(1)Ва­си­лий Ко­на­ков, или про­сто Вася, как звали мы его в полку, был ко­ман­ди­ром пятой роты. (2)Уча­сток его обо­ро­ны на­хо­дил­ся у са­мо­го под­но­жия Ма­ма­е­ва кур­га­на, гос­под­ству­ю­щей над го­ро­дом вы­со­ты, за овла­де­ние ко­то­рой в те­че­ние всех пяти ме­ся­цев шли наи­бо­лее кро­ва­вые бои.

(3)Уча­сток был труд­ный, аб­со­лют­но ров­ный, ничем не защищённый, а глав­ное, с от­вра­ти­тель­ны­ми под­хо­да­ми, на­сквозь про­стре­ли­вав­ши­ми­ся про­тив­ни­ком. (4)Днём пятая рота была фак­ти­че­ски от­ре­за­на от осталь­но­го полка. (5)Снаб­же­ние и связь с тылом про­ис­хо­ди­ли толь­ко ночью. (6)Всё это очень ослож­ня­ло обо­ро­ну участ­ка. (7)Надо было что-то пред­при­ни­мать. (8)И Ко­на­ков решил сде­лать ход со­об­ще­ния между сво­и­ми око­па­ми и же­лез­но­до­рож­ной на­сы­пью.

(9)Од­на­ж­ды ночью он явил­ся ко мне в зем­лян­ку. (10)С тру­дом втис­нул свою мас­сив­ную фи­гу­ру в мою кле­туш­ку и сел у входа на кор­точ­ки. (11)Смуг­лый куд­ря­вый па­рень, с гу­сты­ми чёрными бро­вя­ми и не­ожи­дан­но го­лу­бы­ми, при общей его чёрноте, гла­за­ми. (12)Про­си­дел он у меня не­дол­го  — по­грел­ся у печки и под конец по­про­сил не­мно­го толу – «а то, будь

оно не­лад­но, все ло­па­ты об этот чёртов грунт сло­мал».

— (13)Ладно,  — ска­зал я.  — (14)При­сы­лай сол­дат, я дам, сколь­ко надо.

— (15)Сол­дат?  — он чуть-чуть улыб­нул­ся кра­еш­ком губ.  — (16)Не так-то у меня их много, чтоб го­нять взад-вперёд. (17)Давай мне, сам по­не­су. (18)И он вы­та­щил из-за па­зу­хи те­ло­грей­ки здо­ро­вен­ный мешок.

(19)На сле­ду­ю­щую ночь он опять пришёл, потом  — его стар­ши­на, потом  — опять он.

(20)Спу­стя пол­то­ры-две не­де­ли нам с ка­пи­та­ном уда­лось по­пасть во вла­де­ния Ко­на­ко­ва, в пятую роту. (21)Сей­час прямо от на­сы­пи, где сто­я­ли пулемёты и пол­ко­вая со­ро­ка­пят­ка, шёл не очень, прав­да, глу­бо­кий, сан­ти­мет­ров на пять­де­сят, но по всем пра­ви­лам сде­лан­ный ход со­об­ще­ния до самой пе­ре­до­вой.

(22)Ко­на­ко­ва в его блин­да­же мы не за­ста­ли. (23)На ржа­вой, не­из­вест­но от­ку­да до­бы­той кро­ва­ти, укрыв­шись с го­ло­вой ши­не­лью, хра­пел стар­ши­на, в углу сидел скрю­чив­шись с под­ве­шен­ной к уху труб­кой мо­ло­день­кий свя­зист. (24)Вско­ре по­явил­ся Ко­на­ков, рас­тол­кал стар­ши­ну, и тот, то­роп­ли­во за­су­нув руки в ру­ка­ва ши­не­ли, снял со стены тро­фей­ный ав­то­мат и полз­ком вы­брал­ся из блин­да­жа.

(25)Мы с ка­пи­та­ном усе­лись у печки.

— (26)Ну как?  — спро­сил ка­пи­тан, чтобы с чего-ни­будь на­чать.

— (27)Да ни­че­го, – Ко­на­ков улыб­нул­ся, как обыч­но, од­ни­ми угол­ка­ми губ.  — (28)Воюем по­ма­лень­ку. (29)С лю­дь­ми вот толь­ко слож­но…

— (30)Ну с лю­дь­ми везде туго, – при­выч­ной для того вре­ме­ни фра­зой от­ве­тил ка­пи­тан.  — (31)Вме­сто ко­ли­че­ства нужно ка­че­ством брать.

(32)Ко­на­ков ни­че­го не от­ве­тил. (33)По­тя­нул­ся за ав­то­ма­том.

— (34)Пойдём, что ли, по пе­ре­до­вой пройдёмся?

(35)Мы вышли.

(36)Вдруг вы­яс­ни­лось то, что ни од­но­му из нас даже в го­ло­ву не могло прий­ти. (37)Мы про­шли всю пе­ре­до­вую от ле­во­го флан­га до пра­во­го, уви­де­ли окопы, оди­ноч­ные ячей­ки для бой­цов с ма­лень­ки­ми ни­ша­ми для па­тро­нов, раз­ло­жен­ные на бруст­ве­ре вин­тов­ки и ав­то­ма­ты, два руч­ных пулемёта на флан­гах  — одним сло­вом, всё то, чему и по­ло­же­но быть на пе­ре­до­вой. (38)Не было толь­ко од­но­го  — не было сол­дат. (39)На всём про­тя­же­нии обо­ро­ны мы не встре­ти­ли ни од­но­го сол­да­та. (40)Толь­ко стар­ши­ну. (41)Спо­кой­но и не­то­роп­ли­во, в на­дви­ну­той на глаза ушан­ке, пе­ре­хо­дил он от вин­тов­ки к вин­тов­ке, от ав­то­ма­та к ав­то­ма­ту и давал оче­редь или оди­ноч­ный вы­стрел по нем­цам…

(42)Даль­ней­шая судь­ба Ко­на­ко­ва мне не­из­вест­на  — война раз­бро­са­ла нас в раз­ные сто­ро­ны. (43)Но, когда вспо­ми­наю его  — боль­шо­го, не­ук­лю­же­го, с тихой, стес­ни­тель­ной улыб­кой; когда вспо­ми­наю, как он молча по­тя­нул­ся за ав­то­ма­том в ответ на слова ка­пи­та­на, что за счёт ко­ли­че­ства надо на­жи­мать на ка­че­ство; когда думаю о том, что этот че­ло­век вдвоём со стар­ши­ной от­би­вал не­сколь­ко атак в день и на­зы­вал это толь­ко «труд­но­ва­то было», мне ста­но­вит­ся ясно, что таким людям, как Ко­на­ков, и с та­ки­ми лю­дь­ми, как Ко­на­ков, не стра­шен враг. (44)Ни­ка­кой!

(45)А ведь таких у нас мил­ли­о­ны, де­сят­ки мил­ли­о­нов, целая стра­на.

(По В. П. Не­кра­со­ву*)

* Вик­тор Пла­то­но­вич Не­кра­сов (1911  — 1987 гг.)  — рус­ский пи­са­тель, автор про­из­ве­де­ний о буд­нях во­ен­ной жизни.

(1)Я знала за­ме­ча­тель­ную пи­са­тель­ни­цу. (2)Её звали Та­ма­ра Гри­го­рьев­на Габбе. (3)Она ска­за­ла мне од­на­ж­ды:

– В жизни много ис­пы­та­ний. (4)Их не пе­ре­чис­лишь. (5)Но вот три, они встре­ча­ют­ся часто. (6)Пер­вое – ис­пы­та­ние нуж­дой. (7)Вто­рое – бла­го­по­лу­чи­ем, сла­вой. (8)А тре­тье ис­пы­та­ние – стра­хом. (9)И не толь­ко тем стра­хом, ко­то­рый узнаёт че­ло­век на войне, а стра­хом, ко­то­рый на­сти­га­ет его в обыч­ной, мир­ной жизни.

(10)Что же это за страх, ко­то­рый не гро­зит ни смер­тью, ни уве­чьем? (11)Не вы­дум­ка ли он? (12)Нет, не вы­дум­ка. (13)Страх мно­го­лик, ино­гда он по­ра­жа­ет бес­страш­ных.

(14)«Уди­ви­тель­ное дело, – писал поэт-де­каб­рист Ры­ле­ев, – мы не стра­шим­ся уми­рать на полях битв, но слово бо­им­ся ска­зать в поль­зу спра­вед­ли­во­сти».

(15)С тех пор как на­пи­са­ны эти слова, про­шло много лет, но есть жи­ву­чие бо­лез­ни души.

(16)Че­ло­век прошёл войну как герой. (17)Он ходил в раз­вед­ку, где каж­дый шаг гро­зил ему ги­бе­лью. (18)Он во­е­вал в воз­ду­хе и под водой, он не бегал от опас­но­сти, бес­страш­но шёл ей нав­стре­чу. (19)И вот война кон­чи­лась, че­ло­век вер­нул­ся домой. (20)К своей семье, к своей мир­ной ра­бо­те. (21)Он ра­бо­тал так же хо­ро­шо, как и во­е­вал: со стра­стью от­да­вая все силы, не жалея здо­ро­вья. (22)Но когда по на­ве­ту кле­вет­ни­ка сняли с ра­бо­ты его друга, че­ло­ве­ка, ко­то­ро­го он знал, как себя, в не­ви­нов­но­сти ко­то­ро­го он был убеждён, как в своей соб­ствен­ной, он не всту­пил­ся. (23)Он, не бо­яв­ший­ся ни пуль, ни тан­ков, ис­пу­гал­ся. (24)Он не стра­шил­ся смер­ти на поле битвы, но по­бо­ял­ся ска­зать слово в поль­зу спра­вед­ли­во­сти.

(25)Маль­чиш­ка раз­бил стек­ло.

– (26)Кто это сде­лал? – спра­ши­ва­ет учи­тель.

(27)Маль­чиш­ка мол­чит. (28)Он не бо­ит­ся сле­теть на лыжах с самой го­ло­во­кру­жи­тель­ной горы. (29)Он не бо­ит­ся пе­ре­плыть не­зна­ко­мую реку, пол­ную ко­вар­ных во­ро­нок. (30)Но он бо­ит­ся ска­зать: «Стек­ло раз­бил я».

(31)Чего он бо­ит­ся? (32)Сле­тая с горы, он может свер­нуть себе шею. (33)Пе­ре­плы­вая реку, может уто­нуть. (34)Слова «это сде­лал я» не гро­зят ему смер­тью. (35)По­че­му же он бо­ит­ся их про­из­не­сти?

(36)Я слы­ша­ла, как очень храб­рый че­ло­век, про­шед­ший войну, ска­зал од­на­ж­ды: «Бы­ва­ло страш­но, очень страш­но».

(37)Он го­во­рил прав­ду: ему бы­ва­ло страш­но. (38)Но он умел пре­одо­леть свой страх и делал то, что велел ему долг: он сра­жал­ся.

(39)В мир­ной жизни, ко­неч­но, тоже может быть страш­но.

(40)Я скажу прав­ду, а меня за это ис­клю­чат из школы... (41)Скажу прав­ду – уво­лят с ра­бо­ты... (42)Уж лучше про­мол­чу.

(43)Много по­сло­виц есть на свете, ко­то­рые оправ­ды­ва­ют мол­ча­ние, и, по­жа­луй, самая вы­ра­зи­тель­ная: «Моя хата с краю». (44)Но хат, ко­то­рые были бы с краю, нет.

(45)Мы все в от­ве­те за то, что де­ла­ет­ся во­круг нас. (46)В от­ве­те за всё пло­хое и за всё хо­ро­шее. (47)И не надо ду­мать, будто на­сто­я­щее ис­пы­та­ние при­хо­дит к че­ло­ве­ку толь­ко в какие-то осо­бые, ро­ко­вые ми­ну­ты: на войне, во время какой-ни­будь ка­та­стро­фы. (48)Нет, не толь­ко в ис­клю­чи­тель­ных об­сто­я­тель­ствах, не толь­ко в час смер­тель­ной опас­но­сти, под пулей ис­пы­ты­ва­ет­ся че­ло­ве­че­ское му­же­ство. (49)Оно ис­пы­ты­ва­ет­ся по­сто­ян­но, в самых обыч­ных жи­тей­ских делах.

(50)Му­же­ство бы­ва­ет одно. (51)Оно тре­бу­ет, чтобы че­ло­век умел пре­одо­ле­вать в себе обе­зья­ну все­гда: в бою, на улице, на со­бра­нии. (52)Ведь слово «му­же­ство» не имеет мно­же­ствен­но­го числа. (53)Оно в любых усло­ви­ях одно.

* Фрида Аб­ра­мов­на Ви­гдо­ро­ва (1915–1965) – со­вет­ская пи­са­тель­ни­ца, жур­на­лист.

(1)Ино­гда к дяде Коле при­хо­дил в гости сель­ский ап­те­карь. (2)Звали этого ап­те­ка­ря Ла­за­рем Бо­ри­со­ви­чем. (3)С пер­во­го взгля­да это был до­воль­но стран­ный ап­те­карь. (4)Он носил сту­ден­че­скую ту­жур­ку. (5)На его ши­ро­ком носу едва дер­жа­лось пенсне на чёрной тесёмочке. (6)Ап­те­карь был ни­зень­кий, ко­ре­на­стый и очень яз­ви­тель­ный че­ло­век.

(7)Как-то я пошёл к Ла­за­рю Бо­ри­со­ви­чу в ап­те­ку за по­рош­ка­ми для тёти Ма­ру­си. (8)У неё на­ча­лась миг­рень. (9)Рас­ти­рая по­рош­ки для тёти Ма­ру­си, Ла­зарь Бо­ри­со­вич раз­го­ва­ри­вал со мной.

– (10)Я знаю, – ска­зал Ла­зарь Бо­ри­со­вич, – что мо­ло­дость имеет свои права, осо­бен­но когда юноша окон­чил гим­на­зию и со­брал­ся по­сту­пать в уни­вер­си­тет. (11)Тогда в го­ло­ве ка­ру­сель. (12)Вы при­ят­ный юноша, но вы не лю­би­те раз­мыш­лять. (13)Я это давно за­ме­тил. (14)Так вот, будь­те лю­без­ны, по­раз­мыш­ляй­те о себе, о жизни, о своём месте в жизни, о том, что бы вы хо­те­ли сде­лать для людей!

– (15)Я буду пи­са­те­лем, – ска­зал я и по­крас­нел.

– (16)Пи­са­те­лем? – Ла­зарь Бо­ри­со­вич по­пра­вил пенсне и по­смот­рел на меня с гроз­ным удив­ле­ни­ем. – (17)Хо-хо? (18)Мало ли кто хочет быть пи­са­те­лем! (19)Может быть, я тоже хочу быть Львом Ни­ко­ла­е­ви­чем Тол­стым.

– (20)Но я уже писал... и пе­ча­тал­ся.

– (21)Тогда, – ре­ши­тель­но ска­зал Ла­зарь Бо­ри­со­вич, – будь­те лю­без­ны по­до­ждать! (22)Я от­ве­шу по­рош­ки, про­во­жу вас, и мы это вы­яс­ним.

(23)Мы вышли и пошли через поле к реке, а от­ту­да к парку. (24)Солн­це опус­ка­лось к лесам по ту сто­ро­ну реки. (25)Ла­зарь Бо­ри­со­вич сры­вал вер­хуш­ки по­лы­ни, рас­ти­рал их, нюхал паль­цы и го­во­рил.

– (26)Это боль­шое дело, но оно тре­бу­ет на­сто­я­ще­го зна­ния жизни. (27)Так? (28)А у вас его очень мало, чтобы не ска­зать, что его нет со­вер­шен­но. (29)Пи­са­тель! (30)Он дол­жен так много знать, что даже страш­но по­ду­мать. (31)Он дол­жен всё по­ни­мать! (32)Он дол­жен ра­бо­тать, как вол, и не гнать­ся за сла­вой! (33)Да! (34)Вот. (35)Одно могу вам ска­зать: идите в хаты, на яр­мар­ки, на фаб­ри­ки, в ноч­леж­ки! (36)В те­ат­ры, в боль­ни­цы, в шахты и тюрь­мы! (37)Так! (38)Бы­вай­те всюду! (39)Чтобы жизнь про­пи­та­ла вас! (40)Чтобы по­лу­чил­ся на­сто­я­щий на­стой! (41)Тогда вы смо­же­те от­пус­кать его людям, как чу­до­дей­ствен­ный баль­зам! (42)Но тоже в из­вест­ных дозах. (43)Да!

