(1)Ва­си­лий Ко­на­ков, или про­сто Вася, как звали мы его в полку, был ко­ман­ди­ром пятой роты. (2)Уча­сток его обо­ро­ны на­хо­дил­ся у са­мо­го под­но­жия Ма­ма­е­ва кур­га­на, гос­под­ству­ю­щей над го­ро­дом вы­со­ты, за овла­де­ние ко­то­рой в те­че­ние всех пяти ме­ся­цев шли наи­бо­лее кро­ва­вые бои.

(3)Уча­сток был труд­ный, аб­со­лют­но ров­ный, ничем не защищённый, а глав­ное, с от­вра­ти­тель­ны­ми под­хо­да­ми, на­сквозь про­стре­ли­вав­ши­ми­ся про­тив­ни­ком. (4)Днём пятая рота была фак­ти­че­ски от­ре­за­на от осталь­но­го полка. (5)Снаб­же­ние и связь с тылом про­ис­хо­ди­ли толь­ко ночью. (6)Всё это очень ослож­ня­ло обо­ро­ну участ­ка. (7)Надо было что-то пред­при­ни­мать. (8)И Ко­на­ков решил сде­лать ход со­об­ще­ния между сво­и­ми око­па­ми и же­лез­но­до­рож­ной на­сы­пью.

(9)Од­на­ж­ды ночью он явил­ся ко мне в зем­лян­ку. (10)С тру­дом втис­нул свою мас­сив­ную фи­гу­ру в мою кле­туш­ку и сел у входа на кор­точ­ки. (11)Смуг­лый куд­ря­вый па­рень, с гу­сты­ми чёрными бро­вя­ми и не­ожи­дан­но го­лу­бы­ми, при общей его чёрноте, гла­за­ми. (12)Про­си­дел он у меня не­дол­го  — по­грел­ся у печки и под конец по­про­сил не­мно­го толу – «а то, будь

оно не­лад­но, все ло­па­ты об этот чёртов грунт сло­мал».

— (13)Ладно,  — ска­зал я.  — (14)При­сы­лай сол­дат, я дам, сколь­ко надо.

— (15)Сол­дат?  — он чуть-чуть улыб­нул­ся кра­еш­ком губ.  — (16)Не так-то у меня их много, чтоб го­нять взад-вперёд. (17)Давай мне, сам по­не­су. (18)И он вы­та­щил из-за па­зу­хи те­ло­грей­ки здо­ро­вен­ный мешок.

(19)На сле­ду­ю­щую ночь он опять пришёл, потом  — его стар­ши­на, потом  — опять он.

(20)Спу­стя пол­то­ры-две не­де­ли нам с ка­пи­та­ном уда­лось по­пасть во вла­де­ния Ко­на­ко­ва, в пятую роту. (21)Сей­час прямо от на­сы­пи, где сто­я­ли пулемёты и пол­ко­вая со­ро­ка­пят­ка, шёл не очень, прав­да, глу­бо­кий, сан­ти­мет­ров на пять­де­сят, но по всем пра­ви­лам сде­лан­ный ход со­об­ще­ния до самой пе­ре­до­вой.

(22)Ко­на­ко­ва в его блин­да­же мы не за­ста­ли. (23)На ржа­вой, не­из­вест­но от­ку­да до­бы­той кро­ва­ти, укрыв­шись с го­ло­вой ши­не­лью, хра­пел стар­ши­на, в углу сидел скрю­чив­шись с под­ве­шен­ной к уху труб­кой мо­ло­день­кий свя­зист. (24)Вско­ре по­явил­ся Ко­на­ков, рас­тол­кал стар­ши­ну, и тот, то­роп­ли­во за­су­нув руки в ру­ка­ва ши­не­ли, снял со стены тро­фей­ный ав­то­мат и полз­ком вы­брал­ся из блин­да­жа.

(25)Мы с ка­пи­та­ном усе­лись у печки.

— (26)Ну как?  — спро­сил ка­пи­тан, чтобы с чего-ни­будь на­чать.

— (27)Да ни­че­го, – Ко­на­ков улыб­нул­ся, как обыч­но, од­ни­ми угол­ка­ми губ.  — (28)Воюем по­ма­лень­ку. (29)С лю­дь­ми вот толь­ко слож­но…

— (30)Ну с лю­дь­ми везде туго, – при­выч­ной для того вре­ме­ни фра­зой от­ве­тил ка­пи­тан.  — (31)Вме­сто ко­ли­че­ства нужно ка­че­ством брать.

(32)Ко­на­ков ни­че­го не от­ве­тил. (33)По­тя­нул­ся за ав­то­ма­том.

— (34)Пойдём, что ли, по пе­ре­до­вой пройдёмся?

(35)Мы вышли.

(36)Вдруг вы­яс­ни­лось то, что ни од­но­му из нас даже в го­ло­ву не могло прий­ти. (37)Мы про­шли всю пе­ре­до­вую от ле­во­го флан­га до пра­во­го, уви­де­ли окопы, оди­ноч­ные ячей­ки для бой­цов с ма­лень­ки­ми ни­ша­ми для па­тро­нов, раз­ло­жен­ные на бруст­ве­ре вин­тов­ки и ав­то­ма­ты, два руч­ных пулемёта на флан­гах  — одним сло­вом, всё то, чему и по­ло­же­но быть на пе­ре­до­вой. (38)Не было толь­ко од­но­го  — не было сол­дат. (39)На всём про­тя­же­нии обо­ро­ны мы не встре­ти­ли ни од­но­го сол­да­та. (40)Толь­ко стар­ши­ну. (41)Спо­кой­но и не­то­роп­ли­во, в на­дви­ну­той на глаза ушан­ке, пе­ре­хо­дил он от вин­тов­ки к вин­тов­ке, от ав­то­ма­та к ав­то­ма­ту и давал оче­редь или оди­ноч­ный вы­стрел по нем­цам…

(42)Даль­ней­шая судь­ба Ко­на­ко­ва мне не­из­вест­на  — война раз­бро­са­ла нас в раз­ные сто­ро­ны. (43)Но, когда вспо­ми­наю его  — боль­шо­го, не­ук­лю­же­го, с тихой, стес­ни­тель­ной улыб­кой; когда вспо­ми­наю, как он молча по­тя­нул­ся за ав­то­ма­том в ответ на слова ка­пи­та­на, что за счёт ко­ли­че­ства надо на­жи­мать на ка­че­ство; когда думаю о том, что этот че­ло­век вдвоём со стар­ши­ной от­би­вал не­сколь­ко атак в день и на­зы­вал это толь­ко «труд­но­ва­то было», мне ста­но­вит­ся ясно, что таким людям, как Ко­на­ков, и с та­ки­ми лю­дь­ми, как Ко­на­ков, не стра­шен враг. (44)Ни­ка­кой!

(45)А ведь таких у нас мил­ли­о­ны, де­сят­ки мил­ли­о­нов, целая стра­на.

(По В. П. Не­кра­со­ву*)

* Вик­тор Пла­то­но­вич Не­кра­сов (1911  — 1987 гг.)  — рус­ский пи­са­тель, автор про­из­ве­де­ний о буд­нях во­ен­ной жизни.

(1)Я знала за­ме­ча­тель­ную пи­са­тель­ни­цу. (2)Её звали Та­ма­ра Гри­го­рьев­на Габбе. (3)Она ска­за­ла мне од­на­ж­ды:

– В жизни много ис­пы­та­ний. (4)Их не пе­ре­чис­лишь. (5)Но вот три, они встре­ча­ют­ся часто. (6)Пер­вое – ис­пы­та­ние нуж­дой. (7)Вто­рое – бла­го­по­лу­чи­ем, сла­вой. (8)А тре­тье ис­пы­та­ние – стра­хом. (9)И не толь­ко тем стра­хом, ко­то­рый узнаёт че­ло­век на войне, а стра­хом, ко­то­рый на­сти­га­ет его в обыч­ной, мир­ной жизни.

(10)Что же это за страх, ко­то­рый не гро­зит ни смер­тью, ни уве­чьем? (11)Не вы­дум­ка ли он? (12)Нет, не вы­дум­ка. (13)Страх мно­го­лик, ино­гда он по­ра­жа­ет бес­страш­ных.

(14)«Уди­ви­тель­ное дело, – писал поэт-де­каб­рист Ры­ле­ев, – мы не стра­шим­ся уми­рать на полях битв, но слово бо­им­ся ска­зать в поль­зу спра­вед­ли­во­сти».

(15)С тех пор как на­пи­са­ны эти слова, про­шло много лет, но есть жи­ву­чие бо­лез­ни души.

(16)Че­ло­век прошёл войну как герой. (17)Он ходил в раз­вед­ку, где каж­дый шаг гро­зил ему ги­бе­лью. (18)Он во­е­вал в воз­ду­хе и под водой, он не бегал от опас­но­сти, бес­страш­но шёл ей нав­стре­чу. (19)И вот война кон­чи­лась, че­ло­век вер­нул­ся домой. (20)К своей семье, к своей мир­ной ра­бо­те. (21)Он ра­бо­тал так же хо­ро­шо, как и во­е­вал: со стра­стью от­да­вая все силы, не жалея здо­ро­вья. (22)Но когда по на­ве­ту кле­вет­ни­ка сняли с ра­бо­ты его друга, че­ло­ве­ка, ко­то­ро­го он знал, как себя, в не­ви­нов­но­сти ко­то­ро­го он был убеждён, как в своей соб­ствен­ной, он не всту­пил­ся. (23)Он, не бо­яв­ший­ся ни пуль, ни тан­ков, ис­пу­гал­ся. (24)Он не стра­шил­ся смер­ти на поле битвы, но по­бо­ял­ся ска­зать слово в поль­зу спра­вед­ли­во­сти.

(25)Маль­чиш­ка раз­бил стек­ло.

– (26)Кто это сде­лал? – спра­ши­ва­ет учи­тель.

(27)Маль­чиш­ка мол­чит. (28)Он не бо­ит­ся сле­теть на лыжах с самой го­ло­во­кру­жи­тель­ной горы. (29)Он не бо­ит­ся пе­ре­плыть не­зна­ко­мую реку, пол­ную ко­вар­ных во­ро­нок. (30)Но он бо­ит­ся ска­зать: «Стек­ло раз­бил я».

(31)Чего он бо­ит­ся? (32)Сле­тая с горы, он может свер­нуть себе шею. (33)Пе­ре­плы­вая реку, может уто­нуть. (34)Слова «это сде­лал я» не гро­зят ему смер­тью. (35)По­че­му же он бо­ит­ся их про­из­не­сти?

(36)Я слы­ша­ла, как очень храб­рый че­ло­век, про­шед­ший войну, ска­зал од­на­ж­ды: «Бы­ва­ло страш­но, очень страш­но».

(37)Он го­во­рил прав­ду: ему бы­ва­ло страш­но. (38)Но он умел пре­одо­леть свой страх и делал то, что велел ему долг: он сра­жал­ся.

(39)В мир­ной жизни, ко­неч­но, тоже может быть страш­но.

(40)Я скажу прав­ду, а меня за это ис­клю­чат из школы... (41)Скажу прав­ду – уво­лят с ра­бо­ты... (42)Уж лучше про­мол­чу.

(43)Много по­сло­виц есть на свете, ко­то­рые оправ­ды­ва­ют мол­ча­ние, и, по­жа­луй, самая вы­ра­зи­тель­ная: «Моя хата с краю». (44)Но хат, ко­то­рые были бы с краю, нет.

(45)Мы все в от­ве­те за то, что де­ла­ет­ся во­круг нас. (46)В от­ве­те за всё пло­хое и за всё хо­ро­шее. (47)И не надо ду­мать, будто на­сто­я­щее ис­пы­та­ние при­хо­дит к че­ло­ве­ку толь­ко в какие-то осо­бые, ро­ко­вые ми­ну­ты: на войне, во время какой-ни­будь ка­та­стро­фы. (48)Нет, не толь­ко в ис­клю­чи­тель­ных об­сто­я­тель­ствах, не толь­ко в час смер­тель­ной опас­но­сти, под пулей ис­пы­ты­ва­ет­ся че­ло­ве­че­ское му­же­ство. (49)Оно ис­пы­ты­ва­ет­ся по­сто­ян­но, в самых обыч­ных жи­тей­ских делах.

(50)Му­же­ство бы­ва­ет одно. (51)Оно тре­бу­ет, чтобы че­ло­век умел пре­одо­ле­вать в себе обе­зья­ну все­гда: в бою, на улице, на со­бра­нии. (52)Ведь слово «му­же­ство» не имеет мно­же­ствен­но­го числа. (53)Оно в любых усло­ви­ях одно.

* Фрида Аб­ра­мов­на Ви­гдо­ро­ва (1915–1965) – со­вет­ская пи­са­тель­ни­ца, жур­на­лист.

(1)Ино­гда к дяде Коле при­хо­дил в гости сель­ский ап­те­карь. (2)Звали этого ап­те­ка­ря Ла­за­рем Бо­ри­со­ви­чем. (3)С пер­во­го взгля­да это был до­воль­но стран­ный ап­те­карь. (4)Он носил сту­ден­че­скую ту­жур­ку. (5)На его ши­ро­ком носу едва дер­жа­лось пенсне на чёрной тесёмочке. (6)Ап­те­карь был ни­зень­кий, ко­ре­на­стый и очень яз­ви­тель­ный че­ло­век.

(7)Как-то я пошёл к Ла­за­рю Бо­ри­со­ви­чу в ап­те­ку за по­рош­ка­ми для тёти Ма­ру­си. (8)У неё на­ча­лась миг­рень. (9)Рас­ти­рая по­рош­ки для тёти Ма­ру­си, Ла­зарь Бо­ри­со­вич раз­го­ва­ри­вал со мной.

– (10)Я знаю, – ска­зал Ла­зарь Бо­ри­со­вич, – что мо­ло­дость имеет свои права, осо­бен­но когда юноша окон­чил гим­на­зию и со­брал­ся по­сту­пать в уни­вер­си­тет. (11)Тогда в го­ло­ве ка­ру­сель. (12)Вы при­ят­ный юноша, но вы не лю­би­те раз­мыш­лять. (13)Я это давно за­ме­тил. (14)Так вот, будь­те лю­без­ны, по­раз­мыш­ляй­те о себе, о жизни, о своём месте в жизни, о том, что бы вы хо­те­ли сде­лать для людей!

– (15)Я буду пи­са­те­лем, – ска­зал я и по­крас­нел.

– (16)Пи­са­те­лем? – Ла­зарь Бо­ри­со­вич по­пра­вил пенсне и по­смот­рел на меня с гроз­ным удив­ле­ни­ем. – (17)Хо-хо? (18)Мало ли кто хочет быть пи­са­те­лем! (19)Может быть, я тоже хочу быть Львом Ни­ко­ла­е­ви­чем Тол­стым.

– (20)Но я уже писал... и пе­ча­тал­ся.

– (21)Тогда, – ре­ши­тель­но ска­зал Ла­зарь Бо­ри­со­вич, – будь­те лю­без­ны по­до­ждать! (22)Я от­ве­шу по­рош­ки, про­во­жу вас, и мы это вы­яс­ним.

(23)Мы вышли и пошли через поле к реке, а от­ту­да к парку. (24)Солн­це опус­ка­лось к лесам по ту сто­ро­ну реки. (25)Ла­зарь Бо­ри­со­вич сры­вал вер­хуш­ки по­лы­ни, рас­ти­рал их, нюхал паль­цы и го­во­рил.

– (26)Это боль­шое дело, но оно тре­бу­ет на­сто­я­ще­го зна­ния жизни. (27)Так? (28)А у вас его очень мало, чтобы не ска­зать, что его нет со­вер­шен­но. (29)Пи­са­тель! (30)Он дол­жен так много знать, что даже страш­но по­ду­мать. (31)Он дол­жен всё по­ни­мать! (32)Он дол­жен ра­бо­тать, как вол, и не гнать­ся за сла­вой! (33)Да! (34)Вот. (35)Одно могу вам ска­зать: идите в хаты, на яр­мар­ки, на фаб­ри­ки, в ноч­леж­ки! (36)В те­ат­ры, в боль­ни­цы, в шахты и тюрь­мы! (37)Так! (38)Бы­вай­те всюду! (39)Чтобы жизнь про­пи­та­ла вас! (40)Чтобы по­лу­чил­ся на­сто­я­щий на­стой! (41)Тогда вы смо­же­те от­пус­кать его людям, как чу­до­дей­ствен­ный баль­зам! (42)Но тоже в из­вест­ных дозах. (43)Да!

(44)Он ещё долго го­во­рил о при­зва­нии пи­са­те­ля. (45)Мы по­про­ща­лись около парка.

– (46)На­прас­но вы ду­ма­е­те, что я ло­бо­тряс, – ска­зал я.

– (47)Нет! – вос­клик­нул Ла­зарь Бо­ри­со­вич и схва­тил меня за руку. – (48)Я же рад! (49)Вы ви­ди­те! (50)Но со­гла­си­тесь, что я был не­множ­ко прав, и те­перь вы кое о чём по­ду­ма­е­те. (51)А?

(52)И ап­те­карь был прав. (53)Я понял, что почти ни­че­го не знаю и ещё не думал о мно­гих важ­ных вещах. (54)И при­нял совет этого смеш­но­го че­ло­ве­ка и вско­ре ушёл в люди, в ту жи­тей­скую школу, ко­то­рую не за­ме­нят ни­ка­кие книги и от­влечённые раз­мыш­ле­ния.

(55)Я знал, что ни­ко­гда и ни­ко­му не по­ве­рю, кто бы мне ни ска­зал, что эта жизнь – с её лю­бо­вью, стрем­ле­ни­ем к прав­де и сча­стью, с её зар­ни­ца­ми и далёким шумом воды среди ночи – ли­ше­на смыс­ла и ра­зу­ма. (56)Каж­дый из нас дол­жен бо­роть­ся за утвер­жде­ние этой жизни всюду и все­гда до конца своих дней.

(по К. Г. Па­у­стов­ско­му*)

* Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич Па­у­стов­ский (1892–1968) – рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, клас­сик оте­че­ствен­ной ли­те­ра­ту­ры. Автор рас­ска­зов, по­ве­стей, ро­ма­нов, среди них – «По­весть о жизни», «Зо­ло­тая роза», «Мещёрская сто­ро­на» и др.

(1)Счаст­ли­вая, счаст­ли­вая, не­воз­вра­ти­мая пора дет­ства! (2)Как не лю­бить, не ле­ле­ять вос­по­ми­на­ний о ней? (3)Вос­по­ми­на­ния эти осве­жа­ют, воз­вы­ша­ют мою душу и слу­жат для меня ис­точ­ни­ком луч­ших

на­сла­жде­ний…

(4)На­бе­гав­шись до­сы­та, си­дишь, бы­ва­ло, за чай­ным сто­лом, на своём вы­со­ком крес­ли­це. (5)Уже позд­но, давно выпил свою ве­чер­нюю чашку мо­ло­ка с са­ха­ром, сон смы­ка­ет глаза, но не тро­га­ешь­ся с места, си­дишь и слу­ша­ешь. (6)Maman го­во­рит с кем-ни­будь, и звуки го­ло­са её так слад­ки, так при­вет­ли­вы. (7)Одни звуки эти так много го­во­рят моему серд­цу!

(8)Оту­ма­нен­ны­ми дре­мо­той гла­за­ми я при­сталь­но смот­рю на её лицо, и вдруг она сде­ла­лась вся ма­лень­кая, ма­лень­кая – лицо её не боль­ше пу­гов­ки.

