ем тех дней, когда меня не бы­ва­ет дома, я за­кры­ва­юсь у себя в ком­на­те, за­кла­ды­ваю бу­ма­гу в свою ма­лень­кую про­жор­ли­вую ма­шин­ку «Ко­либ­ри» и пишу.

(46)О мно­гих своих от­кры­ти­ях, ввиду их за­кры­то­го ха­рак­те­ра, пока су­ще­ству­ет враж­деб­ный ла­герь, я, есте­ствен­но, не могу рас­ска­зать. (47)Но у меня есть ряд цен­ных на­блю­де­ний, ко­то­ры­ми я готов по­де­лить­ся. (48)Я по­ла­гаю, чтобы овла­деть хо­ро­шим юмо­ром, надо дойти до край­не­го пес­си­миз­ма, за­гля­нуть в мрач­ную без­дну, убе­дить­ся, что и там ни­че­го нет, и по­ти­хонь­ку воз­вра­щать­ся об­рат­но. (49)След, остав­ля­е­мый этим об­рат­ным путём, и будет на­сто­я­щим юмо­ром. (50)Смеш­ное об­ла­да­ет одним, может быть, скром­ным, но бес­спор­ным до­сто­ин­ством: оно все­гда прав­ди­во. (51)Более того, смеш­ное по­то­му и смеш­но, что оно прав­ди­во. (52)Иначе го­во­ря, не всё прав­ди­вое смеш­но, но всё смеш­ное прав­ди­во. (53)На этом до­ста­точ­но со­мни­тель­ном афо­риз­ме я хочу по­ста­вить точку, чтобы не до­го­во­рить­ся до ещё более со­мни­тель­ных вы­во­дов.

Ф. Ис­кан­дер. «На­ча­ло». 1978 г.

(1)Ровно в три часа, в со­от­вет­ствии с тру­до­вым за­ко­но­да­тель­ством, принёс ключи док­тор наук Ам­вро­сий Ам­бру­а­зо­вич Вы­бе­гал­ло. (2)Он был в ва­лен­ках, под­ши­тых кожей, в па­ху­чем из­воз­чиц­ком ту­лу­пе, из под­ня­то­го во­рот­ни­ка тор­ча­ла

вперёд се­до­ва­тая не­чи­стая бо­ро­да. (3)Во­ло­сы он стриг под гор­шок, так что никто ни­ко­гда не видел его ушей.

(4)– Эта… – ска­зал он, при­бли­жа­ясь. – (5)У меня там, се­год­ня, может, кто вы­лу­пит­ся. (6)В ла­бо­ра­то­рии, зна­чить. (7)Надо бы, эта, при­смот­реть. (8)Я ему там за­па­сов на­ло­жил, эта, хлеб­ца, зна­чить, бу­ха­нок пять, ну там от­ру­бей па­ре­ных, два ведра об­ра­ту. (9)Ну а как всё, эта, поест, ки­дать­ся начнёт, зна­чить. (10)Так ты мне, мон шер, того, бряк­ни, милый.

(11)Он по­ло­жил пе­ре­до мной связ­ку ам­бар­ных клю­чей и в каком-то за­труд­не­нии от­крыл рот, уста­вясь на меня. (12)Глаза у него были про­зрач­ные, в бо­ро­де тор­ча­ло пшено.

(13)– Куда бряк­нуть-та? – спро­сил я.

(14)Очень я его не любил. (15)Был он циник, и был он дурак.

(16)Ра­бо­ту, ко­то­рой он за­ни­мал­ся за три­ста пять­де­сят руб­лей в месяц, можно было бы смело на­звать ев­ге­ни­кой, но никто её так не на­зы­вал – бо­я­лись свя­зы­вать­ся. (17)Этот Вы­бе­гал­ло за­яв­лял, что все беды, эта, от не­удо­воль­ствия про­ис­те­ка­ют, и ежели, зна­чить, дать че­ло­ве­ку всё – хлеб­ца, зна­чить, от­ру­бей па­ре­ных, – то и будет не че­ло­век, а ангел. (18)Не­хит­рую эту идею он про­би­вал

вся­че­ски, раз­ма­хи­вая то­ма­ми клас­си­ков, из ко­то­рых с не­опи­су­е­мым про­сто­ду­ши­ем вы­ди­рал с кро­вью ци­та­ты, опус­кая и вы­ма­ры­вая всё, что ему не под­хо­ди­ло. (19)В своё время Учёный совет дрог­нул под на­тис­ком этой не­удер­жи­мой, даже какой-то пер­во­быт­ной де­ма­го­гии, и тема Вы­бе­гал­лы была вклю­че­на в план. (20)Дей­ствуя стро­го по этому плану, ста­ра­тель­но из­ме­ряя свои

до­сти­же­ния в про­цен­тах вы­пол­не­ния и ни­ко­гда не за­бы­вая о ре­жи­ме эко­но­мии, уве­ли­че­нии обо­ра­чи­ва­е­мо­сти, а также о связи с жиз­нью, Вы­бе­гал­ло за­ло­жил три экс­пе­ри­мен­таль­ные мо­де­ли: мо­дель Че­ло­ве­ка, не­удо­вле­творённого пол­но­стью, мо­дель Че­ло­ве­ка, не­удо­вле­творённого же­лу­доч­но, мо­дель Че­ло­ве­ка, пол­но­стью удо­вле­творённого. (21)Пол­но­стью не­удо­вле­творённый ан­тро­по­ид по­спел пер­вым – он вы­вел­ся две не­де­ли назад. (22)Это жал­кое су­ще­ство, по­кры­тое яз­ва­ми, как Иов, по­лу­раз­ло­жив­ше­е­ся, му­чи­мое всеми из­вест­ны­ми и не­из­вест­ны­ми бо­лез­ня­ми, стра­да­ю­щее от хо­ло­да и жары од­но­вре­мен­но, вы­ва­ли­лось в ко­ри­дор, огла­си­ло ин­сти­тут се­ри­ей не­чле­но­раз­дель­ных жалоб и из­дох­ло. (23)Вы­бе­гал­ло тор­же­ство­вал. (24)Те­перь можно счи­тать до­ка­зан­ным, что ежели че­ло­ве­ка не кор­мить, не поить и не ле­чить, то он, эта, будет, зна­чить, не­счаст­ным и даже, может, помрёт. (25)Как вот этот помер. (26)Учёный совет ужас­нул­ся. (27)Затея Вы­бе­гал­лы обо­ра­чи­ва­лась какой-то жут­кой сто­ро­ной. (28)Была со­зда­на ко­мис­сия для про­вер­ки ра­бо­ты Вы­бе­гал­лы. (29)Но тот, не рас­те­ряв­шись, пред­ста­вил две справ­ки, из коих сле­до­ва­ло, во-пер­вых, что трое ла­бо­ран­тов его ла­бо­ра­то­рии еже­год­но вы­ез­жа­ют ра­бо­тать в под­шеф­ный сов­хоз, и, во-вто­рых, что он, Вы­бе­гал­ло, не­ко­гда был уз­ни­ком ца­риз­ма, а те­перь ре­гу­ляр­но чи­та­ет по­пу­ляр­ные лек­ции в го­род­ском лек­то­рии и на пе­ри­фе­рии. (30)И пока оше­ломлённая ко­мис­сия пы­та­лась разо­брать­ся в ло­ги­ке про­ис­хо­дя­ще­го, он не­то­роп­ли­во вывез с под­шеф­но­го ры­б­за­во­да (в по­ряд­ке связи с про­из­вод­ством) че­ты­ре гру­зо­ви­ка селёдоч­ных голов для со­зре­ва­ю­ще­го ан­тро­по­и­да, не­удо­вле­творённого же­лу­доч­но. (31)Ко­мис­сия пи­са­ла отчёт, а ин­сти­тут в стра­хе ждал даль­ней­ших со­бы­тий. (32)Со­се­ди Вы­бе­гал­лы по этажу брали от­пус­ка за свой счёт.

А. и Б. Стру­гац­кие. «По­не­дель­ник на­чи­на­ет­ся в суб­бо­ту». 1965 г.

(1)Ровно в три часа, в со­от­вет­ствии с тру­до­вым за­ко­но­да­тель­ством, принёс ключи док­тор наук Ам­вро­сий Ам­бру­а­зо­вич Вы­бе­гал­ло. (2)Он был в ва­лен­ках, под­ши­тых кожей, в па­ху­чем из­воз­чиц­ком ту­лу­пе, из под­ня­то­го во­рот­ни­ка тор­ча­ла

вперёд се­до­ва­тая не­чи­стая бо­ро­да. (3)Во­ло­сы он стриг под гор­шок, так что никто ни­ко­гда не видел его ушей.

(4)– Эта… – ска­зал он, при­бли­жа­ясь. – (5)У меня там, се­год­ня, может, кто вы­лу­пит­ся. (6)В ла­бо­ра­то­рии, зна­чить. (7)Надо бы, эта, при­смот­реть. (8)Я ему там за­па­сов на­ло­жил, эта, хлеб­ца, зна­чить, бу­ха­нок пять, ну там от­ру­бей па­ре­ных, два ведра об­ра­ту. (9)Ну а как всё, эта, поест, ки­дать­ся начнёт, зна­чить. (10)Так ты мне, мон шер, того, бряк­ни, милый.

(11)Он по­ло­жил пе­ре­до мной связ­ку ам­бар­ных клю­чей и в каком-то за­труд­не­нии от­крыл рот, уста­вясь на меня. (12)Глаза у него были про­зрач­ные, в бо­ро­де тор­ча­ло пшено.

(13)– Куда бряк­нуть-та? – спро­сил я.

(14)Очень я его не любил. (15)Был он циник, и был он дурак.

(16)Ра­бо­ту, ко­то­рой он за­ни­мал­ся за три­ста пять­де­сят руб­лей в месяц, можно было бы смело на­звать ев­ге­ни­кой, но никто её так не на­зы­вал – бо­я­лись свя­зы­вать­ся. (17)Этот Вы­бе­гал­ло за­яв­лял, что все беды, эта, от не­удо­воль­ствия про­ис­те­ка­ют, и ежели, зна­чить, дать че­ло­ве­ку всё – хлеб­ца, зна­чить, от­ру­бей па­ре­ных, – то и будет не че­ло­век, а ангел. (18)Не­хит­рую эту идею он про­би­вал

вся­че­ски, раз­ма­хи­вая то­ма­ми клас­си­ков, из ко­то­рых с не­опи­су­е­мым про­сто­ду­ши­ем вы­ди­рал с кро­вью ци­та­ты, опус­кая и вы­ма­ры­вая всё, что ему не под­хо­ди­ло. (19)В своё время Учёный совет дрог­нул под на­тис­ком этой не­удер­жи­мой, даже какой-то пер­во­быт­ной де­ма­го­гии, и тема Вы­бе­гал­лы была вклю­че­на в план. (20)Дей­ствуя стро­го по этому плану, ста­ра­тель­но из­ме­ряя свои