(44)Он ещё долго го­во­рил о при­зва­нии пи­са­те­ля. (45)Мы по­про­ща­лись около парка.

– (46)На­прас­но вы ду­ма­е­те, что я ло­бо­тряс, – ска­зал я.

– (47)Нет! – вос­клик­нул Ла­зарь Бо­ри­со­вич и схва­тил меня за руку. – (48)Я же рад! (49)Вы ви­ди­те! (50)Но со­гла­си­тесь, что я был не­множ­ко прав, и те­перь вы кое о чём по­ду­ма­е­те. (51)А?

(52)И ап­те­карь был прав. (53)Я понял, что почти ни­че­го не знаю и ещё не думал о мно­гих важ­ных вещах. (54)И при­нял совет этого смеш­но­го че­ло­ве­ка и вско­ре ушёл в люди, в ту жи­тей­скую школу, ко­то­рую не за­ме­нят ни­ка­кие книги и от­влечённые раз­мыш­ле­ния.

(55)Я знал, что ни­ко­гда и ни­ко­му не по­ве­рю, кто бы мне ни ска­зал, что эта жизнь – с её лю­бо­вью, стрем­ле­ни­ем к прав­де и сча­стью, с её зар­ни­ца­ми и далёким шумом воды среди ночи – ли­ше­на смыс­ла и ра­зу­ма. (56)Каж­дый из нас дол­жен бо­роть­ся за утвер­жде­ние этой жизни всюду и все­гда до конца своих дней.

(по К. Г. Па­у­стов­ско­му*)

* Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич Па­у­стов­ский (1892–1968) – рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, клас­сик оте­че­ствен­ной ли­те­ра­ту­ры. Автор рас­ска­зов, по­ве­стей, ро­ма­нов, среди них – «По­весть о жизни», «Зо­ло­тая роза», «Мещёрская сто­ро­на» и др.

(1)Счаст­ли­вая, счаст­ли­вая, не­воз­вра­ти­мая пора дет­ства! (2)Как не лю­бить, не ле­ле­ять вос­по­ми­на­ний о ней? (3)Вос­по­ми­на­ния эти осве­жа­ют, воз­вы­ша­ют мою душу и слу­жат для меня ис­точ­ни­ком луч­ших

на­сла­жде­ний…

(4)На­бе­гав­шись до­сы­та, си­дишь, бы­ва­ло, за чай­ным сто­лом, на своём вы­со­ком крес­ли­це. (5)Уже позд­но, давно выпил свою ве­чер­нюю чашку мо­ло­ка с са­ха­ром, сон смы­ка­ет глаза, но не тро­га­ешь­ся с места, си­дишь и слу­ша­ешь. (6)Maman го­во­рит с кем-ни­будь, и звуки го­ло­са её так слад­ки, так при­вет­ли­вы. (7)Одни звуки эти так много го­во­рят моему серд­цу!

(8)Оту­ма­нен­ны­ми дре­мо­той гла­за­ми я при­сталь­но смот­рю на её лицо, и вдруг она сде­ла­лась вся ма­лень­кая, ма­лень­кая – лицо её не боль­ше пу­гов­ки.

(9)Но оно мне всё так же ясно видно: вижу, как она улыб­ну­лась мне. (10)Мне нра­вит­ся ви­деть её такой кро­шеч­ной. (11)Я при­щу­ри­ваю глаза ещё боль­ше, и она де­ла­ет­ся ещё мень­ше. (12)Но я по­ше­ве­лил­ся – и оча­ро­ва­ние раз­ру­ши­лось. (13)Я сужи­ваю глаза, по­во­ра­чи­ва­юсь, вся­че­ски ста­ра­юсь воз­об­но­вить его, но на­прас­но. (14)Я встаю, с но­га­ми за­би­ра­юсь и уютно укла­ды­ва­юсь на крес­ло.

– (15)Ты опять заснёшь, Ни­ко­лень­ка, – го­во­рит мне maman, – ты бы лучше шёл на­верх.

– (16)Я не хочу спать, maman, – от­ве­тишь ей, и не­яс­ные, но слад­кие грёзы на­пол­ня­ют во­об­ра­же­ние, здо­ро­вый дет­ский сон смы­ка­ет веки, и через ми­ну­ту за­бу­дешь­ся и спишь до тех пор, пока не раз­бу­дят.

(17)Чув­ству­ешь, бы­ва­ло, впро­сон­ках, что чья-то неж­ная рука тро­га­ет тебя; по од­но­му при­кос­но­ве­нию узнаёшь её и ещё во сне не­воль­но схва­тишь эту руку и креп­ко, креп­ко прижмёшь её к губам.

(18)Все уже разо­шлись; одна свеча горит в го­сти­ной; maman ска­за­ла, что сама раз­бу­дит меня. (19)Это она при­се­ла на крес­ло, на ко­то­ром я сплю, своей чу­дес­ной неж­ной руч­кой про­ве­ла по моим во­ло­сам, и над ухом моим зву­чит милый зна­ко­мый голос: «Вста­вай, моя ду­шеч­ка: пора идти спать».

(20)Ничьи рав­но­душ­ные взоры не стес­ня­ют её: она не бо­ит­ся из­лить на меня всю свою неж­ность и лю­бовь. (21)Я не ше­ве­люсь, но ещё креп­че целую её руку.

– (22)Вста­вай же, мой ангел.

(23)Она дру­гой рукой берёт меня за шею, и паль­чи­ки её быст­ро ше­ве­лят­ся и ще­ко­чут меня. (24)В ком­на­те тихо, по­лу­тем­но; ма­ма­ша сидит подле са­мо­го меня; я слышу её голос. (25)Всё это за­став­ля­ет меня вско­чить, об­вить ру­ка­ми её шею, при­жать го­ло­ву к её груди. (26)Она ещё неж­нее це­лу­ет меня. (27)После этого, как, бы­ва­ло, придёшь на­верх и начнёшь укла­ды­вать­ся в своем ва­точ­ном ха­лат­це, какое чу­дес­ное чув­ство ис­пы­ты­ва­ешь, го­во­ря: «Люблю па­пень­ку и ма­мень­ку».

(28)Помню, за­вернёшься, бы­ва­ло, в оде­яль­це; на душе легко, свет­ло и от­рад­но; одни мечты гонят дру­гие, но о чём они?

(29)Они не­уло­ви­мы, но ис­пол­не­ны чи­стой лю­бо­вью и на­деж­да­ми на свет­лое сча­стие. (30)Вспом­нишь лю­би­мую фар­фо­ро­вую иг­руш­ку – зай­чи­ка или со­бач­ку – уткнёшь её в угол пу­хо­вой по­душ­ки и лю­бу­ешь­ся, как хо­ро­шо,

тепло и уютно ей там ле­жать. (31)Ещё по­ду­ма­ешь о том, чтобы было сча­стие всем, чтобы все были до­воль­ны и чтобы зав­тра была хо­ро­шая по­го­да для гу­ля­нья, по­вернёшься на дру­гой бок, мысли и мечты пе­ре­пу­та­ют­ся, и уснёшь тихо, спо­кой­но.

(32)Вер­нут­ся ли когда-ни­будь та све­жесть, без­за­бот­ность, по­треб­ность любви и сила веры, ко­то­ры­ми об­ла­да­ешь в дет­стве? (33)Какое время может быть лучше того, когда две луч­шие доб­ро­де­те­ли – не­вин­ная весёлость и бес­пре­дель­ная по­треб­ность любви – были един­ствен­ны­ми по­буж­де­ни­я­ми в жизни?

(по Л. Н. Тол­сто­му*)

*Лев Ни­ко­ла­е­вич Тол­стой (1828–1910) – рус­ский пи­са­тель, мыс­ли­тель, про­све­ти­тель, почётный ака­де­мик Пе­тер­бург­ской ака­де­мии наук.

(1)Ка­пи­тан Сум­сков бегло огля­дел по­стро­ив­ших­ся крас­но­ар­мей­цев и, слег­ка вол­ну­ясь, ска­зал:

– То­ва­ри­щи! (2)По­лу­чен при­каз: за­нять обо­ро­ну на вы­со­те, на­хо­дя­щей­ся за ху­то­ром, на скре­ще­нии дорог. (3)Обо­ро­нять вы­со­ту до под­хо­да под­креп­ле­ний. (4)За­да­ча ясна? (5)За по­след­ние дни мы много по­те­ря­ли, но со­хра­ни­ли знамя полка, надо со­хра­нить и честь полка.

(6)Дер­жать­ся будем до по­след­не­го!

(7)Пе­хот­ный полк вы­сту­пил из ху­то­ра. (8)Звя­гин­цев толк­нул Ни­ко­лая лок­тем и, оживлённо бле­стя гла­за­ми, ска­зал:

– В бой идти со зна­ме­нем – это под­хо­дя­ще, а уж от­сту­пать с ним – про­сто не дай бог! (9)Как пред­по­ла­га­ешь, усто­им? (10)Ни­ко­лай ре­ши­тель­но кив­нул.

– (11)Надо усто­ять! (12)Около вет­ря­ной мель­ни­цы босой бе­ло­го­ло­вый маль­чик лет семи, ко­то­рый пас гусей, под­бе­жал по­бли­же к до­ро­ге, оста­но­вил­ся, чуть ше­ве­ля ру­мя­ны­ми гу­ба­ми, вос­хищённо рас­смат­ри­вая про­хо­див­ших мимо крас­но­ар­мей­цев. (13)А Ни­ко­лай при­сталь­но по­смот­рел на него и в изум­ле­нии ши­ро­ко рас­крыл глаза: до чего же похож! (14)Такие же, как у стар­ше­го сы­ниш­ки, ши­ро­ко по­став­лен­ные го­лу­бые глаза, такие же льня­ные во­ло­сы… (15)Не­уло­ви­мое сход­ство было и в чер­тах лица, и во всей не­боль­шой плот­но сби­той фи­гур­ке. (16)Где-то он те­перь, его ма­лень­кий, бес­ко­неч­но род­ной Ни­ко­лень­ка Стрель­цов? (17)За­хо­те­лось ещё раз взгля­нуть на маль­чи­ка, так ра­зи­тель­но по­хо­же­го на сына, но Ни­ко­лай сдер­жал­ся: перед боем не нужны ему вос­по­ми­на­ния, от ко­то­рых раз­мя­ка­ет серд­це. (18)И он вспом­нит и по­ду­ма­ет о своих оси­ро­те­лых де­тиш­ках не в по­след­нюю ми­ну­ту, а после того, как от­бро­сят нем­цев от безы­мян­ной вы­со­ты. (19)А сей­час ав­то­мат­чи­ку Ни­ко­лаю Стрель­цо­ву надо плот­нее сжать губы и по­ста­рать­ся ду­мать о чём-либо по­сто­рон­нем, так будет лучше… (20)Ни­ко­лай всё же не вы­дер­жал ис­ку­ше­ния, огля­нул­ся: маль­чик, про­пу­стив ко­лон­ну, всё ещё стоял у до­ро­ги, смот­рел крас­но­ар­мей­цам вслед и робко, про­щаль­но по­ма­хи­вал под­ня­той над го­ло­вой за­го­ре­лой ру­чон­кой. (21)И снова, так же как и утром, не­ожи­дан­но и боль­но сжа­лось у Ни­ко­лая серд­це, а к горлу под­ка­тил тре­пе­щу­щий го­ря­чий клу­бок. (22)Жара ещё не спала. (23)Солн­це по-преж­не­му не­щад­но ка­ли­ло землю. (24)И вот на­сту­пи­ли те пред­ше­ству­ю­щие бою ко­рот­кие и ис­пол­нен­ные огром­но­го внут­рен­не­го на­пря­же­ния ми­ну­ты, когда учащённо и глухо бьют­ся серд­ца и каж­дый боец, как бы много ни было во­круг него то­ва­ри­щей, на миг чув­ству­ет ле­дя­ной хо­ло­док оди­но­че­ства и острую, со­су­щую серд­це тоску. (25)Танки по­ве­ли с ходу пу­шеч­ный огонь. (26)Сна­ря­ды ло­жи­лись, не до­ле­тая вы­со­ты. (27)Пер­вый танк оста­но­вил­ся, не дойдя до груп­пы тер­но­вых ку­стов, вто­рой вспых­нул, по­вер­нул было об­рат­но и стал, про­тя­нув к небу дег­тяр­но-чёрный, чуть ко­леб­лю­щий­ся дым­ный факел. (28)На флан­гах за­го­ре­лись ещё два танка. (29)Бойцы уси­ли­ли огонь, стре­ляя по пы­тав­шей­ся под­нять­ся пе­хо­те про­тив­ни­ка, по щелям, по вы­ска­ки­вав­шим из люков

го­рев­ших машин тан­ки­стам. (30)При­дав­лен­ная пулемётным огнём, пе­хо­та про­тив­ни­ка не­сколь­ко раз пы­та­лась под­нять­ся и снова за­ле­га­ла. (31)На­ко­нец она под­ня­лась, ко­рот­ки­ми пе­ре­беж­ка­ми пошла на сбли­же­ние, но в это время танки круто раз­вер­ну­лись, дви­ну­лись назад, оста­вив на скло­не шесть до­го­ра­ю­щих и под­би­тых машин.

(32)От­ку­да-то, слов­но из-под земли, Ни­ко­лай услы­шал глу­хой ли­ку­ю­щий голос Звя­гин­це­ва:

– Здо­ро­во мы их! (33)Пус­кай опять идут, мы их опять! (34)Ни­ко­лай за­ря­дил по­рож­ние диски, попил не­мно­го про­тив­но тёплой воды из фляги, по­смот­рел на часы. (35)Ему ка­за­лось, что бой длил­ся не­сколь­ко минут, а на самом деле с на­ча­ла атаки про­шло боль­ше по­лу­ча­са, за­мет­но скло­ни­лось на запад солн­це, и лучи его уже стали утра­чи­вать не­дав­нюю злую жгу­честь.

(36)Ещё раз глот­нув воды, Ни­ко­лай с со­жа­ле­ни­ем отнял от пе­ре­сох­ших губ фляж­ку, осто­рож­но вы­гля­нул из окопа. (37)В нозд­ри его уда­рил тяжёлый запах го­ре­ло­го же­ле­за и бен­зи­на, сме­шан­ный с горь­ким, зо­ли­стым духом жжёной травы. (38)Около бли­жай­ше­го танка вы­го­ра­ла трава, по вер­хуш­кам ко­вы­ля ме­та­лись мел­кие, почти не­ви­ди­мые в днев­ном свете языч­ки пла­ме­ни, на скло­не ды­ми­лись обуг­лен­ные, тёмные осто­вы не­по­движ­ных тан­ков. (39)Ни­ко­лай не услы­шал по­тряс­ше­го землю, об­валь­но­го гро­хо­та взры­ва, не уви­дел тяжко взды­бив­шей­ся рядом с ним боль­шой массы земли. (40)Сжа­тая, тугая волна го­ря­че­го воз­ду­ха смах­ну­ла в окоп на­сыпь пе­ред­не­го бруст­ве­ра, с силой от­ки­ну­ла го­ло­ву Ни­ко­лая. (41)Оч­нул­ся Ни­ко­лай, когда самолёты, с двух за­хо­дов ссы­пав свой груз, давно уже уда­ли­лись и не­мец­кая пе­хо­та, начав тре­тью по счёту атаку, при­бли­зи­лась к линии обо­ро­ны почти вплот­ную, го­то­вясь к ре­ша­ю­ще­му брос­ку. (42)Во­круг Ни­ко­лая гре­мел оже­сточённый бой. (43)Из по­след­них сил дер­жа­лись счи­та­ные бойцы полка; сла­бел их огонь: мало оста­ва­лось спо­соб­ных к за­щи­те людей; уже на левом флан­ге пошли в ход руч­ные гра­на­ты; остав­ши­е­ся в живых уже го­то­ви­лись встре­чать нем­цев по­след­ним шты­ко­вым уда­ром. (44)На­стиг­нув у са­мо­го овра­га бе­жав­ших нем­цев, на­ча­ли ра­бо­тать шты­ка­ми Звя­гин­цев и осталь­ные, да­ле­ко от­став от устре­мив­ших­ся вперёд крас­но­ар­мей­цев, тя­же­ло при­па­дая на ра­не­ную ногу, шёл сер­жант Люб­чен­ко, держа в одной руке знамя, дру­гой при­жи­мая к боку вы­став­лен­ный вперёд ав­то­мат; вы­полз из раз­би­то­го сна­ря­дом окопа ра­не­ный ка­пи­тан Сум­сков… (45)Опи­ра­ясь на левую руку, ка­пи­тан полз вниз с вы­со­ты, сле­дом за сво­и­ми бой­ца­ми. (46)Ни кро­вин­ки не было в его из­вест­ко­во-белом лице, но он всё же дви­гал­ся вперёд и, за­про­ки­ды­вая го­ло­ву, кри­чал ре­бя­че­ски тон­ким, сры­ва­ю­щим­ся го­лос­ком:

– Орёлики! (47)Род­ные мои, вперёд!.. (48)Дайте им жизни!