(9)Но оно мне всё так же ясно видно: вижу, как она улыб­ну­лась мне. (10)Мне нра­вит­ся ви­деть её такой кро­шеч­ной. (11)Я при­щу­ри­ваю глаза ещё боль­ше, и она де­ла­ет­ся ещё мень­ше. (12)Но я по­ше­ве­лил­ся – и оча­ро­ва­ние раз­ру­ши­лось. (13)Я сужи­ваю глаза, по­во­ра­чи­ва­юсь, вся­че­ски ста­ра­юсь воз­об­но­вить его, но на­прас­но. (14)Я встаю, с но­га­ми за­би­ра­юсь и уютно укла­ды­ва­юсь на крес­ло.

– (15)Ты опять заснёшь, Ни­ко­лень­ка, – го­во­рит мне maman, – ты бы лучше шёл на­верх.

– (16)Я не хочу спать, maman, – от­ве­тишь ей, и не­яс­ные, но слад­кие грёзы на­пол­ня­ют во­об­ра­же­ние, здо­ро­вый дет­ский сон смы­ка­ет веки, и через ми­ну­ту за­бу­дешь­ся и спишь до тех пор, пока не раз­бу­дят.

(17)Чув­ству­ешь, бы­ва­ло, впро­сон­ках, что чья-то неж­ная рука тро­га­ет тебя; по од­но­му при­кос­но­ве­нию узнаёшь её и ещё во сне не­воль­но схва­тишь эту руку и креп­ко, креп­ко прижмёшь её к губам.

(18)Все уже разо­шлись; одна свеча горит в го­сти­ной; maman ска­за­ла, что сама раз­бу­дит меня. (19)Это она при­се­ла на крес­ло, на ко­то­ром я сплю, своей чу­дес­ной неж­ной руч­кой про­ве­ла по моим во­ло­сам, и над ухом моим зву­чит милый зна­ко­мый голос: «Вста­вай, моя ду­шеч­ка: пора идти спать».

(20)Ничьи рав­но­душ­ные взоры не стес­ня­ют её: она не бо­ит­ся из­лить на меня всю свою неж­ность и лю­бовь. (21)Я не ше­ве­люсь, но ещё креп­че целую её руку.

– (22)Вста­вай же, мой ангел.

(23)Она дру­гой рукой берёт меня за шею, и паль­чи­ки её быст­ро ше­ве­лят­ся и ще­ко­чут меня. (24)В ком­на­те тихо, по­лу­тем­но; ма­ма­ша сидит подле са­мо­го меня; я слышу её голос. (25)Всё это за­став­ля­ет меня вско­чить, об­вить ру­ка­ми её шею, при­жать го­ло­ву к её груди. (26)Она ещё неж­нее це­лу­ет меня. (27)После этого, как, бы­ва­ло, придёшь на­верх и начнёшь укла­ды­вать­ся в своем ва­точ­ном ха­лат­це, какое чу­дес­ное чув­ство ис­пы­ты­ва­ешь, го­во­ря: «Люблю па­пень­ку и ма­мень­ку».

(28)Помню, за­вернёшься, бы­ва­ло, в оде­яль­це; на душе легко, свет­ло и от­рад­но; одни мечты гонят дру­гие, но о чём они?

(29)Они не­уло­ви­мы, но ис­пол­не­ны чи­стой лю­бо­вью и на­деж­да­ми на свет­лое сча­стие. (30)Вспом­нишь лю­би­мую фар­фо­ро­вую иг­руш­ку – зай­чи­ка или со­бач­ку – уткнёшь её в угол пу­хо­вой по­душ­ки и лю­бу­ешь­ся, как хо­ро­шо,

тепло и уютно ей там ле­жать. (31)Ещё по­ду­ма­ешь о том, чтобы было сча­стие всем, чтобы все были до­воль­ны и чтобы зав­тра была хо­ро­шая по­го­да для гу­ля­нья, по­вернёшься на дру­гой бок, мысли и мечты пе­ре­пу­та­ют­ся, и уснёшь тихо, спо­кой­но.

(32)Вер­нут­ся ли когда-ни­будь та све­жесть, без­за­бот­ность, по­треб­ность любви и сила веры, ко­то­ры­ми об­ла­да­ешь в дет­стве? (33)Какое время может быть лучше того, когда две луч­шие доб­ро­де­те­ли – не­вин­ная весёлость и бес­пре­дель­ная по­треб­ность любви – были един­ствен­ны­ми по­буж­де­ни­я­ми в жизни?

(по Л. Н. Тол­сто­му*)

*Лев Ни­ко­ла­е­вич Тол­стой (1828–1910) – рус­ский пи­са­тель, мыс­ли­тель, про­све­ти­тель, почётный ака­де­мик Пе­тер­бург­ской ака­де­мии наук.

(1)Ка­пи­тан Сум­сков бегло огля­дел по­стро­ив­ших­ся крас­но­ар­мей­цев и, слег­ка вол­ну­ясь, ска­зал:

– То­ва­ри­щи! (2)По­лу­чен при­каз: за­нять обо­ро­ну на вы­со­те, на­хо­дя­щей­ся за ху­то­ром, на скре­ще­нии дорог. (3)Обо­ро­нять вы­со­ту до под­хо­да под­креп­ле­ний. (4)За­да­ча ясна? (5)За по­след­ние дни мы много по­те­ря­ли, но со­хра­ни­ли знамя полка, надо со­хра­нить и честь полка.

(6)Дер­жать­ся будем до по­след­не­го!

(7)Пе­хот­ный полк вы­сту­пил из ху­то­ра. (8)Звя­гин­цев толк­нул Ни­ко­лая лок­тем и, оживлённо бле­стя гла­за­ми, ска­зал:

– В бой идти со зна­ме­нем – это под­хо­дя­ще, а уж от­сту­пать с ним – про­сто не дай бог! (9)Как пред­по­ла­га­ешь, усто­им? (10)Ни­ко­лай ре­ши­тель­но кив­нул.

– (11)Надо усто­ять! (12)Около вет­ря­ной мель­ни­цы босой бе­ло­го­ло­вый маль­чик лет семи, ко­то­рый пас гусей, под­бе­жал по­бли­же к до­ро­ге, оста­но­вил­ся, чуть ше­ве­ля ру­мя­ны­ми гу­ба­ми, вос­хищённо рас­смат­ри­вая про­хо­див­ших мимо крас­но­ар­мей­цев. (13)А Ни­ко­лай при­сталь­но по­смот­рел на него и в изум­ле­нии ши­ро­ко рас­крыл глаза: до чего же похож! (14)Такие же, как у стар­ше­го сы­ниш­ки, ши­ро­ко по­став­лен­ные го­лу­бые глаза, такие же льня­ные во­ло­сы… (15)Не­уло­ви­мое сход­ство было и в чер­тах лица, и во всей не­боль­шой плот­но сби­той фи­гур­ке. (16)Где-то он те­перь, его ма­лень­кий, бес­ко­неч­но род­ной Ни­ко­лень­ка Стрель­цов? (17)За­хо­те­лось ещё раз взгля­нуть на маль­чи­ка, так ра­зи­тель­но по­хо­же­го на сына, но Ни­ко­лай сдер­жал­ся: перед боем не нужны ему вос­по­ми­на­ния, от ко­то­рых раз­мя­ка­ет серд­це. (18)И он вспом­нит и по­ду­ма­ет о своих оси­ро­те­лых де­тиш­ках не в по­след­нюю ми­ну­ту, а после того, как от­бро­сят нем­цев от безы­мян­ной вы­со­ты. (19)А сей­час ав­то­мат­чи­ку Ни­ко­лаю Стрель­цо­ву надо плот­нее сжать губы и по­ста­рать­ся ду­мать о чём-либо по­сто­рон­нем, так будет лучше… (20)Ни­ко­лай всё же не вы­дер­жал ис­ку­ше­ния, огля­нул­ся: маль­чик, про­пу­стив ко­лон­ну, всё ещё стоял у до­ро­ги, смот­рел крас­но­ар­мей­цам вслед и робко, про­щаль­но по­ма­хи­вал под­ня­той над го­ло­вой за­го­ре­лой ру­чон­кой. (21)И снова, так же как и утром, не­ожи­дан­но и боль­но сжа­лось у Ни­ко­лая серд­це, а к горлу под­ка­тил тре­пе­щу­щий го­ря­чий клу­бок. (22)Жара ещё не спала. (23)Солн­це по-преж­не­му не­щад­но ка­ли­ло землю. (24)И вот на­сту­пи­ли те пред­ше­ству­ю­щие бою ко­рот­кие и ис­пол­нен­ные огром­но­го внут­рен­не­го на­пря­же­ния ми­ну­ты, когда учащённо и глухо бьют­ся серд­ца и каж­дый боец, как бы много ни было во­круг него то­ва­ри­щей, на миг чув­ству­ет ле­дя­ной хо­ло­док оди­но­че­ства и острую, со­су­щую серд­це тоску. (25)Танки по­ве­ли с ходу пу­шеч­ный огонь. (26)Сна­ря­ды ло­жи­лись, не до­ле­тая вы­со­ты. (27)Пер­вый танк оста­но­вил­ся, не дойдя до груп­пы тер­но­вых ку­стов, вто­рой вспых­нул, по­вер­нул было об­рат­но и стал, про­тя­нув к небу дег­тяр­но-чёрный, чуть ко­леб­лю­щий­ся дым­ный факел. (28)На флан­гах за­го­ре­лись ещё два танка. (29)Бойцы уси­ли­ли огонь, стре­ляя по пы­тав­шей­ся под­нять­ся пе­хо­те про­тив­ни­ка, по щелям, по вы­ска­ки­вав­шим из люков

го­рев­ших машин тан­ки­стам. (30)При­дав­лен­ная пулемётным огнём, пе­хо­та про­тив­ни­ка не­сколь­ко раз пы­та­лась под­нять­ся и снова за­ле­га­ла. (31)На­ко­нец она под­ня­лась, ко­рот­ки­ми пе­ре­беж­ка­ми пошла на сбли­же­ние, но в это время танки круто раз­вер­ну­лись, дви­ну­лись назад, оста­вив на скло­не шесть до­го­ра­ю­щих и под­би­тых машин.

(32)От­ку­да-то, слов­но из-под земли, Ни­ко­лай услы­шал глу­хой ли­ку­ю­щий голос Звя­гин­це­ва:

– Здо­ро­во мы их! (33)Пус­кай опять идут, мы их опять! (34)Ни­ко­лай за­ря­дил по­рож­ние диски, попил не­мно­го про­тив­но тёплой воды из фляги, по­смот­рел на часы. (35)Ему ка­за­лось, что бой длил­ся не­сколь­ко минут, а на самом деле с на­ча­ла атаки про­шло боль­ше по­лу­ча­са, за­мет­но скло­ни­лось на запад солн­це, и лучи его уже стали утра­чи­вать не­дав­нюю злую жгу­честь.

(36)Ещё раз глот­нув воды, Ни­ко­лай с со­жа­ле­ни­ем отнял от пе­ре­сох­ших губ фляж­ку, осто­рож­но вы­гля­нул из окопа. (37)В нозд­ри его уда­рил тяжёлый запах го­ре­ло­го же­ле­за и бен­зи­на, сме­шан­ный с горь­ким, зо­ли­стым духом жжёной травы. (38)Около бли­жай­ше­го танка вы­го­ра­ла трава, по вер­хуш­кам ко­вы­ля ме­та­лись мел­кие, почти не­ви­ди­мые в днев­ном свете языч­ки пла­ме­ни, на скло­не ды­ми­лись обуг­лен­ные, тёмные осто­вы не­по­движ­ных тан­ков. (39)Ни­ко­лай не услы­шал по­тряс­ше­го землю, об­валь­но­го гро­хо­та взры­ва, не уви­дел тяжко взды­бив­шей­ся рядом с ним боль­шой массы земли. (40)Сжа­тая, тугая волна го­ря­че­го воз­ду­ха смах­ну­ла в окоп на­сыпь пе­ред­не­го бруст­ве­ра, с силой от­ки­ну­ла го­ло­ву Ни­ко­лая. (41)Оч­нул­ся Ни­ко­лай, когда самолёты, с двух за­хо­дов ссы­пав свой груз, давно уже уда­ли­лись и не­мец­кая пе­хо­та, начав тре­тью по счёту атаку, при­бли­зи­лась к линии обо­ро­ны почти вплот­ную, го­то­вясь к ре­ша­ю­ще­му брос­ку. (42)Во­круг Ни­ко­лая гре­мел оже­сточённый бой. (43)Из по­след­них сил дер­жа­лись счи­та­ные бойцы полка; сла­бел их огонь: мало оста­ва­лось спо­соб­ных к за­щи­те людей; уже на левом флан­ге пошли в ход руч­ные гра­на­ты; остав­ши­е­ся в живых уже го­то­ви­лись встре­чать нем­цев по­след­ним шты­ко­вым уда­ром. (44)На­стиг­нув у са­мо­го овра­га бе­жав­ших нем­цев, на­ча­ли ра­бо­тать шты­ка­ми Звя­гин­цев и осталь­ные, да­ле­ко от­став от устре­мив­ших­ся вперёд крас­но­ар­мей­цев, тя­же­ло при­па­дая на ра­не­ную ногу, шёл сер­жант Люб­чен­ко, держа в одной руке знамя, дру­гой при­жи­мая к боку вы­став­лен­ный вперёд ав­то­мат; вы­полз из раз­би­то­го сна­ря­дом окопа ра­не­ный ка­пи­тан Сум­сков… (45)Опи­ра­ясь на левую руку, ка­пи­тан полз вниз с вы­со­ты, сле­дом за сво­и­ми бой­ца­ми. (46)Ни кро­вин­ки не было в его из­вест­ко­во-белом лице, но он всё же дви­гал­ся вперёд и, за­про­ки­ды­вая го­ло­ву, кри­чал ре­бя­че­ски тон­ким, сры­ва­ю­щим­ся го­лос­ком:

– Орёлики! (47)Род­ные мои, вперёд!.. (48)Дайте им жизни!

(По М.А. Шо­ло­хо­ву*)

* Ми­ха­ил Алек­сан­дро­вич Шо­ло­хов (1906–1984) – рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, ки­но­сце­на­рист, жур­на­лист, во­ен­ный кор­ре­спон­дент, ла­у­ре­ат Но­бе­лев­ской пре­мии по ли­те­ра­ту­ре.

(1)Мой отец и ис­прав­ник были по­ра­же­ны тем, что нам при­ш­лось пе­ре­но­че­вать в доме Се­ли­ва­на, ко­то­ро­го все в окру­ге счи­та­ли кол­ду­ном и раз­бой­ни­ком и ко­то­рый, как мы ду­ма­ли, хотел нас убить и вос­поль­зо­вать­ся на­ши­ми ве­ща­ми и день­га­ми...

(2)Кста­ти, о день­гах. (3)При упо­ми­на­нии о них тётушка сей­час же вос­клик­ну­ла:

– Ах, боже мой! (4)Да где же моя шка­тул­ка?

(5)В самом деле, где же эта шка­тул­ка и ле­жа­щие в ней ты­ся­чи? (6)Её, пред­ставь­те себе, не было! (7)Да, да, её-то одной толь­ко и не было ни в ком­на­тах между внесёнными ве­ща­ми, ни в по­воз­ке  — сло­вом, нигде... (8)Шка­тул­ка, оче­вид­но, оста­лась там, на по­сто­я­лом дворе, и те­перь  — в руках Се­ли­ва­на...

– (9)Я сей­час скачу, скачу туда... (10)Он, верно, уже скрыл­ся куда- ни­будь, но он от меня не уйдёт!  — го­во­рил ис­прав­ник. – (11)Наше сча­стье, что все знают, что он вор, и все его не любят: его никто не ста­нет скры­вать...

(12)Но толь­ко ис­прав­ник опо­я­сал­ся своей саб­лей, как вдруг в пе­ред­ней по­слы­ша­лось между быв­ши­ми там лю­дь­ми не­обык­но­вен­ное дви­же­ние, и через порог в залу, где все мы на­хо­ди­лись, тя­же­ло дыша, вошёл Се­ли­ван с тётуш­ки­ной шка­тул­кой в руках.

(13)Все вско­чи­ли с мест и оста­но­ви­лись как вко­пан­ные.

– (14)За­бы­ли, возь­ми­те,  — глухо про­изнёс Се­ли­ван.

(15)Более он ни­че­го ска­зать не смог, по­то­му что за­ды­хал­ся от не­по­мер­но ско­рой ходь­бы и, долж­но быть, от силь­но­го внут­рен­не­го вол­не­ния.

(16)Он по­ста­вил шка­тул­ку на стол, а сам, никем не про­шен­ный, сел на стул и опу­стил го­ло­ву и руки.

(17)Шка­тул­ка была в пол­ной це­ло­сти. (18)Тётушка сняла с шеи клю­чик, от­пер­ла её и вос­клик­ну­ла:

– Всё, всё как было!

– (19)Со­хран­но...  — тихо мол­вил Се­ли­ван. – (20)Я всё бёг за вами... (21)Хотел до­гнать... (22)Про­сти­те, что сижу перед вами... (23)За­дох­нул­ся.

(24)Отец пер­вый подошёл к нему, обнял его и по­це­ло­вал в го­ло­ву.

(25)Се­ли­ван не тро­гал­ся.

(26)Тётушка вы­ну­ла из шка­тул­ки две со­тен­ные бу­маж­ки и стала да­вать их ему в руки.

(27)Се­ли­ван про­дол­жал си­деть и смот­реть, слов­но ни­че­го не по­ни­мал.

– (28)Возь­ми то, что тебе дают, – ска­зал ис­прав­ник.

– (29)За что? (30)Не надо!

– (31)За то, что ты чест­но сберёг и принёс за­бы­тые у тебя день­ги.

– (32)А то как же? (33)Разве надо не­чест­но?

– (34)Ну, ты хо­ро­ший че­ло­век... (35)Ты не по­ду­мал ута­ить чужое.

– (36)Ута­ить чужое!.. – (37)Се­ли­ван по­ка­чал го­ло­вою. – (38)Мне не надо чу­жо­го.

(39)И он встал с места, чтобы идти назад к сво­е­му опо­ро­чен­но­му дво­риш­ку, но отец его не пу­стил. (40)Он взял его к себе в ка­би­нет и за­пер­ся там с ним на ключ, а потом через час велел за­прячь сани и от­вез­ти его домой.

(41)Через день об этом про­ис­ше­ствии знали в го­ро­де и в окру­ге, а через два дня отец с тётуш­кою по­еха­ли в Кромы и, оста­но­вив­шись у Се­ли­ва­на, пили в его избе чай и оста­ви­ли его жене тёплую шубу. (42)На об­рат­ном пути они опять за­еха­ли к нему и ещё при­вез­ли ему по­дар­ков: чаю, са­ха­ру и муки.

(43)Он брал всё веж­ли­во, но не­охот­но и го­во­рил:

– На что? (44)Ко мне те­перь, вот уже три дня, всё стали люди за­ез­жать... (45)Пошёл доход... (46)Щи ва­ри­ли... (47)Нас не бо­ят­ся, как пре­жде бо­я­лись.

(48)Когда меня по­вез­ли после празд­ни­ков в пан­си­он, со мною опять была к Се­ли­ва­ну по­сыл­ка. (49)Я пил у него чай и всё смот­рел ему в лицо и думал: «Какое у него пре­крас­ное, доб­рое лицо! (50)От­че­го же он мне и дру­гим так долго ка­зал­ся пу­га­лом?»

(51)Эта мысль пре­сле­до­ва­ла меня и не остав­ля­ла в покое... (52)Ведь это тот же самый че­ло­век, ко­то­рый всем пред­став­лял­ся таким страш­ным, ко­то­ро­го все счи­та­ли кол­ду­ном и зло­де­ем. (53)От­че­го же он вдруг стал так хорош и при­я­тен?

(54)В даль­ней­шие годы моей жизни я сбли­зил­ся с Се­ли­ва­ном и имел сча­стье ви­деть, как он для всех сде­лал­ся че­ло­ве­ком лю­би­мым и по­чи­та­е­мым.