до­сти­же­ния в про­цен­тах вы­пол­не­ния и ни­ко­гда не за­бы­вая о ре­жи­ме эко­но­мии, уве­ли­че­нии обо­ра­чи­ва­е­мо­сти, а также о связи с жиз­нью, Вы­бе­гал­ло за­ло­жил три экс­пе­ри­мен­таль­ные мо­де­ли: мо­дель Че­ло­ве­ка, не­удо­вле­творённого пол­но­стью, мо­дель Че­ло­ве­ка, не­удо­вле­творённого же­лу­доч­но, мо­дель Че­ло­ве­ка, пол­но­стью удо­вле­творённого. (21)Пол­но­стью не­удо­вле­творённый ан­тро­по­ид по­спел пер­вым – он вы­вел­ся две не­де­ли назад. (22)Это жал­кое су­ще­ство, по­кры­тое яз­ва­ми, как Иов, по­лу­раз­ло­жив­ше­е­ся, му­чи­мое всеми из­вест­ны­ми и не­из­вест­ны­ми бо­лез­ня­ми, стра­да­ю­щее от хо­ло­да и жары од­но­вре­мен­но, вы­ва­ли­лось в ко­ри­дор, огла­си­ло ин­сти­тут се­ри­ей не­чле­но­раз­дель­ных жалоб и из­дох­ло. (23)Вы­бе­гал­ло тор­же­ство­вал. (24)Те­перь можно счи­тать до­ка­зан­ным, что ежели че­ло­ве­ка не кор­мить, не поить и не ле­чить, то он, эта, будет, зна­чить, не­счаст­ным и даже, может, помрёт. (25)Как вот этот помер. (26)Учёный совет ужас­нул­ся. (27)Затея Вы­бе­гал­лы обо­ра­чи­ва­лась какой-то жут­кой сто­ро­ной. (28)Была со­зда­на ко­мис­сия для про­вер­ки ра­бо­ты Вы­бе­гал­лы. (29)Но тот, не рас­те­ряв­шись, пред­ста­вил две справ­ки, из коих сле­до­ва­ло, во-пер­вых, что трое ла­бо­ран­тов его ла­бо­ра­то­рии еже­год­но вы­ез­жа­ют ра­бо­тать в под­шеф­ный сов­хоз, и, во-вто­рых, что он, Вы­бе­гал­ло, не­ко­гда был уз­ни­ком ца­риз­ма, а те­перь ре­гу­ляр­но чи­та­ет по­пу­ляр­ные лек­ции в го­род­ском лек­то­рии и на пе­ри­фе­рии. (30)И пока оше­ломлённая ко­мис­сия пы­та­лась разо­брать­ся в ло­ги­ке про­ис­хо­дя­ще­го, он не­то­роп­ли­во вывез с под­шеф­но­го ры­б­за­во­да (в по­ряд­ке связи с про­из­вод­ством) че­ты­ре гру­зо­ви­ка селёдоч­ных голов для со­зре­ва­ю­ще­го ан­тро­по­и­да, не­удо­вле­творённого же­лу­доч­но. (31)Ко­мис­сия пи­са­ла отчёт, а ин­сти­тут в стра­хе ждал даль­ней­ших со­бы­тий. (32)Со­се­ди Вы­бе­гал­лы по этажу брали от­пус­ка за свой счёт.

А. и Б. Стру­гац­кие. «По­не­дель­ник на­чи­на­ет­ся в суб­бо­ту». 1965 г.

(1)Ровно в три часа, в со­от­вет­ствии с тру­до­вым за­ко­но­да­тель­ством, принёс ключи док­тор наук Ам­вро­сий Ам­бру­а­зо­вич Вы­бе­гал­ло. (2)Он был в ва­лен­ках, под­ши­тых кожей, в па­ху­чем из­воз­чиц­ком ту­лу­пе, из под­ня­то­го во­рот­ни­ка тор­ча­ла

вперёд се­до­ва­тая не­чи­стая бо­ро­да. (3)Во­ло­сы он стриг под гор­шок, так что никто ни­ко­гда не видел его ушей.

(4)– Эта… – ска­зал он, при­бли­жа­ясь. – (5)У меня там, се­год­ня, может, кто вы­лу­пит­ся. (6)В ла­бо­ра­то­рии, зна­чить. (7)Надо бы, эта, при­смот­реть. (8)Я ему там за­па­сов на­ло­жил, эта, хлеб­ца, зна­чить, бу­ха­нок пять, ну там от­ру­бей па­ре­ных, два ведра об­ра­ту. (9)Ну а как всё, эта, поест, ки­дать­ся начнёт, зна­чить. (10)Так ты мне, мон шер, того, бряк­ни, милый.

(11)Он по­ло­жил пе­ре­до мной связ­ку ам­бар­ных клю­чей и в каком-то за­труд­не­нии от­крыл рот, уста­вясь на меня. (12)Глаза у него были про­зрач­ные, в бо­ро­де тор­ча­ло пшено.

(13)– Куда бряк­нуть-та? – спро­сил я.

(14)Очень я его не любил. (15)Был он циник, и был он дурак.

(16)Ра­бо­ту, ко­то­рой он за­ни­мал­ся за три­ста пять­де­сят руб­лей в месяц, можно было бы смело на­звать ев­ге­ни­кой, но никто её так не на­зы­вал – бо­я­лись свя­зы­вать­ся. (17)Этот Вы­бе­гал­ло за­яв­лял, что все беды, эта, от не­удо­воль­ствия про­ис­те­ка­ют, и ежели, зна­чить, дать че­ло­ве­ку всё – хлеб­ца, зна­чить, от­ру­бей па­ре­ных, – то и будет не че­ло­век, а ангел. (18)Не­хит­рую эту идею он про­би­вал

вся­че­ски, раз­ма­хи­вая то­ма­ми клас­си­ков, из ко­то­рых с не­опи­су­е­мым про­сто­ду­ши­ем вы­ди­рал с кро­вью ци­та­ты, опус­кая и вы­ма­ры­вая всё, что ему не под­хо­ди­ло. (19)В своё время Учёный совет дрог­нул под на­тис­ком этой не­удер­жи­мой, даже какой-то пер­во­быт­ной де­ма­го­гии, и тема Вы­бе­гал­лы была вклю­че­на в план. (20)Дей­ствуя стро­го по этому плану, ста­ра­тель­но из­ме­ряя свои

до­сти­же­ния в про­цен­тах вы­пол­не­ния и ни­ко­гда не за­бы­вая о ре­жи­ме эко­но­мии, уве­ли­че­нии обо­ра­чи­ва­е­мо­сти, а также о связи с жиз­нью, Вы­бе­гал­ло за­ло­жил три экс­пе­ри­мен­таль­ные мо­де­ли: мо­дель Че­ло­ве­ка, не­удо­вле­творённого пол­но­стью, мо­дель Че­ло­ве­ка, не­удо­вле­творённого же­лу­доч­но, мо­дель Че­ло­ве­ка, пол­но­стью удо­вле­творённого. (21)Пол­но­стью не­удо­вле­творённый ан­тро­по­ид по­спел пер­вым – он вы­вел­ся две не­де­ли назад. (22)Это жал­кое су­ще­ство, по­кры­тое яз­ва­ми, как Иов, по­лу­раз­ло­жив­ше­е­ся, му­чи­мое всеми из­вест­ны­ми и не­из­вест­ны­ми бо­лез­ня­ми, стра­да­ю­щее от хо­ло­да и жары од­но­вре­мен­но, вы­ва­ли­лось в ко­ри­дор, огла­си­ло ин­сти­тут се­ри­ей не­чле­но­раз­дель­ных жалоб и из­дох­ло. (23)Вы­бе­гал­ло тор­же­ство­вал. (24)Те­перь можно счи­тать до­ка­зан­ным, что ежели че­ло­ве­ка не кор­мить, не поить и не ле­чить, то он, эта, будет, зна­чить, не­счаст­ным и даже, может, помрёт. (25)Как вот этот помер. (26)Учёный совет ужас­нул­ся. (27)Затея Вы­бе­гал­лы обо­ра­чи­ва­лась какой-то жут­кой сто­ро­ной. (28)Была со­зда­на ко­мис­сия для про­вер­ки ра­бо­ты Вы­бе­гал­лы. (29)Но тот, не рас­те­ряв­шись, пред­ста­вил две справ­ки, из коих сле­до­ва­ло, во-пер­вых, что трое ла­бо­ран­тов его ла­бо­ра­то­рии еже­год­но вы­ез­жа­ют ра­бо­тать в под­шеф­ный сов­хоз, и, во-вто­рых, что он, Вы­бе­гал­ло, не­ко­гда был уз­ни­ком ца­риз­ма, а те­перь ре­гу­ляр­но чи­та­ет по­пу­ляр­ные лек­ции в го­род­ском лек­то­рии и на пе­ри­фе­рии. (30)И пока оше­ломлённая ко­мис­сия пы­та­лась разо­брать­ся в ло­ги­ке про­ис­хо­дя­ще­го, он не­то­роп­ли­во вывез с под­шеф­но­го ры­б­за­во­да (в по­ряд­ке связи с про­из­вод­ством) че­ты­ре гру­зо­ви­ка селёдоч­ных голов для со­зре­ва­ю­ще­го ан­тро­по­и­да, не­удо­вле­творённого же­лу­доч­но. (31)Ко­мис­сия пи­са­ла отчёт, а ин­сти­тут в стра­хе ждал даль­ней­ших со­бы­тий. (32)Со­се­ди Вы­бе­гал­лы по этажу брали от­пус­ка за свой счёт.

А. и Б. Стру­гац­кие. «По­не­дель­ник на­чи­на­ет­ся в суб­бо­ту». 1965 г.

(1)Ровно в три часа, в со­от­вет­ствии с тру­до­вым за­ко­но­да­тель­ством, принёс ключи док­тор наук Ам­вро­сий Ам­бру­а­зо­вич Вы­бе­гал­ло. (2)Он был в ва­лен­ках, под­ши­тых кожей, в па­ху­чем из­воз­чиц­ком ту­лу­пе, из под­ня­то­го во­рот­ни­ка тор­ча­ла

вперёд се­до­ва­тая не­чи­стая бо­ро­да. (3)Во­ло­сы он стриг под гор­шок, так что никто ни­ко­гда не видел его ушей.

(4)– Эта… – ска­зал он, при­бли­жа­ясь. – (5)У меня там, се­год­ня, может, кто вы­лу­пит­ся. (6)В ла­бо­ра­то­рии, зна­чить. (7)Надо бы, эта, при­смот­реть. (8)Я ему там за­па­сов на­ло­жил, эта, хлеб­ца, зна­чить, бу­ха­нок пять, ну там от­ру­бей па­ре­ных, два ведра об­ра­ту. (9)Ну а как всё, эта, поест, ки­дать­ся начнёт, зна­чить. (10)Так ты мне, мон шер, того, бряк­ни, милый.

(11)Он по­ло­жил пе­ре­до мной связ­ку ам­бар­ных клю­чей и в каком-то за­труд­не­нии от­крыл рот, уста­вясь на меня. (12)Глаза у него были про­зрач­ные, в бо­ро­де тор­ча­ло пшено.

(13)– Куда бряк­нуть-та? – спро­сил я.

(14)Очень я его не любил. (15)Был он циник, и был он дурак.