(По М.А. Шо­ло­хо­ву*)

* Ми­ха­ил Алек­сан­дро­вич Шо­ло­хов (1906–1984) – рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, ки­но­сце­на­рист, жур­на­лист, во­ен­ный кор­ре­спон­дент, ла­у­ре­ат Но­бе­лев­ской пре­мии по ли­те­ра­ту­ре.

(1)Мой отец и ис­прав­ник были по­ра­же­ны тем, что нам при­ш­лось пе­ре­но­че­вать в доме Се­ли­ва­на, ко­то­ро­го все в окру­ге счи­та­ли кол­ду­ном и раз­бой­ни­ком и ко­то­рый, как мы ду­ма­ли, хотел нас убить и вос­поль­зо­вать­ся на­ши­ми ве­ща­ми и день­га­ми...

(2)Кста­ти, о день­гах. (3)При упо­ми­на­нии о них тётушка сей­час же вос­клик­ну­ла:

– Ах, боже мой! (4)Да где же моя шка­тул­ка?

(5)В самом деле, где же эта шка­тул­ка и ле­жа­щие в ней ты­ся­чи? (6)Её, пред­ставь­те себе, не было! (7)Да, да, её-то одной толь­ко и не было ни в ком­на­тах между внесёнными ве­ща­ми, ни в по­воз­ке  — сло­вом, нигде... (8)Шка­тул­ка, оче­вид­но, оста­лась там, на по­сто­я­лом дворе, и те­перь  — в руках Се­ли­ва­на...

– (9)Я сей­час скачу, скачу туда... (10)Он, верно, уже скрыл­ся куда- ни­будь, но он от меня не уйдёт!  — го­во­рил ис­прав­ник. – (11)Наше сча­стье, что все знают, что он вор, и все его не любят: его никто не ста­нет скры­вать...

(12)Но толь­ко ис­прав­ник опо­я­сал­ся своей саб­лей, как вдруг в пе­ред­ней по­слы­ша­лось между быв­ши­ми там лю­дь­ми не­обык­но­вен­ное дви­же­ние, и через порог в залу, где все мы на­хо­ди­лись, тя­же­ло дыша, вошёл Се­ли­ван с тётуш­ки­ной шка­тул­кой в руках.

(13)Все вско­чи­ли с мест и оста­но­ви­лись как вко­пан­ные.

– (14)За­бы­ли, возь­ми­те,  — глухо про­изнёс Се­ли­ван.

(15)Более он ни­че­го ска­зать не смог, по­то­му что за­ды­хал­ся от не­по­мер­но ско­рой ходь­бы и, долж­но быть, от силь­но­го внут­рен­не­го вол­не­ния.

(16)Он по­ста­вил шка­тул­ку на стол, а сам, никем не про­шен­ный, сел на стул и опу­стил го­ло­ву и руки.

(17)Шка­тул­ка была в пол­ной це­ло­сти. (18)Тётушка сняла с шеи клю­чик, от­пер­ла её и вос­клик­ну­ла:

– Всё, всё как было!

– (19)Со­хран­но...  — тихо мол­вил Се­ли­ван. – (20)Я всё бёг за вами... (21)Хотел до­гнать... (22)Про­сти­те, что сижу перед вами... (23)За­дох­нул­ся.

(24)Отец пер­вый подошёл к нему, обнял его и по­це­ло­вал в го­ло­ву.

(25)Се­ли­ван не тро­гал­ся.

(26)Тётушка вы­ну­ла из шка­тул­ки две со­тен­ные бу­маж­ки и стала да­вать их ему в руки.

(27)Се­ли­ван про­дол­жал си­деть и смот­реть, слов­но ни­че­го не по­ни­мал.

– (28)Возь­ми то, что тебе дают, – ска­зал ис­прав­ник.

– (29)За что? (30)Не надо!

– (31)За то, что ты чест­но сберёг и принёс за­бы­тые у тебя день­ги.

– (32)А то как же? (33)Разве надо не­чест­но?

– (34)Ну, ты хо­ро­ший че­ло­век... (35)Ты не по­ду­мал ута­ить чужое.

– (36)Ута­ить чужое!.. – (37)Се­ли­ван по­ка­чал го­ло­вою. – (38)Мне не надо чу­жо­го.

(39)И он встал с места, чтобы идти назад к сво­е­му опо­ро­чен­но­му дво­риш­ку, но отец его не пу­стил. (40)Он взял его к себе в ка­би­нет и за­пер­ся там с ним на ключ, а потом через час велел за­прячь сани и от­вез­ти его домой.

(41)Через день об этом про­ис­ше­ствии знали в го­ро­де и в окру­ге, а через два дня отец с тётуш­кою по­еха­ли в Кромы и, оста­но­вив­шись у Се­ли­ва­на, пили в его избе чай и оста­ви­ли его жене тёплую шубу. (42)На об­рат­ном пути они опять за­еха­ли к нему и ещё при­вез­ли ему по­дар­ков: чаю, са­ха­ру и муки.

(43)Он брал всё веж­ли­во, но не­охот­но и го­во­рил:

– На что? (44)Ко мне те­перь, вот уже три дня, всё стали люди за­ез­жать... (45)Пошёл доход... (46)Щи ва­ри­ли... (47)Нас не бо­ят­ся, как пре­жде бо­я­лись.

(48)Когда меня по­вез­ли после празд­ни­ков в пан­си­он, со мною опять была к Се­ли­ва­ну по­сыл­ка. (49)Я пил у него чай и всё смот­рел ему в лицо и думал: «Какое у него пре­крас­ное, доб­рое лицо! (50)От­че­го же он мне и дру­гим так долго ка­зал­ся пу­га­лом?»

(51)Эта мысль пре­сле­до­ва­ла меня и не остав­ля­ла в покое... (52)Ведь это тот же самый че­ло­век, ко­то­рый всем пред­став­лял­ся таким страш­ным, ко­то­ро­го все счи­та­ли кол­ду­ном и зло­де­ем. (53)От­че­го же он вдруг стал так хорош и при­я­тен?

(54)В даль­ней­шие годы моей жизни я сбли­зил­ся с Се­ли­ва­ном и имел сча­стье ви­деть, как он для всех сде­лал­ся че­ло­ве­ком лю­би­мым и по­чи­та­е­мым.

(по Н.С. Лес­ко­ву*)

* Ни­ко­лай Семёнович Лес­ков (1831–1895)  — рус­ский пи­са­тель, дра­ма­тург, автор из­вест­ных ро­ма­нов, по­ве­стей и рас­ска­зов.

(1)Софья Ива­нов­на была одной из тех ред­ких не­мо­ло­дых жен­щин, рождённых для се­мей­ной жизни, ко­то­рым судь­ба от­ка­за­ла в этом сча­стии и ко­то­рые вслед­ствие этого от­ка­за весь тот запас любви, ко­то­рый так долго хра­нил­ся, рос и креп в их серд­це для детей и мужа, ре­ша­ют­ся вдруг из­ли­вать на не­ко­то­рых из­бран­ных. (2)И запас этот у ста­рых де­ву­шек та­ко­го рода бы­ва­ет так не­ис­то­щим, что, не­смот­ря на то что из­бран­ных много, ещё остаётся много любви, ко­то­рую они из­ли­ва­ют на всех окру­жа­ю­щих, на всех доб­рых и злых людей, ко­то­рые толь­ко стал­ки­ва­ют­ся с ними в жизни.

(3)Есть три рода любви: лю­бовь кра­си­вая, лю­бовь са­мо­от­вер­жен­ная и лю­бовь де­я­тель­ная.

(4)Я го­во­рю про лю­бовь к че­ло­ве­ку, ко­то­рая, смот­ря по боль­шей или мень­шей силе души, со­сре­до­то­чи­ва­ет­ся на одном, на не­ко­то­рых или из­ли­ва­ет­ся на мно­гих. (5)Про лю­бовь к ма­те­ри, к отцу, к брату, к детям, к то­ва­ри­щу, к по­дру­ге, к со­оте­че­ствен­ни­ку, про лю­бовь к че­ло­ве­ку.

(6)Лю­бовь кра­си­вая за­клю­ча­ет­ся в любви к кра­со­те са­мо­го чув­ства и его вы­ра­же­ния. (7)Люди, ко­то­рые любят кра­си­вой лю­бо­вью, очень мало за­бо­тят­ся о вза­им­но­сти как об об­сто­я­тель­стве, не име­ю­щем ни­ка­ко­го вли­я­ния на кра­со­ту и при­ят­ность чув­ства. (8)Они часто пе­ре­ме­ня­ют пред­ме­ты своей любви, так как их глав­ная цель со­сто­ит толь­ко в том, чтоб при­ят­ное чув­ство любви было по­сто­ян­но воз­буж­да­е­мо. (9)Для того чтобы под­дер­жать в себе это при­ят­ное чув­ство, они по­сто­ян­но в самых изящ­ных вы­ра­же­ни­ях го­во­рят о своей любви как са­мо­му пред­ме­ту, так и всем тем, кому даже и нет до этой любви ни­ка­ко­го дела.

(10)Для людей, ко­то­рые так любят, лю­би­мый пред­мет лю­бе­зен на­столь­ко, на­сколь­ко он воз­буж­да­ет то при­ят­ное чув­ство, со­зна­ни­ем и вы­ра­же­ни­ем ко­то­ро­го они на­сла­жда­ют­ся.

(11)Вто­ро­го рода лю­бовь - лю­бовь са­мо­от­вер­жен­ная, она за­клю­ча­ет­ся в любви к про­цес­су жерт­во­ва­ния собой для лю­би­мо­го пред­ме­та, при этом не об­ра­ща­ет­ся вни­ма­ние на то, хуже или лучше от этих жертв лю­би­мо­му пред­ме­ту. (12)Люди, лю­бя­щие так, ни­ко­гда не верят вза­им­но­сти. (13)Им всё равно, хо­ро­шо ли вы ели, хо­ро­шо ли спали, ве­се­ло ли вам, здо­ро­вы ли вы, и они ни­че­го не сде­ла­ют, чтоб до­ста­вить вам эти удоб­ства, ежели они в их вла­сти. (14)Но стать под пулю, бро­сить­ся в воду, в огонь, за­чах­нуть от любви - на это они все­гда го­то­вы, ежели толь­ко встре­тит­ся слу­чай.

(15)Кроме того, люди, склон­ные к любви са­мо­от­вер­жен­ной, бы­ва­ют все­гда горды своею лю­бо­вью, взыс­ка­тель­ны, рев­ни­вы, не­до­вер­чи­вы и, стран­но ска­зать, же­ла­ют своим пред­ме­там опас­но­стей, чтоб из­бав­лять от них, не­сча­стий, чтоб уте­шать, и даже по­ро­ков, чтоб ис­прав­лять от них.

(16)Тре­тий род - лю­бовь де­я­тель­ная, она за­клю­ча­ет­ся в стрем­ле­нии удо­вле­тво­рять все нужды, все же­ла­ния, при­хо­ти, даже по­ро­ки лю­би­мо­го су­ще­ства. (17)Люди, ко­то­рые любят так, любят на всю жизнь. (18)Лю­бовь их редко вы­ра­жа­ет­ся сло­ва­ми, и если вы­ра­жа­ет­ся, то не толь­ко не са­мо­до­воль­но, кра­си­во, но и стыд­ли­во, не­лов­ко, по­то­му что они все­гда бо­ят­ся, что любят не­до­ста­точ­но. (19)Люди эти любят даже по­ро­ки лю­би­мо­го су­ще­ства, по­то­му что по­ро­ки эти дают им воз­мож­ность удо­вле­тво­рять ещё новые же­ла­ния. (20)Они ищут вза­им­но­сти, охот­но даже об­ма­ны­вая себя, верят в неё и счаст­ли­вы, если имеют её; но любят всё так же и не толь­ко же­ла­ют сча­стия для лю­би­мо­го пред­ме­та, но всеми мо­раль­ны­ми и ма­те­ри­аль­ны­ми, боль­ши­ми и мел­ки­ми сред­ства­ми, ко­то­рые на­хо­дят­ся в их вла­сти, по­сто­ян­но ста­ра­ют­ся до­ста­вить его...

(21)И вот эта-то де­я­тель­ная лю­бовь к сво­е­му пле­мян­ни­ку, пле­мян­ни­це, к сест­ре све­ти­лась в гла­зах, в каж­дом слове и дви­же­нии Софьи Ива­нов­ны.

(22)Толь­ко годы спу­стя я оце­нил впол­не Софью Ива­нов­ну, но и тогда мне пришёл в го­ло­ву во­прос: по­че­му Дмит­рий, ста­рав­ший­ся по­ни­мать лю­бовь со­вер­шен­но иначе, чем обык­но­вен­но мо­ло­дые люди, и имев­ший все­гда перед гла­за­ми милую, лю­бя­щую Софью Ива­нов­ну, вдруг страст­но по­лю­бил не­по­нят­ную Лю­бовь Сер­ге­ев­ну и толь­ко до­пус­кал, что в его тётке есть тоже хо­ро­шие ка­че­ства.

(По Л. Н. Тол­сто­му*)

(1)Осень в этом году сто­я­ла  — вся на­пролёт  — сухая и тёплая. (2)Берёзовые рощи долго не жел­те­ли. (3)Долго не увя­да­ла трава. (4)Толь­ко го­лу­бе­ю­щая дымка за­тя­ги­ва­ла плёсы на Оке и отдалённые леса.

(5)Я плыл на лодке вниз по реке и вдруг услы­шал, как в небе кто-то начал осто­рож­но пе­ре­ли­вать воду из звон­ко­го стек­лян­но­го со­су­да в дру­гой такой же сосуд. (6)Вода буль­ка­ла, по­зва­ни­ва­ла, жур­ча­ла. (7)Звуки эти за­пол­ня­ли всё про­стран­ство между рекой и не­бо­сво­дом. (8)Это кур­лы­ка­ли жу­рав­ли.

(9)Я под­нял го­ло­ву. (10)Боль­шие ко­ся­ки жу­рав­лей тя­ну­лись один за дру­гим прямо к югу. (11)Они уве­рен­но и мерно шли на юг, где солн­це иг­ра­ло тре­пе­щу­щим зо­ло­том в за­то­нах Оки, ле­те­ли в тёплую стра­ну.

(12)Я бро­сил вёсла и долго смот­рел на жу­рав­лей.

(13)За не­сколь­ко дней до этой встре­чи с жу­рав­ля­ми один жур­нал по­про­сил меня на­пи­сать ста­тью о том, что такое «ше­девр», и рас­ска­зать о каком-ни­будь ли­те­ра­тур­ном ше­дев­ре. (14)Иначе го­во­ря, о со­вер­шен­ном и без­уко­риз­нен­ном про­из­ве­де­нии. (15)Я вы­брал стихи Лер­мон­то­ва.

(16)Сей­час на реке я по­ду­мал, что ше­дев­ры су­ще­ству­ют не толь­ко в ис­кус­стве, но и в при­ро­де. (17)Разве не ше­девр этот клик жу­рав­лей и их ве­ли­ча­вый перелёт по не­из­мен­ным в те­че­ние мно­гих ты­ся­че­ле­тий воз­душ­ным до­ро­гам?

(18)Да что го­во­рить! (19)Каж­дый осен­ний лист был ше­дев­ром, тон­чай­шим слит­ком из зо­ло­та и брон­зы, обрыз­ган­ным ки­но­ва­рью и чер­нью. (20)Каж­дый лист был со­вер­шен­ным тво­ре­ни­ем при­ро­ды, про­из­ве­де­ни­ем её та­ин­ствен­но­го ис­кус­ства, не­до­ступ­но­го нам, людям.

(21)Кроме сти­хо­твор­ных ше­дев­ров, Лер­мон­тов оста­вил нам и про­за­и­че­ские, такие как «Герой на­ше­го вре­ме­ни». (22)Они на­пол­не­ны, как и стихи, жаром его души. (23)Он се­то­вал, что без­надёжно рас­тра­тил этот жар в ве­ли­кой пу­сты­не сво­е­го оди­но­че­ства.