(по Н.С. Лес­ко­ву*)

* Ни­ко­лай Семёнович Лес­ков (1831–1895)  — рус­ский пи­са­тель, дра­ма­тург, автор из­вест­ных ро­ма­нов, по­ве­стей и рас­ска­зов.

(1)Софья Ива­нов­на была одной из тех ред­ких не­мо­ло­дых жен­щин, рождённых для се­мей­ной жизни, ко­то­рым судь­ба от­ка­за­ла в этом сча­стии и ко­то­рые вслед­ствие этого от­ка­за весь тот запас любви, ко­то­рый так долго хра­нил­ся, рос и креп в их серд­це для детей и мужа, ре­ша­ют­ся вдруг из­ли­вать на не­ко­то­рых из­бран­ных. (2)И запас этот у ста­рых де­ву­шек та­ко­го рода бы­ва­ет так не­ис­то­щим, что, не­смот­ря на то что из­бран­ных много, ещё остаётся много любви, ко­то­рую они из­ли­ва­ют на всех окру­жа­ю­щих, на всех доб­рых и злых людей, ко­то­рые толь­ко стал­ки­ва­ют­ся с ними в жизни.

(3)Есть три рода любви: лю­бовь кра­си­вая, лю­бовь са­мо­от­вер­жен­ная и лю­бовь де­я­тель­ная.

(4)Я го­во­рю про лю­бовь к че­ло­ве­ку, ко­то­рая, смот­ря по боль­шей или мень­шей силе души, со­сре­до­то­чи­ва­ет­ся на одном, на не­ко­то­рых или из­ли­ва­ет­ся на мно­гих. (5)Про лю­бовь к ма­те­ри, к отцу, к брату, к детям, к то­ва­ри­щу, к по­дру­ге, к со­оте­че­ствен­ни­ку, про лю­бовь к че­ло­ве­ку.

(6)Лю­бовь кра­си­вая за­клю­ча­ет­ся в любви к кра­со­те са­мо­го чув­ства и его вы­ра­же­ния. (7)Люди, ко­то­рые любят кра­си­вой лю­бо­вью, очень мало за­бо­тят­ся о вза­им­но­сти как об об­сто­я­тель­стве, не име­ю­щем ни­ка­ко­го вли­я­ния на кра­со­ту и при­ят­ность чув­ства. (8)Они часто пе­ре­ме­ня­ют пред­ме­ты своей любви, так как их глав­ная цель со­сто­ит толь­ко в том, чтоб при­ят­ное чув­ство любви было по­сто­ян­но воз­буж­да­е­мо. (9)Для того чтобы под­дер­жать в себе это при­ят­ное чув­ство, они по­сто­ян­но в самых изящ­ных вы­ра­же­ни­ях го­во­рят о своей любви как са­мо­му пред­ме­ту, так и всем тем, кому даже и нет до этой любви ни­ка­ко­го дела.

(10)Для людей, ко­то­рые так любят, лю­би­мый пред­мет лю­бе­зен на­столь­ко, на­сколь­ко он воз­буж­да­ет то при­ят­ное чув­ство, со­зна­ни­ем и вы­ра­же­ни­ем ко­то­ро­го они на­сла­жда­ют­ся.

(11)Вто­ро­го рода лю­бовь - лю­бовь са­мо­от­вер­жен­ная, она за­клю­ча­ет­ся в любви к про­цес­су жерт­во­ва­ния собой для лю­би­мо­го пред­ме­та, при этом не об­ра­ща­ет­ся вни­ма­ние на то, хуже или лучше от этих жертв лю­би­мо­му пред­ме­ту. (12)Люди, лю­бя­щие так, ни­ко­гда не верят вза­им­но­сти. (13)Им всё равно, хо­ро­шо ли вы ели, хо­ро­шо ли спали, ве­се­ло ли вам, здо­ро­вы ли вы, и они ни­че­го не сде­ла­ют, чтоб до­ста­вить вам эти удоб­ства, ежели они в их вла­сти. (14)Но стать под пулю, бро­сить­ся в воду, в огонь, за­чах­нуть от любви - на это они все­гда го­то­вы, ежели толь­ко встре­тит­ся слу­чай.

(15)Кроме того, люди, склон­ные к любви са­мо­от­вер­жен­ной, бы­ва­ют все­гда горды своею лю­бо­вью, взыс­ка­тель­ны, рев­ни­вы, не­до­вер­чи­вы и, стран­но ска­зать, же­ла­ют своим пред­ме­там опас­но­стей, чтоб из­бав­лять от них, не­сча­стий, чтоб уте­шать, и даже по­ро­ков, чтоб ис­прав­лять от них.

(16)Тре­тий род - лю­бовь де­я­тель­ная, она за­клю­ча­ет­ся в стрем­ле­нии удо­вле­тво­рять все нужды, все же­ла­ния, при­хо­ти, даже по­ро­ки лю­би­мо­го су­ще­ства. (17)Люди, ко­то­рые любят так, любят на всю жизнь. (18)Лю­бовь их редко вы­ра­жа­ет­ся сло­ва­ми, и если вы­ра­жа­ет­ся, то не толь­ко не са­мо­до­воль­но, кра­си­во, но и стыд­ли­во, не­лов­ко, по­то­му что они все­гда бо­ят­ся, что любят не­до­ста­точ­но. (19)Люди эти любят даже по­ро­ки лю­би­мо­го су­ще­ства, по­то­му что по­ро­ки эти дают им воз­мож­ность удо­вле­тво­рять ещё новые же­ла­ния. (20)Они ищут вза­им­но­сти, охот­но даже об­ма­ны­вая себя, верят в неё и счаст­ли­вы, если имеют её; но любят всё так же и не толь­ко же­ла­ют сча­стия для лю­би­мо­го пред­ме­та, но всеми мо­раль­ны­ми и ма­те­ри­аль­ны­ми, боль­ши­ми и мел­ки­ми сред­ства­ми, ко­то­рые на­хо­дят­ся в их вла­сти, по­сто­ян­но ста­ра­ют­ся до­ста­вить его...

(21)И вот эта-то де­я­тель­ная лю­бовь к сво­е­му пле­мян­ни­ку, пле­мян­ни­це, к сест­ре све­ти­лась в гла­зах, в каж­дом слове и дви­же­нии Софьи Ива­нов­ны.

(22)Толь­ко годы спу­стя я оце­нил впол­не Софью Ива­нов­ну, но и тогда мне пришёл в го­ло­ву во­прос: по­че­му Дмит­рий, ста­рав­ший­ся по­ни­мать лю­бовь со­вер­шен­но иначе, чем обык­но­вен­но мо­ло­дые люди, и имев­ший все­гда перед гла­за­ми милую, лю­бя­щую Софью Ива­нов­ну, вдруг страст­но по­лю­бил не­по­нят­ную Лю­бовь Сер­ге­ев­ну и толь­ко до­пус­кал, что в его тётке есть тоже хо­ро­шие ка­че­ства.

(По Л. Н. Тол­сто­му*)

(1)Осень в этом году сто­я­ла  — вся на­пролёт  — сухая и тёплая. (2)Берёзовые рощи долго не жел­те­ли. (3)Долго не увя­да­ла трава. (4)Толь­ко го­лу­бе­ю­щая дымка за­тя­ги­ва­ла плёсы на Оке и отдалённые леса.

(5)Я плыл на лодке вниз по реке и вдруг услы­шал, как в небе кто-то начал осто­рож­но пе­ре­ли­вать воду из звон­ко­го стек­лян­но­го со­су­да в дру­гой такой же сосуд. (6)Вода буль­ка­ла, по­зва­ни­ва­ла, жур­ча­ла. (7)Звуки эти за­пол­ня­ли всё про­стран­ство между рекой и не­бо­сво­дом. (8)Это кур­лы­ка­ли жу­рав­ли.

(9)Я под­нял го­ло­ву. (10)Боль­шие ко­ся­ки жу­рав­лей тя­ну­лись один за дру­гим прямо к югу. (11)Они уве­рен­но и мерно шли на юг, где солн­це иг­ра­ло тре­пе­щу­щим зо­ло­том в за­то­нах Оки, ле­те­ли в тёплую стра­ну.

(12)Я бро­сил вёсла и долго смот­рел на жу­рав­лей.

(13)За не­сколь­ко дней до этой встре­чи с жу­рав­ля­ми один жур­нал по­про­сил меня на­пи­сать ста­тью о том, что такое «ше­девр», и рас­ска­зать о каком-ни­будь ли­те­ра­тур­ном ше­дев­ре. (14)Иначе го­во­ря, о со­вер­шен­ном и без­уко­риз­нен­ном про­из­ве­де­нии. (15)Я вы­брал стихи Лер­мон­то­ва.

(16)Сей­час на реке я по­ду­мал, что ше­дев­ры су­ще­ству­ют не толь­ко в ис­кус­стве, но и в при­ро­де. (17)Разве не ше­девр этот клик жу­рав­лей и их ве­ли­ча­вый перелёт по не­из­мен­ным в те­че­ние мно­гих ты­ся­че­ле­тий воз­душ­ным до­ро­гам?

(18)Да что го­во­рить! (19)Каж­дый осен­ний лист был ше­дев­ром, тон­чай­шим слит­ком из зо­ло­та и брон­зы, обрыз­ган­ным ки­но­ва­рью и чер­нью. (20)Каж­дый лист был со­вер­шен­ным тво­ре­ни­ем при­ро­ды, про­из­ве­де­ни­ем её та­ин­ствен­но­го ис­кус­ства, не­до­ступ­но­го нам, людям.

(21)Кроме сти­хо­твор­ных ше­дев­ров, Лер­мон­тов оста­вил нам и про­за­и­че­ские, такие как «Герой на­ше­го вре­ме­ни». (22)Они на­пол­не­ны, как и стихи, жаром его души. (23)Он се­то­вал, что без­надёжно рас­тра­тил этот жар в ве­ли­кой пу­сты­не сво­е­го оди­но­че­ства.

(24)Так он думал. (25)Но время по­ка­за­ло, что он не бро­сил на ветер ни одной кру­пи­цы этого жара. (26)Мно­гие по­ко­ле­ния будут лю­бить каж­дую строч­ку этого бес­страш­но­го и в бою, и в по­э­зии не­кра­си­во­го и на­смеш­ли­во­го офи­це­ра.

(27)Один из вер­ных при­зна­ков ше­дев­ров  — они оста­ют­ся жить в нас на­дол­го, почти на­все­гда. (28)И мы сами обо­га­ща­ем их, как бы до­ду­мы­ва­ем вслед за по­этом, до­пи­сы­ва­ем то, что не до­ска­зал он.

(29)Новые мысли, об­ра­зы, чув­ства тес­нят­ся в го­ло­ве. (30)Каж­дая стро­ка сти­хов раз­го­ра­ет­ся, по­доб­но тому как с каж­дым днём силь­нее бу­шу­ют осен­ним пла­ме­нем гро­ма­ды лесов за рекой.

(31)Оче­вид­но, свой­ство ис­тин­но­го ше­дев­ра  — де­лать и нас рав­но­прав­ны­ми твор­ца­ми вслед за его под­лин­ным со­зда­те­лем.

(32)Рас­про­стра­не­но мне­ние, что ше­дев­ров не­мно­го. (33)На­о­бо­рот, мы окру­же­ны ше­дев­ра­ми. (34)Мы не сразу за­ме­ча­ем, как освет­ля­ют они нашу жизнь, какое не­пре­рыв­ное из­лу­че­ние из века в век ис­хо­дит от них, рож­да­ет у нас вы­со­кие стрем­ле­ния и от­кры­ва­ет нам ве­ли­чай­шее хра­ни­ли­ще со­кро­вищ  — нашу землю.

(35)Каж­дая встре­ча с любым ше­дев­ром  — про­рыв в бли­ста­ю­щий мир че­ло­ве­че­ско­го гения. (36)Она вы­зы­ва­ет изум­ле­ние и ра­дость.

(37)Ше­дев­ры! (38)Ше­дев­ры кисти и резца, мысли и во­об­ра­же­ния! (39)Ше­дев­ры по­э­зии!

(40)В каж­дом ше­дев­ре за­клю­ча­ет­ся то, что ни­ко­гда не может при­мель­кать­ся,  — со­вер­шен­ство че­ло­ве­че­ско­го духа, сила че­ло­ве­че­ско­го чув­ства, мо­мен­таль­ная от­зыв­чи­вость на всё, что окру­жа­ет нас и вовне, и в нашем внут­рен­нем мире. (41)Жажда до­стиг­нуть всё более вы­со­ких пре­де­лов, жажда со­вер­шен­ства дви­жет жизнь. (42)И рож­да­ет ше­дев­ры.

(43)Я пишу всё это осен­ней ночью. (44)Осени за окном не видно, она за­ли­та тьмой. (45)Но стоит выйти на крыль­цо, как осень окру­жит тебя и начнёт на­стой­чи­во ды­шать в лицо хо­лод­но­ва­тою све­же­стью своих за­га­доч­ных чёрных про­странств, горь­ким за­па­хом пер­во­го тон­ко­го льда, ско­вав­ше­го к ночи не­по­движ­ные воды, начнёт перешёпты­вать­ся с по­след­ней лист­вой, об­ле­та­ю­щей не­пре­рыв­но и днём и ночью. (46)И блеснёт не­ожи­дан­ным све­том звез­ды, про­рвав­шей­ся сквозь ноч­ные вол­ни­стые ту­ма­ны.

(47)И всё это по­ка­жет­ся вам ве­ли­ким ше­дев­ром при­ро­ды, це­леб­ным по­дар­ком, на­по­ми­на­ю­щим, что жизнь во­круг полна зна­че­ния и смыс­ла.

(По К. Г. Па­у­стов­ско­му*)

(1)При­ня­то счи­тать, что ли­те­ра­ту­ра че­ло­ве­че­ства на­ча­лась с древ­не­го шу­мер­ско­го эпоса «Ска­за­ние о Гиль­га­ме­ше». (2)Пи­са­лось это со­чи­не­ние аж в тре­тьем ты­ся­че­ле­тии до нашей эры, и, сле­до­ва­тель­но, изящ­ная сло­вес­ность будет по­стар­ше еги­пет­ских пи­ра­мид.

(3)С тех пор было на­пи­са­но ве­ли­кое мно­же­ство книг, умных и ду­рац­ких, та­лант­ли­вых и не ска­зать чтобы от­ме­чен­ных «ис­крой Бо­жьей», ко­то­рые (в том-то всё и дело) фи­зи­че­ски не­воз­мож­но пе­ре­чи­тать. (4)Спра­ши­ва­ет­ся: а чего, соб­ствен­но, ради скри­пе­ли пе­рья­ми, может быть, мил­ли­о­ны людей, обре­менённых даром ху­до­же­ствен­но­го слова, зачем они не­до­сы­па­ли-не­до­еда­ли и му­чи­лись под пыт­ка­ми син­так­си­сом, если их со­чи­не­ния об­ре­че­ны на без­вест­ность, если книги, рождённой в ноч­ной тиши, ни­ко­гда не коснётся че­ло­ве­че­ская рука?

(5)С дру­гой сто­ро­ны, ин­те­рес­но: вот уже пять тысяч лет, как че­ло­ве­че­ство не отстаёт от чте­ния, хотя у него хло­пот, что на­зы­ва­ет­ся, полон рот (тут тебе и бес­ко­неч­ные меж­до­усо­би­цы, и кри­зис не­пла­те­жей), а он всё по­чи­ты­ва­ет на до­су­ге, слов­но это, ка­за­лось бы, зряш­ное при­стра­стие зло­бо­днев­но. (6)Вроде бы и прак­ти­че­ско­го толка от этого за­ня­тия ни­ка­ко­го: всё-таки книж­ку про­чи­тать  —это не то, что де­лян­ку под кар­тош­ку вско­пать или по­чи­нить в доме элек­тро­про­вод­ку, вроде бы и без

того жизнь ко­рот­ка, как за­ячий хвост, и глаза пор­тить не го­дит­ся, и ос­нов­ные во­про­сы бытия давно за­кры­ты, а людей всё тянет к пе­чат­но­му слову, точно в нём за­клю­че­на какая-то ве­ли­кая бла­го­дать…

(7)Что до пер­во­го пунк­та, то ответ на него таков: люди, обре­менённые даром ху­до­же­ствен­но­го слова, пишут по­то­му, что есть такая бо­лезнь  —пи­са­тель и этот стра­да­лец не может не со­чи­нять. (8)Бо­лезнь эта весь­ма рас­про­странённая, осо­бен­но у нас, в Рос­сии, где пи­са­тель две­сти лет стоял на­рав­не с апо­сто­ла­ми, а те­перь перешёл на по­ло­же­ние го­род­ско­го ду­рач­ка, без­дель­ни­ка и недотёпы, ко­то­рый не умеет даже элек­три­че­ство по­чи­нить.

(9)Дру­гое дело, что бы­ва­ет пи­са­тель, име­ю­щий что ска­зать го­ро­ду и миру. (10)А бы­ва­ет пи­са­тель, ко­то­рый толь­ко и может, что в пись­мен­ном виде по­де­лить­ся с пуб­ли­кой сво­и­ми на­блю­де­ни­я­ми над ве­чер­ней зарёй, ха­рак­те­ра­ми со­вре­мен­ни­ков, а то и рас­цвет­кой ба­боч­ки ма­ха­о­на. (11)Но при этом ни того ни дру­го­го ни­ма­ло не ин­те­ре­су­ет, про­чи­та­ют ли их пи­са­ни­ну или не про­чи­та­ют, при­зна­ет пуб­ли­ка ис­кромётный та­лант твор­ца или не при­зна­ет, и даже им не­важ­но, вый­дет ру­ко­пись в свет или на­ве­ки упо­ко­ит­ся в ящике пись­мен­но­го стола.

(12)По вто­ро­му пунк­ту: люди вот уже пять тысяч лет чи­та­ют книги по той при­чи­не, что им от Бога вышло такое вну­ше­ние – раз сво­е­го ума мало, если ты бес­чув­ствен, как сапог, то по­тру­дись осво­ить хотя бы часть кор­пу­са ве­ли­кой ли­те­ра­ту­ры, чтобы при­об­щить­ся к ве­ли­ко­му зна­нию о жизни и о себе. (13)И ведь дей­стви­тель­но: с муд­рым ав­то­ром свя­зать­ся через пе­чат­ное слово  —это со­всем не то, что вы­яс­нить по со­то­во­му те­ле­фо­ну у Саши или у Маши, что они ку­ша­ли на обед; это со­всем не то,

что вы­слу­шать от ма­те­ри на­го­няй за бес­тол­ко­вость и не­ра­де­ние.

(14)Ис­клю­чи­тель­но по той при­чи­не, что боль­шой пи­са­тель пред­став­ля­ет собой фе­но­мен, что он есть выс­ший под­вид че­ло­ве­ка

ра­зум­но­го, наделённого спо­соб­но­стью мыс­лить и чув­ство­вать, как никто, его со­чи­не­ния не­пре­мен­но сле­ду­ет про­чи­тать. (15)Лев Тол­стой нас вдох­но­вит своим оза­ре­ни­ем: «Мне го­во­рят, я не­сво­бо­ден, а я взял и под­нял пра­вую руку». (16)Чехов на­сто­ро­жит ка­те­го­ри­че­ским им­пе­ра­ти­вом: «В че­ло­ве­ке всё долж­но быть пре­крас­но…» (17)В свою оче­редь, До­сто­ев­ский нам со­об­щит: «Широк, слиш­ком широк рус­ский че­ло­век, я бы сузил» и «Кра­со­тою спасётся мир».