(16)Ра­бо­ту, ко­то­рой он за­ни­мал­ся за три­ста пять­де­сят руб­лей в месяц, можно было бы смело на­звать ев­ге­ни­кой, но никто её так не на­зы­вал – бо­я­лись свя­зы­вать­ся. (17)Этот Вы­бе­гал­ло за­яв­лял, что все беды, эта, от не­удо­воль­ствия про­ис­те­ка­ют, и ежели, зна­чить, дать че­ло­ве­ку всё – хлеб­ца, зна­чить, от­ру­бей па­ре­ных, – то и будет не че­ло­век, а ангел. (18)Не­хит­рую эту идею он про­би­вал

вся­че­ски, раз­ма­хи­вая то­ма­ми клас­си­ков, из ко­то­рых с не­опи­су­е­мым про­сто­ду­ши­ем вы­ди­рал с кро­вью ци­та­ты, опус­кая и вы­ма­ры­вая всё, что ему не под­хо­ди­ло. (19)В своё время Учёный совет дрог­нул под на­тис­ком этой не­удер­жи­мой, даже какой-то пер­во­быт­ной де­ма­го­гии, и тема Вы­бе­гал­лы была вклю­че­на в план. (20)Дей­ствуя стро­го по этому плану, ста­ра­тель­но из­ме­ряя свои

до­сти­же­ния в про­цен­тах вы­пол­не­ния и ни­ко­гда не за­бы­вая о ре­жи­ме эко­но­мии, уве­ли­че­нии обо­ра­чи­ва­е­мо­сти, а также о связи с жиз­нью, Вы­бе­гал­ло за­ло­жил три экс­пе­ри­мен­таль­ные мо­де­ли: мо­дель Че­ло­ве­ка, не­удо­вле­творённого пол­но­стью, мо­дель Че­ло­ве­ка, не­удо­вле­творённого же­лу­доч­но, мо­дель Че­ло­ве­ка, пол­но­стью удо­вле­творённого. (21)Пол­но­стью не­удо­вле­творённый ан­тро­по­ид по­спел пер­вым – он вы­вел­ся две не­де­ли назад. (22)Это жал­кое су­ще­ство, по­кры­тое яз­ва­ми, как Иов, по­лу­раз­ло­жив­ше­е­ся, му­чи­мое всеми из­вест­ны­ми и не­из­вест­ны­ми бо­лез­ня­ми, стра­да­ю­щее от хо­ло­да и жары од­но­вре­мен­но, вы­ва­ли­лось в ко­ри­дор, огла­си­ло ин­сти­тут се­ри­ей не­чле­но­раз­дель­ных жалоб и из­дох­ло. (23)Вы­бе­гал­ло тор­же­ство­вал. (24)Те­перь можно счи­тать до­ка­зан­ным, что ежели че­ло­ве­ка не кор­мить, не поить и не ле­чить, то он, эта, будет, зна­чить, не­счаст­ным и даже, может, помрёт. (25)Как вот этот помер. (26)Учёный совет ужас­нул­ся. (27)Затея Вы­бе­гал­лы обо­ра­чи­ва­лась какой-то жут­кой сто­ро­ной. (28)Была со­зда­на ко­мис­сия для про­вер­ки ра­бо­ты Вы­бе­гал­лы. (29)Но тот, не рас­те­ряв­шись, пред­ста­вил две справ­ки, из коих сле­до­ва­ло, во-пер­вых, что трое ла­бо­ран­тов его ла­бо­ра­то­рии еже­год­но вы­ез­жа­ют ра­бо­тать в под­шеф­ный сов­хоз, и, во-вто­рых, что он, Вы­бе­гал­ло, не­ко­гда был уз­ни­ком ца­риз­ма, а те­перь ре­гу­ляр­но чи­та­ет по­пу­ляр­ные лек­ции в го­род­ском лек­то­рии и на пе­ри­фе­рии. (30)И пока оше­ломлённая ко­мис­сия пы­та­лась разо­брать­ся в ло­ги­ке про­ис­хо­дя­ще­го, он не­то­роп­ли­во вывез с под­шеф­но­го ры­б­за­во­да (в по­ряд­ке связи с про­из­вод­ством) че­ты­ре гру­зо­ви­ка селёдоч­ных голов для со­зре­ва­ю­ще­го ан­тро­по­и­да, не­удо­вле­творённого же­лу­доч­но. (31)Ко­мис­сия пи­са­ла отчёт, а ин­сти­тут в стра­хе ждал даль­ней­ших со­бы­тий. (32)Со­се­ди Вы­бе­гал­лы по этажу брали от­пус­ка за свой счёт.

А. и Б. Стру­гац­кие. «По­не­дель­ник на­чи­на­ет­ся в суб­бо­ту». 1965 г.

(1)Ровно в три часа, в со­от­вет­ствии с тру­до­вым за­ко­но­да­тель­ством, принёс ключи док­тор наук Ам­вро­сий Ам­бру­а­зо­вич Вы­бе­гал­ло. (2)Он был в ва­лен­ках, под­ши­тых кожей, в па­ху­чем из­воз­чиц­ком ту­лу­пе, из под­ня­то­го во­рот­ни­ка тор­ча­ла

вперёд се­до­ва­тая не­чи­стая бо­ро­да. (3)Во­ло­сы он стриг под гор­шок, так что никто ни­ко­гда не видел его ушей.

(4)– Эта… – ска­зал он, при­бли­жа­ясь. – (5)У меня там, се­год­ня, может, кто вы­лу­пит­ся. (6)В ла­бо­ра­то­рии, зна­чить. (7)Надо бы, эта, при­смот­реть. (8)Я ему там за­па­сов на­ло­жил, эта, хлеб­ца, зна­чить, бу­ха­нок пять, ну там от­ру­бей па­ре­ных, два ведра об­ра­ту. (9)Ну а как всё, эта, поест, ки­дать­ся начнёт, зна­чить. (10)Так ты мне, мон шер, того, бряк­ни, милый.

(11)Он по­ло­жил пе­ре­до мной связ­ку ам­бар­ных клю­чей и в каком-то за­труд­не­нии от­крыл рот, уста­вясь на меня. (12)Глаза у него были про­зрач­ные, в бо­ро­де тор­ча­ло пшено.

(13)– Куда бряк­нуть-та? – спро­сил я.

(14)Очень я его не любил. (15)Был он циник, и был он дурак.

(16)Ра­бо­ту, ко­то­рой он за­ни­мал­ся за три­ста пять­де­сят руб­лей в месяц, можно было бы смело на­звать ев­ге­ни­кой, но никто её так не на­зы­вал – бо­я­лись свя­зы­вать­ся. (17)Этот Вы­бе­гал­ло за­яв­лял, что все беды, эта, от не­удо­воль­ствия про­ис­те­ка­ют, и ежели, зна­чить, дать че­ло­ве­ку всё – хлеб­ца, зна­чить, от­ру­бей па­ре­ных, – то и будет не че­ло­век, а ангел. (18)Не­хит­рую эту идею он про­би­вал

вся­че­ски, раз­ма­хи­вая то­ма­ми клас­си­ков, из ко­то­рых с не­опи­су­е­мым про­сто­ду­ши­ем вы­ди­рал с кро­вью ци­та­ты, опус­кая и вы­ма­ры­вая всё, что ему не под­хо­ди­ло. (19)В своё время Учёный совет дрог­нул под на­тис­ком этой не­удер­жи­мой, даже какой-то пер­во­быт­ной де­ма­го­гии, и тема Вы­бе­гал­лы была вклю­че­на в план. (20)Дей­ствуя стро­го по этому плану, ста­ра­тель­но из­ме­ряя свои

до­сти­же­ния в про­цен­тах вы­пол­не­ния и ни­ко­гда не за­бы­вая о ре­жи­ме эко­но­мии, уве­ли­че­нии обо­ра­чи­ва­е­мо­сти, а также о связи с жиз­нью, Вы­бе­гал­ло за­ло­жил три экс­пе­ри­мен­таль­ные мо­де­ли: мо­дель Че­ло­ве­ка, не­удо­вле­творённого пол­но­стью, мо­дель Че­ло­ве­ка, не­удо­вле­творённого же­лу­доч­но, мо­дель Че­ло­ве­ка, пол­но­стью удо­вле­творённого. (21)Пол­но­стью не­удо­вле­творённый ан­тро­по­ид по­спел пер­вым – он вы­вел­ся две не­де­ли назад. (22)Это жал­кое су­ще­ство, по­кры­тое яз­ва­ми, как Иов, по­лу­раз­ло­жив­ше­е­ся, му­чи­мое всеми из­вест­ны­ми и не­из­вест­ны­ми бо­лез­ня­ми, стра­да­ю­щее от хо­ло­да и жары од­но­вре­мен­но, вы­ва­ли­лось в ко­ри­дор, огла­си­ло ин­сти­тут се­ри­ей не­чле­но­раз­дель­ных жалоб и из­дох­ло. (23)Вы­бе­гал­ло тор­же­ство­вал. (24)Те­перь можно счи­тать до­ка­зан­ным, что ежели че­ло­ве­ка не кор­мить, не поить и не ле­чить, то он, эта, будет, зна­чить, не­счаст­ным и даже, может, помрёт. (25)Как вот этот помер. (26)Учёный совет ужас­нул­ся. (27)Затея Вы­бе­гал­лы обо­ра­чи­ва­лась какой-то жут­кой сто­ро­ной. (28)Была со­зда­на ко­мис­сия для про­вер­ки ра­бо­ты Вы­бе­гал­лы. (29)Но тот, не рас­те­ряв­шись, пред­ста­вил две справ­ки, из коих сле­до­ва­ло, во-пер­вых, что трое ла­бо­ран­тов его ла­бо­ра­то­рии еже­год­но вы­ез­жа­ют ра­бо­тать в под­шеф­ный сов­хоз, и, во-вто­рых, что он, Вы­бе­гал­ло, не­ко­гда был уз­ни­ком ца­риз­ма, а те­перь ре­гу­ляр­но чи­та­ет по­пу­ляр­ные лек­ции в го­род­ском лек­то­рии и на пе­ри­фе­рии. (30)И пока оше­ломлённая ко­мис­сия пы­та­лась разо­брать­ся в ло­ги­ке про­ис­хо­дя­ще­го, он не­то­роп­ли­во вывез с под­шеф­но­го ры­б­за­во­да (в по­ряд­ке связи с про­из­вод­ством) че­ты­ре гру­зо­ви­ка селёдоч­ных голов для со­зре­ва­ю­ще­го ан­тро­по­и­да, не­удо­вле­творённого же­лу­доч­но. (31)Ко­мис­сия пи­са­ла отчёт, а ин­сти­тут в стра­хе ждал даль­ней­ших со­бы­тий. (32)Со­се­ди Вы­бе­гал­лы по этажу брали от­пус­ка за свой счёт.

А. и Б. Стру­гац­кие. «По­не­дель­ник на­чи­на­ет­ся в суб­бо­ту». 1965 г.

(1)Так и по­се­лил­ся я у Матрёны Ва­си­льев­ны. (2)Ком­на­ты мы не де­ли­ли. (3)Её кро­вать была в двер­ном углу у печки, а я свою рас­кла­душ­ку раз­вер­нул у окна и, от­тес­няя от света лю­би­мые Матрёнины фи­ку­сы, ещё у од­но­го окна по­ста­вил сто­лик. (4)Элек­три­че­ство же в де­рев­не было – его ещё в два­дца­тые годы под­тя­ну­ли от Ша­ту­ры. (5)В га­зе­тах пи­са­ли тогда «лам­поч­ки Ильи­ча», а му­жи­ки, глаза та­ра­ща, го­во­ри­ли: «Царь Огонь!»

(6)Может, кому из де­рев­ни, кто по­бо­га­че, изба Матрёны и не ка­за­лась доб­ро­жи­лой, нам же с ней в ту осень и зиму впол­не была хо­ро­ша: от до­ждей она ещё не про­те­ка­ла и вет­ра­ми студёными вы­ду­ва­ло из неё печ­ное грево не сразу, лишь под утро, осо­бен­но тогда, когда дул ветер с про­ху­див­шей­ся сто­ро­ны.

(7)Кроме Матрёны и меня, жили в избе ещё – кошка, мыши

и та­ра­ка­ны.

(8)Кошка была не­мо­ло­да, а глав­ное – кол­че­но­га. (9)Она из жа­ло­сти была Матрёной по­до­бра­на и при­жи­лась. (10)Хотя она и хо­ди­ла на четырёх ногах, но силь­но при­хра­мы­ва­ла: одну ногу она бе­рег­ла, боль­ная была нога. (11)Когда кошка пры­га­ла с печи на пол, звук ка­са­ния её о пол не был ко­ша­че-мягок, как у

всех, а – силь­ный од­но­вре­мен­ный удар трёх ног: туп! – такой силь­ный удар, что я не сразу при­вык, вздра­ги­вал. (12)Это она три ноги под­став­ля­ла разом, чтоб убе­речь четвёртую.

(13)Но не по­то­му были мыши в избе, что кол­че­но­гая кошка с ними не справ­ля­лась: она как мол­ния за ними пры­га­ла в угол и вы­но­си­ла в зубах. (14)А не­до­ступ­ны были мыши для кошки из-за того, что кто-то когда-то, ещё по хо­ро­шей жизни, окле­ил Матрёнину избу рифлёными зе­ле­но­ва­ты­ми обо­я­ми, да не про­сто в

слой, а в пять слоёв. (15)Друг с дру­гом обои скле­и­лись хо­ро­шо, от стены же во мно­гих ме­стах от­ста­ли – и по­лу­чи­лась как бы внут­рен­няя шкура на избе. (16)Между брёвнами избы и обой­ной шку­рой мыши и про­де­ла­ли себе ходы и нагло шур­ша­ли, бегая по ним даже и под по­тол­ком. (17)Кошка сер­ди­то смот­ре­ла

вслед их шур­ша­нью, а до­стать не могла.