(24)Так он думал. (25)Но время по­ка­за­ло, что он не бро­сил на ветер ни одной кру­пи­цы этого жара. (26)Мно­гие по­ко­ле­ния будут лю­бить каж­дую строч­ку этого бес­страш­но­го и в бою, и в по­э­зии не­кра­си­во­го и на­смеш­ли­во­го офи­це­ра.

(27)Один из вер­ных при­зна­ков ше­дев­ров  — они оста­ют­ся жить в нас на­дол­го, почти на­все­гда. (28)И мы сами обо­га­ща­ем их, как бы до­ду­мы­ва­ем вслед за по­этом, до­пи­сы­ва­ем то, что не до­ска­зал он.

(29)Новые мысли, об­ра­зы, чув­ства тес­нят­ся в го­ло­ве. (30)Каж­дая стро­ка сти­хов раз­го­ра­ет­ся, по­доб­но тому как с каж­дым днём силь­нее бу­шу­ют осен­ним пла­ме­нем гро­ма­ды лесов за рекой.

(31)Оче­вид­но, свой­ство ис­тин­но­го ше­дев­ра  — де­лать и нас рав­но­прав­ны­ми твор­ца­ми вслед за его под­лин­ным со­зда­те­лем.

(32)Рас­про­стра­не­но мне­ние, что ше­дев­ров не­мно­го. (33)На­о­бо­рот, мы окру­же­ны ше­дев­ра­ми. (34)Мы не сразу за­ме­ча­ем, как освет­ля­ют они нашу жизнь, какое не­пре­рыв­ное из­лу­че­ние из века в век ис­хо­дит от них, рож­да­ет у нас вы­со­кие стрем­ле­ния и от­кры­ва­ет нам ве­ли­чай­шее хра­ни­ли­ще со­кро­вищ  — нашу землю.

(35)Каж­дая встре­ча с любым ше­дев­ром  — про­рыв в бли­ста­ю­щий мир че­ло­ве­че­ско­го гения. (36)Она вы­зы­ва­ет изум­ле­ние и ра­дость.

(37)Ше­дев­ры! (38)Ше­дев­ры кисти и резца, мысли и во­об­ра­же­ния! (39)Ше­дев­ры по­э­зии!

(40)В каж­дом ше­дев­ре за­клю­ча­ет­ся то, что ни­ко­гда не может при­мель­кать­ся,  — со­вер­шен­ство че­ло­ве­че­ско­го духа, сила че­ло­ве­че­ско­го чув­ства, мо­мен­таль­ная от­зыв­чи­вость на всё, что окру­жа­ет нас и вовне, и в нашем внут­рен­нем мире. (41)Жажда до­стиг­нуть всё более вы­со­ких пре­де­лов, жажда со­вер­шен­ства дви­жет жизнь. (42)И рож­да­ет ше­дев­ры.

(43)Я пишу всё это осен­ней ночью. (44)Осени за окном не видно, она за­ли­та тьмой. (45)Но стоит выйти на крыль­цо, как осень окру­жит тебя и начнёт на­стой­чи­во ды­шать в лицо хо­лод­но­ва­тою све­же­стью своих за­га­доч­ных чёрных про­странств, горь­ким за­па­хом пер­во­го тон­ко­го льда, ско­вав­ше­го к ночи не­по­движ­ные воды, начнёт перешёпты­вать­ся с по­след­ней лист­вой, об­ле­та­ю­щей не­пре­рыв­но и днём и ночью. (46)И блеснёт не­ожи­дан­ным све­том звез­ды, про­рвав­шей­ся сквозь ноч­ные вол­ни­стые ту­ма­ны.

(47)И всё это по­ка­жет­ся вам ве­ли­ким ше­дев­ром при­ро­ды, це­леб­ным по­дар­ком, на­по­ми­на­ю­щим, что жизнь во­круг полна зна­че­ния и смыс­ла.

(По К. Г. Па­у­стов­ско­му*)

(1)При­ня­то счи­тать, что ли­те­ра­ту­ра че­ло­ве­че­ства на­ча­лась с древ­не­го шу­мер­ско­го эпоса «Ска­за­ние о Гиль­га­ме­ше». (2)Пи­са­лось это со­чи­не­ние аж в тре­тьем ты­ся­че­ле­тии до нашей эры, и, сле­до­ва­тель­но, изящ­ная сло­вес­ность будет по­стар­ше еги­пет­ских пи­ра­мид.

(3)С тех пор было на­пи­са­но ве­ли­кое мно­же­ство книг, умных и ду­рац­ких, та­лант­ли­вых и не ска­зать чтобы от­ме­чен­ных «ис­крой Бо­жьей», ко­то­рые (в том-то всё и дело) фи­зи­че­ски не­воз­мож­но пе­ре­чи­тать. (4)Спра­ши­ва­ет­ся: а чего, соб­ствен­но, ради скри­пе­ли пе­рья­ми, может быть, мил­ли­о­ны людей, обре­менённых даром ху­до­же­ствен­но­го слова, зачем они не­до­сы­па­ли-не­до­еда­ли и му­чи­лись под пыт­ка­ми син­так­си­сом, если их со­чи­не­ния об­ре­че­ны на без­вест­ность, если книги, рождённой в ноч­ной тиши, ни­ко­гда не коснётся че­ло­ве­че­ская рука?

(5)С дру­гой сто­ро­ны, ин­те­рес­но: вот уже пять тысяч лет, как че­ло­ве­че­ство не отстаёт от чте­ния, хотя у него хло­пот, что на­зы­ва­ет­ся, полон рот (тут тебе и бес­ко­неч­ные меж­до­усо­би­цы, и кри­зис не­пла­те­жей), а он всё по­чи­ты­ва­ет на до­су­ге, слов­но это, ка­за­лось бы, зряш­ное при­стра­стие зло­бо­днев­но. (6)Вроде бы и прак­ти­че­ско­го толка от этого за­ня­тия ни­ка­ко­го: всё-таки книж­ку про­чи­тать  —это не то, что де­лян­ку под кар­тош­ку вско­пать или по­чи­нить в доме элек­тро­про­вод­ку, вроде бы и без

того жизнь ко­рот­ка, как за­ячий хвост, и глаза пор­тить не го­дит­ся, и ос­нов­ные во­про­сы бытия давно за­кры­ты, а людей всё тянет к пе­чат­но­му слову, точно в нём за­клю­че­на какая-то ве­ли­кая бла­го­дать…

(7)Что до пер­во­го пунк­та, то ответ на него таков: люди, обре­менённые даром ху­до­же­ствен­но­го слова, пишут по­то­му, что есть такая бо­лезнь  —пи­са­тель и этот стра­да­лец не может не со­чи­нять. (8)Бо­лезнь эта весь­ма рас­про­странённая, осо­бен­но у нас, в Рос­сии, где пи­са­тель две­сти лет стоял на­рав­не с апо­сто­ла­ми, а те­перь перешёл на по­ло­же­ние го­род­ско­го ду­рач­ка, без­дель­ни­ка и недотёпы, ко­то­рый не умеет даже элек­три­че­ство по­чи­нить.

(9)Дру­гое дело, что бы­ва­ет пи­са­тель, име­ю­щий что ска­зать го­ро­ду и миру. (10)А бы­ва­ет пи­са­тель, ко­то­рый толь­ко и может, что в пись­мен­ном виде по­де­лить­ся с пуб­ли­кой сво­и­ми на­блю­де­ни­я­ми над ве­чер­ней зарёй, ха­рак­те­ра­ми со­вре­мен­ни­ков, а то и рас­цвет­кой ба­боч­ки ма­ха­о­на. (11)Но при этом ни того ни дру­го­го ни­ма­ло не ин­те­ре­су­ет, про­чи­та­ют ли их пи­са­ни­ну или не про­чи­та­ют, при­зна­ет пуб­ли­ка ис­кромётный та­лант твор­ца или не при­зна­ет, и даже им не­важ­но, вый­дет ру­ко­пись в свет или на­ве­ки упо­ко­ит­ся в ящике пись­мен­но­го стола.

(12)По вто­ро­му пунк­ту: люди вот уже пять тысяч лет чи­та­ют книги по той при­чи­не, что им от Бога вышло такое вну­ше­ние – раз сво­е­го ума мало, если ты бес­чув­ствен, как сапог, то по­тру­дись осво­ить хотя бы часть кор­пу­са ве­ли­кой ли­те­ра­ту­ры, чтобы при­об­щить­ся к ве­ли­ко­му зна­нию о жизни и о себе. (13)И ведь дей­стви­тель­но: с муд­рым ав­то­ром свя­зать­ся через пе­чат­ное слово  —это со­всем не то, что вы­яс­нить по со­то­во­му те­ле­фо­ну у Саши или у Маши, что они ку­ша­ли на обед; это со­всем не то,

что вы­слу­шать от ма­те­ри на­го­няй за бес­тол­ко­вость и не­ра­де­ние.

(14)Ис­клю­чи­тель­но по той при­чи­не, что боль­шой пи­са­тель пред­став­ля­ет собой фе­но­мен, что он есть выс­ший под­вид че­ло­ве­ка

ра­зум­но­го, наделённого спо­соб­но­стью мыс­лить и чув­ство­вать, как никто, его со­чи­не­ния не­пре­мен­но сле­ду­ет про­чи­тать. (15)Лев Тол­стой нас вдох­но­вит своим оза­ре­ни­ем: «Мне го­во­рят, я не­сво­бо­ден, а я взял и под­нял пра­вую руку». (16)Чехов на­сто­ро­жит ка­те­го­ри­че­ским им­пе­ра­ти­вом: «В че­ло­ве­ке всё долж­но быть пре­крас­но…» (17)В свою оче­редь, До­сто­ев­ский нам со­об­щит: «Широк, слиш­ком широк рус­ский че­ло­век, я бы сузил» и «Кра­со­тою спасётся мир».

(18)Сле­до­ва­тель­но, люди ис­по­кон веков тя­нут­ся к дель­ной книге по той при­чи­не, что ис­пы­ты­ва­ют по­треб­ность в об­ще­нии с са­мы­ми свет­лы­ми умами, и удо­вле­тво­рить её не могут ни до­маш­ние, ни при­я­те­ли, ни га­зе­ты. (19)От­ку­да взя­лась эта по­треб­ность, точно ска­зать нель­зя, но можно пред­по­ло­жить: та­ко­вая за­клю­че­на в самой при­ро­де че­ло­ве­ка как по­жиз­нен­но­го слу­ша­те­ля Выс­ших кур­сов, как мыс­ли­те­ля и твор­ца. (20)Сло­вом, ско­рее всего прав поэт Брод­ский: «Че­ло­век  —это то, что он чи­та­ет». (21)По край­ней мере, че­ло­век  —это не так про­сто, как по­ла­га­ют ма­те­ри­а­ли­сты, и мыс­ля­щие особи долж­ны быть по­сто­ян­но на­сто­ро­же.

(По В.А. Пье­цу­ху*)

* Вя­че­слав Алек­се­е­вич Пье­цух(род. в 1946 г.)  —со­вет­ский и рос­сий­ский пи­са­тель.

(1)Вы не раз, ве­ро­ят­но, чи­та­ли и слы­ша­ли о мас­со­вом ге­ро­из­ме в Крас­ной Армии. (2)Это ис­ти­на, это свя­тые слова. (3)Но знай­те: мас­со­во­го ге­ро­из­ма не бы­ва­ет, если нет во­жа­ка, если нет того, кто идёт пер­вым. (4)Не­лег­ко под­нять людей в атаку, и никто не под­ни­мет­ся, если нет пер­во­го, если не вста­нет один, не пойдёт впе­ре­ди, увле­кая всех.

(5)Бур­на­шев под­нял­ся, ото­рвав себя от земли, ис­пол­няя при­каз – не толь­ко мой, но вме­сте с тем при­каз Ро­ди­ны сыну, – Бур­на­шев про­кри­чал во всё поле:

– За Ро­ди­ну! (6)Вперёд!

(7)И вдруг голос пре­рвал­ся; будто спо­ткнув­шись о на­тя­ну­тую под но­га­ми про­во­ло­ку, Бур­на­шев с раз­бе­гу, с раз­ма­ху упал. (8)По­ка­за­лось: он сей­час вско­чит, по­бе­жит даль­ше, и все, вы­но­ся перед собой штыки, по­бе­гут на врага вме­сте с ними. (9)Но он лежал, рас­ки­нув руки, лежал, не под­ни­ма­ясь. (10)Все смот­ре­ли на него, на рас­пла­стан­но­го в снегу лей­те­нан­та, под­ко­шен­но­го с пер­вых шагов, все чего-то ждали.

(11)Опять про­шла на­пряжённая се­кун­да. (12)Цепь не под­ня­лась.

(13)Снова кто-то вско­чил, и в пулемётной трес­кот­не взмы­ли над полем те же слова, тот же при­зыв. (14)Голос был не­есте­ствен­но вы­со­кий, по узень­кой ма­ло­рос­лой фи­гу­ре все узна­ли крас­но­ар­мей­ца Бу­ке­е­ва. (15)Од­на­ко и он, едва ри­нув­шись вперёд, рух­нул.

(16)У меня на­пру­жи­ни­лось тело, паль­цы сгреб­ли снег. (17)Опять ис­тек­ла се­кун­да. (18)Цепь не под­ня­лась.

(19)Наши то­ва­ри­щи, сорок–пять­де­сят крас­но­ар­мей­цев, су­мев­шие вы­брать мо­мент для удара в спину врага, при­бли­жа­лись к нем­цам с дру­гой сто­ро­ны, ко­то­рые и там уже от­кры­ли паль­бу, а мы ле­жа­ли, по-преж­не­му при­ши­тые к земле, ле­жа­ли, об­ре­кая на по­ги­бель горст­ку бра­тьев-смель­ча­ков.

(20)Каж­дый из нас, как и я, на­пру­жи­нил­ся, каж­дый стре­мил­ся рва­нуть­ся, вско­чить, и никто не вска­ки­вал.

(21)Да что же это? (22)Не­уже­ли мы так и про­ле­жим, так и ока­жем­ся тру­са­ми, пре­да­те­ля­ми бра­тьев? (23)Не­уже­ли не найдётся ни­ко­го, кто в тре­тий раз стре­ми­тель­но дви­нул­ся бы вперёд, увле­кая роту?

(24)И я вдруг ощу­тил, что взгля­ды всех устрем­ле­ны на меня, ощу­тил, что ко мне, к стар­ше­му ко­ман­ди­ру, к ком­ба­ту, слов­но к цен­траль­ной точке боя, при­тя­ну­то обострённое вни­ма­ние: все, чу­ди­лось, ждали, что ска­жет, как по­сту­пит ком­бат. (25)И, отчётливо со­зна­вая, что со­вер­шаю безу­мие, я рва­нул­ся вперёд, чтобы по­дать за­ра­зи­тель­ный при­мер.

(26)Но меня тот­час с силой схва­тил за плечи, вда­вил в снег стар­ший по­лит­рук Тол­сту­нов:

– Не дури, не смей, ком­бат!

(27)Его при­ят­но-гру­бо­ва­тое лицо в один миг пе­ре­ме­ни­лось: ли­це­вые мышцы на­пряг­лись, ока­ме­не­ли. (28)Он от­толк­нул­ся, чтобы рез­ким дви­же­ни­ем встать, но те­перь я схва­тил его за руку.

(29)Ко­ман­ди­ру на­доб­но знать, что в бою каж­дое его слово, дви­же­ние, вы­ра­же­ние лица улав­ли­ва­ет­ся всеми, дей­ству­ет на всех; на­доб­но знать, что управ­ле­ние боем есть не толь­ко управ­ле­ние огнём или пе­ре­дви­же­ни­я­ми сол­дат, но и управ­ле­ние пси­хи­кой. (30)Ко­неч­но, не дело ком­ба­та во­дить роту вру­ко­паш­ную. (31)Я вспом­нил всё, чему мы обу­ча­лись, вспом­нил завет Пан­фи­ло­ва: «Нель­зя во­е­вать гру­дью пе­хо­ты... (32)Бе­ре­ги сол­да­та. (33)Бе­ре­ги дей­стви­ем, огнём...»

(34)Я крик­нул:

– Ча­стый огонь по пулемётчи­кам! (35)При­жми­те их к земле!

(36)Бойцы по­ня­ли. (37)Те­перь наши пули за­сви­ста­ли над го­ло­ва­ми стре­ля­ю­щих нем­цев.