(18)Сле­до­ва­тель­но, люди ис­по­кон веков тя­нут­ся к дель­ной книге по той при­чи­не, что ис­пы­ты­ва­ют по­треб­ность в об­ще­нии с са­мы­ми свет­лы­ми умами, и удо­вле­тво­рить её не могут ни до­маш­ние, ни при­я­те­ли, ни га­зе­ты. (19)От­ку­да взя­лась эта по­треб­ность, точно ска­зать нель­зя, но можно пред­по­ло­жить: та­ко­вая за­клю­че­на в самой при­ро­де че­ло­ве­ка как по­жиз­нен­но­го слу­ша­те­ля Выс­ших кур­сов, как мыс­ли­те­ля и твор­ца. (20)Сло­вом, ско­рее всего прав поэт Брод­ский: «Че­ло­век  —это то, что он чи­та­ет». (21)По край­ней мере, че­ло­век  —это не так про­сто, как по­ла­га­ют ма­те­ри­а­ли­сты, и мыс­ля­щие особи долж­ны быть по­сто­ян­но на­сто­ро­же.

(По В.А. Пье­цу­ху*)

* Вя­че­слав Алек­се­е­вич Пье­цух(род. в 1946 г.)  —со­вет­ский и рос­сий­ский пи­са­тель.

(1)Вы не раз, ве­ро­ят­но, чи­та­ли и слы­ша­ли о мас­со­вом ге­ро­из­ме в Крас­ной Армии. (2)Это ис­ти­на, это свя­тые слова. (3)Но знай­те: мас­со­во­го ге­ро­из­ма не бы­ва­ет, если нет во­жа­ка, если нет того, кто идёт пер­вым. (4)Не­лег­ко под­нять людей в атаку, и никто не под­ни­мет­ся, если нет пер­во­го, если не вста­нет один, не пойдёт впе­ре­ди, увле­кая всех.

(5)Бур­на­шев под­нял­ся, ото­рвав себя от земли, ис­пол­няя при­каз – не толь­ко мой, но вме­сте с тем при­каз Ро­ди­ны сыну, – Бур­на­шев про­кри­чал во всё поле:

– За Ро­ди­ну! (6)Вперёд!

(7)И вдруг голос пре­рвал­ся; будто спо­ткнув­шись о на­тя­ну­тую под но­га­ми про­во­ло­ку, Бур­на­шев с раз­бе­гу, с раз­ма­ху упал. (8)По­ка­за­лось: он сей­час вско­чит, по­бе­жит даль­ше, и все, вы­но­ся перед собой штыки, по­бе­гут на врага вме­сте с ними. (9)Но он лежал, рас­ки­нув руки, лежал, не под­ни­ма­ясь. (10)Все смот­ре­ли на него, на рас­пла­стан­но­го в снегу лей­те­нан­та, под­ко­шен­но­го с пер­вых шагов, все чего-то ждали.

(11)Опять про­шла на­пряжённая се­кун­да. (12)Цепь не под­ня­лась.

(13)Снова кто-то вско­чил, и в пулемётной трес­кот­не взмы­ли над полем те же слова, тот же при­зыв. (14)Голос был не­есте­ствен­но вы­со­кий, по узень­кой ма­ло­рос­лой фи­гу­ре все узна­ли крас­но­ар­мей­ца Бу­ке­е­ва. (15)Од­на­ко и он, едва ри­нув­шись вперёд, рух­нул.

(16)У меня на­пру­жи­ни­лось тело, паль­цы сгреб­ли снег. (17)Опять ис­тек­ла се­кун­да. (18)Цепь не под­ня­лась.

(19)Наши то­ва­ри­щи, сорок–пять­де­сят крас­но­ар­мей­цев, су­мев­шие вы­брать мо­мент для удара в спину врага, при­бли­жа­лись к нем­цам с дру­гой сто­ро­ны, ко­то­рые и там уже от­кры­ли паль­бу, а мы ле­жа­ли, по-преж­не­му при­ши­тые к земле, ле­жа­ли, об­ре­кая на по­ги­бель горст­ку бра­тьев-смель­ча­ков.

(20)Каж­дый из нас, как и я, на­пру­жи­нил­ся, каж­дый стре­мил­ся рва­нуть­ся, вско­чить, и никто не вска­ки­вал.

(21)Да что же это? (22)Не­уже­ли мы так и про­ле­жим, так и ока­жем­ся тру­са­ми, пре­да­те­ля­ми бра­тьев? (23)Не­уже­ли не найдётся ни­ко­го, кто в тре­тий раз стре­ми­тель­но дви­нул­ся бы вперёд, увле­кая роту?

(24)И я вдруг ощу­тил, что взгля­ды всех устрем­ле­ны на меня, ощу­тил, что ко мне, к стар­ше­му ко­ман­ди­ру, к ком­ба­ту, слов­но к цен­траль­ной точке боя, при­тя­ну­то обострённое вни­ма­ние: все, чу­ди­лось, ждали, что ска­жет, как по­сту­пит ком­бат. (25)И, отчётливо со­зна­вая, что со­вер­шаю безу­мие, я рва­нул­ся вперёд, чтобы по­дать за­ра­зи­тель­ный при­мер.

(26)Но меня тот­час с силой схва­тил за плечи, вда­вил в снег стар­ший по­лит­рук Тол­сту­нов:

– Не дури, не смей, ком­бат!

(27)Его при­ят­но-гру­бо­ва­тое лицо в один миг пе­ре­ме­ни­лось: ли­це­вые мышцы на­пряг­лись, ока­ме­не­ли. (28)Он от­толк­нул­ся, чтобы рез­ким дви­же­ни­ем встать, но те­перь я схва­тил его за руку.

(29)Ко­ман­ди­ру на­доб­но знать, что в бою каж­дое его слово, дви­же­ние, вы­ра­же­ние лица улав­ли­ва­ет­ся всеми, дей­ству­ет на всех; на­доб­но знать, что управ­ле­ние боем есть не толь­ко управ­ле­ние огнём или пе­ре­дви­же­ни­я­ми сол­дат, но и управ­ле­ние пси­хи­кой. (30)Ко­неч­но, не дело ком­ба­та во­дить роту вру­ко­паш­ную. (31)Я вспом­нил всё, чему мы обу­ча­лись, вспом­нил завет Пан­фи­ло­ва: «Нель­зя во­е­вать гру­дью пе­хо­ты... (32)Бе­ре­ги сол­да­та. (33)Бе­ре­ги дей­стви­ем, огнём...»

(34)Я крик­нул:

– Ча­стый огонь по пулемётчи­кам! (35)При­жми­те их к земле!

(36)Бойцы по­ня­ли. (37)Те­перь наши пули за­сви­ста­ли над го­ло­ва­ми стре­ля­ю­щих нем­цев.

(38)Ага, не­мец­кие пулемётчики ис­чез­ли, про­па­ли за щит­ка­ми. (39)Ага, кого-то мы там под­стре­ли­ли. (40)Один пулемёт за­пнул­ся, пе­ре­ста­ло вы­ска­ки­вать длин­ное острое пламя. (41)Я ловил мо­мент, чтобы ско­ман­до­вать. (42)Но не успел.

(43)Над цепью разнёсся ярост­ный крик Тол­сту­но­ва:

– За Ро­ди­ну! (44)Ура-а-а!

(45)Мы уви­де­ли: Тол­сту­нов под­нял­ся вме­сте с пулемётом и по­бе­жал, упе­рев при­клад в грудь, стре­ляя и крича на бегу. (46)Голос Тол­сту­но­ва про­пал в рёве дру­гих го­ло­сов. (47)Бойцы вска­ки­ва­ли.

(48)С кри­ком они рва­ну­лись на врага, они об­го­ня­ли Тол­сту­но­ва. (49)Вы­пу­стив па­тро­ны, Тол­сту­нов взял­ся за го­ря­чий ствол пулемёта и под­нял над собой тяжёлый при­клад, как ду­би­ну.

(50)Немцы не при­ня­ли на­ше­го вы­зо­ва на ру­ко­паш­ный бой, не при­ня­ли шты­ко­во­го удара, их бо­е­вой по­ря­док сме­шал­ся, они бе­жа­ли от нас. (51)Пре­сле­дуя врага, мы – наша вто­рая рота и взвод бой­цов, на­чав­ший на­па­де­ни­ем с тыла эту слав­ную контр­ата­ку, – мы с раз­ных сто­рон во­рва­лись в село Нов­лян­ское.

(По А.А. Беку*)

* Алек­сандр Аль­фре­до­вич Бек (1902−1972)  —рус­ский со­вет­ский пи­са­тель.

(1)С дет­ства, со школь­ной ска­мьи че­ло­век при­вы­ка­ет к со­че­та­нию слов «лю­бовь к ро­ди­не». (2)Осознаёт он эту лю­бовь го­раз­до позже, а разо­брать­ся в слож­ном чув­стве любви к ро­ди­не, то есть что имен­но и за что он любит, дано уже в зре­лом воз­расте.

(3)Чув­ство это дей­стви­тель­но слож­ное. (4)Тут и род­ная куль­ту­ра, и род­ная ис­то­рия, всё про­шлое и всё бу­ду­щее на­ро­да, всё, что народ успел со­вер­шить на про­тя­же­нии своей ис­то­рии и что ему со­вер­шить ещё пред­сто­ит. (5)На одном из пер­вых мест в слож­ном чув­стве любви к ро­ди­не на­хо­дит­ся лю­бовь к род­ной при­ро­де.

(6)Для че­ло­ве­ка, ро­див­ше­го­ся в горах, ни­че­го не может быть милее скал и гор­ных по­то­ков, бе­ло­снеж­ных вер­шин и кру­тых скло­нов. (7)Ка­за­лось бы, что лю­бить в тундре? (8)Од­но­об­раз­ная за­бо­ло­чен­ная земля с бес­чис­лен­ны­ми стёклыш­ка­ми озёр, по­рос­шая ли­шай­ни­ка­ми, од­на­ко ненец-оле­не­вод не про­ме­ня­ет свою тунд­ру ни на какие там южные кра­со­ты. (9)Одним сло­вом, кому мила степь, кому - горы, кому - мор­ское, про­пах­шее рыбой по­бе­ре­жье, а кому - род­ная сред­не­рус­ская при­ро­да, тихие кра­са­ви­цы реки с жёлтыми кув­шин­ка­ми и бе­лы­ми ли­ли­я­ми, доб­рое, тихое сол­ныш­ко ма­лень­ко­го го­ро­да... (10)И чтобы жа­во­ро­нок пел над полем ржи, и чтобы скво­реч­ник  — на берёзе перед крыль­цом.

(11)Было бы бес­смыс­лен­но пе­ре­чис­лять все при­ме­ты рус­ской при­ро­ды. (12)Но из тысяч при­мет и при­зна­ков скла­ды­ва­ет­ся то общее, что мы зовём нашей род­ной при­ро­дой и что мы, любя, быть может, и море, и горы, любим всё же силь­нее, чем что-либо иное на всём белом свете.

(13)Всё это так. (14)Но нужно ска­зать, что это чув­ство любви к род­ной при­ро­де в нас не сти­хий­но, оно не толь­ко воз­ник­ло само собой, по­сколь­ку мы ро­ди­лись и вы­рос­ли среди при­ро­ды, но и вос­пи­та­но в нас ли­те­ра­ту­рой, жи­во­пи­сью, му­зы­кой, теми ве­ли­ки­ми учи­те­ля­ми на­ши­ми, ко­то­рые жили пре­жде нас, тоже лю­би­ли род­ную землю и пе­ре­да­ли свою лю­бовь нам, по­том­кам. (15)Разве не пом­ним мы с дет­ства на­и­зусть луч­шие стро­ки о при­ро­де Пуш­ки­на, Лер­мон­то­ва, Не­кра­со­ва, Алек­сея Тол­сто­го, Тют­че­ва, Фета? (16)Разве остав­ля­ют нас рав­но­душ­ны­ми, разве не учат ни­че­му опи­са­ния при­ро­ды у Тур­ге­не­ва, Ак­са­ко­ва, Льва Тол­сто­го, При­шви­на, Лео­но­ва, Па­у­стов­ско­го?.. (17)А жи­во­пись? (18)Шиш­кин и Ле­ви­тан, По­ле­нов и Сав­ра­сов, Не­сте­ров и Пла­стов  — разве они не учили и не учат нас лю­бить род­ную при­ро­ду?

(19)В ряду этих слав­ных учи­те­лей за­ни­ма­ет до­стой­ное место имя за­ме­ча­тель­но­го рус­ско­го пи­са­те­ля Ивана Сер­ге­е­ви­ча Со­ко­ло­ва-Ми­ки­то­ва. (20)Иван Сер­ге­е­вич про­жил дол­гую и бо­га­тую жизнь. (21)Он был мо­ря­ком, пу­те­ше­ствен­ни­ком, охот­ни­ком, эт­но­гра­фом. (22)Но, глав­ное, он был та­лант­ли­вым и ярким пи­са­те­лем. (23)По­след­ние два­дцать лет жизни Со­ко­ло­ва-Ми­ки­то­ва были свя­за­ны с Ка­ра­ча­ро­вом на Волге, где у Ивана Сер­ге­е­ви­ча в ста шагах от воды, на краю леса был про­стой бре­вен­ча­тый домик. (24)Ши­ро­кая гладь воды, пе­ре­ле­ски и де­ре­вень­ки на том бе­ре­гу, оби­лие цве­тов, лес­ных птиц, гри­бов  — всё это ещё боль­ше сбли­жа­ло пи­са­те­ля с род­ной при­ро­дой. (25)Из охот­ни­ка, как это часто бы­ва­ет с лю­дь­ми под ста­рость, он пре­вра­тил­ся во вни­ма­тель­но­го на­блю­да­те­ля, и не толь­ко по­то­му, что, ска­жем, ослаб­ло зре­ние или рука, но и по­то­му, что просну­лось в душе бе­реж­ное, лю­бов­ное, во­ис­ти­ну сы­нов­нее от­но­ше­ние к рус­ской при­ро­де. (26)В эти годы Иван Сер­ге­е­вич пишет луч­шие свои стра­ни­цы о род­ной рус­ской при­ро­де, о де­ре­вьях и пти­цах, о цве­тах и зве­рях.

(27)Доб­рый и муд­рый че­ло­век учит нас тому, что при­ро­да есть наше не толь­ко ма­те­ри­аль­ное, но и ду­хов­ное бо­гат­ство, зна­ние при­ро­ды и лю­бовь к ней вос­пи­ты­ва­ют чув­ство пат­ри­о­тиз­ма, чув­ство че­ло­веч­но­сти, доб­ро­ты, раз­ви­ва­ют чув­ство пре­крас­но­го. (28)По­ко­ле­ния рус­ских людей будут учить­ся этому у Ивана Сер­ге­е­ви­ча Со­ко­ло­ва-Ми­ки­то­ва, как они учат­ся у Тур­ге­не­ва и Ак­са­ко­ва, у Не­кра­со­ва и При­шви­на, у Па­у­стов­ско­го и Лео­но­ва.

(По В. А. Со­ло­ухи­ну*)

*Вла­ди­мир Алек­се­е­вич Со­ло­ухин(1924–1997)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель и поэт, яркий пред­ста­ви­тель «де­ре­вен­ской прозы».

(1)Лишь со­всем не­дав­но че­ло­век узнал, что Земля  — это шар. (2)Ду­ма­ли, стоит Земля на трёх сло­нах, а ночью звёздный мир её укры­ва­ет. (3)Те­перь во­круг шара че­ло­век про­ле­та­ет менее чем за два часа. (4)Землю можно уви­деть со сто­ро­ны. (5)Вот сни­мок, сде­лан­ный из кос­мо­са. (6)Да, Земля  — это шар, на нём видны ма­те­ри­ки, моря, об­ла­ка, вос­хо­ды и за­хо­ды Солн­ца. (7)По­дроб­но­сти зем­ной жизни из­да­ле­ка не видны, но они есть, их много…

(8)Два де­сят­ка лет назад аме­ри­кан­цы про­ве­ли опрос учёных: что дали че­ло­ве­че­ству полёты в кос­мос? (9)Много было ин­те­рес­но­го в от­ве­тах. (10)Мне за­пом­нил­ся этот: «Во Все­лен­ной мы одни, и не­по­хо­же, что где-ни­будь нас ждут. (11)Надо бе­речь свой дом  — род­ную Землю». (12)Хо­ро­ший ответ.

(13)Се­год­ня с вы­со­ты своих зна­ний че­ло­век может ска­зать: «За­ме­ча­тель­ная нам до­ста­лась пла­не­та». (14)В самом деле, есть на пла­не­те вода, без ко­то­рой жизнь была бы не­воз­мож­ной. (15)Бли­зость Солн­ца даёт не ис­ся­ка­ю­щее от вре­ме­ни тепло. (16)Вра­ще­ние Земли обес­пе­чи­ва­ет че­ре­до­ва­ние дней и ночей на пла­не­те, смену времён года. (17)Зелёные рас­те­ния на­пол­ня­ют ат­мо­сфе­ру кис­ло­ро­дом. (18)Они на­кап­ли­ва­ют уг­ле­род и вы­де­ля­ют в верх­ние слои ат­мо­сфе­ры жи­во­твор­ный кис­ло­род и озон, при­кры­ва­ю­щий всё живое от гу­би­тель­ных лучей Солн­ца.

(19)Ко­неч­но, за­ро­див­шей­ся жизни мил­ли­о­ны лет при­хо­ди­лось при­спо­саб­ли­вать­ся к из­на­чаль­ным усло­ви­ям на пла­не­те. (20)Живые ор­га­низ­мы усту­па­ли место на Земле более со­вер­шен­ным. (21)От мно­гих жи­вот­ных уце­ле­ли лишь кости. (22)Но не­ко­то­рые виды до­жи­ли до наших времён. (23)Живут в оке­ан­ской воде на грани ис­треб­ле­ния че­ло­ве­ком гро­мад­ные киты, самые боль­шие су­ще­ства, когда-либо жив­шие на Земле. (24)Самые ма­лень­кие из мле­ко­пи­та­ю­щих  — мышь-ма­лют­ка и зем­ле­рой­ка, ве­ся­щая всего два грам­ма.

(25)Между ки­та­ми и мы­ша­ми огром­ное число жи­вот­ных, ко­то­рым Земля стала род­ным домом. (26)И во главе всего су­ще­го стоит че­ло­век. (27)Он часто ре­ша­ет, кому жить, а кому в жизни долж­но быть от­ка­за­но.

(28)Мил­ли­о­ны лет от­би­ра­ла При­ро­да жи­вот­ных, опре­де­ляя места, где они могут жить, где могут кор­мить­ся. (29)Че­ло­век давно изу­чил эти места и пер­вым тя­нет­ся к до­бы­че, раз­ру­ша­ет среду, в ко­то­рой жи­вот­ным ком­форт­но. (30)Так раз­ру­ша­ют­ся ос­но­вы на­ше­го об­ще­го Дома.

(31)Мно­гие жи­вот­ные ис­чез­ли или стали ис­клю­чи­тель­но ред­ки­ми. (32)Уже давно мы не видим про­ле­та­ю­щих жу­рав­лей, мало кто слы­шит то­ку­ю­щих глу­ха­рей, крик перепёлок. (33)И так везде на Земле. (34)Две­сти лет назад аме­ри­кан­цы вар­вар­ски ис­тре­би­ли мил­ли­о­ны би­зо­нов, а в се­ре­ди­не про­шло­го века химия вы­ко­си­ла в Аме­ри­ке куль­то­вую птицу  — бе­ло­го­ло­во­го ор­ла­на. (35)В Аф­ри­ке на боль­ших про­стран­ствах уни­что­жи­ли ты­ся­чи но­со­ро­гов: нужна была земля для по­се­вов зерна. (36)Рас­тут пло­ща­ди жар­ких пу­стынь и пу­сто­шей, ис­то­ща­ют­ся пло­до­род­ные земли, вы­сы­ха­ют озёра, ис­че­за­ют на рав­ни­нах малые реки.