(18)Ино­гда ела кошка и та­ра­ка­нов, но от них ей ста­но­ви­лось не­хо­ро­шо. (19)Един­ствен­ное, что та­ра­ка­ны ува­жа­ли, это чер­ту­пе­ре­го­род­ки, от­де­ляв­шей устье рус­ской печи и ку­хонь­ку от чи­стой избы. (20)В чи­стую избу они не пе­ре­пол­за­ли. (21)Зато в ку­хонь­ке по ночам ки­ше­ли, и, если позд­но ве­че­ром, зайдя ис­пить воды, я за­жи­гал там лам­поч­ку, пол весь, и ска­мья боль­шая, и даже стена были чуть не сплошь бу­ры­ми и ше­ве­ли­лись. (22)При­но­сил я из хи­ми­че­ско­го ка­би­не­та буры, и, сме­ши­вая с те­стом, мы их тра­ви­ли. (23)Та­ра­ка­нов ме­не­ло, но Матрёна бо­я­лась

отра­вить вме­сте с ними и кошку. (24)Мы пре­кра­ща­ли под­сып­ку яда, и та­ра­ка­ны пло­ди­лись вновь.

(25)По ночам, когда Матрёна уже спала, а я за­ни­мал­ся за сто­лом, – ред­кое быст­рое шур­ша­ние мышей под обо­я­ми по­кры­ва­лось слит­ным, еди­ным, не­пре­рыв­ным, как да­ле­кий шум оке­а­на, шо­ро­хом та­ра­ка­нов за пе­ре­го­род­кой. (26)Но я свык­ся с ним, ибо в нём не было ни­че­го злого, в нём не было лжи. (27)Шур­ша­нье их – была их жизнь.

(28)И с гру­бой пла­кат­ной кра­са­ви­цей я свык­ся, ко­то­рая со стены по­сто­ян­но про­тя­ги­ва­ла мне Бе­лин­ско­го, Пан­фе­ро­ва и ещё стопу каких-то книг, но – мол­ча­ла. (29)Я со всем свык­ся, что было в избе Матрёны.

(30)Матрёна вста­ва­ла в че­ты­ре-пять утра. (31)Хо­ди­кам Матрёниным было два­дцать семь лет, как куп­ле­ны в сель­по. (32)Все­гда они шли вперёд, и Матрёна не бес­по­ко­и­лась – лишь бы не от­ста­ва­ли, чтоб утром не за­позд­нить­ся. (33)Она вклю­ча­ла лам­поч­ку за ку­хон­ной пе­ре­го­род­кой и тихо, веж­ли­во, ста­ра­ясь не шу­меть, то­пи­ла рус­скую печь, хо­ди­ла доить козу (все жи­во­ты её были – одна

эта гряз­но-белая кри­во­ро­гая коза) , по воду хо­ди­ла и ва­ри­ла в трёх чу­гун­ках: один чу­гу­нок – мне, один – себе, один – козе. (34)Козе она вы­би­ра­ла из под­по­лья самую мел­кую кар­тош­ку, себе – мел­кую, а мне – с ку­ри­ное яйцо. (35)Круп­ной же кар­тош­ки ого­род её пес­ча­ный, с до­во­ен­ных лет не удоб­рен­ный и все­гда за­са­жи­ва­е­мый кар­тош­кой, кар­тош­кой и кар­тош­кой, – круп­ной не давал.

(36)Мне почти не слы­ша­лись её утрен­ние хло­по­ты. (37)Я спал долго, про­сы­пал­ся на позд­нем зим­нем свету и по­тя­ги­вал­ся, вы­со­вы­вая го­ло­ву из-под оде­я­ла и ту­лу­па. (38)Они да ещё ла­гер­ная те­ло­грей­ка на ногах, а снизу мешок, на­би­тый со­ло­мой, хра­ни­ли мне тепло даже в те ночи, когда стужа тол­ка­лась с се­ве­ра в наши хилые окон­ца. (39)Услы­шав за пе­ре­го­род­кой сдер­жан­ный шумок, я вся­кий раз раз­ме­рен­но го­во­рил:

(40)– Доб­рое утро, Матрёна Ва­си­льев­на!

(41)И все­гда одни и те же доб­ро­же­ла­тель­ные слова раз­да­ва­лись мне из-за пе­ре­го­род­ки. (42)Они на­чи­на­лись каким-то низ­ким теп­лым мур­ча­ни­ем, как у ба­бу­шек в сказ­ках:

(43)– М-м-мм... также и вам!

(44)И не­мно­го по­го­дя:

(45)– А зав­трак вам при­спе-ел.

А. Сол­же­ни­цын. «Матрёнин двор». 1959"1960 гг.

(1)Так и по­се­лил­ся я у Матрёны Ва­си­льев­ны. (2)Ком­на­ты мы не де­ли­ли. (3)Её кро­вать была в двер­ном углу у печки, а я свою рас­кла­душ­ку раз­вер­нул у окна и, от­тес­няя от света лю­би­мые Матрёнины фи­ку­сы, ещё у од­но­го окна по­ста­вил сто­лик. (4)Элек­три­че­ство же в де­рев­не было – его ещё в два­дца­тые годы под­тя­ну­ли от Ша­ту­ры. (5)В га­зе­тах пи­са­ли тогда «лам­поч­ки Ильи­ча», а му­жи­ки, глаза та­ра­ща, го­во­ри­ли: «Царь Огонь!»

(6)Может, кому из де­рев­ни, кто по­бо­га­че, изба Матрёны и не ка­за­лась доб­ро­жи­лой, нам же с ней в ту осень и зиму впол­не была хо­ро­ша: от до­ждей она ещё не про­те­ка­ла и вет­ра­ми студёными вы­ду­ва­ло из неё печ­ное грево не сразу, лишь под утро, осо­бен­но тогда, когда дул ветер с про­ху­див­шей­ся сто­ро­ны.

(7)Кроме Матрёны и меня, жили в избе ещё – кошка, мыши

и та­ра­ка­ны.

(8)Кошка была не­мо­ло­да, а глав­ное – кол­че­но­га. (9)Она из жа­ло­сти была Матрёной по­до­бра­на и при­жи­лась. (10)Хотя она и хо­ди­ла на четырёх ногах, но силь­но при­хра­мы­ва­ла: одну ногу она бе­рег­ла, боль­ная была нога. (11)Когда кошка пры­га­ла с печи на пол, звук ка­са­ния её о пол не был ко­ша­че-мягок, как у

всех, а – силь­ный од­но­вре­мен­ный удар трёх ног: туп! – такой силь­ный удар, что я не сразу при­вык, вздра­ги­вал. (12)Это она три ноги под­став­ля­ла разом, чтоб убе­речь четвёртую.

(13)Но не по­то­му были мыши в избе, что кол­че­но­гая кошка с ними не справ­ля­лась: она как мол­ния за ними пры­га­ла в угол и вы­но­си­ла в зубах. (14)А не­до­ступ­ны были мыши для кошки из-за того, что кто-то когда-то, ещё по хо­ро­шей жизни, окле­ил Матрёнину избу рифлёными зе­ле­но­ва­ты­ми обо­я­ми, да не про­сто в

слой, а в пять слоёв. (15)Друг с дру­гом обои скле­и­лись хо­ро­шо, от стены же во мно­гих ме­стах от­ста­ли – и по­лу­чи­лась как бы внут­рен­няя шкура на избе. (16)Между брёвнами избы и обой­ной шку­рой мыши и про­де­ла­ли себе ходы и нагло шур­ша­ли, бегая по ним даже и под по­тол­ком. (17)Кошка сер­ди­то смот­ре­ла

вслед их шур­ша­нью, а до­стать не могла.

(18)Ино­гда ела кошка и та­ра­ка­нов, но от них ей ста­но­ви­лось не­хо­ро­шо. (19)Един­ствен­ное, что та­ра­ка­ны ува­жа­ли, это чер­ту­пе­ре­го­род­ки, от­де­ляв­шей устье рус­ской печи и ку­хонь­ку от чи­стой избы. (20)В чи­стую избу они не пе­ре­пол­за­ли. (21)Зато в ку­хонь­ке по ночам ки­ше­ли, и, если позд­но ве­че­ром, зайдя ис­пить воды, я за­жи­гал там лам­поч­ку, пол весь, и ска­мья боль­шая, и даже стена были чуть не сплошь бу­ры­ми и ше­ве­ли­лись. (22)При­но­сил я из хи­ми­че­ско­го ка­би­не­та буры, и, сме­ши­вая с те­стом, мы их тра­ви­ли. (23)Та­ра­ка­нов ме­не­ло, но Матрёна бо­я­лась

отра­вить вме­сте с ними и кошку. (24)Мы пре­кра­ща­ли под­сып­ку яда, и та­ра­ка­ны пло­ди­лись вновь.

(25)По ночам, когда Матрёна уже спала, а я за­ни­мал­ся за сто­лом, – ред­кое быст­рое шур­ша­ние мышей под обо­я­ми по­кры­ва­лось слит­ным, еди­ным, не­пре­рыв­ным, как да­ле­кий шум оке­а­на, шо­ро­хом та­ра­ка­нов за пе­ре­го­род­кой. (26)Но я свык­ся с ним, ибо в нём не было ни­че­го злого, в нём не было лжи. (27)Шур­ша­нье их – была их жизнь.

(28)И с гру­бой пла­кат­ной кра­са­ви­цей я свык­ся, ко­то­рая со стены по­сто­ян­но про­тя­ги­ва­ла мне Бе­лин­ско­го, Пан­фе­ро­ва и ещё стопу каких-то книг, но – мол­ча­ла. (29)Я со всем свык­ся, что было в избе Матрёны.

(30)Матрёна вста­ва­ла в че­ты­ре-пять утра. (31)Хо­ди­кам Матрёниным было два­дцать семь лет, как куп­ле­ны в сель­по. (32)Все­гда они шли вперёд, и Матрёна не бес­по­ко­и­лась – лишь бы не от­ста­ва­ли, чтоб утром не за­позд­нить­ся. (33)Она вклю­ча­ла лам­поч­ку за ку­хон­ной пе­ре­го­род­кой и тихо, веж­ли­во, ста­ра­ясь не шу­меть, то­пи­ла рус­скую печь, хо­ди­ла доить козу (все жи­во­ты её были – одна

эта гряз­но-белая кри­во­ро­гая коза) , по воду хо­ди­ла и ва­ри­ла в трёх чу­гун­ках: один чу­гу­нок – мне, один – себе, один – козе. (34)Козе она вы­би­ра­ла из под­по­лья самую мел­кую кар­тош­ку, себе – мел­кую, а мне – с ку­ри­ное яйцо. (35)Круп­ной же кар­тош­ки ого­род её пес­ча­ный, с до­во­ен­ных лет не удоб­рен­ный и все­гда за­са­жи­ва­е­мый кар­тош­кой, кар­тош­кой и кар­тош­кой, – круп­ной не давал.

(36)Мне почти не слы­ша­лись её утрен­ние хло­по­ты. (37)Я спал долго, про­сы­пал­ся на позд­нем зим­нем свету и по­тя­ги­вал­ся, вы­со­вы­вая го­ло­ву из-под оде­я­ла и ту­лу­па. (38)Они да ещё ла­гер­ная те­ло­грей­ка на ногах, а снизу мешок, на­би­тый со­ло­мой, хра­ни­ли мне тепло даже в те ночи, когда стужа тол­ка­лась с се­ве­ра в наши хилые окон­ца. (39)Услы­шав за пе­ре­го­род­кой сдер­жан­ный шумок, я вся­кий раз раз­ме­рен­но го­во­рил:

(40)– Доб­рое утро, Матрёна Ва­си­льев­на!