(38)Ага, не­мец­кие пулемётчики ис­чез­ли, про­па­ли за щит­ка­ми. (39)Ага, кого-то мы там под­стре­ли­ли. (40)Один пулемёт за­пнул­ся, пе­ре­ста­ло вы­ска­ки­вать длин­ное острое пламя. (41)Я ловил мо­мент, чтобы ско­ман­до­вать. (42)Но не успел.

(43)Над цепью разнёсся ярост­ный крик Тол­сту­но­ва:

– За Ро­ди­ну! (44)Ура-а-а!

(45)Мы уви­де­ли: Тол­сту­нов под­нял­ся вме­сте с пулемётом и по­бе­жал, упе­рев при­клад в грудь, стре­ляя и крича на бегу. (46)Голос Тол­сту­но­ва про­пал в рёве дру­гих го­ло­сов. (47)Бойцы вска­ки­ва­ли.

(48)С кри­ком они рва­ну­лись на врага, они об­го­ня­ли Тол­сту­но­ва. (49)Вы­пу­стив па­тро­ны, Тол­сту­нов взял­ся за го­ря­чий ствол пулемёта и под­нял над собой тяжёлый при­клад, как ду­би­ну.

(50)Немцы не при­ня­ли на­ше­го вы­зо­ва на ру­ко­паш­ный бой, не при­ня­ли шты­ко­во­го удара, их бо­е­вой по­ря­док сме­шал­ся, они бе­жа­ли от нас. (51)Пре­сле­дуя врага, мы – наша вто­рая рота и взвод бой­цов, на­чав­ший на­па­де­ни­ем с тыла эту слав­ную контр­ата­ку, – мы с раз­ных сто­рон во­рва­лись в село Нов­лян­ское.

(По А.А. Беку*)

* Алек­сандр Аль­фре­до­вич Бек (1902−1972)  —рус­ский со­вет­ский пи­са­тель.

(1)С дет­ства, со школь­ной ска­мьи че­ло­век при­вы­ка­ет к со­че­та­нию слов «лю­бовь к ро­ди­не». (2)Осознаёт он эту лю­бовь го­раз­до позже, а разо­брать­ся в слож­ном чув­стве любви к ро­ди­не, то есть что имен­но и за что он любит, дано уже в зре­лом воз­расте.

(3)Чув­ство это дей­стви­тель­но слож­ное. (4)Тут и род­ная куль­ту­ра, и род­ная ис­то­рия, всё про­шлое и всё бу­ду­щее на­ро­да, всё, что народ успел со­вер­шить на про­тя­же­нии своей ис­то­рии и что ему со­вер­шить ещё пред­сто­ит. (5)На одном из пер­вых мест в слож­ном чув­стве любви к ро­ди­не на­хо­дит­ся лю­бовь к род­ной при­ро­де.

(6)Для че­ло­ве­ка, ро­див­ше­го­ся в горах, ни­че­го не может быть милее скал и гор­ных по­то­ков, бе­ло­снеж­ных вер­шин и кру­тых скло­нов. (7)Ка­за­лось бы, что лю­бить в тундре? (8)Од­но­об­раз­ная за­бо­ло­чен­ная земля с бес­чис­лен­ны­ми стёклыш­ка­ми озёр, по­рос­шая ли­шай­ни­ка­ми, од­на­ко ненец-оле­не­вод не про­ме­ня­ет свою тунд­ру ни на какие там южные кра­со­ты. (9)Одним сло­вом, кому мила степь, кому - горы, кому - мор­ское, про­пах­шее рыбой по­бе­ре­жье, а кому - род­ная сред­не­рус­ская при­ро­да, тихие кра­са­ви­цы реки с жёлтыми кув­шин­ка­ми и бе­лы­ми ли­ли­я­ми, доб­рое, тихое сол­ныш­ко ма­лень­ко­го го­ро­да... (10)И чтобы жа­во­ро­нок пел над полем ржи, и чтобы скво­реч­ник  — на берёзе перед крыль­цом.

(11)Было бы бес­смыс­лен­но пе­ре­чис­лять все при­ме­ты рус­ской при­ро­ды. (12)Но из тысяч при­мет и при­зна­ков скла­ды­ва­ет­ся то общее, что мы зовём нашей род­ной при­ро­дой и что мы, любя, быть может, и море, и горы, любим всё же силь­нее, чем что-либо иное на всём белом свете.

(13)Всё это так. (14)Но нужно ска­зать, что это чув­ство любви к род­ной при­ро­де в нас не сти­хий­но, оно не толь­ко воз­ник­ло само собой, по­сколь­ку мы ро­ди­лись и вы­рос­ли среди при­ро­ды, но и вос­пи­та­но в нас ли­те­ра­ту­рой, жи­во­пи­сью, му­зы­кой, теми ве­ли­ки­ми учи­те­ля­ми на­ши­ми, ко­то­рые жили пре­жде нас, тоже лю­би­ли род­ную землю и пе­ре­да­ли свою лю­бовь нам, по­том­кам. (15)Разве не пом­ним мы с дет­ства на­и­зусть луч­шие стро­ки о при­ро­де Пуш­ки­на, Лер­мон­то­ва, Не­кра­со­ва, Алек­сея Тол­сто­го, Тют­че­ва, Фета? (16)Разве остав­ля­ют нас рав­но­душ­ны­ми, разве не учат ни­че­му опи­са­ния при­ро­ды у Тур­ге­не­ва, Ак­са­ко­ва, Льва Тол­сто­го, При­шви­на, Лео­но­ва, Па­у­стов­ско­го?.. (17)А жи­во­пись? (18)Шиш­кин и Ле­ви­тан, По­ле­нов и Сав­ра­сов, Не­сте­ров и Пла­стов  — разве они не учили и не учат нас лю­бить род­ную при­ро­ду?

(19)В ряду этих слав­ных учи­те­лей за­ни­ма­ет до­стой­ное место имя за­ме­ча­тель­но­го рус­ско­го пи­са­те­ля Ивана Сер­ге­е­ви­ча Со­ко­ло­ва-Ми­ки­то­ва. (20)Иван Сер­ге­е­вич про­жил дол­гую и бо­га­тую жизнь. (21)Он был мо­ря­ком, пу­те­ше­ствен­ни­ком, охот­ни­ком, эт­но­гра­фом. (22)Но, глав­ное, он был та­лант­ли­вым и ярким пи­са­те­лем. (23)По­след­ние два­дцать лет жизни Со­ко­ло­ва-Ми­ки­то­ва были свя­за­ны с Ка­ра­ча­ро­вом на Волге, где у Ивана Сер­ге­е­ви­ча в ста шагах от воды, на краю леса был про­стой бре­вен­ча­тый домик. (24)Ши­ро­кая гладь воды, пе­ре­ле­ски и де­ре­вень­ки на том бе­ре­гу, оби­лие цве­тов, лес­ных птиц, гри­бов  — всё это ещё боль­ше сбли­жа­ло пи­са­те­ля с род­ной при­ро­дой. (25)Из охот­ни­ка, как это часто бы­ва­ет с лю­дь­ми под ста­рость, он пре­вра­тил­ся во вни­ма­тель­но­го на­блю­да­те­ля, и не толь­ко по­то­му, что, ска­жем, ослаб­ло зре­ние или рука, но и по­то­му, что просну­лось в душе бе­реж­ное, лю­бов­ное, во­ис­ти­ну сы­нов­нее от­но­ше­ние к рус­ской при­ро­де. (26)В эти годы Иван Сер­ге­е­вич пишет луч­шие свои стра­ни­цы о род­ной рус­ской при­ро­де, о де­ре­вьях и пти­цах, о цве­тах и зве­рях.

(27)Доб­рый и муд­рый че­ло­век учит нас тому, что при­ро­да есть наше не толь­ко ма­те­ри­аль­ное, но и ду­хов­ное бо­гат­ство, зна­ние при­ро­ды и лю­бовь к ней вос­пи­ты­ва­ют чув­ство пат­ри­о­тиз­ма, чув­ство че­ло­веч­но­сти, доб­ро­ты, раз­ви­ва­ют чув­ство пре­крас­но­го. (28)По­ко­ле­ния рус­ских людей будут учить­ся этому у Ивана Сер­ге­е­ви­ча Со­ко­ло­ва-Ми­ки­то­ва, как они учат­ся у Тур­ге­не­ва и Ак­са­ко­ва, у Не­кра­со­ва и При­шви­на, у Па­у­стов­ско­го и Лео­но­ва.

(По В. А. Со­ло­ухи­ну*)

*Вла­ди­мир Алек­се­е­вич Со­ло­ухин(1924–1997)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель и поэт, яркий пред­ста­ви­тель «де­ре­вен­ской прозы».

(1)Лишь со­всем не­дав­но че­ло­век узнал, что Земля  — это шар. (2)Ду­ма­ли, стоит Земля на трёх сло­нах, а ночью звёздный мир её укры­ва­ет. (3)Те­перь во­круг шара че­ло­век про­ле­та­ет менее чем за два часа. (4)Землю можно уви­деть со сто­ро­ны. (5)Вот сни­мок, сде­лан­ный из кос­мо­са. (6)Да, Земля  — это шар, на нём видны ма­те­ри­ки, моря, об­ла­ка, вос­хо­ды и за­хо­ды Солн­ца. (7)По­дроб­но­сти зем­ной жизни из­да­ле­ка не видны, но они есть, их много…

(8)Два де­сят­ка лет назад аме­ри­кан­цы про­ве­ли опрос учёных: что дали че­ло­ве­че­ству полёты в кос­мос? (9)Много было ин­те­рес­но­го в от­ве­тах. (10)Мне за­пом­нил­ся этот: «Во Все­лен­ной мы одни, и не­по­хо­же, что где-ни­будь нас ждут. (11)Надо бе­речь свой дом  — род­ную Землю». (12)Хо­ро­ший ответ.

(13)Се­год­ня с вы­со­ты своих зна­ний че­ло­век может ска­зать: «За­ме­ча­тель­ная нам до­ста­лась пла­не­та». (14)В самом деле, есть на пла­не­те вода, без ко­то­рой жизнь была бы не­воз­мож­ной. (15)Бли­зость Солн­ца даёт не ис­ся­ка­ю­щее от вре­ме­ни тепло. (16)Вра­ще­ние Земли обес­пе­чи­ва­ет че­ре­до­ва­ние дней и ночей на пла­не­те, смену времён года. (17)Зелёные рас­те­ния на­пол­ня­ют ат­мо­сфе­ру кис­ло­ро­дом. (18)Они на­кап­ли­ва­ют уг­ле­род и вы­де­ля­ют в верх­ние слои ат­мо­сфе­ры жи­во­твор­ный кис­ло­род и озон, при­кры­ва­ю­щий всё живое от гу­би­тель­ных лучей Солн­ца.

(19)Ко­неч­но, за­ро­див­шей­ся жизни мил­ли­о­ны лет при­хо­ди­лось при­спо­саб­ли­вать­ся к из­на­чаль­ным усло­ви­ям на пла­не­те. (20)Живые ор­га­низ­мы усту­па­ли место на Земле более со­вер­шен­ным. (21)От мно­гих жи­вот­ных уце­ле­ли лишь кости. (22)Но не­ко­то­рые виды до­жи­ли до наших времён. (23)Живут в оке­ан­ской воде на грани ис­треб­ле­ния че­ло­ве­ком гро­мад­ные киты, самые боль­шие су­ще­ства, когда-либо жив­шие на Земле. (24)Самые ма­лень­кие из мле­ко­пи­та­ю­щих  — мышь-ма­лют­ка и зем­ле­рой­ка, ве­ся­щая всего два грам­ма.

(25)Между ки­та­ми и мы­ша­ми огром­ное число жи­вот­ных, ко­то­рым Земля стала род­ным домом. (26)И во главе всего су­ще­го стоит че­ло­век. (27)Он часто ре­ша­ет, кому жить, а кому в жизни долж­но быть от­ка­за­но.

(28)Мил­ли­о­ны лет от­би­ра­ла При­ро­да жи­вот­ных, опре­де­ляя места, где они могут жить, где могут кор­мить­ся. (29)Че­ло­век давно изу­чил эти места и пер­вым тя­нет­ся к до­бы­че, раз­ру­ша­ет среду, в ко­то­рой жи­вот­ным ком­форт­но. (30)Так раз­ру­ша­ют­ся ос­но­вы на­ше­го об­ще­го Дома.

(31)Мно­гие жи­вот­ные ис­чез­ли или стали ис­клю­чи­тель­но ред­ки­ми. (32)Уже давно мы не видим про­ле­та­ю­щих жу­рав­лей, мало кто слы­шит то­ку­ю­щих глу­ха­рей, крик перепёлок. (33)И так везде на Земле. (34)Две­сти лет назад аме­ри­кан­цы вар­вар­ски ис­тре­би­ли мил­ли­о­ны би­зо­нов, а в се­ре­ди­не про­шло­го века химия вы­ко­си­ла в Аме­ри­ке куль­то­вую птицу  — бе­ло­го­ло­во­го ор­ла­на. (35)В Аф­ри­ке на боль­ших про­стран­ствах уни­что­жи­ли ты­ся­чи но­со­ро­гов: нужна была земля для по­се­вов зерна. (36)Рас­тут пло­ща­ди жар­ких пу­стынь и пу­сто­шей, ис­то­ща­ют­ся пло­до­род­ные земли, вы­сы­ха­ют озёра, ис­че­за­ют на рав­ни­нах малые реки.

(37)Вот что имел в виду учёный, от­ве­тив­ший на во­прос о кос­мо­се. (38)Пла­не­ту Земля нам надо бе­речь. (39)Никто не ждёт вы­сад­ки зем­лян на дру­гие пла­не­ты. (40)А Земля по-преж­не­му нас кор­мит, даёт нам ды­шать, снаб­жа­ет водой, теп­лом и ра­до­стью жизни, иду­щей от наших со­се­дей: зве­рей, птиц, рыб, на­се­ко­мых, об­ра­зу­ю­щих слож­ный узор жизни.

(41)Вот как вы­гля­дит Земля, если взгля­нуть на неё со сто­ро­ны. (42)Очер­та­ния ма­те­ри­ков. (43)Следы де­я­тель­но­сти вул­ка­нов. (44)Огни боль­ших го­ро­дов и ма­лень­ких де­ре­вень. (45)Озёра на суше и ост­ро­ва в оке­а­не. (46)Текут по Земле боль­шие реки, стру­на­ми вы­тя­ну­ты до­ро­ги. (47)Земля, из­ры­тая шах­та­ми и ли­сьи­ми но­ра­ми. (48)Земля со сле­да­ми зве­рей, хлеб­ны­ми по­ля­ми и куд­ря­ми лесов… (49)Такой общий наш Дом.

(По В. М. Пес­ко­ву*)

* Ва­си­лий Ми­хай­ло­вич Пес­ков (1930–2013)  — со­вет­ский и рос­сий­ский пи­са­тель, жур­на­лист и фо­то­кор­ре­спон­дент.

(1)Ро­ди­на, место где я ро­дил­ся и вырос... (2)Всю жизнь свою несу её в душе, люблю её, жив ею, она придаёт мне силы, когда слу­ча­ет­ся труд­но... (3)Не­про­сто по­нять, но как где ска­жут «Алтай», так вздрог­нешь, серд­це лизнёт до боли мгно­вен­ное го­ря­чее чув­ство. (4)До­ро­же у меня ни­че­го нет.

(5)Когда я хочу точно пред­ста­вить, что же осо­бен­но проч­но за­пом­нил из той жизни, ко­то­рую про­жил на ро­ди­не в те свои годы, когда па­мять наша осо­бен­но цеп­кая, об­ла­да­ет спо­соб­но­стью долго удер­жи­вать то, что её по­ра­зи­ло, могу ска­зать: я за­пом­нил образ рус­ско­го кре­стьян­ства, нрав­ствен­ный уклад этой жизни, боль­ше того, у меня с го­да­ми окреп­ло убеж­де­ние, что он, этот уклад, пре­кра­сен, на­чи­ная с языка, с жилья.

(6)В доме деда была не­при­нуждённость, была сво­бо­да пол­ная. (7)Я хочу быть прав­ди­вым перед собой до конца, по­это­му по­вто­ряю: нигде боль­ше не видел такой ясной, про­стой, за­кон­чен­ной це­ле­со­об­раз­но­сти, как в жи­ли­ще деда-кре­стья­ни­на, таких есте­ствен­ных, прав­ди­вых, доб­рых, в сущ­но­сти, от­но­ше­ний между лю­дь­ми. (8)Я помню, что там го­во­ри­ли пра­виль­ным, сво­бод­ным, прав­ди­вым язы­ком, силь­ным, точ­ным, там жила шутка, песня по празд­ни­кам, там много, очень много ра­бо­та­ли...