(37)Вот что имел в виду учёный, от­ве­тив­ший на во­прос о кос­мо­се. (38)Пла­не­ту Земля нам надо бе­речь. (39)Никто не ждёт вы­сад­ки зем­лян на дру­гие пла­не­ты. (40)А Земля по-преж­не­му нас кор­мит, даёт нам ды­шать, снаб­жа­ет водой, теп­лом и ра­до­стью жизни, иду­щей от наших со­се­дей: зве­рей, птиц, рыб, на­се­ко­мых, об­ра­зу­ю­щих слож­ный узор жизни.

(41)Вот как вы­гля­дит Земля, если взгля­нуть на неё со сто­ро­ны. (42)Очер­та­ния ма­те­ри­ков. (43)Следы де­я­тель­но­сти вул­ка­нов. (44)Огни боль­ших го­ро­дов и ма­лень­ких де­ре­вень. (45)Озёра на суше и ост­ро­ва в оке­а­не. (46)Текут по Земле боль­шие реки, стру­на­ми вы­тя­ну­ты до­ро­ги. (47)Земля, из­ры­тая шах­та­ми и ли­сьи­ми но­ра­ми. (48)Земля со сле­да­ми зве­рей, хлеб­ны­ми по­ля­ми и куд­ря­ми лесов… (49)Такой общий наш Дом.

(По В. М. Пес­ко­ву*)

* Ва­си­лий Ми­хай­ло­вич Пес­ков (1930–2013)  — со­вет­ский и рос­сий­ский пи­са­тель, жур­на­лист и фо­то­кор­ре­спон­дент.

(1)Ро­ди­на, место где я ро­дил­ся и вырос... (2)Всю жизнь свою несу её в душе, люблю её, жив ею, она придаёт мне силы, когда слу­ча­ет­ся труд­но... (3)Не­про­сто по­нять, но как где ска­жут «Алтай», так вздрог­нешь, серд­це лизнёт до боли мгно­вен­ное го­ря­чее чув­ство. (4)До­ро­же у меня ни­че­го нет.

(5)Когда я хочу точно пред­ста­вить, что же осо­бен­но проч­но за­пом­нил из той жизни, ко­то­рую про­жил на ро­ди­не в те свои годы, когда па­мять наша осо­бен­но цеп­кая, об­ла­да­ет спо­соб­но­стью долго удер­жи­вать то, что её по­ра­зи­ло, могу ска­зать: я за­пом­нил образ рус­ско­го кре­стьян­ства, нрав­ствен­ный уклад этой жизни, боль­ше того, у меня с го­да­ми окреп­ло убеж­де­ние, что он, этот уклад, пре­кра­сен, на­чи­ная с языка, с жилья.

(6)В доме деда была не­при­нуждённость, была сво­бо­да пол­ная. (7)Я хочу быть прав­ди­вым перед собой до конца, по­это­му по­вто­ряю: нигде боль­ше не видел такой ясной, про­стой, за­кон­чен­ной це­ле­со­об­раз­но­сти, как в жи­ли­ще деда-кре­стья­ни­на, таких есте­ствен­ных, прав­ди­вых, доб­рых, в сущ­но­сти, от­но­ше­ний между лю­дь­ми. (8)Я помню, что там го­во­ри­ли пра­виль­ным, сво­бод­ным, прав­ди­вым язы­ком, силь­ным, точ­ным, там жила шутка, песня по празд­ни­кам, там много, очень много ра­бо­та­ли...

(9)Соб­ствен­но, во­круг ра­бо­ты и вра­ща­лась вся жизнь. (10)Она на­чи­на­лась рано утром и за­ти­ха­ла позд­но ве­че­ром, но она как-то не угне­та­ла людей, не озлоб­ля­ла — с ней за­сы­па­ли, с ней про­сы­па­лись. (11)Никто не хва­стал­ся сде­лан­ным, ни­ко­го не оскорб­ля­ли за про­мах, но — учили... (12)Думаю, что от та­ко­го устрой­ства мира и са­мо­ощу­ще­ния в нём очень близ­ко к самым вы­со­ким по­ня­ти­ям о чести, до­сто­ин­стве и про­чим ме­ри­лам нрав­ствен­но­го роста че­ло­ве­ка. (13)Не­уже­ли в том толь­ко и беда, что слов этих «честь», «до­сто­ин­ство» там не знали? (14)Но там знали всё, чем жив и кре­пок че­ло­век и чем он нищий: ложь есть ложь, ко­рысть есть ко­рысть, празд­ность и суе­сло­вие...

(15)Ни в чём там не за­блуж­да­лись: боль­ше того, мало-маль­ски за­мет­ные не­до­стат­ки в че­ло­ве­ке, ещё в ма­лень­ком, гу­би­лись на корню. (16)Если в че­ло­веч­ке об­на­ру­жи­ва­лась склон­ность к лени, то она никак не вы­го­ра­жи­ва­лась, не объ­яс­ня­лась ни­ка­ки­ми ред­ки­ми спо­соб­но­стя­ми ре­бен­ка — она была про­сто ленью, по­то­му вы­сме­и­ва­лась, ис­треб­ля­лась. (17)За­знай­ство, хит­рость, за­вист­ли­вость — всё было на виду в людях, никак нель­зя было спря­тать­ся ни за слово, ни за фо­ку­сы. (18)Я не стрем­люсь здесь кого-то об­ма­нуть или себя, на­при­мер, об­ма­нуть: на­ри­со­вать зачем-то кар­ти­ну жизни иде­аль­ной; нет, она, ко­неч­но, была да­ле­ко не иде­аль­ная, но ко­рен­ное русло жизни все­гда оста­ва­лось — это прав­да, спра­вед­ли­вость. (19)И даже очень и очень раз­ви­тое чув­ство, здесь нет со­мне­ний. (20)Толь­ко с чув­ством прав­ды и спра­вед­ли­во­сти люди живут зна­чи­тель­но. (21)Этот кров­ный закон — сле­до­ва­ние прав­де — все­ля­ет в че­ло­ве­ка уве­рен­ность и цен­ность его пре­бы­ва­ния здесь.

(22)Ро­ди­на... (23)Я живу с чув­ством, что когда-ни­будь я вер­нусь на ро­ди­ну на­все­гда. (24)Может быть, мне это нужно, чтобы по­сто­ян­но ощу­щать в себе жи­тей­ский «запас проч­но­сти» все­гда есть куда вер­нуть­ся, если ста­нет нев­мо­го­ту. (25)И какая-то огром­ная мощь чу­дит­ся мне там, на ро­ди­не, какая-то жи­во­твор­ная сила, ко­то­рой надо кос­нуть­ся, чтобы об­ре­сти утра­чен­ный напор в крови. (26)Видно, та жиз­не­спо­соб­ность, та стой­кость духа, какую при­нес­ли туда наши пред­ки, живёт там с лю­дь­ми и по­ны­не, и не зря ве­рит­ся, что род­ной воз­дух, род­ная речь, песня, зна­ко­мая с дет­ства, лас­ко­вое слово ма­те­ри вра­чу­ют душу.

(27)Ро­ди­на...(28)По­че­му же живёт в серд­це мысль, что когда-то я оста­нусь там на­все­гда. (29) Может, по­то­му, что она и живёт по­сто­ян­но в серд­це, и образ её свет­лый по­гас­нет со мной вме­сте. (30)Видно, так. (31)Бла­го­сло­ви тебя, моя ро­ди­на, труд и разум че­ло­ве­че­ский! (32)Будь счаст­ли­ва! (33)Бу­дешь ты счаст­ли­ва, и я буду счаст­лив.

(По В. М. Шук­ши­ну*)

* Ва­си­лий Ма­ка­ро­вич Шук­шин (1929−1974)  — со­вет­ский пи­са­тель, сце­на­рист, актёр, ки­но­ре­жиссёр.

(1)Вот и кон­чил­ся по­след­ний урок по­след­не­го дня нашей школь­ной жизни. (2)Де­сять школь­ных лет за­вер­ши­лись по зна­ко­мой хрип­ло­ва­той трели звон­ка. (3)Все мы, рас­тро­ган­ные, взвол­но­ван­ные, ра­дост­ные и о чём-то жа­ле­ю­щие, рас­те­рян­ные и смущённые своим мгно­вен­ным пре­вра­ще­ни­ем из шко­ля­ров во взрос­лых людей, сло­ня­лись по клас­сам и ко­ри­до­ру, слов­но стра­шась выйти из школь­ных стен в мир, став­ший бес­ко­неч­ным. (4)И было такое чув­ство, будто что-то не­до­го­во­ре­но, не­до­жи­то, не ис­чер­па­но за про­шед­шие де­сять лет, будто этот день за­стал нас врас­плох.

(5)В класс за­гля­ну­ла Женя Ру­мян­це­ва:

— Серёжа, можно тебя на ми­нут­ку? (6)У меня стран­ное пред­ло­же­ние! (7)Давай встре­тим­ся через де­сять лет!

(8)Шут­ли­вость со­всем не была свой­ствен­на Жене, и я спро­сил серьёзно:

— Зачем?

— (9)Мне ин­те­рес­но, каким ты ста­нешь. (10)Ты ведь очень нра­вил­ся мне все эти годы. (11)Я думал, что Жене Ру­мян­це­вой не­ве­до­мы ни эти слова, ни эти чув­ства. (12)Жизнь её про­те­ка­ла в двух сфе­рах: в на­пряжённой об­ще­ствен­ной ра­бо­те и в меч­та­ни­ях о звёздных мирах. (13)Не­мно­гие из нас твёрдо опре­де­ли­ли свой даль­ней­ший жиз­нен­ный путь, а Женя с ше­сто­го клас­са знала, что будет аст­ро­но­мом и никем дру­гим. (14)Между нами ни­ко­гда не было дру­же­ской бли­зо­сти. (15)В по­ис­ках раз­гад­ки я мыс­лен­но про­бе­гал про­шлое, но ни­че­го не нашёл в нём, кроме одной встре­чи на Чи­стых пру­дах…

(16)Од­на­ж­ды мы со­би­ра­лись в вы­ход­ной день на Хим­кин­ское во­до­хра­ни­ли­ще по­ка­тать­ся на лод­ках. (17)Но с утра за­мо­ро­сил дождь, и на сбор­ный пункт при­шли толь­ко мы с Пав­ли­ком, Нина и Женя Ру­мян­це­ва. (18)Дождь не пе­ре­ста­вал ни на ми­ну­ту. (19)Не­че­го было и ду­мать о Хим­ках.

— (20)Да­вай­те по­ка­та­ем­ся на пруду,  — пред­ло­жил я и по­ка­зал на ста­рую, рас­сох­шу­ю­ся лодку-плос­ко­дон­ку.  — (21)Будем во­об­ра­жать, что мы в Хим­ках.

— (22)Или в Сре­ди­зем­ном море,  — вста­вил Пав­лик.

— (23)Или в Ин­дий­ском оке­а­не,  — вос­тор­жен­но под­хва­ти­ла Женя.

(24)Мы вы­чер­па­ли из лодки воду и от­пра­ви­лись в «кру­го­свет­ное» пла­ва­ние. (25)Женя при­ду­мы­ва­ла марш­рут на­ше­го пу­те­ше­ствия. (26)Вот мы про­хо­дим Бос­фор, через Су­эц­кий канал по­па­да­ем в Крас­ное море, от­ту­да в Ара­вий­ское и вхо­дим в Тихий океан. (27)Женя не­уто­ми­мо ко­ман­до­ва­ла: «Право руля!», «Лево руля!», «Под­нять па­ру­са!», «Убрать па­ру­са!» (28)Отыс­ки­ва­ла путь по звёздам: наш ком­пас раз­бил­ся во время бури.

(29)Боль­ше Женя не бы­ва­ла с нами. (30)Мы не раз при­гла­ша­ли её на наши сбо­ри­ща, но она от­ка­зы­ва­лась. (31)А что если в тот един­ствен­ный раз она при­ш­ла из-за меня и из-за меня от­сту­пи­лась, ска­зав себе с гор­дой чест­но­стью: не вышло…

— (32)По­че­му же ты рань­ше мол­ча­ла, Женя?  — спро­сил я. (33)К чему было го­во­рить? (34)Тебе так нра­ви­лась Нина!

(35)С ощу­ще­ни­ем какой-то до­сад­ной и груст­ной утра­ты я ска­зал:

— Где же и когда мы встре­тим­ся?

— (36)Через де­сять лет, два­дцать де­вя­то­го мая, в во­семь часов ве­че­ра, в сред­нем пролёте между ко­лонн Боль­шо­го те­ат­ра.

(37)Ми­ну­ли годы. (38)Женя учи­лась в Ле­нин­гра­де. (39)Зимой 1941 года, жадно ловя из­ве­стия о судь­бе моих дру­зей, я узнал, что Женя в пер­вый же день войны бро­си­ла ин­сти­тут и пошла в лётную школу. (40)Летом 1944 года я услы­шал по радио указ о при­сво­е­нии май­о­ру авиа­ции Ру­мян­це­вой зва­ния Героя Со­вет­ско­го Союза. (41)Вер­нув­шись с войны, я узнал, что зва­ние Героя было при­сво­е­но Жене по­смерт­но.

(42)Жизнь шла даль­ше, порой я вдруг вспо­ми­нал о нашем уго­во­ре, а за не­сколь­ко дней до срока по­чув­ство­вал такое острое, ще­мя­щее бес­по­кой­ство, будто все про­шед­шие годы толь­ко и го­то­вил­ся к этой встре­че. (43)Я по­ехал к Боль­шо­му те­ат­ру, купил у цве­точ­ни­цы лан­ды­ши и пошёл к сред­не­му пролёту между ко­лонн Боль­шо­го те­ат­ра. (44)Я по­сто­ял там не­мно­го, затем отдал лан­ды­ши какой-то ху­день­кой се­ро­гла­зой де­вуш­ке и по­ехал домой…

(45)Мне хо­те­лось на миг оста­но­вить время, огля­нуть­ся на себя, на про­жи­тые годы, вспом­нить Женю, лодку, дож­дик, вспом­нить сле­по­ту своей юно­ше­ской души, так легко про­шед­шей мимо того, что могло бы стать судь­бой.

(По Ю. М. На­ги­би­ну*)

* Юрий Мар­ко­вич На­ги­бин (1920−1994)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель-про­за­ик, жур­на­лист и сце­на­рист.

(1)Два об­ра­за не по­ки­да­ют че­ло­ве­ка всю жизнь: пер­вая лю­бовь и пер­вый учи­тель.

(2)Я окон­чил элит­ную школу, рас­по­ла­гав­шу­ю­ся в пре­стиж­ном рай­о­не на за­па­де Моск­вы. (3)Сей­час такие слова и про­из­но­сить-то гадко, хо­чет­ся как-то от них от­стра­нить­ся, хотя бы за­ка­вы­чить. (4)Тогда, 35 лет назад, они несли не­сколь­ко дру­гой смысл. (5)У ис­то­ков на­ше­го со­всем ещё юного в ту пору за­ве­де­ния стоял ака­де­мик А. Н. Кол­мо­го­ров. (6)От­би­ра­ли туда на жёсткой, мно­го­сту­пен­ча­той кон­курс­ной ос­но­ве стар­ше­класс­ни­ков со всей Рос­сии, в том числе из самых даль­них и глу­хих мест, и кри­те­рий был один: ис­клю­чи­тель­ные спо­соб­но­сти к фи­зи­ке и ма­те­ма­ти­ке. (7)Кол­мо­го­ров сам читал лек­ции; помню его в белой ру­баш­ке с протёртыми во­рот­нич­ком и ман­же­та­ми, вы­пи­сы­ва­ю­щим на доске и ком­мен­ти­ру­ю­щим за­га­доч­ные фор­му­лы,  — от фор­мул тех в го­ло­ве уже ни следа, а образ свеж, как будто это было вчера; помню общие с ним лыж­ные про­гул­ки всем клас­сом по кун­цев­ским рощам, его рас­ска­зы по ве­че­рам в чи­таль­ном зале  — о му­зы­ке, жи­во­пи­си, ар­хи­тек­тур­ных ше­дев­рах Ев­ро­пы… (8)Вме­сте с ним пре­по­да­ва­ли его спо­движ­ни­ки и уче­ни­ки, про­фес­со­ра и ас­пи­ран­ты из МГУ, Физ­те­ха и дру­гих луч­ших вузов стра­ны. (9)В эти-то вузы и ле­жа­ла у пи­том­цев школы до­ро­га.

(10)А ли­те­ра­ту­ру вёл у нас че­ло­век, ради ко­то­ро­го я и начал свой рас­сказ.

(11)Юрий Вик­то­ро­вич Под­лип­чук школь­ных учеб­ни­ков не при­зна­вал. (12)Учи­лись мы по кон­спек­там его вдох­но­вен­ных лек­ций, ко­то­рые то­роп­ли­во за­пи­сы­ва­ли не­уме­лой рукой (всё-таки не сту­ден­ты, де­вя­тый класс). (13)Ещё счи­та­лось важ­ным знать тек­сты, то есть соб­ствен­но ли­те­ра­ту­ру (при этом До­сто­ев­ский, на­при­мер, тре­бо­вал­ся почти весь, вплоть до «Бра­тьев Ка­ра­ма­зо­вых»). (14)Сей­час уже не вспом­нить всего, что он го­во­рил и как объ­яс­нял, какие имена по­пут­но всплы­ва­ли. (15)Его эру­ди­ция и на­чи­тан­ность были фе­но­ме­наль­ны. (16)С моим то­гдаш­ним ба­га­жом (могу су­дить толь­ко о себе) я, ско­рей всего, вос­при­ни­мал лишь сотую, мень­ше  — ты­сяч­ную долю ска­зан­но­го! (17)Читал в дет­стве, как и мно­гие в нашем клас­се, много, за­по­ем, но без раз­бо­ра и ни­че­го не клас­си­фи­ци­руя. (18)Но после его уро­ков стали чи­тать ещё боль­ше, бе­га­ли за­пи­сы­вать­ся в Ле­нин­скую биб­лио­те­ку, чтобы в оче­редь про­честь един­ствен­ный, на­вер­ное,

до­ступ­ный в ту пору эк­зем­пляр «Па­риж­ских тайн» Эжена Сю  — истёртые и по­жел­тев­шие то­ми­ки раз­ру­ган­но­го когда-то Бе­лин­ским аван­тюр­но­го со­чи­не­ния, вы­пу­щен­ные чуть ли ещё не при жизни ве­ли­ко­го кри­ти­ка.

(19)Не­дав­но тогда опуб­ли­ко­ван­ный в жур­на­ле роман Бул­га­ко­ва «Ма­стер и Мар­га­ри­та» учи­тель сам читал нам вслух после уро­ков. (20)Про­пу­щен­ная цен­зу­рой вещь сразу по­па­ла в число по­лу­за­прет­ных. (21)Смеш­но об этом вспо­ми­нать се­год­ня, но кто-то из кол­лег пре­по­да­ва­те­лей на наших гла­зах на­сто­я­тель­но от­го­ва­ри­вал Юрия Вик­то­ро­ви­ча от пуб­лич­но­го чте­ния. (22)«Пу­га­ная во­ро­на куста бо­ит­ся!»  — был ответ.

(23)Слу­шать его голос  — это был от­дель­ный труд души и на­сла­жде­ние. (24)Но на­сто­я­щим празд­ни­ком ста­но­ви­лись встре­чи в ак­то­вом зале, обыч­но на­ка­ну­не вы­ход­но­го, когда Юрий Вик­то­ро­вич под­ни­мал­ся на ка­фед­ру и до­позд­на читал стихи. (25)За ми­нув­шее с той поры время я слы­шал не­ма­ло про­фес­си­о­наль­ных чте­цов, в том числе из­вест­ных и ти­ту­ло­ван­ных, но по силе воз­дей­ствия ни­ко­го не по­став­лю даже близ­ко. (26)До сих пор не могу по­стичь, в чём была магия этого су­хо­ща­во­го бли­зо­ру­ко­го че­ло­ве­ка в силь­ных очках-лин­зах. (27)Он был добр и серьёзен, иро­ни­чен и строг, силён и снис­хо­ди­те­лен. (28)Что читал? (29)Раз­ное, на­при­мер, всеми за­бы­то­го Ва­си­лия Ку­роч­ки­на.