(41)И все­гда одни и те же доб­ро­же­ла­тель­ные слова раз­да­ва­лись мне из-за пе­ре­го­род­ки. (42)Они на­чи­на­лись каким-то низ­ким теп­лым мур­ча­ни­ем, как у ба­бу­шек в сказ­ках:

(43)– М-м-мм... также и вам!

(44)И не­мно­го по­го­дя:

(45)– А зав­трак вам при­спе-ел.

А. Сол­же­ни­цын. «Матрёнин двор». 1959"1960 гг.

(1)Так и по­се­лил­ся я у Матрёны Ва­си­льев­ны. (2)Ком­на­ты мы не де­ли­ли. (3)Её кро­вать была в двер­ном углу у печки, а я свою рас­кла­душ­ку раз­вер­нул у окна и, от­тес­няя от света лю­би­мые Матрёнины фи­ку­сы, ещё у од­но­го окна по­ста­вил сто­лик. (4)Элек­три­че­ство же в де­рев­не было – его ещё в два­дца­тые годы под­тя­ну­ли от Ша­ту­ры. (5)В га­зе­тах пи­са­ли тогда «лам­поч­ки Ильи­ча», а му­жи­ки, глаза та­ра­ща, го­во­ри­ли: «Царь Огонь!»

(6)Может, кому из де­рев­ни, кто по­бо­га­че, изба Матрёны и не ка­за­лась доб­ро­жи­лой, нам же с ней в ту осень и зиму впол­не была хо­ро­ша: от до­ждей она ещё не про­те­ка­ла и вет­ра­ми студёными вы­ду­ва­ло из неё печ­ное грево не сразу, лишь под утро, осо­бен­но тогда, когда дул ветер с про­ху­див­шей­ся сто­ро­ны.

(7)Кроме Матрёны и меня, жили в избе ещё – кошка, мыши

и та­ра­ка­ны.

(8)Кошка была не­мо­ло­да, а глав­ное – кол­че­но­га. (9)Она из жа­ло­сти была Матрёной по­до­бра­на и при­жи­лась. (10)Хотя она и хо­ди­ла на четырёх ногах, но силь­но при­хра­мы­ва­ла: одну ногу она бе­рег­ла, боль­ная была нога. (11)Когда кошка пры­га­ла с печи на пол, звук ка­са­ния её о пол не был ко­ша­че-мягок, как у

всех, а – силь­ный од­но­вре­мен­ный удар трёх ног: туп! – такой силь­ный удар, что я не сразу при­вык, вздра­ги­вал. (12)Это она три ноги под­став­ля­ла разом, чтоб убе­речь четвёртую.

(13)Но не по­то­му были мыши в избе, что кол­че­но­гая кошка с ними не справ­ля­лась: она как мол­ния за ними пры­га­ла в угол и вы­но­си­ла в зубах. (14)А не­до­ступ­ны были мыши для кошки из-за того, что кто-то когда-то, ещё по хо­ро­шей жизни, окле­ил Матрёнину избу рифлёными зе­ле­но­ва­ты­ми обо­я­ми, да не про­сто в

слой, а в пять слоёв. (15)Друг с дру­гом обои скле­и­лись хо­ро­шо, от стены же во мно­гих ме­стах от­ста­ли – и по­лу­чи­лась как бы внут­рен­няя шкура на избе. (16)Между брёвнами избы и обой­ной шку­рой мыши и про­де­ла­ли себе ходы и нагло шур­ша­ли, бегая по ним даже и под по­тол­ком. (17)Кошка сер­ди­то смот­ре­ла

вслед их шур­ша­нью, а до­стать не могла.

(18)Ино­гда ела кошка и та­ра­ка­нов, но от них ей ста­но­ви­лось не­хо­ро­шо. (19)Един­ствен­ное, что та­ра­ка­ны ува­жа­ли, это чер­ту­пе­ре­го­род­ки, от­де­ляв­шей устье рус­ской печи и ку­хонь­ку от чи­стой избы. (20)В чи­стую избу они не пе­ре­пол­за­ли. (21)Зато в ку­хонь­ке по ночам ки­ше­ли, и, если позд­но ве­че­ром, зайдя ис­пить воды, я за­жи­гал там лам­поч­ку, пол весь, и ска­мья боль­шая, и даже стена были чуть не сплошь бу­ры­ми и ше­ве­ли­лись. (22)При­но­сил я из хи­ми­че­ско­го ка­би­не­та буры, и, сме­ши­вая с те­стом, мы их тра­ви­ли. (23)Та­ра­ка­нов ме­не­ло, но Матрёна бо­я­лась

отра­вить вме­сте с ними и кошку. (24)Мы пре­кра­ща­ли под­сып­ку яда, и та­ра­ка­ны пло­ди­лись вновь.

(25)По ночам, когда Матрёна уже спала, а я за­ни­мал­ся за сто­лом, – ред­кое быст­рое шур­ша­ние мышей под обо­я­ми по­кры­ва­лось слит­ным, еди­ным, не­пре­рыв­ным, как да­ле­кий шум оке­а­на, шо­ро­хом та­ра­ка­нов за пе­ре­го­род­кой. (26)Но я свык­ся с ним, ибо в нём не было ни­че­го злого, в нём не было лжи. (27)Шур­ша­нье их – была их жизнь.

(28)И с гру­бой пла­кат­ной кра­са­ви­цей я свык­ся, ко­то­рая со стены по­сто­ян­но про­тя­ги­ва­ла мне Бе­лин­ско­го, Пан­фе­ро­ва и ещё стопу каких-то книг, но – мол­ча­ла. (29)Я со всем свык­ся, что было в избе Матрёны.

(30)Матрёна вста­ва­ла в че­ты­ре-пять утра. (31)Хо­ди­кам Матрёниным было два­дцать семь лет, как куп­ле­ны в сель­по. (32)Все­гда они шли вперёд, и Матрёна не бес­по­ко­и­лась – лишь бы не от­ста­ва­ли, чтоб утром не за­позд­нить­ся. (33)Она вклю­ча­ла лам­поч­ку за ку­хон­ной пе­ре­го­род­кой и тихо, веж­ли­во, ста­ра­ясь не шу­меть, то­пи­ла рус­скую печь, хо­ди­ла доить козу (все жи­во­ты её были – одна

эта гряз­но-белая кри­во­ро­гая коза) , по воду хо­ди­ла и ва­ри­ла в трёх чу­гун­ках: один чу­гу­нок – мне, один – себе, один – козе. (34)Козе она вы­би­ра­ла из под­по­лья самую мел­кую кар­тош­ку, себе – мел­кую, а мне – с ку­ри­ное яйцо. (35)Круп­ной же кар­тош­ки ого­род её пес­ча­ный, с до­во­ен­ных лет не удоб­рен­ный и все­гда за­са­жи­ва­е­мый кар­тош­кой, кар­тош­кой и кар­тош­кой, – круп­ной не давал.

(36)Мне почти не слы­ша­лись её утрен­ние хло­по­ты. (37)Я спал долго, про­сы­пал­ся на позд­нем зим­нем свету и по­тя­ги­вал­ся, вы­со­вы­вая го­ло­ву из-под оде­я­ла и ту­лу­па. (38)Они да ещё ла­гер­ная те­ло­грей­ка на ногах, а снизу мешок, на­би­тый со­ло­мой, хра­ни­ли мне тепло даже в те ночи, когда стужа тол­ка­лась с се­ве­ра в наши хилые окон­ца. (39)Услы­шав за пе­ре­го­род­кой сдер­жан­ный шумок, я вся­кий раз раз­ме­рен­но го­во­рил:

(40)– Доб­рое утро, Матрёна Ва­си­льев­на!

(41)И все­гда одни и те же доб­ро­же­ла­тель­ные слова раз­да­ва­лись мне из-за пе­ре­го­род­ки. (42)Они на­чи­на­лись каким-то низ­ким теп­лым мур­ча­ни­ем, как у ба­бу­шек в сказ­ках:

(43)– М-м-мм... также и вам!

(44)И не­мно­го по­го­дя:

(45)– А зав­трак вам при­спе-ел.

А. Сол­же­ни­цын. «Матрёнин двор». 1959"1960 гг.

(1)Так и по­се­лил­ся я у Матрёны Ва­си­льев­ны. (2)Ком­на­ты мы не де­ли­ли. (3)Её кро­вать была в двер­ном углу у печки, а я свою рас­кла­душ­ку раз­вер­нул у окна и, от­тес­няя от света лю­би­мые Матрёнины фи­ку­сы, ещё у од­но­го окна по­ста­вил сто­лик. (4)Элек­три­че­ство же в де­рев­не было – его ещё в два­дца­тые годы под­тя­ну­ли от Ша­ту­ры. (5)В га­зе­тах пи­са­ли тогда «лам­поч­ки Ильи­ча», а му­жи­ки, глаза та­ра­ща, го­во­ри­ли: «Царь Огонь!»

(6)Может, кому из де­рев­ни, кто по­бо­га­че, изба Матрёны и не ка­за­лась доб­ро­жи­лой, нам же с ней в ту осень и зиму впол­не была хо­ро­ша: от до­ждей она ещё не про­те­ка­ла и вет­ра­ми студёными вы­ду­ва­ло из неё печ­ное грево не сразу, лишь под утро, осо­бен­но тогда, когда дул ветер с про­ху­див­шей­ся сто­ро­ны.

(7)Кроме Матрёны и меня, жили в избе ещё – кошка, мыши

и та­ра­ка­ны.

(8)Кошка была не­мо­ло­да, а глав­ное – кол­че­но­га. (9)Она из жа­ло­сти была Матрёной по­до­бра­на и при­жи­лась. (10)Хотя она и хо­ди­ла на четырёх ногах, но силь­но при­хра­мы­ва­ла: одну ногу она бе­рег­ла, боль­ная была нога. (11)Когда кошка пры­га­ла с печи на пол, звук ка­са­ния её о пол не был ко­ша­че-мягок, как у

всех, а – силь­ный од­но­вре­мен­ный удар трёх ног: туп! – такой силь­ный удар, что я не сразу при­вык, вздра­ги­вал. (12)Это она три ноги под­став­ля­ла разом, чтоб убе­речь четвёртую.

(13)Но не по­то­му были мыши в избе, что кол­че­но­гая кошка с ними не справ­ля­лась: она как мол­ния за ними пры­га­ла в угол и вы­но­си­ла в зубах. (14)А не­до­ступ­ны были мыши для кошки из-за того, что кто-то когда-то, ещё по хо­ро­шей жизни, окле­ил Матрёнину избу рифлёными зе­ле­но­ва­ты­ми обо­я­ми, да не про­сто в

слой, а в пять слоёв. (15)Друг с дру­гом обои скле­и­лись хо­ро­шо, от стены же во мно­гих ме­стах от­ста­ли – и по­лу­чи­лась как бы внут­рен­няя шкура на избе. (16)Между брёвнами избы и обой­ной шку­рой мыши и про­де­ла­ли себе ходы и нагло шур­ша­ли, бегая по ним даже и под по­тол­ком. (17)Кошка сер­ди­то смот­ре­ла

вслед их шур­ша­нью, а до­стать не могла.

(18)Ино­гда ела кошка и та­ра­ка­нов, но от них ей ста­но­ви­лось не­хо­ро­шо. (19)Един­ствен­ное, что та­ра­ка­ны ува­жа­ли, это чер­ту­пе­ре­го­род­ки, от­де­ляв­шей устье рус­ской печи и ку­хонь­ку от чи­стой избы. (20)В чи­стую избу они не пе­ре­пол­за­ли. (21)Зато в ку­хонь­ке по ночам ки­ше­ли, и, если позд­но ве­че­ром, зайдя ис­пить воды, я за­жи­гал там лам­поч­ку, пол весь, и ска­мья боль­шая, и даже стена были чуть не сплошь бу­ры­ми и ше­ве­ли­лись. (22)При­но­сил я из хи­ми­че­ско­го ка­би­не­та буры, и, сме­ши­вая с те­стом, мы их тра­ви­ли. (23)Та­ра­ка­нов ме­не­ло, но Матрёна бо­я­лась

отра­вить вме­сте с ними и кошку. (24)Мы пре­кра­ща­ли под­сып­ку яда, и та­ра­ка­ны пло­ди­лись вновь.