(9)Соб­ствен­но, во­круг ра­бо­ты и вра­ща­лась вся жизнь. (10)Она на­чи­на­лась рано утром и за­ти­ха­ла позд­но ве­че­ром, но она как-то не угне­та­ла людей, не озлоб­ля­ла — с ней за­сы­па­ли, с ней про­сы­па­лись. (11)Никто не хва­стал­ся сде­лан­ным, ни­ко­го не оскорб­ля­ли за про­мах, но — учили... (12)Думаю, что от та­ко­го устрой­ства мира и са­мо­ощу­ще­ния в нём очень близ­ко к самым вы­со­ким по­ня­ти­ям о чести, до­сто­ин­стве и про­чим ме­ри­лам нрав­ствен­но­го роста че­ло­ве­ка. (13)Не­уже­ли в том толь­ко и беда, что слов этих «честь», «до­сто­ин­ство» там не знали? (14)Но там знали всё, чем жив и кре­пок че­ло­век и чем он нищий: ложь есть ложь, ко­рысть есть ко­рысть, празд­ность и суе­сло­вие...

(15)Ни в чём там не за­блуж­да­лись: боль­ше того, мало-маль­ски за­мет­ные не­до­стат­ки в че­ло­ве­ке, ещё в ма­лень­ком, гу­би­лись на корню. (16)Если в че­ло­веч­ке об­на­ру­жи­ва­лась склон­ность к лени, то она никак не вы­го­ра­жи­ва­лась, не объ­яс­ня­лась ни­ка­ки­ми ред­ки­ми спо­соб­но­стя­ми ре­бен­ка — она была про­сто ленью, по­то­му вы­сме­и­ва­лась, ис­треб­ля­лась. (17)За­знай­ство, хит­рость, за­вист­ли­вость — всё было на виду в людях, никак нель­зя было спря­тать­ся ни за слово, ни за фо­ку­сы. (18)Я не стрем­люсь здесь кого-то об­ма­нуть или себя, на­при­мер, об­ма­нуть: на­ри­со­вать зачем-то кар­ти­ну жизни иде­аль­ной; нет, она, ко­неч­но, была да­ле­ко не иде­аль­ная, но ко­рен­ное русло жизни все­гда оста­ва­лось — это прав­да, спра­вед­ли­вость. (19)И даже очень и очень раз­ви­тое чув­ство, здесь нет со­мне­ний. (20)Толь­ко с чув­ством прав­ды и спра­вед­ли­во­сти люди живут зна­чи­тель­но. (21)Этот кров­ный закон — сле­до­ва­ние прав­де — все­ля­ет в че­ло­ве­ка уве­рен­ность и цен­ность его пре­бы­ва­ния здесь.

(22)Ро­ди­на... (23)Я живу с чув­ством, что когда-ни­будь я вер­нусь на ро­ди­ну на­все­гда. (24)Может быть, мне это нужно, чтобы по­сто­ян­но ощу­щать в себе жи­тей­ский «запас проч­но­сти» все­гда есть куда вер­нуть­ся, если ста­нет нев­мо­го­ту. (25)И какая-то огром­ная мощь чу­дит­ся мне там, на ро­ди­не, какая-то жи­во­твор­ная сила, ко­то­рой надо кос­нуть­ся, чтобы об­ре­сти утра­чен­ный напор в крови. (26)Видно, та жиз­не­спо­соб­ность, та стой­кость духа, какую при­нес­ли туда наши пред­ки, живёт там с лю­дь­ми и по­ны­не, и не зря ве­рит­ся, что род­ной воз­дух, род­ная речь, песня, зна­ко­мая с дет­ства, лас­ко­вое слово ма­те­ри вра­чу­ют душу.

(27)Ро­ди­на...(28)По­че­му же живёт в серд­це мысль, что когда-то я оста­нусь там на­все­гда. (29) Может, по­то­му, что она и живёт по­сто­ян­но в серд­це, и образ её свет­лый по­гас­нет со мной вме­сте. (30)Видно, так. (31)Бла­го­сло­ви тебя, моя ро­ди­на, труд и разум че­ло­ве­че­ский! (32)Будь счаст­ли­ва! (33)Бу­дешь ты счаст­ли­ва, и я буду счаст­лив.

(По В. М. Шук­ши­ну*)

* Ва­си­лий Ма­ка­ро­вич Шук­шин (1929−1974)  — со­вет­ский пи­са­тель, сце­на­рист, актёр, ки­но­ре­жиссёр.

(1)Вот и кон­чил­ся по­след­ний урок по­след­не­го дня нашей школь­ной жизни. (2)Де­сять школь­ных лет за­вер­ши­лись по зна­ко­мой хрип­ло­ва­той трели звон­ка. (3)Все мы, рас­тро­ган­ные, взвол­но­ван­ные, ра­дост­ные и о чём-то жа­ле­ю­щие, рас­те­рян­ные и смущённые своим мгно­вен­ным пре­вра­ще­ни­ем из шко­ля­ров во взрос­лых людей, сло­ня­лись по клас­сам и ко­ри­до­ру, слов­но стра­шась выйти из школь­ных стен в мир, став­ший бес­ко­неч­ным. (4)И было такое чув­ство, будто что-то не­до­го­во­ре­но, не­до­жи­то, не ис­чер­па­но за про­шед­шие де­сять лет, будто этот день за­стал нас врас­плох.

(5)В класс за­гля­ну­ла Женя Ру­мян­це­ва:

— Серёжа, можно тебя на ми­нут­ку? (6)У меня стран­ное пред­ло­же­ние! (7)Давай встре­тим­ся через де­сять лет!

(8)Шут­ли­вость со­всем не была свой­ствен­на Жене, и я спро­сил серьёзно:

— Зачем?

— (9)Мне ин­те­рес­но, каким ты ста­нешь. (10)Ты ведь очень нра­вил­ся мне все эти годы. (11)Я думал, что Жене Ру­мян­це­вой не­ве­до­мы ни эти слова, ни эти чув­ства. (12)Жизнь её про­те­ка­ла в двух сфе­рах: в на­пряжённой об­ще­ствен­ной ра­бо­те и в меч­та­ни­ях о звёздных мирах. (13)Не­мно­гие из нас твёрдо опре­де­ли­ли свой даль­ней­ший жиз­нен­ный путь, а Женя с ше­сто­го клас­са знала, что будет аст­ро­но­мом и никем дру­гим. (14)Между нами ни­ко­гда не было дру­же­ской бли­зо­сти. (15)В по­ис­ках раз­гад­ки я мыс­лен­но про­бе­гал про­шлое, но ни­че­го не нашёл в нём, кроме одной встре­чи на Чи­стых пру­дах…

(16)Од­на­ж­ды мы со­би­ра­лись в вы­ход­ной день на Хим­кин­ское во­до­хра­ни­ли­ще по­ка­тать­ся на лод­ках. (17)Но с утра за­мо­ро­сил дождь, и на сбор­ный пункт при­шли толь­ко мы с Пав­ли­ком, Нина и Женя Ру­мян­це­ва. (18)Дождь не пе­ре­ста­вал ни на ми­ну­ту. (19)Не­че­го было и ду­мать о Хим­ках.

— (20)Да­вай­те по­ка­та­ем­ся на пруду,  — пред­ло­жил я и по­ка­зал на ста­рую, рас­сох­шу­ю­ся лодку-плос­ко­дон­ку.  — (21)Будем во­об­ра­жать, что мы в Хим­ках.

— (22)Или в Сре­ди­зем­ном море,  — вста­вил Пав­лик.

— (23)Или в Ин­дий­ском оке­а­не,  — вос­тор­жен­но под­хва­ти­ла Женя.

(24)Мы вы­чер­па­ли из лодки воду и от­пра­ви­лись в «кру­го­свет­ное» пла­ва­ние. (25)Женя при­ду­мы­ва­ла марш­рут на­ше­го пу­те­ше­ствия. (26)Вот мы про­хо­дим Бос­фор, через Су­эц­кий канал по­па­да­ем в Крас­ное море, от­ту­да в Ара­вий­ское и вхо­дим в Тихий океан. (27)Женя не­уто­ми­мо ко­ман­до­ва­ла: «Право руля!», «Лево руля!», «Под­нять па­ру­са!», «Убрать па­ру­са!» (28)Отыс­ки­ва­ла путь по звёздам: наш ком­пас раз­бил­ся во время бури.

(29)Боль­ше Женя не бы­ва­ла с нами. (30)Мы не раз при­гла­ша­ли её на наши сбо­ри­ща, но она от­ка­зы­ва­лась. (31)А что если в тот един­ствен­ный раз она при­ш­ла из-за меня и из-за меня от­сту­пи­лась, ска­зав себе с гор­дой чест­но­стью: не вышло…

— (32)По­че­му же ты рань­ше мол­ча­ла, Женя?  — спро­сил я. (33)К чему было го­во­рить? (34)Тебе так нра­ви­лась Нина!

(35)С ощу­ще­ни­ем какой-то до­сад­ной и груст­ной утра­ты я ска­зал:

— Где же и когда мы встре­тим­ся?

— (36)Через де­сять лет, два­дцать де­вя­то­го мая, в во­семь часов ве­че­ра, в сред­нем пролёте между ко­лонн Боль­шо­го те­ат­ра.

(37)Ми­ну­ли годы. (38)Женя учи­лась в Ле­нин­гра­де. (39)Зимой 1941 года, жадно ловя из­ве­стия о судь­бе моих дру­зей, я узнал, что Женя в пер­вый же день войны бро­си­ла ин­сти­тут и пошла в лётную школу. (40)Летом 1944 года я услы­шал по радио указ о при­сво­е­нии май­о­ру авиа­ции Ру­мян­це­вой зва­ния Героя Со­вет­ско­го Союза. (41)Вер­нув­шись с войны, я узнал, что зва­ние Героя было при­сво­е­но Жене по­смерт­но.

(42)Жизнь шла даль­ше, порой я вдруг вспо­ми­нал о нашем уго­во­ре, а за не­сколь­ко дней до срока по­чув­ство­вал такое острое, ще­мя­щее бес­по­кой­ство, будто все про­шед­шие годы толь­ко и го­то­вил­ся к этой встре­че. (43)Я по­ехал к Боль­шо­му те­ат­ру, купил у цве­точ­ни­цы лан­ды­ши и пошёл к сред­не­му пролёту между ко­лонн Боль­шо­го те­ат­ра. (44)Я по­сто­ял там не­мно­го, затем отдал лан­ды­ши какой-то ху­день­кой се­ро­гла­зой де­вуш­ке и по­ехал домой…

(45)Мне хо­те­лось на миг оста­но­вить время, огля­нуть­ся на себя, на про­жи­тые годы, вспом­нить Женю, лодку, дож­дик, вспом­нить сле­по­ту своей юно­ше­ской души, так легко про­шед­шей мимо того, что могло бы стать судь­бой.

(По Ю. М. На­ги­би­ну*)

* Юрий Мар­ко­вич На­ги­бин (1920−1994)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель-про­за­ик, жур­на­лист и сце­на­рист.

(1)Два об­ра­за не по­ки­да­ют че­ло­ве­ка всю жизнь: пер­вая лю­бовь и пер­вый учи­тель.

(2)Я окон­чил элит­ную школу, рас­по­ла­гав­шу­ю­ся в пре­стиж­ном рай­о­не на за­па­де Моск­вы. (3)Сей­час такие слова и про­из­но­сить-то гадко, хо­чет­ся как-то от них от­стра­нить­ся, хотя бы за­ка­вы­чить. (4)Тогда, 35 лет назад, они несли не­сколь­ко дру­гой смысл. (5)У ис­то­ков на­ше­го со­всем ещё юного в ту пору за­ве­де­ния стоял ака­де­мик А. Н. Кол­мо­го­ров. (6)От­би­ра­ли туда на жёсткой, мно­го­сту­пен­ча­той кон­курс­ной ос­но­ве стар­ше­класс­ни­ков со всей Рос­сии, в том числе из самых даль­них и глу­хих мест, и кри­те­рий был один: ис­клю­чи­тель­ные спо­соб­но­сти к фи­зи­ке и ма­те­ма­ти­ке. (7)Кол­мо­го­ров сам читал лек­ции; помню его в белой ру­баш­ке с протёртыми во­рот­нич­ком и ман­же­та­ми, вы­пи­сы­ва­ю­щим на доске и ком­мен­ти­ру­ю­щим за­га­доч­ные фор­му­лы,  — от фор­мул тех в го­ло­ве уже ни следа, а образ свеж, как будто это было вчера; помню общие с ним лыж­ные про­гул­ки всем клас­сом по кун­цев­ским рощам, его рас­ска­зы по ве­че­рам в чи­таль­ном зале  — о му­зы­ке, жи­во­пи­си, ар­хи­тек­тур­ных ше­дев­рах Ев­ро­пы… (8)Вме­сте с ним пре­по­да­ва­ли его спо­движ­ни­ки и уче­ни­ки, про­фес­со­ра и ас­пи­ран­ты из МГУ, Физ­те­ха и дру­гих луч­ших вузов стра­ны. (9)В эти-то вузы и ле­жа­ла у пи­том­цев школы до­ро­га.

(10)А ли­те­ра­ту­ру вёл у нас че­ло­век, ради ко­то­ро­го я и начал свой рас­сказ.

(11)Юрий Вик­то­ро­вич Под­лип­чук школь­ных учеб­ни­ков не при­зна­вал. (12)Учи­лись мы по кон­спек­там его вдох­но­вен­ных лек­ций, ко­то­рые то­роп­ли­во за­пи­сы­ва­ли не­уме­лой рукой (всё-таки не сту­ден­ты, де­вя­тый класс). (13)Ещё счи­та­лось важ­ным знать тек­сты, то есть соб­ствен­но ли­те­ра­ту­ру (при этом До­сто­ев­ский, на­при­мер, тре­бо­вал­ся почти весь, вплоть до «Бра­тьев Ка­ра­ма­зо­вых»). (14)Сей­час уже не вспом­нить всего, что он го­во­рил и как объ­яс­нял, какие имена по­пут­но всплы­ва­ли. (15)Его эру­ди­ция и на­чи­тан­ность были фе­но­ме­наль­ны. (16)С моим то­гдаш­ним ба­га­жом (могу су­дить толь­ко о себе) я, ско­рей всего, вос­при­ни­мал лишь сотую, мень­ше  — ты­сяч­ную долю ска­зан­но­го! (17)Читал в дет­стве, как и мно­гие в нашем клас­се, много, за­по­ем, но без раз­бо­ра и ни­че­го не клас­си­фи­ци­руя. (18)Но после его уро­ков стали чи­тать ещё боль­ше, бе­га­ли за­пи­сы­вать­ся в Ле­нин­скую биб­лио­те­ку, чтобы в оче­редь про­честь един­ствен­ный, на­вер­ное,

до­ступ­ный в ту пору эк­зем­пляр «Па­риж­ских тайн» Эжена Сю  — истёртые и по­жел­тев­шие то­ми­ки раз­ру­ган­но­го когда-то Бе­лин­ским аван­тюр­но­го со­чи­не­ния, вы­пу­щен­ные чуть ли ещё не при жизни ве­ли­ко­го кри­ти­ка.

(19)Не­дав­но тогда опуб­ли­ко­ван­ный в жур­на­ле роман Бул­га­ко­ва «Ма­стер и Мар­га­ри­та» учи­тель сам читал нам вслух после уро­ков. (20)Про­пу­щен­ная цен­зу­рой вещь сразу по­па­ла в число по­лу­за­прет­ных. (21)Смеш­но об этом вспо­ми­нать се­год­ня, но кто-то из кол­лег пре­по­да­ва­те­лей на наших гла­зах на­сто­я­тель­но от­го­ва­ри­вал Юрия Вик­то­ро­ви­ча от пуб­лич­но­го чте­ния. (22)«Пу­га­ная во­ро­на куста бо­ит­ся!»  — был ответ.

(23)Слу­шать его голос  — это был от­дель­ный труд души и на­сла­жде­ние. (24)Но на­сто­я­щим празд­ни­ком ста­но­ви­лись встре­чи в ак­то­вом зале, обыч­но на­ка­ну­не вы­ход­но­го, когда Юрий Вик­то­ро­вич под­ни­мал­ся на ка­фед­ру и до­позд­на читал стихи. (25)За ми­нув­шее с той поры время я слы­шал не­ма­ло про­фес­си­о­наль­ных чте­цов, в том числе из­вест­ных и ти­ту­ло­ван­ных, но по силе воз­дей­ствия ни­ко­го не по­став­лю даже близ­ко. (26)До сих пор не могу по­стичь, в чём была магия этого су­хо­ща­во­го бли­зо­ру­ко­го че­ло­ве­ка в силь­ных очках-лин­зах. (27)Он был добр и серьёзен, иро­ни­чен и строг, силён и снис­хо­ди­те­лен. (28)Что читал? (29)Раз­ное, на­при­мер, всеми за­бы­то­го Ва­си­лия Ку­роч­ки­на.