(30)Да кто ж вло­жил учи­те­лю в те годы «жало муд­рыя змеи», какой про­вид­че­ский опыт поз­во­лил ему за­гля­нуть через де­ся­ти­ле­тия, какой не­че­ло­ве­че­ской ин­ту­и­ци­ей пи­та­лись мо­ду­ля­ции про­ник­но­вен­но­го го­ло­са и лу­ка­вый блеск глаз из-под очков? (31)А ещё ближе ло­жил­ся, ещё ост­рее ранил души под­рост­ков безыс­ход­но-пе­чаль­ный Есе­нин.

(32)Когда я вспо­ми­наю луч­шие  — по-со­вре­мен­но­му, «звёздные»  — ми­ну­ты своей жизни, пер­вой в го­ло­ву при­хо­дит такая кар­ти­на: вы­со­кие окна школь­но­го зала на четвёртом этаже рас­пах­ну­ты в мос­ков­скую ночь, вдали за де­ре­вья­ми мер­ца­ют оди­но­кие огни, ве­сен­ний ве­те­рок на­но­сит све­жесть, Юрий Вик­то­ро­вич со сцены чи­та­ет Есе­ни­на, я гляжу на си­дя­щую впе­ре­ди меня пре­крас­ную де­воч­ку, ко­то­рая вся об­ра­ти­лась в слух и, ко­неч­но, не по­до­зре­ва­ет о моём су­ще­ство­ва­нии, и по щекам моим ручьём текут го­ря­чие слёзы.

(33)Так хо­ро­шо, что быть выше и счаст­ли­вее, ка­жет­ся, про­сто не­воз­мож­но.

(По С. А. Яко­вле­ву*)

* Сер­гей Ана­нье­вич Яко­влев (род. в 1952 г.)  — со­вет­ский и рос­сий­ский пи­са­тель, пуб­ли­цист, ре­дак­тор.

(1)И вот опять род­ные места встре­ти­ли меня сдер­жан­ным шёпотом оль­ша­ни­ка. (2)Вдали по­ка­за­лись вет­хие крыши ста­рой моей де­рев­ни, вот и дом с по­трес­кав­ши­ми­ся уг­ла­ми. (3)По этим углам за­ле­зал я когда-то под крышу, не­уто­ми­мый в своём стрем­ле­нии к вы­со­те, и смот­рел на синие зуб­ча­тые леса, пря­тал в щелях витых кря­жей не­хит­рые маль­чи­ше­ские бо­гат­ства.

(4)Из этой сос­но­вой кре­по­сти, из этих уди­ви­тель­ных ворот ухо­дил я когда-то в боль­шой и гроз­ный мир, на­ив­но по­кляв­шись ни­ко­гда не воз­вра­щать­ся, но чем даль­ше и быст­рей ухо­дил, тем ярост­ней тя­ну­ло меня об­рат­но.

(5)Ста­рый дом наш за­ко­ло­чен. (6)Я став­лю по­кла­жу на крыль­цо со­сед­ки и сту­паю в сол­неч­ное поле, раз­мыш­ляя о про­шлом. (7)Дет­ство впи­са­лось в мою жизнь далёким нерв­ным ма­ре­вом, рас­кра­си­ло бу­ду­щее яр­ки­ми меч­та­тель­ны­ми маз­ка­ми. (8)В тот день, когда я ухо­дил из дому, так же, как и се­год­ня, вы­зва­ни­ва­ли по­ле­вые куз­не­чи­ки, так же ле­ни­во парил надо мной яст­реб, и толь­ко серд­це было мо­ло­дым и не ве­ря­щим в об­рат­ную до­ро­гу.

(9)И вот опять уво­дит меня в лес­ную ча­що­бу узкая тро­пин­ка, и снова слу­шаю я шум лет­не­го леса. (10)Снова тор­же­ствен­но и мудро шумит надо мной ста­рин­ный хвой­ный бор, и нет ему до меня ни­ка­ко­го дела. (11)И над бором висит в си­не­ве солн­це. (12)Оно щедро, стре­ми­тель­но и бес­шум­но сып­лет в лох­ма­тую про­хла­ду мхов свои зо­ло­тые брыз­ги, а над мхами, слов­но сморённые за пря­жей ста­ру­хи, дрем­лют смо­ли­стые ели. (13)Они глухо шеп­чут порой, как будто воз­му­ща­ясь щед­ро­стью солн­ца, а может быть, соб­ствен­ным дол­го­ле­ти­ем. (14)Под елями древ­ний запах па­по­рот­ни­ка. (15)Я иду чёрной ло­ша­ди­ной тро­пой, на лицо лип­нут не­ви­ди­мые нити па­у­ти­ны, с дет­ским без­за­щит­ным пис­ком вьют­ся пе­ре­до мной ко­ма­ры, хотя ку­са­ют они со­всем не по-дет­ски. (16)Мой взгляд оста­нав­ли­ва­ет­ся на

крас­ных, в белых кра­пин­ках, шап­ках му­хо­мо­ров. (17)Потом вижу, как дятел, опер­шись на рас­то­пы­рен­ный хвост, ко­ло­тит своим не­уто­ми­мым носом сухую дре­ве­си­ну. (18)В лицо мне хле­щут ветки кру­ши­ны, и вот уже я на сухом

месте, и нога едет на скольз­ких иглах. (19)За­гу­дел в сос­нах ветер, и сосны ото­зва­лись без­за­щит­ным ро­по­том. (20)Мне ка­жет­ся, что в их кро­нах взды­ха­ет огром­ный бо­га­тырь-ту­го­дум, ко­то­рый с на­ив­но­стью мла­ден­ца копит свою мощь не себе, а дру­гим. (21)Под это доб­ро­душ­ное ды­ха­ние, слов­но из древ­них веков, нечёткой бе­ло­па­рус­ной ар­ма­дой вы­плы­ва­ют об­лач­ные фре­га­ты.

(22)Мне ка­жет­ся, что я слышу, как растёт на полях трава, я ощу­щаю каж­дую тра­вин­ку, с маху сдёрги­ваю са­по­ги и бо­си­ком вы­бе­гаю на рыжий пес­ча­ный берег, снова стою над рекой и бро­саю лес­ные шишки в синюю тугую воду, в эту про­хлад­ную ру­са­ло­чью по­стель, и смот­рю, как рас­хо­дят­ся и уми­ра­ют во­дя­ные круги.

(23)Я са­жусь у тёплого стога возле берёз, и мне чу­дит­ся в их ше­ле­сте укор веч­ных сви­де­тель­ниц че­ло­ве­че­ско­го горя и ра­до­сти. (24)Ве­ка­ми род­ни­лись с нами эти де­ре­вья, да­ри­ли нашим пред­кам скри­пу­чие лапти и жар­кую, без­дым­ную лу­чи­ну, рас­ти­ли па­ху­чие ве­ни­ки, розги, по­ло­зья, ко­пи­ли пе­ву­честь для пас­ту­шьих рож­ков.

(25)Я вы­хо­жу на зелёный откос и гляжу туда, где ещё со­всем не­дав­но было так много де­ре­вень, а те­перь бе­ле­ют одни берёзы. (26)Нет, в здеш­них ме­стах по­жа­ры не часты, и лет пять­сот уже не было на­ше­ствий. (27)Может быть, так оно и надо? (28)Ис­че­за­ют де­рев­ни, а вза­мен рож­да­ют­ся весёлые шум­ные го­ро­да. (29)Я об­ни­маю род­ную землю, слышу теп­ло­ту ро­ди­мой травы, и надо мной ка­ча­ют­ся ку­паль­ни­цы с лю­ти­ка­ми.

(30)Шумят не­вда­ле­ке сосны, ше­ле­стят берёзы. (31)Тихая моя ро­ди­на, ты всё так же не даёшь мне ста­реть и вра­чу­ешь душу своей зелёной ти­ши­ной.

(По В.И. Бе­ло­ву*)

* Ва­си­лий Ива­но­вич Белов (1932–2012)  — со­вет­ский и рос­сий­ский пи­са­тель, поэт и сце­на­рист, один из круп­ней­ших пред­ста­ви­те­лей «де­ре­вен­ской прозы».

(1)Тот, кто любит ис­кус­ство ис­тин­но, кто любит по­э­зию, ли­те­ра­ту­ру, не дол­жен ис­кус­ствен­но огра­ни­чи­вать себя толь­ко одной сфе­рой и пре­бы­вать в пол­ном рав­но­ду­шии к му­зы­ке, танцу, изоб­ра­же­нию…

(2)Людям свой­ствен­но все­сто­рон­нее, гар­мо­ни­че­ское раз­ви­тие ин­те­ре­сов и вку­сов. (3)И я даже как-то не пред­став­ляю себе че­ло­ве­ка, ко­то­рый любил бы серьёзную му­зы­ку и оста­вал­ся бы глух к по­э­зии Пуш­ки­на, Блока, Ма­я­ков­ско­го, ни­ко­гда не читал бы Тол­сто­го, Че­хо­ва. (4)Или страст­но­го зна­то­ка ли­те­ра­ту­ры, по­э­зии, ко­то­рый не бывал в Эр­ми­та­же, Тре­тья­ков­ской га­ле­рее, в Рус­ском музее. (5)Не очень по­ве­рю я в его лю­бовь к сти­хам: стихи полны впе­чат­ле­ний от по­ло­тен ве­ли­ких ху­дож­ни­ков, от ланд­шаф­тов Рос­сии, от го­ро­дов мира…

(6)Где найти чу­да­ка, ко­то­рый изу­ча­ет Шекс­пи­ра, а в те­ат­ре ни­ко­гда не бывал? (7)Уж кто его любит, не про­пу­стит «Гам­ле­та» ни в те­ат­ре, ни на экра­не! (8)Даже тот, кто не об­ла­да­ет ак­тив­ным му­зы­каль­ным слу­хом, если он че­ло­век куль­тур­ный по-на­сто­я­ще­му, он ходит на кон­цер­ты, слу­ша­ет му­зы­ку в за­пи­си или по радио. (9)Как можно доб­ро­воль­но от­ка­зать­ся от ве­ли­чай­ших цен­но­стей, на­коп­лен­ных че­ло­ве­че­ством? (10)Как можно без них пра­виль­но су­дить об ис­кус­стве и о его воз­дей­ствии на людей?

(11)По сча­стью, че­ло­век, раз­вив­ший в себе спо­соб­но­сти вос­при­ни­мать ис­кус­ство, не огра­ни­чи­ва­ет себя какой-то одной об­ла­стью (если даже он про­фес­си­о­наль­но ра­бо­та­ет в ней), а, на­о­бо­рот, стре­мит­ся как можно боль­ше узнать и ощу­тить эту бла­го­твор­ную связь ис­кусств между собой.

(12)Разве наше пред­став­ле­ние о Пуш­ки­не огра­ни­чи­ва­ет­ся его со­чи­не­ни­я­ми? (13)Нет! (14)Мы не можем на­звать почти ни од­но­го боль­шо­го рус­ско­го ком­по­зи­то­ра, ко­то­рый не со­здал бы оперу на пуш­кин­ский текст, не по­ло­жил бы на му­зы­ку пуш­кин­ские стихи. (15)Дар­го­мыж­ский на­пи­сал на текст Пуш­ки­на «Ру­сал­ку»; Му­сорг­ский  — на­род­ную драму «Борис Го­ду­нов»; Рим­ский-Кор­са­ков  — «Сказ­ку о царе Сал­та­не», «Мо­цар­та и Са­лье­ри», «Зо­ло­то­го пе­туш­ка»; Чай­ков­ский  — «Оне­ги­на», «Пи­ко­вую даму», «Ма­зе­пу»; Рах­ма­ни­нов  — «Алеко»; Глиэр  — «Мед­но­го всад­ни­ка»…

(16)Пуш­кин­ские сю­же­ты в изоб­ра­зи­тель­ном ис­кус­стве со­став­ля­ют целую пуш­ки­ни­а­ну, ко­то­рую на­чи­на­ют такие ху­дож­ни­ки, как Брюл­лов, Репин, Вру­бель. (17)А какие вдох­но­вен­ные ил­лю­стра­ции к «Ма­лень­ким тра­ге­ди­ям» Пуш­ки­на со­здал вы­да­ю­щий­ся со­вет­ский гравёр Вла­ди­мир Фа­вор­ский! (18)И от­лич­ные ил­лю­стра­ции к «Бо­ри­су Го­ду­но­ву»  — ху­дож­ник­гра­фик Ев­ге­ний Киб­рик.

(19)А облик са­мо­го Пуш­ки­на! (20)Па­мят­ник ра­бо­ты скуль­пто­ра Опе­ку­ши­на на Пуш­кин­ской пло­ща­ди в Москве. (21)Па­мят­ник в Санкт­Пе­тер­бур­ге, со­здан­ный скуль­пто­ром Ани­ку­ши­ным: вдох­но­вен­ное изоб­ра­же­ние Пуш­ки­на в мо­мент вдох­но­вен­но­го чте­ния сти­хов  — разве это не про­дол­же­ние пуш­кин­ской темы в ис­кус­стве?

(22)А ис­пол­не­ние сти­хов Пуш­ки­на и его прозы… (23)На­при­мер, Игорь Вла­ди­ми­ро­вич Ильин­ский «рас­ска­зы­ва­ет» «Зо­ло­то­го пе­туш­ка» так, что пуш­кин­ская сказ­ка на­чи­на­ет свер­кать но­вы­ми крас­ка­ми  — чи­сты­ми, звон­ки­ми, ра­ду­ет тон­ким юмо­ром, остро­той, са­ти­рой на царей и их при­ближённых.

(24)А разве во­площённый Ша­ля­пи­ным образ Бо­ри­са Го­ду­но­ва в опере Му­сорг­ско­го не про­дол­же­ние Пуш­ки­на? (25)Или ша­ля­пин­ский Мель­ник в «Ру­сал­ке»? (26)А ша­ля­пин­ский же Са­лье­ри?..

(27)Каж­дый, кого ин­те­ре­су­ет не толь­ко от­дель­ное про­из­ве­де­ние, но и со­во­куп­ность впе­чат­ле­ний, ко­то­рую со­став­ля­ет по­ня­тие «куль­ту­ра», каж­дый куль­тур­ный че­ло­век стре­мит­ся вос­при­нять все грани ис­кус­ства, все его сущ­но­сти, или, как ещё го­во­рят, ипо­ста­си.

(28)Зна­ком­ство с ис­кус­ством, по­э­зи­ей, ли­те­ра­ту­рой вы­зы­ва­ет стрем­ле­ние не толь­ко вос­при­ни­мать пре­крас­ное, но и мно­гое знать об этом пре­крас­ном и о том, кем оно со­зда­но, как со­зда­но, когда. (29)Рож­да­ет­ся же­ла­ние глу­бо­ко по­стиг­нуть, осмыс­лить яв­ле­ния и со­по­ста­вить одно яв­ле­ние с дру­гим. (30)От­сю­да наш ин­те­рес к ис­то­рии ис­кус­ства, ли­те­ра­ту­ры, к био­гра­фии со­зда­те­лей ге­ни­аль­ных тво­ре­ний, к про­цес­су их твор­че­ства, к той эпохе, в ко­то­рую они жили.

(31)Раз­роз­нен­ные впе­чат­ле­ния со­еди­ня­ют­ся в общую кар­ти­ну куль­ту­ры. (32)Каж­до­му яв­ле­нию от­во­дит­ся своё место. (33)И каж­дое яв­ле­ние оце­ни­ва­ет­ся не толь­ко само по себе, но и в со­по­став­ле­нии с дру­ги­ми. (34)Зна­чи­тель­ное, ве­ли­кое мы на­уча­ем­ся от­ли­чать от пошло­го и пре­хо­дя­ще­го. (35)Ве­ли­кие тво­ре­ния слу­ша­ем, смот­рим и пе­ре­чи­ты­ва­ем не­од­но­крат­но. (36)И с каж­дым разом на­хо­дим в тво­ре­ни­ях всё боль­ше кра­сот.

(По И. Л. Ан­д­ро­ни­ко­ву*)

* Ирак­лий Лу­ар­са­бо­вич Ан­д­ро­ни­ков (1908−1990)  — со­вет­ский пи­са­тель, ли­те­ра­ту­ро­вед, ма­стер ху­до­же­ствен­но­го рас­ска­за, те­ле­ве­ду­щий.

(1)Сол­да­ты, рас­по­ло­жив­ши­е­ся во­круг пушки, были за­ня­ты каж­дый своим делом. (2)Кто, при­стро­ив­шись к сос­но­во­му ящику со сна­ря­да­ми, писал пись­мо, слю­ня­вя хи­ми­че­ский ка­ран­даш и сдви­нув на за­ты­лок шлем; кто сидел на ла­фе­те, при­ши­вая к ши­не­ли крю­чок; кто читал ма­лень­кую ар­тил­ле­рий­скую га­зе­ту.

(3)Живя с раз­вед­чи­ка­ми и на­блю­дая поле боя с раз­ных сто­рон, Ваня при­вык ви­деть войну ши­ро­ко и раз­но­об­раз­но. (4)Он при­вык ви­деть до­ро­ги, леса, бо­ло­та, мосты, пол­зу­щие танки, пе­ре­бе­га­ю­щую пе­хо­ту, минёров, кон­ни­цу, на­кап­ли­ва­ю­щу­ю­ся в бал­ках…

(5)Ваня стоял у ко­ле­са ору­дия, ко­то­рое было одной с ним вы­ши­ны, и рас­смат­ри­вал бу­маж­ку, на­кле­ен­ную на косой ору­дий­ный щит. (6)На этой бу­маж­ке были круп­но на­пи­са­ны тушью какие-то но­ме­ра и цифры, ко­то­рые маль­чик без­успеш­но ста­рал­ся про­честь и по­нять.

— (7)Ну, Ва­ню­ша, нра­вит­ся наше ору­дие?  — услы­шал он за собой гу­стой, доб­ро­душ­ный бас.

(8)Маль­чик обер­нул­ся и уви­дел на­вод­чи­ка Ковалёва.

— (9)Так точно, то­ва­рищ Ковалёв, очень нра­вит­ся,  — быст­ро от­ве­тил Ваня и, вы­тя­нув­шись в струн­ку, отдал честь.

(10)На­руж­но­стью своей Ковалёв мень­ше всего от­ве­чал пред­став­ле­нию о лихом сол­да­те, Герое Со­вет­ско­го Союза, луч­шем на­вод­чи­ке фрон­та. (11)Пре­жде всего, он был не­мо­лод. (12)В пред­став­ле­нии маль­чи­ка он был уже не «дя­день­ка», а ско­рее при­над­ле­жал к ка­те­го­рии «де­ду­шек». (13)До войны он был за­ве­ду­ю­щим боль­шой пти­це­вод­че­ской фер­мой. (14)На фронт он мог не идти, но в пер­вый же день войны за­пи­сал­ся доб­ро­воль­цем.

(15)Во время Пер­вой ми­ро­вой войны Ковалёв слу­жил в ар­тил­ле­рии и уже тогда счи­тал­ся вы­да­ю­щим­ся на­вод­чи­ком. (16)Вот по­че­му и в эту войну он по­про­сил­ся в ар­тил­ле­рию на­вод­чи­ком. (17)Сна­ча­ла в ба­та­рее к нему от­но­си­лись с не­до­ве­ри­ем  — уж слиш­ком у него была доб­ро­душ­ная, су­гу­бо граж­дан­ская внеш­ность. (18)Од­на­ко в пер­вом же бою он по­ка­зал себя таким зна­то­ком сво­е­го дела, таким вир­ту­о­зом, что вся­кое не­до­ве­рие кон­чи­лось раз и на­все­гда.