(25)По ночам, когда Матрёна уже спала, а я за­ни­мал­ся за сто­лом, – ред­кое быст­рое шур­ша­ние мышей под обо­я­ми по­кры­ва­лось слит­ным, еди­ным, не­пре­рыв­ным, как да­ле­кий шум оке­а­на, шо­ро­хом та­ра­ка­нов за пе­ре­го­род­кой. (26)Но я свык­ся с ним, ибо в нём не было ни­че­го злого, в нём не было лжи. (27)Шур­ша­нье их – была их жизнь.

(28)И с гру­бой пла­кат­ной кра­са­ви­цей я свык­ся, ко­то­рая со стены по­сто­ян­но про­тя­ги­ва­ла мне Бе­лин­ско­го, Пан­фе­ро­ва и ещё стопу каких-то книг, но – мол­ча­ла. (29)Я со всем свык­ся, что было в избе Матрёны.

(30)Матрёна вста­ва­ла в че­ты­ре-пять утра. (31)Хо­ди­кам Матрёниным было два­дцать семь лет, как куп­ле­ны в сель­по. (32)Все­гда они шли вперёд, и Матрёна не бес­по­ко­и­лась – лишь бы не от­ста­ва­ли, чтоб утром не за­позд­нить­ся. (33)Она вклю­ча­ла лам­поч­ку за ку­хон­ной пе­ре­го­род­кой и тихо, веж­ли­во, ста­ра­ясь не шу­меть, то­пи­ла рус­скую печь, хо­ди­ла доить козу (все жи­во­ты её были – одна

эта гряз­но-белая кри­во­ро­гая коза) , по воду хо­ди­ла и ва­ри­ла в трёх чу­гун­ках: один чу­гу­нок – мне, один – себе, один – козе. (34)Козе она вы­би­ра­ла из под­по­лья самую мел­кую кар­тош­ку, себе – мел­кую, а мне – с ку­ри­ное яйцо. (35)Круп­ной же кар­тош­ки ого­род её пес­ча­ный, с до­во­ен­ных лет не удоб­рен­ный и все­гда за­са­жи­ва­е­мый кар­тош­кой, кар­тош­кой и кар­тош­кой, – круп­ной не давал.

(36)Мне почти не слы­ша­лись её утрен­ние хло­по­ты. (37)Я спал долго, про­сы­пал­ся на позд­нем зим­нем свету и по­тя­ги­вал­ся, вы­со­вы­вая го­ло­ву из-под оде­я­ла и ту­лу­па. (38)Они да ещё ла­гер­ная те­ло­грей­ка на ногах, а снизу мешок, на­би­тый со­ло­мой, хра­ни­ли мне тепло даже в те ночи, когда стужа тол­ка­лась с се­ве­ра в наши хилые окон­ца. (39)Услы­шав за пе­ре­го­род­кой сдер­жан­ный шумок, я вся­кий раз раз­ме­рен­но го­во­рил:

(40)– Доб­рое утро, Матрёна Ва­си­льев­на!

(41)И все­гда одни и те же доб­ро­же­ла­тель­ные слова раз­да­ва­лись мне из-за пе­ре­го­род­ки. (42)Они на­чи­на­лись каким-то низ­ким теп­лым мур­ча­ни­ем, как у ба­бу­шек в сказ­ках:

(43)– М-м-мм... также и вам!

(44)И не­мно­го по­го­дя:

(45)– А зав­трак вам при­спе-ел.

А. Сол­же­ни­цын. «Матрёнин двор». 1959"1960 гг.

(1)Так и по­се­лил­ся я у Матрёны Ва­си­льев­ны. (2)Ком­на­ты мы не де­ли­ли. (3)Её кро­вать была в двер­ном углу у печки, а я свою рас­кла­душ­ку раз­вер­нул у окна и, от­тес­няя от света лю­би­мые Матрёнины фи­ку­сы, ещё у од­но­го окна по­ста­вил сто­лик. (4)Элек­три­че­ство же в де­рев­не было – его ещё в два­дца­тые годы под­тя­ну­ли от Ша­ту­ры. (5)В га­зе­тах пи­са­ли тогда «лам­поч­ки Ильи­ча», а му­жи­ки, глаза та­ра­ща, го­во­ри­ли: «Царь Огонь!»

(6)Может, кому из де­рев­ни, кто по­бо­га­че, изба Матрёны и не ка­за­лась доб­ро­жи­лой, нам же с ней в ту осень и зиму впол­не была хо­ро­ша: от до­ждей она ещё не про­те­ка­ла и вет­ра­ми студёными вы­ду­ва­ло из неё печ­ное грево не сразу, лишь под утро, осо­бен­но тогда, когда дул ветер с про­ху­див­шей­ся сто­ро­ны.

(7)Кроме Матрёны и меня, жили в избе ещё – кошка, мыши

и та­ра­ка­ны.

(8)Кошка была не­мо­ло­да, а глав­ное – кол­че­но­га. (9)Она из жа­ло­сти была Матрёной по­до­бра­на и при­жи­лась. (10)Хотя она и хо­ди­ла на четырёх ногах, но силь­но при­хра­мы­ва­ла: одну ногу она бе­рег­ла, боль­ная была нога. (11)Когда кошка пры­га­ла с печи на пол, звук ка­са­ния её о пол не был ко­ша­че-мягок, как у

всех, а – силь­ный од­но­вре­мен­ный удар трёх ног: туп! – такой силь­ный удар, что я не сразу при­вык, вздра­ги­вал. (12)Это она три ноги под­став­ля­ла разом, чтоб убе­речь четвёртую.

(13)Но не по­то­му были мыши в избе, что кол­че­но­гая кошка с ними не справ­ля­лась: она как мол­ния за ними пры­га­ла в угол и вы­но­си­ла в зубах. (14)А не­до­ступ­ны были мыши для кошки из-за того, что кто-то когда-то, ещё по хо­ро­шей жизни, окле­ил Матрёнину избу рифлёными зе­ле­но­ва­ты­ми обо­я­ми, да не про­сто в

слой, а в пять слоёв. (15)Друг с дру­гом обои скле­и­лись хо­ро­шо, от стены же во мно­гих ме­стах от­ста­ли – и по­лу­чи­лась как бы внут­рен­няя шкура на избе. (16)Между брёвнами избы и обой­ной шку­рой мыши и про­де­ла­ли себе ходы и нагло шур­ша­ли, бегая по ним даже и под по­тол­ком. (17)Кошка сер­ди­то смот­ре­ла

вслед их шур­ша­нью, а до­стать не могла.

(18)Ино­гда ела кошка и та­ра­ка­нов, но от них ей ста­но­ви­лось не­хо­ро­шо. (19)Един­ствен­ное, что та­ра­ка­ны ува­жа­ли, это чер­ту­пе­ре­го­род­ки, от­де­ляв­шей устье рус­ской печи и ку­хонь­ку от чи­стой избы. (20)В чи­стую избу они не пе­ре­пол­за­ли. (21)Зато в ку­хонь­ке по ночам ки­ше­ли, и, если позд­но ве­че­ром, зайдя ис­пить воды, я за­жи­гал там лам­поч­ку, пол весь, и ска­мья боль­шая, и даже стена были чуть не сплошь бу­ры­ми и ше­ве­ли­лись. (22)При­но­сил я из хи­ми­че­ско­го ка­би­не­та буры, и, сме­ши­вая с те­стом, мы их тра­ви­ли. (23)Та­ра­ка­нов ме­не­ло, но Матрёна бо­я­лась

отра­вить вме­сте с ними и кошку. (24)Мы пре­кра­ща­ли под­сып­ку яда, и та­ра­ка­ны пло­ди­лись вновь.

(25)По ночам, когда Матрёна уже спала, а я за­ни­мал­ся за сто­лом, – ред­кое быст­рое шур­ша­ние мышей под обо­я­ми по­кры­ва­лось слит­ным, еди­ным, не­пре­рыв­ным, как да­ле­кий шум оке­а­на, шо­ро­хом та­ра­ка­нов за пе­ре­го­род­кой. (26)Но я свык­ся с ним, ибо в нём не было ни­че­го злого, в нём не было лжи. (27)Шур­ша­нье их – была их жизнь.

(28)И с гру­бой пла­кат­ной кра­са­ви­цей я свык­ся, ко­то­рая со стены по­сто­ян­но про­тя­ги­ва­ла мне Бе­лин­ско­го, Пан­фе­ро­ва и ещё стопу каких-то книг, но – мол­ча­ла. (29)Я со всем свык­ся, что было в избе Матрёны.

(30)Матрёна вста­ва­ла в че­ты­ре-пять утра. (31)Хо­ди­кам Матрёниным было два­дцать семь лет, как куп­ле­ны в сель­по. (32)Все­гда они шли вперёд, и Матрёна не бес­по­ко­и­лась – лишь бы не от­ста­ва­ли, чтоб утром не за­позд­нить­ся. (33)Она вклю­ча­ла лам­поч­ку за ку­хон­ной пе­ре­го­род­кой и тихо, веж­ли­во, ста­ра­ясь не шу­меть, то­пи­ла рус­скую печь, хо­ди­ла доить козу (все жи­во­ты её были – одна

эта гряз­но-белая кри­во­ро­гая коза) , по воду хо­ди­ла и ва­ри­ла в трёх чу­гун­ках: один чу­гу­нок – мне, один – себе, один – козе. (34)Козе она вы­би­ра­ла из под­по­лья самую мел­кую кар­тош­ку, себе – мел­кую, а мне – с ку­ри­ное яйцо. (35)Круп­ной же кар­тош­ки ого­род её пес­ча­ный, с до­во­ен­ных лет не удоб­рен­ный и все­гда за­са­жи­ва­е­мый кар­тош­кой, кар­тош­кой и кар­тош­кой, – круп­ной не давал.

(36)Мне почти не слы­ша­лись её утрен­ние хло­по­ты. (37)Я спал долго, про­сы­пал­ся на позд­нем зим­нем свету и по­тя­ги­вал­ся, вы­со­вы­вая го­ло­ву из-под оде­я­ла и ту­лу­па. (38)Они да ещё ла­гер­ная те­ло­грей­ка на ногах, а снизу мешок, на­би­тый со­ло­мой, хра­ни­ли мне тепло даже в те ночи, когда стужа тол­ка­лась с се­ве­ра в наши хилые окон­ца. (39)Услы­шав за пе­ре­го­род­кой сдер­жан­ный шумок, я вся­кий раз раз­ме­рен­но го­во­рил:

(40)– Доб­рое утро, Матрёна Ва­си­льев­на!

(41)И все­гда одни и те же доб­ро­же­ла­тель­ные слова раз­да­ва­лись мне из-за пе­ре­го­род­ки. (42)Они на­чи­на­лись каким-то низ­ким теп­лым мур­ча­ни­ем, как у ба­бу­шек в сказ­ках:

(43)– М-м-мм... также и вам!

(44)И не­мно­го по­го­дя:

(45)– А зав­трак вам при­спе-ел.

А. Сол­же­ни­цын. «Матрёнин двор». 1959"1960 гг.

(1)Ран­ним утром вто­ро­го но­яб­ря со зве­ро­фер­мы «Мшага» бежал недопёсок На­по­ле­он Тре­тий.

(2)Он бежал не один, а с то­ва­ри­щем – го­лу­бым пес­цом за но­ме­ром сто шест­на­дцать.