(30)Да кто ж вло­жил учи­те­лю в те годы «жало муд­рыя змеи», какой про­вид­че­ский опыт поз­во­лил ему за­гля­нуть через де­ся­ти­ле­тия, какой не­че­ло­ве­че­ской ин­ту­и­ци­ей пи­та­лись мо­ду­ля­ции про­ник­но­вен­но­го го­ло­са и лу­ка­вый блеск глаз из-под очков? (31)А ещё ближе ло­жил­ся, ещё ост­рее ранил души под­рост­ков безыс­ход­но-пе­чаль­ный Есе­нин.

(32)Когда я вспо­ми­наю луч­шие  — по-со­вре­мен­но­му, «звёздные»  — ми­ну­ты своей жизни, пер­вой в го­ло­ву при­хо­дит такая кар­ти­на: вы­со­кие окна школь­но­го зала на четвёртом этаже рас­пах­ну­ты в мос­ков­скую ночь, вдали за де­ре­вья­ми мер­ца­ют оди­но­кие огни, ве­сен­ний ве­те­рок на­но­сит све­жесть, Юрий Вик­то­ро­вич со сцены чи­та­ет Есе­ни­на, я гляжу на си­дя­щую впе­ре­ди меня пре­крас­ную де­воч­ку, ко­то­рая вся об­ра­ти­лась в слух и, ко­неч­но, не по­до­зре­ва­ет о моём су­ще­ство­ва­нии, и по щекам моим ручьём текут го­ря­чие слёзы.

(33)Так хо­ро­шо, что быть выше и счаст­ли­вее, ка­жет­ся, про­сто не­воз­мож­но.

(По С. А. Яко­вле­ву*)

* Сер­гей Ана­нье­вич Яко­влев (род. в 1952 г.)  — со­вет­ский и рос­сий­ский пи­са­тель, пуб­ли­цист, ре­дак­тор.

(1)И вот опять род­ные места встре­ти­ли меня сдер­жан­ным шёпотом оль­ша­ни­ка. (2)Вдали по­ка­за­лись вет­хие крыши ста­рой моей де­рев­ни, вот и дом с по­трес­кав­ши­ми­ся уг­ла­ми. (3)По этим углам за­ле­зал я когда-то под крышу, не­уто­ми­мый в своём стрем­ле­нии к вы­со­те, и смот­рел на синие зуб­ча­тые леса, пря­тал в щелях витых кря­жей не­хит­рые маль­чи­ше­ские бо­гат­ства.

(4)Из этой сос­но­вой кре­по­сти, из этих уди­ви­тель­ных ворот ухо­дил я когда-то в боль­шой и гроз­ный мир, на­ив­но по­кляв­шись ни­ко­гда не воз­вра­щать­ся, но чем даль­ше и быст­рей ухо­дил, тем ярост­ней тя­ну­ло меня об­рат­но.

(5)Ста­рый дом наш за­ко­ло­чен. (6)Я став­лю по­кла­жу на крыль­цо со­сед­ки и сту­паю в сол­неч­ное поле, раз­мыш­ляя о про­шлом. (7)Дет­ство впи­са­лось в мою жизнь далёким нерв­ным ма­ре­вом, рас­кра­си­ло бу­ду­щее яр­ки­ми меч­та­тель­ны­ми маз­ка­ми. (8)В тот день, когда я ухо­дил из дому, так же, как и се­год­ня, вы­зва­ни­ва­ли по­ле­вые куз­не­чи­ки, так же ле­ни­во парил надо мной яст­реб, и толь­ко серд­це было мо­ло­дым и не ве­ря­щим в об­рат­ную до­ро­гу.

(9)И вот опять уво­дит меня в лес­ную ча­що­бу узкая тро­пин­ка, и снова слу­шаю я шум лет­не­го леса. (10)Снова тор­же­ствен­но и мудро шумит надо мной ста­рин­ный хвой­ный бор, и нет ему до меня ни­ка­ко­го дела. (11)И над бором висит в си­не­ве солн­це. (12)Оно щедро, стре­ми­тель­но и бес­шум­но сып­лет в лох­ма­тую про­хла­ду мхов свои зо­ло­тые брыз­ги, а над мхами, слов­но сморённые за пря­жей ста­ру­хи, дрем­лют смо­ли­стые ели. (13)Они глухо шеп­чут порой, как будто воз­му­ща­ясь щед­ро­стью солн­ца, а может быть, соб­ствен­ным дол­го­ле­ти­ем. (14)Под елями древ­ний запах па­по­рот­ни­ка. (15)Я иду чёрной ло­ша­ди­ной тро­пой, на лицо лип­нут не­ви­ди­мые нити па­у­ти­ны, с дет­ским без­за­щит­ным пис­ком вьют­ся пе­ре­до мной ко­ма­ры, хотя ку­са­ют они со­всем не по-дет­ски. (16)Мой взгляд оста­нав­ли­ва­ет­ся на

крас­ных, в белых кра­пин­ках, шап­ках му­хо­мо­ров. (17)Потом вижу, как дятел, опер­шись на рас­то­пы­рен­ный хвост, ко­ло­тит своим не­уто­ми­мым носом сухую дре­ве­си­ну. (18)В лицо мне хле­щут ветки кру­ши­ны, и вот уже я на сухом

месте, и нога едет на скольз­ких иглах. (19)За­гу­дел в сос­нах ветер, и сосны ото­зва­лись без­за­щит­ным ро­по­том. (20)Мне ка­жет­ся, что в их кро­нах взды­ха­ет огром­ный бо­га­тырь-ту­го­дум, ко­то­рый с на­ив­но­стью мла­ден­ца копит свою мощь не себе, а дру­гим. (21)Под это доб­ро­душ­ное ды­ха­ние, слов­но из древ­них веков, нечёткой бе­ло­па­рус­ной ар­ма­дой вы­плы­ва­ют об­лач­ные фре­га­ты.

(22)Мне ка­жет­ся, что я слышу, как растёт на полях трава, я ощу­щаю каж­дую тра­вин­ку, с маху сдёрги­ваю са­по­ги и бо­си­ком вы­бе­гаю на рыжий пес­ча­ный берег, снова стою над рекой и бро­саю лес­ные шишки в синюю тугую воду, в эту про­хлад­ную ру­са­ло­чью по­стель, и смот­рю, как рас­хо­дят­ся и уми­ра­ют во­дя­ные круги.

(23)Я са­жусь у тёплого стога возле берёз, и мне чу­дит­ся в их ше­ле­сте укор веч­ных сви­де­тель­ниц че­ло­ве­че­ско­го горя и ра­до­сти. (24)Ве­ка­ми род­ни­лись с нами эти де­ре­вья, да­ри­ли нашим пред­кам скри­пу­чие лапти и жар­кую, без­дым­ную лу­чи­ну, рас­ти­ли па­ху­чие ве­ни­ки, розги, по­ло­зья, ко­пи­ли пе­ву­честь для пас­ту­шьих рож­ков.

(25)Я вы­хо­жу на зелёный откос и гляжу туда, где ещё со­всем не­дав­но было так много де­ре­вень, а те­перь бе­ле­ют одни берёзы. (26)Нет, в здеш­них ме­стах по­жа­ры не часты, и лет пять­сот уже не было на­ше­ствий. (27)Может быть, так оно и надо? (28)Ис­че­за­ют де­рев­ни, а вза­мен рож­да­ют­ся весёлые шум­ные го­ро­да. (29)Я об­ни­маю род­ную землю, слышу теп­ло­ту ро­ди­мой травы, и надо мной ка­ча­ют­ся ку­паль­ни­цы с лю­ти­ка­ми.

(30)Шумят не­вда­ле­ке сосны, ше­ле­стят берёзы. (31)Тихая моя ро­ди­на, ты всё так же не даёшь мне ста­реть и вра­чу­ешь душу своей зелёной ти­ши­ной.

(По В.И. Бе­ло­ву*)

* Ва­си­лий Ива­но­вич Белов (1932–2012)  — со­вет­ский и рос­сий­ский пи­са­тель, поэт и сце­на­рист, один из круп­ней­ших пред­ста­ви­те­лей «де­ре­вен­ской прозы».

(1)Тот, кто любит ис­кус­ство ис­тин­но, кто любит по­э­зию, ли­те­ра­ту­ру, не дол­жен ис­кус­ствен­но огра­ни­чи­вать себя толь­ко одной сфе­рой и пре­бы­вать в пол­ном рав­но­ду­шии к му­зы­ке, танцу, изоб­ра­же­нию…

(2)Людям свой­ствен­но все­сто­рон­нее, гар­мо­ни­че­ское раз­ви­тие ин­те­ре­сов и вку­сов. (3)И я даже как-то не пред­став­ляю себе че­ло­ве­ка, ко­то­рый любил бы серьёзную му­зы­ку и оста­вал­ся бы глух к по­э­зии Пуш­ки­на, Блока, Ма­я­ков­ско­го, ни­ко­гда не читал бы Тол­сто­го, Че­хо­ва. (4)Или страст­но­го зна­то­ка ли­те­ра­ту­ры, по­э­зии, ко­то­рый не бывал в Эр­ми­та­же, Тре­тья­ков­ской га­ле­рее, в Рус­ском музее. (5)Не очень по­ве­рю я в его лю­бовь к сти­хам: стихи полны впе­чат­ле­ний от по­ло­тен ве­ли­ких ху­дож­ни­ков, от ланд­шаф­тов Рос­сии, от го­ро­дов мира…

(6)Где найти чу­да­ка, ко­то­рый изу­ча­ет Шекс­пи­ра, а в те­ат­ре ни­ко­гда не бывал? (7)Уж кто его любит, не про­пу­стит «Гам­ле­та» ни в те­ат­ре, ни на экра­не! (8)Даже тот, кто не об­ла­да­ет ак­тив­ным му­зы­каль­ным слу­хом, если он че­ло­век куль­тур­ный по-на­сто­я­ще­му, он ходит на кон­цер­ты, слу­ша­ет му­зы­ку в за­пи­си или по радио. (9)Как можно доб­ро­воль­но от­ка­зать­ся от ве­ли­чай­ших цен­но­стей, на­коп­лен­ных че­ло­ве­че­ством? (10)Как можно без них пра­виль­но су­дить об ис­кус­стве и о его воз­дей­ствии на людей?

(11)По сча­стью, че­ло­век, раз­вив­ший в себе спо­соб­но­сти вос­при­ни­мать ис­кус­ство, не огра­ни­чи­ва­ет себя какой-то одной об­ла­стью (если даже он про­фес­си­о­наль­но ра­бо­та­ет в ней), а, на­о­бо­рот, стре­мит­ся как можно боль­ше узнать и ощу­тить эту бла­го­твор­ную связь ис­кусств между собой.

(12)Разве наше пред­став­ле­ние о Пуш­ки­не огра­ни­чи­ва­ет­ся его со­чи­не­ни­я­ми? (13)Нет! (14)Мы не можем на­звать почти ни од­но­го боль­шо­го рус­ско­го ком­по­зи­то­ра, ко­то­рый не со­здал бы оперу на пуш­кин­ский текст, не по­ло­жил бы на му­зы­ку пуш­кин­ские стихи. (15)Дар­го­мыж­ский на­пи­сал на текст Пуш­ки­на «Ру­сал­ку»; Му­сорг­ский  — на­род­ную драму «Борис Го­ду­нов»; Рим­ский-Кор­са­ков  — «Сказ­ку о царе Сал­та­не», «Мо­цар­та и Са­лье­ри», «Зо­ло­то­го пе­туш­ка»; Чай­ков­ский  — «Оне­ги­на», «Пи­ко­вую даму», «Ма­зе­пу»; Рах­ма­ни­нов  — «Алеко»; Глиэр  — «Мед­но­го всад­ни­ка»…

(16)Пуш­кин­ские сю­же­ты в изоб­ра­зи­тель­ном ис­кус­стве со­став­ля­ют целую пуш­ки­ни­а­ну, ко­то­рую на­чи­на­ют такие ху­дож­ни­ки, как Брюл­лов, Репин, Вру­бель. (17)А какие вдох­но­вен­ные ил­лю­стра­ции к «Ма­лень­ким тра­ге­ди­ям» Пуш­ки­на со­здал вы­да­ю­щий­ся со­вет­ский гравёр Вла­ди­мир Фа­вор­ский! (18)И от­лич­ные ил­лю­стра­ции к «Бо­ри­су Го­ду­но­ву»  — ху­дож­ник­гра­фик Ев­ге­ний Киб­рик.

(19)А облик са­мо­го Пуш­ки­на! (20)Па­мят­ник ра­бо­ты скуль­пто­ра Опе­ку­ши­на на Пуш­кин­ской пло­ща­ди в Москве. (21)Па­мят­ник в Санкт­Пе­тер­бур­ге, со­здан­ный скуль­пто­ром Ани­ку­ши­ным: вдох­но­вен­ное изоб­ра­же­ние Пуш­ки­на в мо­мент вдох­но­вен­но­го чте­ния сти­хов  — разве это не про­дол­же­ние пуш­кин­ской темы в ис­кус­стве?

(22)А ис­пол­не­ние сти­хов Пуш­ки­на и его прозы… (23)На­при­мер, Игорь Вла­ди­ми­ро­вич Ильин­ский «рас­ска­зы­ва­ет» «Зо­ло­то­го пе­туш­ка» так, что пуш­кин­ская сказ­ка на­чи­на­ет свер­кать но­вы­ми крас­ка­ми  — чи­сты­ми, звон­ки­ми, ра­ду­ет тон­ким юмо­ром, остро­той, са­ти­рой на царей и их при­ближённых.

(24)А разве во­площённый Ша­ля­пи­ным образ Бо­ри­са Го­ду­но­ва в опере Му­сорг­ско­го не про­дол­же­ние Пуш­ки­на? (25)Или ша­ля­пин­ский Мель­ник в «Ру­сал­ке»? (26)А ша­ля­пин­ский же Са­лье­ри?..

(27)Каж­дый, кого ин­те­ре­су­ет не толь­ко от­дель­ное про­из­ве­де­ние, но и со­во­куп­ность впе­чат­ле­ний, ко­то­рую со­став­ля­ет по­ня­тие «куль­ту­ра», каж­дый куль­тур­ный че­ло­век стре­мит­ся вос­при­нять все грани ис­кус­ства, все его сущ­но­сти, или, как ещё го­во­рят, ипо­ста­си.

(28)Зна­ком­ство с ис­кус­ством, по­э­зи­ей, ли­те­ра­ту­рой вы­зы­ва­ет стрем­ле­ние не толь­ко вос­при­ни­мать пре­крас­ное, но и мно­гое знать об этом пре­крас­ном и о том, кем оно со­зда­но, как со­зда­но, когда. (29)Рож­да­ет­ся же­ла­ние глу­бо­ко по­стиг­нуть, осмыс­лить яв­ле­ния и со­по­ста­вить одно яв­ле­ние с дру­гим. (30)От­сю­да наш ин­те­рес к ис­то­рии ис­кус­ства, ли­те­ра­ту­ры, к био­гра­фии со­зда­те­лей ге­ни­аль­ных тво­ре­ний, к про­цес­су их твор­че­ства, к той эпохе, в ко­то­рую они жили.

(31)Раз­роз­нен­ные впе­чат­ле­ния со­еди­ня­ют­ся в общую кар­ти­ну куль­ту­ры. (32)Каж­до­му яв­ле­нию от­во­дит­ся своё место. (33)И каж­дое яв­ле­ние оце­ни­ва­ет­ся не толь­ко само по себе, но и в со­по­став­ле­нии с дру­ги­ми. (34)Зна­чи­тель­ное, ве­ли­кое мы на­уча­ем­ся от­ли­чать от пошло­го и пре­хо­дя­ще­го. (35)Ве­ли­кие тво­ре­ния слу­ша­ем, смот­рим и пе­ре­чи­ты­ва­ем не­од­но­крат­но. (36)И с каж­дым разом на­хо­дим в тво­ре­ни­ях всё боль­ше кра­сот.