(19)Его ра­бо­та при ору­дии была вы­со­чай­шей сте­пе­нью ис­кус­ства. (20)Бы­ва­ют на­вод­чи­ки хо­ро­шие, спо­соб­ные. (21)Бы­ва­ют на­вод­чи­ки та­лант­ли­вые. (22)Бы­ва­ют вы­да­ю­щи­е­ся. (23)Он был на­вод­чик ге­ни­аль­ный. (24)И самое уди­ви­тель­ное за­клю­ча­лось в том, что за чет­верть века, ко­то­рые про­шли между двумя ми­ро­вы­ми вой­на­ми, он не толь­ко не ра­зу­чил­ся сво­е­му ис­кус­ству, но как-то ещё боль­ше в нём окреп. (25)Новая война по­ста­ви­ла ар­тил­ле­рии много новых задач. (26)Она от­кры­ла в ста­ром на­вод­чи­ке Ковалёве ка­че­ства, ко­то­рые в преж­ней войне не могли про­явить­ся в пол­ном блес­ке. (27)Он не имел со­пер­ни­ка в стрель­бе пря­мой на­вод­кой.

(28)В ми­ну­ту опас­но­сти Ковалёв пре­об­ра­жал­ся. (29)В нём за­го­рал­ся хо­лод­ный огонь яро­сти. (30)Он не от­сту­пал ни на шаг. (31)Он стре­лял из сво­е­го ору­дия до по­след­не­го па­тро­на. (32)А вы­стре­лив по­след­ний па­трон, он ло­жил­ся рядом со своим ору­ди­ем и про­дол­жал стре­лять из ав­то­ма­та. (33)Рас­стре­ляв все диски, он спо­кой­но под­тас­ки­вал к себе ящики с руч­ны­ми гра­на­та­ми и, при­щу­рив­шись, кидал их одну за дру­гой, пока немцы не от­сту­па­ли…

(34)Среди людей часто по­па­да­ют­ся храб­ре­цы. (35)Но толь­ко со­зна­тель­ная и страст­ная лю­бовь к Ро­ди­не может сде­лать из храб­ре­ца героя. (36)Ковалёв был ис­тин­ный герой. (37)Он страст­но, но очень спо­кой­но любил Ро­ди­ну и не­на­ви­дел всех её вра­гов.

(38)Ко­ман­до­ва­ние не­од­но­крат­но вы­дви­га­ло Ковалёва на более вы­со­кую долж­ность. (39)Но каж­дый раз он про­сил оста­вить его на­вод­чи­ком и не раз­лу­чать с ору­ди­ем.

— (40)На­вод­чик  — это моё на­сто­я­щее дело,  — го­во­рил Ковалёв,  — с дру­ги­ми обя­зан­но­стя­ми я так хо­ро­шо не справ­люсь, уж вы мне по­верь­те, за чи­на­ми я не го­нюсь. (41)Тогда был на­вод­чи­ком и те­перь до конца войны хочу быть на­вод­чи­ком. (42)А для ко­ман­ди­ра я уже не го­жусь. (43)Стар. (44)Надо мо­ло­дым да­вать до­ро­гу. (45)По­кор­ней­ше вас прошу.

(46)В конце кон­цов его оста­ви­ли в покое. (47)Впро­чем, может быть, Ковалёв был прав: каж­дый че­ло­век хорош на своём месте. (48)И без­услов­но, для поль­зы служ­бы лучше иметь вы­да­ю­ще­го­ся на­вод­чи­ка, чем по­сред­ствен­но­го ко­ман­ди­ра взво­да…

(По В. П. Ка­та­е­ву*)

* Ва­лен­тин Пет­ро­вич Ка­та­ев (1897–1986)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, поэт, ки­но­сце­на­рист и дра­ма­тург, жур­на­лист, во­ен­ный кор­ре­спон­дент.

(1)Од­на­ж­ды мне до­ве­лось по­бы­вать на Се­вер­ном Урале. (2)Я сидел на ка­мен­ной осыпи¹ од­но­го из от­ро­гов² вер­ши­ны Квар­куш. (3)Из-за сопки³ мед­лен­но под­ни­ма­лось солн­це, и сопка то оза­ря­лась с во­сточ­ной сто­ро­ны, то снова де­ла­лась су­ме­реч­ной от на­пол­за­ю­щих на неё об­ла­ков. (4)Но вот солн­це ока­за­лось на горбу сопки, уда­ри­ло лу­ча­ми по об­ла­кам и гу­стым ту­ма­нам. (5)Снег за­свер­кал на вер­ши­не, об­ла­ка по­туск­не­ли, не­хо­тя сполз­ли в уще­лья, и мир раз­де­лил­ся на­двое. (6)Ввер­ху были сопки, с бе­лы­ми зай­ца­ми на спи­нах, все в сол­неч­ном си­я­нии, все в свер­ка­нии. (7)А внизу всё за­топ­ле­но, за­кры­то. (8)Это был тот час, когда не­жи­вая чер­но­та сопок и осы­пей оку­ты­ва­лась при­зрач­ным дым­ком и сопки не от­пу­ги­ва­ли, а ма­ни­ли к себе этой при­зрач­ной за­га­доч­но­стью.

(9)Здесь, на вер­ши­нах Урала,  — на­ча­ло жизни рек. (10)Здесь, в под­не­бе­сье, лежат веч­ные снега, питая ост­рые род­ни­ки теми ску­пы­ми кап­ля­ми, из ко­то­рых потом рож­да­ют­ся ве­ли­кие реки, то ярост­но, то сте­пен­но иду­щие до са­мо­го Кас­пий­ско­го моря. (11)Реки рож­да­ют­ся в бла­жен­ной, веч­ной ти­ши­не. (12)Рож­де­ние не тер­пит суеты, рож­де­нию нужен покой. (13)Низ­кое, ску­пое на тепло и щед­рое на свет солн­це всё же оплав­ля­ет прес­со­ван­ные, тяжёлые, как сви­нец, валы сне­гов, и раз­бе­га­ют­ся во все сто­ро­ны юркие ру­чей­ки. (14)Ещё малые, ещё хилые, тут же со­всем близ­ко схо­дят­ся они вме­сте и впе­ре­хлёст, ве­се­ло за­пле­та­ясь на ходу, ка­тят­ся вниз по кам­ням и осы­пям. (15)И уже не оста­но­вить их, не вер­нуть. (16)Реки что че­ло­ве­че­ские судь­бы: у них много по­во­ро­тов, но нет пути назад.

(17)Осыпь, на ко­то­рой я сижу, окан­чи­ва­ет­ся взлётом иссечённых вет­ра­ми сопок. (18)Под соп­кою, чуть ли не вы­ска­ки­вая на усы­пан­ные се­ме­на­ми снеж­ные груды, рас­тут под­снеж­ни­ки с тёплыми ше­ро­хо­ва­ты­ми ли­стья­ми. (19)А на вы­сып­ке мел­ко­го ка­меш­ни­ка, возле ма­лень­кой, но уже по-ста­ру­ше­чьи скрю­чен­ной пих­точ­ки, я вижу круп­ные баг­ро­во-ро­зо­вые цветы. (20)Внизу, на скло­нах Урала, рас­тут они вы­вод­ка­ми, кор­ней по трид­цать, го­ло­ва к го­ло­ве, лист в лист. (21)И цветы там яркие, с жёлтыми зрач­ка­ми. (22)Как же по­па­ли сюда эти? (23)Каким вет­ром-судь­бою за­нес­ло в без­жа­лост­ные осыпи, в студёное под­не­бе­сье их тяжёлые се­ме­на? (24)Может, птица в клюве при­нес­ла?

(25)Их всего три. (26)И стеб­ли их тонки, и ли­стья у них будто из жести, и по­баг­ро­ве­ли эти ли­стья на сре­зах от стужи. (27)А цветы? (28)До чего же мудра жизнь! (29)Венцы цве­тов при­кры­ты, и жёлтых зрач­ков не ви­дать. (30)Цветы стоят, как де­тиш­ки в ярких ша­поч­ках с за­вя­зан­ны­ми ушами, и не дают хо­ло­ду сжечь се­ме­на. (31)И ле­пест­ки у цве­тов с про­се­дью, и тол­сты они. (32)Вся сила этого цвета идёт на то, чтобы сбе­речь се­ме­на, и они не от­кро­ют­ся во всю ширь, не за­зе­ва­ют­ся на при­вет­ли­во си­я­ю­щее солн­це. (33)Они не до­ве­ря­ют этому солн­цу. (34)Они слиш­ком много пе­ре­нес­ли, пре­жде чем про­бу­ди­лись от зяб­ко­го сна среди голых кам­ней.

(35)Прой­дут годы, и плес­нут на осыпи вспо­ло­хи ярких, баг­ро­вых цве­тов. (36)А пока их здесь всего три, му­же­ствен­ных, не­по­кор­ных цвет­ка, и в них залог бу­ду­щей кра­со­ты. (37)Я верю, что они вы­жи­вут и уро­нят креп­кие се­ме­на свои в ру­чей­ки, а те за­не­сут их меж кам­ней и най­дут им щёлку, из ко­то­рой идёт хотя и чуть ощу­ти­мое, но тёплое ды­ха­ние земли. (38)Я верю в это, по­то­му что лет во­семь­де­сят назад возле Квар­ку­ша и дру­гих при­по­ляр­ных вер­шин и сопок не было ни од­но­го де­рев­ца. (39)А сей­час в рас­пад­ках низ­кие, кост­ля­вые, по­лу­раз­де­тые, но сплош­ные леса, и даже на за­пад­ном скло­не Квар­ку­ша, во­круг аль­пий­ских лугов где ост­ров­ка­ми, где в оди­ноч­ку  — низ­кие, почти нагие де­рев­ца, но такие креп­кие, уз­ли­стые, что корни их рас­ка­лы­ва­ют ка­мень, а от ство­лов от­ска­ки­ва­ет топор. (40)Де­ре­вья ведут по­сто­ян­ное, тяжёлое на­ступ­ле­ние и за­ка­ля­ют­ся в борь­бе, в веч­ном по­хо­де. (41)Иные из них па­да­ют, уми­ра­ют на ходу, как в атаке, а всё-таки они идут. (42)Идут вперёд и вперёд!

(43)А сле­дом за лесом летят птицы, идут звери, идёт живая жизнь, и вме­сте с ней эти баг­ро­во-ро­зо­вые цветы с ра­бо­тя­щи­ми кор­ня­ми и жи­ву­чим се­ме­нем. (44)И все эти све­тя­щи­е­ся внизу на по­ля­нах блед­ны­ми лам­па­да­ми ку­пав­ки, жёлтые лю­ти­ки, не­ви­дан­но мел­кие, с мо­шеч­ку ве­ли­чи­ной, не­за­буд­ки, и даже чудом про­ник­шие сюда ла­зо­ре­вые цветы, и уве­рен­ные в себе под­снеж­ни­ки с вос­хи­ще­ни­ем гля­дят на не­здеш­них жи­те­лей, на трёх раз­вед­чи­ков, как бы на­пол­нен­ных живою, го­ря­чею кро­вью. (45)Пусть не осты­нет алая кровь в тон­ких жилах цве­тов!

(По В. П. Аста­фье­ву*)

*Вик­тор Пет­ро­вич Аста­фьев (1924−2001)  — со­вет­ский и рос­сий­ский пи­са­тель, дра­ма­тург, эс­се­ист.

___________________________

¹Осыпь  — осы­пав­ши­е­ся об­лом­ки гор­ной по­ро­ды.

²Отро́г  — от­ветв­ле­ние ос­нов­ной гор­ной цепи.

³Со́пка  — не­боль­шая гора с округ­лой вер­ши­ной.

(1) Наш взвод фор­си­ро­вал по мел­ко­во­дью речку Висло́ку, выбил из ста­рин­ной пан­ской усадь­бы фа­ши­стов и за­кре­пил­ся на задах её, за ста­рым за­пу­щен­ным пар­ком. (2) Здесь мы сна­ча­ла вы­ко­па­ли щели, ячей­ки для пулемётов, затем со­еди­ни­ли их вме­сте  — и по­лу­чи­лась тран­шея. (3) По ту и дру­гую сто­ро­ну го­лов­ной аллеи парка, об­са­жен­ной се­реб­ри­сты­ми то­по­ля­ми впе­ре­меж­ку с ясе­ня­ми и оре­хо­вы­ми де­ре­вья­ми, сто­я­ли все­воз­мож­ные боги и бо­ги­ни из бе­ло­го гипса и мра­мо­ра. (4) В усадь­бе мы об­жи­лись и на­ча­ли ис­кать за­ня­тия. (5) И нашли их. (6) По­жи­лой свя­зист, мой на­пар­ник, чинил в ко­нюш­не хо­му­ты и сбрую. (7) Бро­не­бой­щик стек­лил окна в при­строй­ке. (8) А млад­ший лей­те­нант, наш взвод­ный, ве­че­ра­ми играл на рояле в пан­ском доме не­по­нят­ную му­зы­ку. (9) «Рах­ма­ни­но­ва играл»,  — ска­зал нам один узбек из по­пол­не­ния.

(10) По­пол­не­ние это, раз­ное по годам и бо­е­вым ка­че­ствам, при­бы­ло спу­стя не­де­лю после на­ше­го житья в пан­ской усадь­бе, и мы по­ня­ли: рай­ские эти кущи скоро придётся по­ки­дать, на­сту­пать надо будет. (11) Между тем немец тоже не дре­мал и под­тя­ги­вал ре­зер­вы, по­то­му что об­стрел пе­ред­не­го края всё уси­ли­вал­ся, и мно­гие де­ре­вья, да и пан­ский дом были уже по­вре­жде­ны сна­ря­да­ми и ми­на­ми.

(12) При об­стре­ле усадь­бы по­стра­да­ли не толь­ко дом и де­ре­вья, по и боги с бо­ги­ня­ми. (13) Осо­бен­но до­ста­лось одной бо­ги­не. (14) Она сто­я­ла в углуб­ле­нии парка, над ка­мен­ной бе­сед­кой, уви­той плю­щом. (15) Бо­ги­ня уже вся была из­долб­ле­на оскол­ка­ми и ка­за­лась ра­нен­ной в живое тело.

(16) Узбек, при­быв­ший с по­пол­не­ни­ем, по фа­ми­лии Аб­дра­ши­тов, в сво­бод­ное от де­жур­ства время всё ходил по аллее, всё смот­рел на богов и бо­гинь. (17)Глаза его, и без того за­дум­чи­вые, по­кры­ва­лись мгли­стою тос­кой. (18) Осо­бен­но по­дол­гу тос­ко­вал он у той бо­ги­ни, что ка­за­лась ра­не­ной, и гля­дел, гля­дел на неё, Ве­не­рой на­зы­вал, жен­щи­ной любви и ра­до­сти име­но­вал и читал стихи какие-то на рус­ском и уз­бек­ском язы­ках.

(19) По око­пам прошёл слух, будто Аб­дра­ши­тов при­нял­ся ре­мон­ти­ро­вать скульп­ту­ру. (20) Хо­ди­ли удо­сто­ве­рить­ся  — прав­да, пол­за­ет на ка­рач­ках Аб­дра­ши­тов, со­би­ра­ет гип­со­вые оскол­ки, очи­ща­ет их от грязи но­со­вым плат­ком и на сто­ли­ке в бе­сед­ке под­би­ра­ет один к од­но­му. (21) Уди­ви­лись сол­да­ты и при­молк­ли.

(22)Три дня мы не ви­де­ли Аб­дра­ши­то­ва. (23) Стре­ля­ли в эти дни фа­ши­сты много, тре­вож­но было на пе­ре­до­вой  — ждали контр­ата­ки нем­цев, го­то­вив­ших­ся про­гнать нас об­рат­но за речку Вис­ло­ку и очи­стить плац­дарм. (24) Часто рва­лась связь, и ра­бо­ты у нас было нев­про­во­рот. (25) По заведённому по­ряд­ку, если связь рва­лась, мы, свя­зи­сты с пе­ре­до­вой, долж­ны были ис­прав­лять её под огнём.

(26) Бегая по нитке связи, я не раз за­ме­чал ко­па­ю­ще­го­ся в парке Аб­дра­ши­то­ва. (27) Ма­лень­кий, с не­уме­ло обёрну­ты­ми об­мот­ка­ми, он весь уж был в глине и гипсе, ис­ху­дал и по­чер­нел со­всем и на моё бой­кое «Салям алей­кум!», тихо и ви­но­ва­то улы­ба­ясь, от­ве­чал: «Здрав­ствуй­те!» (28) Потом к Аб­дра­ши­то­ву при­со­еди­нил­ся хро­мой поляк в мятой шляпе, из-под ко­то­рой вы­би­ва­лись седые во­ло­сы. (29)Он был с се­ры­ми за­пав­ши­ми ще­ка­ми и тоже с вы­со­ко за­кру­чен­ны­ми об­мот­ка­ми. (30) Ходил поляк, опи­ра­ясь на су­ко­ва­тую оре­хо­вую палку, и что-то гром­ко и сер­ди­то го­во­рил Аб­дра­ши­то­ву, тыкая этой пал­кой в нагих под­би­тых бо­гинь. (31) Ра­не­ную бо­ги­ню Аб­дра­ши­тов и поляк по­чи­ни­ли. (32) За­ма­за­ли раны на ней не­чи­стым гип­сом.

(33)В дожд­ли­вое утро уда­ри­ли наши ору­дия  — на­ча­лась арт­под­го­тов­ка, за­ка­ча­лась земля под но­га­ми, по­сы­па­лись по­след­ние плоды с де­ре­вьев в парке, и лист за­кру­жи­ло ввер­ху. (34)Ко­ман­дир взво­да при­ка­зал мне сма­ты­вать связь и сле­до­вать в атаку. (35) Я как бежал с ка­туш­кой на шее, так и спо­ткнул­ся, и мысли обо­рва­лись: бо­ги­ня Ве­не­ра сто­я­ла без го­ло­вы, и руки у неё были ото­рва­ны, а возле за­бро­сан­но­го землёй фон­та­на ле­жа­ли Аб­дра­ши­тов и поляк, за­сы­пан­ные бе­лы­ми оскол­ка­ми и пылью гипса. (36) Оба они были убиты. (37) Ле­жа­ло на боку ведёрко, и вы­ва­ли­лось из него серое тесто гипса, ва­ля­лась от­би­тая го­ло­ва бо­ги­ни. (38) Сто­я­ла изу­ве­чен­ная, обез­об­ра­жен­ная бо­ги­ня Ве­не­ра. (39) А у ног её ле­жа­ли два че­ло­ве­ка, пы­тав­ших­ся ис­це­лить по­би­тую кра­со­ту.

(По В. П. Аста­фье­ву*)

*Вик­тор Пет­ро­вич Аста­фьев (1924−2001)  — со­вет­ский и рос­сий­ский пи­са­тель, дра­ма­тург, эс­се­ист.

(1)Под­дер­жи­ва­е­мая сол­да­та­ми, Катя сто­я­ла в окро­вав­лен­ной, изо­рван­ной в кло­чья ру­баш­ке, при­стыв­шей к телу, ноги от ступ­ней и до самых колен были по­кры­ты чер­ной ко­по­тью, вы­вер­ну­тые руки раз­ду­лись в пле­чах си­не­ва­ты­ми опу­хо­ля­ми. (2)То­роп­ли­во схва­тив ши­нель, Зюсмильх хотел на­бро­сить ее на ка­ти­ны плечи.

— (3)Не надо!  — крик­ну­ла Катя.  — (4)Пусть видит народ, что вы де­ла­е­те с лю­дь­ми в своих за­стен­ках.