(3)Во­об­ще-то за пес­ца­ми сле­ди­ли стро­го, и Прас­ко­вьюш­ка, ко­то­рая их кор­ми­ла, вся­кий раз надёжно про­ве­ря­ла, креп­кие ли на клет­ках крюч­ки. (4)Но в то утро слу­чи­лась не­при­ят­ность: ди­рек­тор зве­ро­фер­мы Не­кра­сов лишил Прас­ко­вьюш­ку пре­мии, ко­то­рая ожи­да­лась к празд­ни­ку.

(5)– Ты про­шлый месяц по­лу­ча­ла, – ска­зал Не­кра­сов. (6)– А

те­перь пус­кай дру­гие.

(7)– Ах вот как! – от­ве­ча­ла Прас­ко­вьюш­ка и за­дох­ну­лась. (8)У неё от гнева даже язык оне­мел. (9)– Себе-то не­бось пре­мию выдал, хоть и про­шлый месяц по­лу­чал! (10)Так про­па­ди ты про­па­дом раз и на­все­гда!

(11)Ди­рек­тор Не­кра­сов про­па­дом, од­на­ко, не про­пал. (12)Он ушёл в ка­би­нет и хлоп­нул две­рью.

(13)Рух­ну­ла пре­мия. (14)Вме­сте с ней рух­ну­ли пред­празд­нич­ные планы. (15)Душа Прас­ко­вьюш­ки ока­ме­не­ла. (16)В жизни она те­перь ви­де­ла два вы­хо­да: пе­рей­ти на дру­гую ра­бо­ту или ки­нуть­ся в омут, чтоб ди­рек­тор знал, кому пре­мию вы­да­вать.

(17)Рав­но­душ­но по­кор­ми­ла она дра­го­цен­ных пес­цов, по­чи­сти­ла клет­ки и в серд­цах так хло­па­ла двер­ка­ми, что звери в клет­ках со­дро­га­лись. (18)Огорчённая до край­но­сти, кляла Прас­ко­вьюш­ка свою судь­бу, всё глуб­же ухо­ди­ла в обиды и пе­ре­жи­ва­ния и на­ко­нец ушла так глу­бо­ко, что впала в какое-то бес­со­зна­тель­ное со­сто­я­ние и две клет­ки за­бы­ла за­пе­реть.

(19)По­до­ждав, когда она уйдёт в теп­луш­ку, На­по­ле­он Тре­тий вы­прыг­нул из клет­ки и рва­нул к за­бо­ру, а за ним по­сле­до­вал изумлённый го­лу­бой песец за но­ме­ром сто шест­на­дцать.

Ю. Ко­валь. «Недопёсок». 1975 г.

(1)Ран­ним утром вто­ро­го но­яб­ря со зве­ро­фер­мы «Мшага» бежал недопёсок На­по­ле­он Тре­тий.

(2)Он бежал не один, а с то­ва­ри­щем – го­лу­бым пес­цом за но­ме­ром сто шест­на­дцать.

(3)Во­об­ще-то за пес­ца­ми сле­ди­ли стро­го, и Прас­ко­вьюш­ка, ко­то­рая их кор­ми­ла, вся­кий раз надёжно про­ве­ря­ла, креп­кие ли на клет­ках крюч­ки. (4)Но в то утро слу­чи­лась не­при­ят­ность: ди­рек­тор зве­ро­фер­мы Не­кра­сов лишил Прас­ко­вьюш­ку пре­мии, ко­то­рая ожи­да­лась к празд­ни­ку.

(5)– Ты про­шлый месяц по­лу­ча­ла, – ска­зал Не­кра­сов. (6)– А

те­перь пус­кай дру­гие.

(7)– Ах вот как! – от­ве­ча­ла Прас­ко­вьюш­ка и за­дох­ну­лась. (8)У неё от гнева даже язык оне­мел. (9)– Себе-то не­бось пре­мию выдал, хоть и про­шлый месяц по­лу­чал! (10)Так про­па­ди ты про­па­дом раз и на­все­гда!

(11)Ди­рек­тор Не­кра­сов про­па­дом, од­на­ко, не про­пал. (12)Он ушёл в ка­би­нет и хлоп­нул две­рью.

(13)Рух­ну­ла пре­мия. (14)Вме­сте с ней рух­ну­ли пред­празд­нич­ные планы. (15)Душа Прас­ко­вьюш­ки ока­ме­не­ла. (16)В жизни она те­перь ви­де­ла два вы­хо­да: пе­рей­ти на дру­гую ра­бо­ту или ки­нуть­ся в омут, чтоб ди­рек­тор знал, кому пре­мию вы­да­вать.

(17)Рав­но­душ­но по­кор­ми­ла она дра­го­цен­ных пес­цов, по­чи­сти­ла клет­ки и в серд­цах так хло­па­ла двер­ка­ми, что звери в клет­ках со­дро­га­лись. (18)Огорчённая до край­но­сти, кляла Прас­ко­вьюш­ка свою судь­бу, всё глуб­же ухо­ди­ла в обиды и пе­ре­жи­ва­ния и на­ко­нец ушла так глу­бо­ко, что впала в какое-то бес­со­зна­тель­ное со­сто­я­ние и две клет­ки за­бы­ла за­пе­реть.

(19)По­до­ждав, когда она уйдёт в теп­луш­ку, На­по­ле­он Тре­тий вы­прыг­нул из клет­ки и рва­нул к за­бо­ру, а за ним по­сле­до­вал изумлённый го­лу­бой песец за но­ме­ром сто шест­на­дцать.

Ю. Ко­валь. «Недопёсок». 1975 г.

(1)Ран­ним утром вто­ро­го но­яб­ря со зве­ро­фер­мы «Мшага» бежал недопёсок На­по­ле­он Тре­тий.

(2)Он бежал не один, а с то­ва­ри­щем – го­лу­бым пес­цом за но­ме­ром сто шест­на­дцать.

(3)Во­об­ще-то за пес­ца­ми сле­ди­ли стро­го, и Прас­ко­вьюш­ка, ко­то­рая их кор­ми­ла, вся­кий раз надёжно про­ве­ря­ла, креп­кие ли на клет­ках крюч­ки. (4)Но в то утро слу­чи­лась не­при­ят­ность: ди­рек­тор зве­ро­фер­мы Не­кра­сов лишил Прас­ко­вьюш­ку пре­мии, ко­то­рая ожи­да­лась к празд­ни­ку.

(5)– Ты про­шлый месяц по­лу­ча­ла, – ска­зал Не­кра­сов. (6)– А

те­перь пус­кай дру­гие.

(7)– Ах вот как! – от­ве­ча­ла Прас­ко­вьюш­ка и за­дох­ну­лась. (8)У неё от гнева даже язык оне­мел. (9)– Себе-то не­бось пре­мию выдал, хоть и про­шлый месяц по­лу­чал! (10)Так про­па­ди ты про­па­дом раз и на­все­гда!

(11)Ди­рек­тор Не­кра­сов про­па­дом, од­на­ко, не про­пал. (12)Он ушёл в ка­би­нет и хлоп­нул две­рью.

(13)Рух­ну­ла пре­мия. (14)Вме­сте с ней рух­ну­ли пред­празд­нич­ные планы. (15)Душа Прас­ко­вьюш­ки ока­ме­не­ла. (16)В жизни она те­перь ви­де­ла два вы­хо­да: пе­рей­ти на дру­гую ра­бо­ту или ки­нуть­ся в омут, чтоб ди­рек­тор знал, кому пре­мию вы­да­вать.

(17)Рав­но­душ­но по­кор­ми­ла она дра­го­цен­ных пес­цов, по­чи­сти­ла клет­ки и в серд­цах так хло­па­ла двер­ка­ми, что звери в клет­ках со­дро­га­лись. (18)Огорчённая до край­но­сти, кляла Прас­ко­вьюш­ка свою судь­бу, всё глуб­же ухо­ди­ла в обиды и пе­ре­жи­ва­ния и на­ко­нец ушла так глу­бо­ко, что впала в какое-то бес­со­зна­тель­ное со­сто­я­ние и две клет­ки за­бы­ла за­пе­реть.

(19)По­до­ждав, когда она уйдёт в теп­луш­ку, На­по­ле­он Тре­тий вы­прыг­нул из клет­ки и рва­нул к за­бо­ру, а за ним по­сле­до­вал изумлённый го­лу­бой песец за но­ме­ром сто шест­на­дцать.

Ю. Ко­валь. «Недопёсок». 1975 г.

(1)Ран­ним утром вто­ро­го но­яб­ря со зве­ро­фер­мы «Мшага» бежал недопёсок На­по­ле­он Тре­тий.

(2)Он бежал не один, а с то­ва­ри­щем – го­лу­бым пес­цом за но­ме­ром сто шест­на­дцать.

(3)Во­об­ще-то за пес­ца­ми сле­ди­ли стро­го, и Прас­ко­вьюш­ка, ко­то­рая их кор­ми­ла, вся­кий раз надёжно про­ве­ря­ла, креп­кие ли на клет­ках крюч­ки. (4)Но в то утро слу­чи­лась не­при­ят­ность: ди­рек­тор зве­ро­фер­мы Не­кра­сов лишил Прас­ко­вьюш­ку пре­мии, ко­то­рая ожи­да­лась к празд­ни­ку.

(5)– Ты про­шлый месяц по­лу­ча­ла, – ска­зал Не­кра­сов. (6)– А

те­перь пус­кай дру­гие.

(7)– Ах вот как! – от­ве­ча­ла Прас­ко­вьюш­ка и за­дох­ну­лась. (8)У неё от гнева даже язык оне­мел. (9)– Себе-то не­бось пре­мию выдал, хоть и про­шлый месяц по­лу­чал! (10)Так про­па­ди ты про­па­дом раз и на­все­гда!

(11)Ди­рек­тор Не­кра­сов про­па­дом, од­на­ко, не про­пал. (12)Он ушёл в ка­би­нет и хлоп­нул две­рью.

(13)Рух­ну­ла пре­мия. (14)Вме­сте с ней рух­ну­ли пред­празд­нич­ные планы. (15)Душа Прас­ко­вьюш­ки ока­ме­не­ла. (16)В жизни она те­перь ви­де­ла два вы­хо­да: пе­рей­ти на дру­гую ра­бо­ту или ки­нуть­ся в омут, чтоб ди­рек­тор знал, кому пре­мию вы­да­вать.

(17)Рав­но­душ­но по­кор­ми­ла она дра­го­цен­ных пес­цов, по­чи­сти­ла клет­ки и в серд­цах так хло­па­ла двер­ка­ми, что звери в клет­ках со­дро­га­лись. (18)Огорчённая до край­но­сти, кляла Прас­ко­вьюш­ка свою судь­бу, всё глуб­же ухо­ди­ла в обиды и пе­ре­жи­ва­ния и на­ко­нец ушла так глу­бо­ко, что впала в какое-то бес­со­зна­тель­ное со­сто­я­ние и две клет­ки за­бы­ла за­пе­реть.

(19)По­до­ждав, когда она уйдёт в теп­луш­ку, На­по­ле­он Тре­тий вы­прыг­нул из клет­ки и рва­нул к за­бо­ру, а за ним по­сле­до­вал изумлённый го­лу­бой песец за но­ме­ром сто шест­на­дцать.

Ю. Ко­валь. «Недопёсок». 1975 г.

(1)Ран­ним утром вто­ро­го но­яб­ря со зве­ро­фер­мы «Мшага» бежал недопёсок На­по­ле­он Тре­тий.

(2)Он бежал не один, а с то­ва­ри­щем – го­лу­бым пес­цом за но­ме­ром сто шест­на­дцать.

(3)Во­об­ще-то за пес­ца­ми сле­ди­ли стро­го, и Прас­ко­вьюш­ка, ко­то­рая их кор­ми­ла, вся­кий раз надёжно про­ве­ря­ла, креп­кие ли на клет­ках крюч­ки. (4)Но в то утро слу­чи­лась не­при­ят­ность: ди­рек­тор зве­ро­фер­мы Не­кра­сов лишил Прас­ко­вьюш­ку пре­мии, ко­то­рая ожи­да­лась к празд­ни­ку.

(5)– Ты про­шлый месяц по­лу­ча­ла, – ска­зал Не­кра­сов. (6)– А

те­перь пус­кай дру­гие.

(7)– Ах вот как! – от­ве­ча­ла Прас­ко­вьюш­ка и за­дох­ну­лась. (8)У неё от гнева даже язык оне­мел. (9)– Себе-то не­бось пре­мию выдал, хоть и про­шлый месяц по­лу­чал! (10)Так про­па­ди ты про­па­дом раз и на­все­гда!

(11)Ди­рек­тор Не­кра­сов про­па­дом, од­на­ко, не про­пал. (12)Он ушёл в ка­би­нет и хлоп­нул две­рью.

(13)Рух­ну­ла пре­мия. (14)Вме­сте с ней рух­ну­ли пред­празд­нич­ные планы. (15)Душа Прас­ко­вьюш­ки ока­ме­не­ла. (16)В жизни она те­перь ви­де­ла два вы­хо­да: пе­рей­ти на дру­гую ра­бо­ту или ки­нуть­ся в омут, чтоб ди­рек­тор знал, кому пре­мию вы­да­вать.

(17)Рав­но­душ­но по­кор­ми­ла она дра­го­цен­ных пес­цов, по­чи­сти­ла клет­ки и в серд­цах так хло­па­ла двер­ка­ми, что звери в клет­ках со­дро­га­лись. (18)Огорчённая до край­но­сти, кляла Прас­ко­вьюш­ка свою судь­бу, всё глуб­же ухо­ди­ла в обиды и пе­ре­жи­ва­ния и на­ко­нец ушла так глу­бо­ко, что впала в какое-то бес­со­зна­тель­ное со­сто­я­ние и две клет­ки за­бы­ла за­пе­реть.

(19)По­до­ждав, когда она уйдёт в теп­луш­ку, На­по­ле­он Тре­тий вы­прыг­нул из клет­ки и рва­нул к за­бо­ру, а за ним по­сле­до­вал изумлённый го­лу­бой песец за но­ме­ром сто шест­на­дцать.

Ю. Ко­валь. «Недопёсок». 1975 г.

(1)В школь­ные годы Мит­ро­фа­нов сла­вил­ся так на­зы­ва­е­мой «зер­каль­ной па­мя­тью». (2)С лёгко­стью за­учи­вал на­и­зусть целые главы из учеб­ни­ков. (3)Его де­мон­стри­ро­ва­ли как чудо-ре­бен­ка. (4)Мало того, Бог ода­рил его не­уто­ли­мой

жаж­дой зна­ний. (5)В нём со­че­та­лись без­гра­нич­ная лю­бо­зна­тель­ность и фе­но­ме­наль­ная па­мять. (6)Его ожи­да­ла бле­стя­щая на­уч­ная ка­рье­ра. (7)Мит­ро­фа­но­ва ин­те­ре­со­ва­ло всё: био­ло­гия, гео­гра­фия, тео­рия поля, чре­во­ве­ща­ние, фи­ла­те­лия, су­пре­ма­тизм, ос­но­вы дрес­си­ров­ки... (8)Он про­чи­ты­вал три серьёзных книги в день... (9)Три­ум­фаль­но кон­чил школу, легко по­сту­пил на фил­фак. (10)Уни­вер­си­тет­ская про­фес­су­ра была оза­да­че­на. (11)Мит­ро­фа­нов знал аб­со­лют­но всё и тре­бо­вал новых по­зна­ний. (12)Круп­ные уче­ные сут­ка­ми про­си­жи­ва­ли в биб­лио­те­ках, шту­ди­руя для Мит­ро­фа­но­ва за­бы­тые тео­рии и раз­де­лы науки. (13)Па­рал­лель­но Мит­ро­фа­нов слу­шал лек­ции на юри­ди­че­ском, био­ло­ги­че­ском и хи­ми­че­ском фа­куль­те­тах. (14)Уни­каль­ная па­мять и без­мер­ная жажда зна­ний – в со­че­та­нии – тво­ри­ли чу­де­са. (15)Но тут вы­яви­лось по­ра­зи­тель­ное об­сто­я­тель­ство. (16)Этими ка­че­ства­ми на­ту­ра Мит­ро­фа­но­ва це­ли­ком и пол­но­стью ис­чер­пы­ва­лась. (17)Дру­ги­ми ка­че­ства­ми Мит­ро­фа­нов не об­ла­дал. (18)Он ро­дил­ся ге­ни­ем чи­сто­го по­зна­ния. (19)Пер­вая же его кур­со­вая ра­бо­та оста­лась не­за­вершённой. (20)Более того, он на­пи­сал лишь первую фразу. (21)Вер­нее – на­ча­ло пер­вой фразы. (22)А имен­но: «Как нам из­вест­но...» (23)На этом ге­ни­аль­но за­ду­ман­ная ра­бо­та была пре­рва­на. (24)Мит­ро­фа­нов вырос фан­та­сти­че­ским лен­тя­ем, если можно на­звать лен­тя­ем че­ло­ве­ка, про­чи­тав­ше­го де­сять тысяч книг. (25)Мит­ро­фа­нов не умы­вал­ся, не брил­ся, не по­се­щал ле­нин­ских суб­бот­ни­ков. (26)Не воз­вра­щал дол­гов и не за­шну­ро­вы­вал бо­ти­нок. (27)На­де­вать кепку он ле­нил­ся. (28)Он про­сто клал её на го­ло­ву. (29)В кол­хоз – не по­ехал. (30)Взял и не явил­ся без ува­жи­тель­ной при­чи­ны.

(31)Из уни­вер­си­те­та Мит­ро­фа­но­ва от­чис­ли­ли. (32)Дру­зья пы­та­лись устро­ить его на ра­бо­ту. (33)Не­ко­то­рое время он был лич­ным сек­ре­тарём ака­де­ми­ка Фир­со­ва. (34)По­на­ча­лу всё шло за­ме­ча­тель­но. (35)Он ча­са­ми сидел в биб­лио­те­ке Ака­де­мии наук. (36)Под­би­рал для Фир­со­ва нуж­ные ма­те­ри­а­лы. (37)Охот­но де­лил­ся уже име­ю­щи­ми­ся в па­мя­ти све­де­ни­я­ми. (38)Пре­ста­ре­лый учёный ожил. (39)Он пред­ло­жил Во­ло­де сов­мест­но раз­ра­ба­ты­вать тео­рию диа­го­наль­но­го ги­да­то­пи­ро­мор­физ­ма. (40)Или чего-то в этом роде. (41)Ака­де­мик ска­зал:

(42)– За­пи­сы­вать бу­де­те вы. (43)Я бли­зо­рук.

(44)На сле­ду­ю­щий день Мит­ро­фа­нов исчез. (45)Он ле­нил­ся за­пи­сы­вать.

(46)Не­сколь­ко ме­ся­цев без­дель­ни­чал. (47)Про­чи­тал ещё три­ста книг. (48)Вы­учил два языка – ру­мын­ский и хинди. (49)Обе­дал у дру­зей, рас­пла­чи­ва­ясь яр­ки­ми про­стран­ны­ми лек­ци­я­ми. (50)Ему да­ри­ли по­но­шен­ную одеж­ду... (51)Затем Мит­ро­фа­но­ва пы­та­лись устро­ить на «Лен­фильм». (52)Более того, спе­ци­аль­но утвер­ди­ли новую штат­ную еди­ни­цу: «Кон­суль­тант по любым во­про­сам». (53)Это была ред­кая удача. (54)Мит­ро­фа­нов знал ко­стю­мы и обы­чаи всех эпох. (55)Фауну лю­бо­го угол­ка Земли. (56)Мель­чай­шие по­дроб­но­сти в ходе до­и­сто­ри­че­ских со­бы­тий. (57)Па­ра­док­саль­ные ре­пли­ки вто­ро­сте­пен­ных го­су­дар­ствен­ных де­я­те­лей. (58)Он знал, сколь­ко пу­го­виц было на кам­зо­ле Та­лей­ра­на. (59)Он пом­нил, как звали жену Ло­мо­но­со­ва...

(60)Мит­ро­фа­нов не смог за­пол­нить ан­ке­ту. (61)Даже те её раз­де­лы, где было ска­за­но: «Нуж­ное под­черк­нуть». (62)Ему было лень...

(63)Его устро­и­ли сто­ро­жем в ки­но­те­атр. (64)Ноч­ная ра­бо­та, хо­чешь – спи, хо­чешь – читай, хо­чешь – думай. (65)Мит­ро­фа­но­ву вме­ня­лась един­ствен­ная обя­зан­ность. (66)После две­на­дца­ти нужно было вы­клю­чить какой-то ру­биль­ник. (67)Мит­ро­фа­нов за­бы­вал его вы­клю­чить. (68)Или ле­нил­ся. (69)Его уво­ли­ли...

(70)Впо­след­ствии мы с го­ре­чью узна­ли, что Мит­ро­фа­нов не про­сто лен­тяй.

(71)У него об­на­ру­жи­лось ред­кое кли­ни­че­ское за­бо­ле­ва­ние – абу­лия. (72)То есть пол­ная атро­фия воли.

(73)Он был яв­ле­ни­ем рас­ти­тель­но­го мира. (74)При­хот­ли­вым и ярким цвет­ком. (75)Не может хри­зан­те­ма сама себя оку­чи­вать и по­ли­вать...

(76)На­ко­нец Мит­ро­фа­нов услы­шал о Пуш­кин­ском за­по­вед­ни­ке. (77)При­е­хал, осмот­рел­ся. (78)И вы­яс­нил, что это един­ствен­ное учре­жде­ние, где он может быть по­ле­зен. (79)Что тре­бу­ет­ся от экс­кур­со­во­да? (80)Яркий впе­чат­ля­ю­щий рас­сказ. (81)И боль­ше ни­че­го.

(82)Рас­ска­зы­вать Мит­ро­фа­нов умел. (83)Его экс­кур­сии были на­сы­ще­ны вне­зап­ны­ми па­рал­ле­ля­ми, осле­пи­тель­ны­ми ги­по­те­за­ми, ред­ки­ми ар­хив­ны­ми справ­ка­ми и ци­та­та­ми на шести язы­ках. (84)Его экс­кур­сии про­дол­жа­лись вдвое доль­ше обыч­ных. (85)Ино­гда ту­ри­сты па­да­ли в об­мо­рок от на­пря­же­ния. (86)Были, ко­неч­но, и слож­но­сти. (87)Мит­ро­фа­нов ле­нил­ся под­ни­мать­ся на Сав­ки­ну Горку. (88)Ту­ри­сты ка­раб­ка­лись на гору, а Мит­ро­фа­нов, стоя у под­но­жия, вы­кри­ки­вал:

(89)– Как и много лет назад, этот боль­шой зелёный холм воз­вы­ша­ет­ся над Со­ро­тью. (90)Уди­ви­тель­ная сим­мет­рич­ность его формы го­во­рит об ис­кус­ствен­ном про­ис­хож­де­нии. (91)Что же ка­са­ет­ся эти­мо­ло­гии на­зва­ния – «Со­роть», то она весь­ма лю­бо­пыт­на. (92)Хоть и не со­всем при­стой­на...

(93)Был слу­чай, когда экс­кур­сан­ты, рас­сте­лив дер­ма­ти­но­вый плащ, во­ло­ком та­щи­ли Мит­ро­фа­но­ва на гору. (94)Он же до­воль­но улы­бал­ся и вещал:

(95)– Пре­да­ние гла­сит, что здесь стоял один из мо­на­сты­рей Во­ро­ни­ча...

(96)В за­по­вед­ни­ке его це­ни­ли...

С. До­вла­тов. «За­по­вед­ник». 1983 г.