(5)Со­брав по­след­ние силы, она вы­пря­ми­лась. (6)Толпа, ока­ме­нев от ужаса, смот­ре­ла, как по­во­лок­ли Катю к во­до­кач­ке. (7)Ноги ее за­пле­та­лись, и там, где они сту­па­ли, на снегу оста­ва­лись кро­ва­вые следы.

(8)У во­до­на­пор­ной башни сол­да­ты по­вер­ну­ли Чайку лицом к толпе. (9)Она не могла сто­ять, и немцы дер­жа­ли ее под руки.

— (10)Сейт­шас ти по­смот­реть и по­слю­шайт, как за­сту­пайт за твой шизнь народ,  — тихо ска­зал Зюсмильх и по­до­шел к толпе.  — (11)Кто есть ше­ла­ний по­лют­шайт ти­ся­ча марки  — го­во­рийт: кто она?  — крик­нул он, ука­зы­вая на Катю.

(12)Толпа мол­ча­ла...

— (13)Никто не знайт?

(14)В се­ре­ди­не толпы под­нял­ся шум.

— (15)Гос­по­да ох­ви­це­ры, от­сель не видно, а меня дер­жат!  — по­слы­шал­ся голос Ариш­ки.

(16)Жен­щи­ны дер­га­ли ее за во­ло­сы, хва­та­ли за руки, не пус­ка­ли. (17)Зюсмильх крик­нул сол­да­там, и те ки­ну­лись рас­чи­щать для Ариш­ки до­ро­гу. (18)Рас­тре­пан­ная, крас­ная, с блуд­ли­во бе­га­ю­щи­ми гла­за­ми, Ариш­ка вы­бра­лась из толпы и, взгля­нув на Катю, с ужим­кой хи­хик­ну­ла:

— (19)Она и есть, гос­по­да ох­ви­це­ры, ко­мис­сар в юбке  — пер­вая ком­со­мол­ка в го­ро­де.

(20)Зюсмильх и Корф по­до­шли к Кате. Лицо ее было взвол­но­ван­но, но не стра­хом, как они ожи­да­ли,  — ис­кря­щи­е­ся ра­дость и тор­же­ство сияли в ее гла­зах.

(22)Ге­ста­по­вец го­во­рил тихо и вкрад­чи­во.

— (23)Глюпо уми­райт для народ, ко­то­рий про­да­валь тебя ми­ну­та опас­ность.

(24)Пре­зри­тель­ная усмеш­ка ис­кри­ви­ла губы Кати.

— (25)Это со­ба­ка, а не народ!  — брезг­ли­во взгля­нув на Ариш­ку, она с тру­дом при­под­ня­ла руку и по­ка­за­ла на за­ре­во.  — (26)Народ там...

(27)Что в это мгно­ве­ние про­нес­лось у нее в мыс­лях? (28)Может, вспом­ни­лось сразу все, что она страст­но лю­би­ла в жизни и чего уж не суж­де­но было ей уви­деть воз­рож­ден­ным. (29)Может быть, перед гла­за­ми у нее встал ее лю­би­мый, ее Федя, и па­мять сквозь глу­хой лас­ко­вый шум сосен по­вто­ри­ла его вскрик: «Сказ­ка моя го­лу­бо­гла­зая!».

(30)Весь дрожа, Зюсмильх подал ко­ман­ду. (31)Сол­да­ты вски­ну­ли вин­тов­ки. (32)Люди ви­де­ли, что еще мгно­ве­ние  — и не ста­нет Кати, рух­нет она не снег без­жиз­нен­ным телом.

— (33)Про­щай, род­ная!  — вы­крик­нул вы­со­кий ста­рик, сто­яв­ший в пер­вом ряду. (34)Он сдер­нул с го­ло­вы шапку и по­кло­нил­ся Кате низко-низко, почти до земли, а когда вы­пря­мил­ся, все опять услы­ша­ли его су­ро­вый и по-маль­чи­ше­ски звон­кий голос.

— (35)Спа­си­бо тебе... за душу твою ве­ли­кую!

(36)Толпа встре­пе­ну­лась, ожила.

(37)И вдруг... (38)Что это? (39)Близ­ко, на со­сед­ней с пу­сты­рем улице за­гре­ме­ли вы­стре­лы.

— (40)Рус! (41)Пар­ти­за­нен!  — во­плем до­нес­лось от­ту­да.

(42)Корф по­блед­нел и ки­нул­ся к танку. (43)Зюсмильх стоял и, мелко стуча зу­ба­ми, смот­рел то на Катю, то на сол­дат.

— (44)В серд­це! (45)Прямо в серд­це!  — за­кри­чал он.

(46)Из-за угла, на белом коне, со свер­ка­ю­щей над го­ло­вой шаш­кой, вы­ле­тел Федя, сле­дом за ним  — Ни­ко­лай Ва­си­льев. (47)Катя уви­де­ла лю­би­мо­го и по­чув­ство­ва­ла не­обык­но­вен­ный при­лив сил.

(По Н. З. Би­рю­ко­ву*)

*Ни­ко­лай Зо­то­вич Би­рю­ков (1912–1966)  — со­вет­ский пи­са­тель.

(1)Есть в че­ло­ве­че­ском ха­рак­те­ре такая черта  — с удо­воль­стви­ем вспо­ми­нать про­шлые труд­но­сти, тобой пре­одолённые. (2)Это все­гда при­ят­но. (3)Пре­бы­ва­ние в армии стало делом нашей чести, так же как для преж­них мо­ло­дых по­ко­ле­ний уча­стие в Граж­дан­ской войне, в стро­и­тель­стве Ком­со­моль­ска и Маг­нит­ки, в по­ко­ре­нии Арк­ти­ки, а для ны­неш­не­го  — в осво­е­нии це­ли­ны и зе­мель Си­би­ри, хотя мне ка­жет­ся не со­всем точ­ным срав­не­ние мир­ных стро­ек с пе­ред­ним краем: это всё-таки слиш­ком раз­ные вещи.

(4)Верно го­во­рят, что ха­рак­тер моего по­ко­ле­ния был сфор­ми­ро­ван ар­ми­ей во­ен­ной поры. (5)Мы на­хо­ди­лись в том воз­расте, когда че­ло­век осо­бен­но при­го­ден для окон­ча­тель­но­го оформ­ле­ния, если он по­па­да­ет в надёжные и уме­лые руки. (6)Мы были под­го­тов­ле­ны к этому ещё всем дет­ством, всем вос­пи­та­ни­ем, всеми пре­крас­ны­ми тра­ди­ци­я­ми ре­во­лю­ции и Граж­дан­ской войны, пе­ре­шед­ши­ми к нам от стар­ших.

(7)Мы при­шли в армию  — наши кости ещё не окреп­ли, не за­твер­де­ли му­ску­лы, мы ещё росли. (8)Когда после нас осмат­ри­ва­ли новые ме­ди­цин­ские ко­мис­сии, или, как тогда го­во­ри­ли, «пе­ре­ко­мис­сии», ока­за­лось, что мно­гие из нас при­ба­ви­ли в росте по не­сколь­ку сан­ти­мет­ров. (9)А как вы­рос­ли наши души и ха­рак­те­ры!

(10)Армия мно­го­му на­учи­ла нас. (11)Это были, в свою оче­редь, наши уни­вер­си­те­ты. (12)Одних она при­об­щи­ла к тех­ни­ке  — к танку, пушке, самолёту; дру­гих на­учи­ла вла­деть то­по­ром, пилой и ло­па­той. (13)А бли­зость к при­ро­де, к земле, на ко­то­рой ле­жишь, по ко­то­рой идёшь, ко­то­рую ко­па­ешь! (14)Армия на­учи­ла нас муж­ской друж­бе  — мы знали, по­жа­луй, толь­ко дет­скую. (15)Мы ушли юно­ша­ми, а вер­ну­лись му­жа­ми. (16)Сколь­ких об­ре­ли мы новых дру­зей и сколь­ких из них по­те­ря­ли, чтобы не за­быть ни­ко­гда!

(17)А разве можно за­быть ге­рой­ство гвар­дей­ских ди­ви­зий, же­лез­ную дис­ци­пли­ну во­ен­ных учи­лищ или за­пас­ные полки, рву­щи­е­ся на фронт из каких-ни­будь далёких ты­ло­вых ла­ге­рей. (18)Разве за­бу­дешь без­молв­ный Дон­басс сорок тре­тье­го года, раз­би­тые го­ро­да Бе­ло­рус­сии и зна­ме­ни­тый Боб­руй­ский котёл, где на много ки­ло­мет­ров сплош­ным на­ва­лом, друг на друге  — искорёжен­ные не­мец­кие танки, ору­дия, бро­не­транс­портёры, ма­ши­ны. (19)Ар­мей­ская жизнь была су­ро­вой, но сколь­ко в ней было не­ожи­дан­но­го тепла! (20)Я слу­жил ещё по пер­во­му году, когда од­на­ж­ды к нашей зем­лян­ке подошёл сер­жант из со­сед­ней роты и спро­сил: «Пом­ком­взво­да дома?» (21)Этот во­прос по­тряс меня. (22)То есть как дома? (23)Дом да­ле­ко от­сю­да. (24)Разве здесь дом? (25)А спу­стя не­сколь­ко ме­ся­цев я и сам го­во­рил так.

(26)Столь же уди­ви­тель­ным ка­зал­ся мне во­прос ком­ба­та к стар­ши­нам: «По­кор­ми­ли людей?» (27)Чего, мол, их кор­мить? (28)Сами по­едят, толь­ко дай! (29)Или: «Пер­вая рота по­ку­ша­ла? (30)Вто­рая рота по­ку­ша­ла?..» (31)Это слово «по­ку­ша­ла» (не «поела») ка­за­лось на­ро­чи­тым, пока я не по­чув­ство­вал, что оно имеет осо­бый от­те­нок  — не сла­ща­во-го­род­ской, а ува­жи­тель­но-де­ре­вен­ский: по­ку­ша­ла. (32)Мы были очень, очень мо­ло­ды. (33)Когда я смот­рю на сем­на­дца­ти­лет­них маль­чи­ков, то думаю: «Не­уже­ли мы были та­ки­ми? (34)Если на них на­гру­зить всё, что было на нас, да чтоб они про­шли столь­ко, сколь­ко мы, пусть впо­ло­ви­ну мень­ше,  — они же не вы­дер­жат! (35)А может быть, это толь­ко ка­жет­ся?..»

(36)По на­ту­ре своей мы дей­стви­тель­но мир­ные люди. (37)Я ни­ко­гда не встре­чал че­ло­ве­ка, ко­то­рый хотел бы сра­же­ний. (38)Но если враг нападёт на нас, мы будем во­е­вать. (39)Это будет глав­ным, и нам не придётся раз­ду­мы­вать...

(40)В жизни каж­до­го юноши на­сту­па­ет мо­мент, когда не­об­хо­дим ка­че­ствен­ный ска­чок. (41)Мы пе­ре­шли в новое ка­че­ство, надев крас­но­ар­мей­ские ши­не­ли. (42)Мне жаль тех людей моего по­ко­ле­ния, кто не слу­жил в армии ря­до­вым. (43)Ино­гда, со­брав­шись с дру­зья­ми, мы под на­стро­е­ние, к месту, на­чи­на­ем рас­ска­зы­вать о своей служ­бе, о во­ен­ной поре;

мы увле­ка­ем­ся, пе­ре­би­ва­ем друг друга и самих себя, пе­ре­ска­ки­ва­ем с од­но­го на дру­гое. (44)А те, кто не был там, тоже слу­ша­ют с ин­те­ре­сом. (45)И как это ни стран­но, менее дру­гих фи­гу­ри­ру­ют здесь так на­зы­ва­е­мые бо­е­вые эпи­зо­ды. (46)Нет, это ис­то­рии ско­рее по­зна­ва­тель­но­го ха­рак­те­ра, за­бав­ные и груст­ные,  — о себе и встре­чен­ных тобой людях, ис­то­рии, огра­ни­чен­ные рам­ка­ми вре­ме­ни и об­ста­нов­ки. (47)И едва ли не глав­ное в них  — это мно­же­ство ярких де­та­лей, по­дроб­но­стей, ко­то­рые, если не вспо­ми­нать их, по­сте­пен­но вы­вет­ри­ва­ют­ся из нашей па­мя­ти, за­ме­ня­ясь дру­ги­ми.

(По К.Я. Ван­шен­ки­ну)

* Кон­стан­тин Яко­вле­вич Ван­шен­кин (1925–2012))  — со­вет­ский и рос­сий­ский пи­са­тель и поэт.

(1)Есть в че­ло­ве­че­ском ха­рак­те­ре такая черта  — с удо­воль­стви­ем вспо­ми­нать про­шлые труд­но­сти, тобой пре­одолённые. (2)Это все­гда при­ят­но. (3)Пре­бы­ва­ние в армии стало делом нашей чести, так же как для преж­них мо­ло­дых по­ко­ле­ний уча­стие в Граж­дан­ской войне, в стро­и­тель­стве Ком­со­моль­ска и Маг­нит­ки, в по­ко­ре­нии Арк­ти­ки, а для ны­неш­не­го  — в осво­е­нии це­ли­ны и зе­мель Си­би­ри, хотя мне ка­жет­ся не со­всем точ­ным срав­не­ние мир­ных стро­ек с пе­ред­ним краем: это всё-таки слиш­ком раз­ные вещи.

(4)Верно го­во­рят, что ха­рак­тер моего по­ко­ле­ния был сфор­ми­ро­ван ар­ми­ей во­ен­ной поры. (5)Мы на­хо­ди­лись в том воз­расте, когда че­ло­век осо­бен­но при­го­ден для окон­ча­тель­но­го оформ­ле­ния, если он по­па­да­ет в надёжные и уме­лые руки. (6)Мы были под­го­тов­ле­ны к этому ещё всем дет­ством, всем вос­пи­та­ни­ем, всеми пре­крас­ны­ми тра­ди­ци­я­ми ре­во­лю­ции и Граж­дан­ской войны, пе­ре­шед­ши­ми к нам от стар­ших.

(7)Мы при­шли в армию  — наши кости ещё не окреп­ли, не за­твер­де­ли му­ску­лы, мы ещё росли. (8)Когда после нас осмат­ри­ва­ли новые ме­ди­цин­ские ко­мис­сии, или, как тогда го­во­ри­ли, «пе­ре­ко­мис­сии», ока­за­лось, что мно­гие из нас при­ба­ви­ли в росте по не­сколь­ку сан­ти­мет­ров. (9)А как вы­рос­ли наши души и ха­рак­те­ры!

(10)Армия мно­го­му на­учи­ла нас. (11)Это были, в свою оче­редь, наши уни­вер­си­те­ты. (12)Одних она при­об­щи­ла к тех­ни­ке  — к танку, пушке, самолёту; дру­гих на­учи­ла вла­деть то­по­ром, пилой и ло­па­той. (13)А бли­зость к при­ро­де, к земле, на ко­то­рой ле­жишь, по ко­то­рой идёшь, ко­то­рую ко­па­ешь! (14)Армия на­учи­ла нас муж­ской друж­бе  — мы знали, по­жа­луй, толь­ко дет­скую. (15)Мы ушли юно­ша­ми, а вер­ну­лись му­жа­ми. (16)Сколь­ких об­ре­ли мы новых дру­зей и сколь­ких из них по­те­ря­ли, чтобы не за­быть ни­ко­гда!

(17)А разве можно за­быть ге­рой­ство гвар­дей­ских ди­ви­зий, же­лез­ную дис­ци­пли­ну во­ен­ных учи­лищ или за­пас­ные полки, рву­щи­е­ся на фронт из каких-ни­будь далёких ты­ло­вых ла­ге­рей. (18)Разве за­бу­дешь без­молв­ный Дон­басс сорок тре­тье­го года, раз­би­тые го­ро­да Бе­ло­рус­сии и зна­ме­ни­тый Боб­руй­ский котёл, где на много ки­ло­мет­ров сплош­ным на­ва­лом, друг на друге  — искорёжен­ные не­мец­кие танки, ору­дия, бро­не­транс­портёры, ма­ши­ны. (19)Ар­мей­ская жизнь была су­ро­вой, но сколь­ко в ней было не­ожи­дан­но­го тепла! (20)Я слу­жил ещё по пер­во­му году, когда од­на­ж­ды к нашей зем­лян­ке подошёл сер­жант из со­сед­ней роты и спро­сил: «Пом­ком­взво­да дома?» (21)Этот во­прос по­тряс меня. (22)То есть как дома? (23)Дом да­ле­ко от­сю­да. (24)Разве здесь дом? (25)А спу­стя не­сколь­ко ме­ся­цев я и сам го­во­рил так.

(26)Столь же уди­ви­тель­ным ка­зал­ся мне во­прос ком­ба­та к стар­ши­нам: «По­кор­ми­ли людей?» (27)Чего, мол, их кор­мить? (28)Сами по­едят, толь­ко дай! (29)Или: «Пер­вая рота по­ку­ша­ла? (30)Вто­рая рота по­ку­ша­ла?..» (31)Это слово «по­ку­ша­ла» (не «поела») ка­за­лось на­ро­чи­тым, пока я не по­чув­ство­вал, что оно имеет осо­бый от­те­нок  — не сла­ща­во-го­род­ской, а ува­жи­тель­но-де­ре­вен­ский: по­ку­ша­ла. (32)Мы были очень, очень мо­ло­ды. (33)Когда я смот­рю на сем­на­дца­ти­лет­них маль­чи­ков, то думаю: «Не­уже­ли мы были та­ки­ми? (34)Если на них на­гру­зить всё, что было на нас, да чтоб они про­шли столь­ко, сколь­ко мы, пусть впо­ло­ви­ну мень­ше,  — они же не вы­дер­жат! (35)А может быть, это толь­ко ка­жет­ся?..»

(36)По на­ту­ре своей мы дей­стви­тель­но мир­ные люди. (37)Я ни­ко­гда не встре­чал че­ло­ве­ка, ко­то­рый хотел бы сра­же­ний. (38)Но если враг нападёт на нас, мы будем во­е­вать. (39)Это будет глав­ным, и нам не придётся раз­ду­мы­вать...

(40)В жизни каж­до­го юноши на­сту­па­ет мо­мент, когда не­об­хо­дим ка­че­ствен­ный ска­чок. (41)Мы пе­ре­шли в новое ка­че­ство, надев крас­но­ар­мей­ские ши­не­ли. (42)Мне жаль тех людей моего по­ко­ле­ния, кто не слу­жил в армии ря­до­вым. (43)Ино­гда, со­брав­шись с дру­зья­ми, мы под на­стро­е­ние, к месту, на­чи­на­ем рас­ска­зы­вать о своей служ­бе, о во­ен­ной поре;

мы увле­ка­ем­ся, пе­ре­би­ва­ем друг друга и самих себя, пе­ре­ска­ки­ва­ем с од­но­го на дру­гое. (44)А те, кто не был там, тоже слу­ша­ют с ин­те­ре­сом. (45)И как это ни стран­но, менее дру­гих фи­гу­ри­ру­ют здесь так на­зы­ва­е­мые бо­е­вые эпи­зо­ды. (46)Нет, это ис­то­рии ско­рее по­зна­ва­тель­но­го ха­рак­те­ра, за­бав­ные и груст­ные,  — о себе и встре­чен­ных тобой людях, ис­то­рии, огра­ни­чен­ные рам­ка­ми вре­ме­ни и об­ста­нов­ки. (47)И едва ли не глав­ное в них  — это мно­же­ство ярких де­та­лей, по­дроб­но­стей, ко­то­рые, если не вспо­ми­нать их, по­сте­пен­но вы­вет­ри­ва­ют­ся из нашей па­мя­ти, за­ме­ня­ясь дру­ги­ми.

(По К.Я. Ван­шен­ки­ну)

* Кон­стан­тин Яко­вле­вич Ван­шен­кин (1925–2012))  — со­вет­ский и рос­сий­ский пи­са­тель и поэт.