(По И. Л. Ан­д­ро­ни­ко­ву*)

* Ирак­лий Лу­ар­са­бо­вич Ан­д­ро­ни­ков (1908−1990)  — со­вет­ский пи­са­тель, ли­те­ра­ту­ро­вед, ма­стер ху­до­же­ствен­но­го рас­ска­за, те­ле­ве­ду­щий.

(1)Судь­бу по­ко­ле­ния не­слу­чай­но срав­ни­ва­ют с белым ли­стом, на ко­то­ром не­ви­ди­мы­ми чер­ни­ла­ми сде­ла­ны осо­бые от­мет­ки, да и сама бу­ма­га по­кры­та не­за­мет­ны­ми для бег­ло­го взгля­да «во­дя­ны­ми зна­ка­ми». (2)Рас­тут дети, бе­га­ют в школу, де­рут­ся и ми­рят­ся, ходят в тех­ни­че­ские круж­ки и на танцы, влюб­ля­ют­ся и стро­ят планы, не по­до­зре­вая, что Судь­ба вно­сит за годом год строч­ки в их общую био­гра­фию. (3)При­хо­дит срок, на­сту­па­ет их час –и вне­зап­но в целом по­ко­ле­нии об­на­ру­жи­ва­ют­ся не­ве­до­мые силы, спо­соб­ные про­ти­во­сто­ять любым ис­пы­та­ни­ям, вы­не­сти не­че­ло­ве­че­ские на­груз­ки и по­бе­дить лю­бо­го врага.

(4)Жизнь  — это путь. (5)Для того, кто хочет прой­ти его в угоду себе, он тёмен и не­ве­дом, ненадёжен, как иг­руш­ка в руках без­рас­суд­ной фор­ту­ны. (6)Но для того, кто жизнь видит в слу­же­нии своей От­чиз­не, этот путь на­пол­нен осо­бен­ным, не­по­сти­жи­мым для про­чих смыс­лом. (7)К общей цели его ведёт сама Рос­сия.

(8)Её живая душа ста­нет вер­ной со­вет­чи­цей в со­мне­ни­ях, надёжной по­пут­чи­цей в дол­гих стран­стви­ях, неж­ной уте­ши­тель­ни­цей в горе, тру­до­лю­би­вой по­мощ­ни­цей в де­я­ни­ях, му­же­ствен­ной со­рат­ни­цей в борь­бе и битве.

(9)Судь­ба ве­ли­ких сынов Рос­сии все­гда была от­кры­та и ясна, по­то­му что она кров­но свя­за­на с судь­бой на­ро­да, и био­гра­фия каж­до­го героя все­гда сов­па­да­ет с био­гра­фи­ей его стра­ны. (10)Самой жиз­нью уго­то­ва­но им жить одной судь­бой, раз­де­лять со стра­ной её ра­дость и скорбь. (11)Вме­сте по­бе­дить и, если по­тре­бу­ет­ся, не тор­гу­ясь, от­дать за её по­бе­ду свою жизнь.

(12)«Я пат­ри­от, а к пат­ри­о­там грязь не при­ста­нет»,  — по­вто­рял Ни­ко­лай Куз­не­цов, ле­ген­дар­ный раз­вед­чик, герой Со­вет­ско­го Союза, сын «рас­ку­ла­чен­ных», с лих­вой хлеб­нув­ший «от пе­ре­ги­бов» в по­ли­ти­ке пар­тии. (13)Рус­ский герой не при­по­ми­нал нанесённых обид и не предъ­яв­лял сче­тов. (14)Жизнь свою он по­ло­жил для слу­же­ния своей стра­не, за­щи­щая её от фа­ши­стов, и его «По­двиг раз­вед­чи­ка» оста­нет­ся с нами на­все­гда.

(15)Рус­ская земля сама рож­да­ет и за­ка­ля­ет своих за­щит­ни­ков, на­де­ляя их осо­бой со­вест­ли­во­стью и че­стью, чтобы пред­ста­ва­ли они перед всем на­ро­дом, про­но­ся через века об­ра­зец слу­же­ния Ро­ди­не.

(16)Не­обу­чен­ные и не­об­стре­лян­ные маль­чиш­ки летом 1941 года будут со­вер­шать по­дви­ги и яв­лять чу­де­са ге­ро­из­ма не ради ка­рье­ры и на­град, не ради вы­со­ко­пар­ных ло­зун­гов и по­ли­ти­че­ских док­трин. (17)Они будут сто­ять на­смерть за свои дет­ские дворы, где го­ня­ли в фут­бол, за чер­да­ки домов, на ко­то­рых жа­лись друг к другу го­лу­бят­ни, за берег речки и лет­ние ка­ни­ку­лы, про­ведённые в пи­о­нер­ском ла­ге­ре, за свою школу, в ко­то­рой день за днём по­сти­га­ли, «что такое хо­ро­шо и что такое плохо», за дев­чо­нок, с ко­то­ры­ми це­ло­ва­лись в скве­рах после вы­пуск­но­го бала… (18)По­это­му они ока­жут­ся силь­нее любых вра­же­ских «мёртвых голов» и ста­нут не­по­бе­ди­мы­ми. (19)Так дети Граж­дан­ской войны ста­нут ге­ро­я­ми Ве­ли­кой Оте­че­ствен­ной…

(20)Война не сло­мит их, толь­ко за­ка­лит ха­рак­тер. (21)Много ис­пы­тав­шие в жизни, они как никто будут це­нить и по­ни­мать чужие чув­ства, при этом не скры­вая своих. (22)Война вос­пи­та­ет в них че­ло­веч­ность, на­учит при­ни­мать от­вет­ствен­ность на себя, не бо­ять­ся тяжёлых тру­дов, не со­мне­вать­ся в право­те вы­бран­но­го дела. (23)Сде­ла­ет из обыч­ных людей По­ко­ле­ние по­бе­ди­те­лей.

(По М. С. Стро­га­но­ву*)

* Ми­ха­ил Сер­ге­е­вич Стро­га­нов  — со­вре­мен­ный пи­са­тель, пуб­ли­цист.

(1)Когда я начал учить­ся в гим­на­зии, мне было лет один­на­дцать. (2)Всего один­на­дцать лет от­де­ля­ли меня от моего не­су­ще­ство­ва­ния в мире, а я уже был в фор­мен­ной фу­раж­ке, в ту­жур­ке, пе­ре­хва­чен­ной ко­жа­ным по­я­сом с ме­тал­ли­че­ской бля­хой по­се­ре­ди­не жи­во­та. (3)Уже я стоял перед гео­гра­фи­че­ской кар­той двух по­лу­ша­рий, смот­рел на ли­ло­вые мно­го­уголь­ни­ки ко­ло­ний, на ра­ко­ви­ну Ма­да­га­ска­ра, читал и по­ни­мал слово «Ве­ли­ко­бри­та­ния». (4)Уже я писал го­ти­че­ские не­мец­кие буквы, уже думал о ге­ро­ях ис­то­рии, ко­то­рые были до меня  — до моих один­на­дца­ти лет…

(5)Как я вос­при­ни­мал то об­сто­я­тель­ство, что я живу ещё не­мно­го, начал жить ещё очень не­дав­но? (6)Я этого об­сто­я­тель­ства во­об­ще не вос­при­ни­мал. (7)Ско­рее, дру­гие мне го­во­ри­ли, что я ма­лень­кий. (8)Сам я, по­вто­ряю, этого не чув­ство­вал, об этом не раз­мыш­лял. (9)Я не думал о том, что можно быть каким-ни­будь дру­гим, кроме того, кем я был. (10)Если мне хо­те­лось быть взрос­лым, то я думал не о фи­зи­че­ских из­ме­не­ни­ях, а толь­ко о тех воз­мож­но­стях, ко­то­рые даны взрос­ло­му: не го­то­вить уроки, есть сколь­ко хо­чешь пи­рож­ных. (11)Я был че­ло­век, про­сто че­ло­век, не зная о себе, что я ма­лень­кий, что толь­ко не­дав­но явил­ся в мир, что расту, узнаю, по­сти­гаю и тому по­доб­ное. (12)Имен­но  — я был про­сто че­ло­век…

(13)Я думал, что после окон­ча­ния гим­на­зии я куплю ве­ло­си­пед и со­вер­шу на нём по­езд­ку по Ев­ро­пе. (14)Пер­вая ми­ро­вая война ещё не на­чи­на­лась, ещё всё было очень ста­рин­но: сол­да­ты в чёрных мун­ди­рах с крас­ны­ми по­го­на­ми, зве­ри­нец на Ку­ли­ко­вом поле с одним львом, го­во­ря­щая го­ло­ва в зер­каль­ном ящике в ба­ла­га­не. (15)Ещё бы­ва­ла пер­вая лю­бовь, когда де­воч­ка смот­ре­ла на тебя с бал­ко­на, и ты думал, не урод­лив ли ты. (16)Ещё отец де­воч­ки, моряк в па­рад­ном мун­ди­ре, гремя па­ла­шом*, шёл тебе нав­стре­чу и от­ве­чал тебе на по­клон, от­че­го ты бежал во весь дух, сам не зная куда, обе­зу­мев­ший от сча­стья. (17)Ещё про­да­ва­ли из-за зелёного при­лав­ка квас по две ко­пей­ки за ста­кан, и ты воз­вра­щал­ся после игры в фут­бол, неся в ушах звон мяча…

(18)Я не купил ве­ло­си­пе­да и не со­вер­шил пу­те­ше­ствия по Ев­ро­пе. (19)Горел Вер­ден, Рейм­ский собор, в ко­то­ром в своё время вен­ча­лась с фран­цуз­ским королём дочь Яро­сла­ва Муд­ро­го. (20)По­яви­лись пер­вые танки, и впер­вые аэро­пла­ны стали сбра­сы­вать бомбы. (21)Од­на­ко в му­зе­ях по-преж­не­му ви­се­ли не­обык­но­вен­ные кар­ти­ны, пре­крас­ные, как де­ре­вья на за­ка­те. (22)Во сне я ино­гда вижу своё пре­бы­ва­ние в Ев­ро­пе, ко­то­ро­го ни­ко­гда не было. (23)Чаще всего мне снит­ся Кра­ков в виде стены, иду­щей квер­ху вдоль до­ро­ги, ста­рой стены, с ко­то­рой сви­са­ют рас­те­ния, сту­ча­щие по ней вет­ка­ми и ше­ле­стя­щие цве­та­ми…

(24)Уди­ви­тель­ная ра­бо­та вос­по­ми­на­ния. (25)Мы вспо­ми­на­ем нечто по со­вер­шен­но не­из­вест­ной нам при­чи­не. (26)Ска­жи­те себе: «Вот сей­час я вспом­ню что-ни­будь из дет­ства», за­крой­те глаза и ска­жи­те это. (27)Вспом­нит­ся нечто со­вер­шен­но не­пред­ви­ден­ное вами. (28)Уча­стие воли здесь ис­клю­че­но. (29)Кар­ти­на за­жи­га­ет­ся, включённая ка­ки­ми-то ин­же­не­ра­ми по­за­ди ва­ше­го со­зна­ния.

(30)Какая чу­дес­ная вещь  — сво­бо­да вос­по­ми­на­ний! (31)Какая пре­лесть в том, что они по­яв­ля­ют­ся, как им угод­но, и никак мы не можем за­ста­вить себя вспом­нить имен­но это, а не дру­гое. (32)Ра­зу­ме­ет­ся, есть точ­ная за­ко­но­мер­ность этого воз­ник­но­ве­ния, но  —дудки  — мы её ни­ко­гда не поймём.

(33)Так, вспо­ми­наю я, как вышли мы в море на яхте «Увле­че­ние». (34)Мы  — это зна­ме­ни­тый одес­ский врач Егор Сте­па­но­вич Гла­вче, его приёмный сын Ан­д­ронь­ка и я, ма­лень­кий маль­чик Юра. (35)Долго сле­до­ва­ло бы опи­сы­вать яхту: она плос­кая, вы почти не воз­вы­ша­е­тесь над водой  — длин­ная, узкая, ле­тя­щая. (36)Нет, это на­столь­ко пло­хое опи­са­ние, что оно сво­ра­чи­ва­ет­ся. (37)Вос­по­ми­на­ния не по­сле­ду­ет, толь­ко опи­шем, как при нашем воз­вра­ще­нии го­ре­ла вдали ог­ня­ми Одес­са, по­ки­ну­тая нами утром, как, ка­за­лось, пе­ре­бе­га­ют с места на место огни, ис­че­за­ют, опять за­го­ра­ют­ся, как дышит и ходит всё это поле огней…

(38)Нет, и это вос­по­ми­на­ние, как видно, не по­лу­чит­ся! (39)Как ти­хонь­ко под са­мы­ми паль­ца­ми, ко­то­рые вы опус­ка­ли в воду, ро­ко­та­ло и бе­жа­ло ат­лас­ное море, ро­ко­та­ло и бе­жа­ло, тёмное, бе­жа­ло нав­стре­чу нам низко-низко под бор­том яхты, на рас­сто­я­нии локтя  — ещё од­но­го локтя, по­то­му что вы си­де­ли об­ло­ко­тив­шись…

(40)Я ещё люблю вспо­ми­нать. (41)Я мало что знаю о жизни. (42)Но мне боль­ше всего нра­вит­ся, что в ней есть звери, боль­шие и ма­лень­кие, что в ней есть звёзды, вы­пук­ло и свер­ка­ю­ще смот­ря­щие на меня с яс­но­го неба, что в ней есть де­ре­вья, пре­крас­ные, как кар­ти­ны, и ещё мно­гое и мно­гое…

(По Ю. К. Олеше*)

* Юрий Кар­ло­вич Олеша (1899–1960)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, поэт и дра­ма­тург, жур­на­лист, ки­но­сце­на­рист.

_____________________________________

* Палаш  — ру­бя­щее и ко­лю­щее руч­ное ору­жие с длин­ным пря­мым клин­ком.

(1)Од­на­ж­ды я ехал в элек­трич­ке. (2)Си­дев­шая рядом со мной у окна скром­но оде­тая сдер­жан­ная жен­щи­на от­кры­ла томик Че­хо­ва. (3)До­ро­га пред­сто­я­ла длин­ная, книж­ки я не за­хва­тил, люди во­круг были чужие, я стал ду­мать о ра­бо­те. (4)И тем же тоном, каким спра­ши­ва­ют, на­при­мер: «Вы не зна­е­те, скоро ли мы при­е­дем?»  — я не­ожи­дан­но для себя и тем более для со­сед­ки спро­сил её:

— Про­сти­те, вы не зна­е­те, что такое сча­стье?

(5)Жен­щи­на с то­ми­ком Че­хо­ва в руках ока­за­лась за­ме­ча­тель­ной со­бе­сед­ни­цей. (6)Она не стала спра­ши­вать меня, от­че­го я задал такой стран­ный во­прос, не стала с ходу от­ве­чать, она при­кры­ла книгу и долго мол­ча­ла, по­смат­ри­вая в окно,  — ду­ма­ла. (7)На­ко­нец, когда я со­всем уже решил, что она за­бы­ла о во­про­се, она по­вер­ну­лась ко мне и ска­за­ла...

(8)Вернёмся к её от­ве­ту позже. (9)Спро­сим себя: что такое сча­стье? (10)Что кро­ет­ся за этим сло­вом?

(11)В каж­дой стра­не есть свой Глав­ный пе­да­гог  — народ и есть Глав­ный учеб­ник  — язык. (12)Я не дол­жен объ­яс­нять, что такое сча­стье, я дол­жен сми­рен­но спро­сить об этом наш язык  — в нём всё есть, из него всё поймёшь, при­слу­ши­ва­ясь к слову в се­го­дняш­ней нашей речи. (13)На­род­ная мысль со­дер­жит­ся не толь­ко в по­сло­ви­цах и по­го­вор­ках, в на­род­ной муд­ро­сти, но и в рас­про­странённых, обыч­ных фра­зах и обо­ро­тах речи. (14)По­ищем: с ка­ки­ми дру­ги­ми сло­ва­ми со­че­та­ет­ся ин­те­ре­су­ю­щее нас по­ня­тие, по­че­му так можно ска­зать, а так нель­зя. (15)Это ни­ко­гда не бы­ва­ет слу­чай­ным.

(16)Мы го­во­рим: «счаст­ли­вая доля», «счаст­ли­вый слу­чай», «счаст­ли­вая судь­ба», «сча­стье при­ва­ли­ло», «вы­тя­нул счаст­ли­вый билет».

(17)Самые де­я­тель­ные, всего до­стиг­шие своим тру­дом люди го­во­рят: «Мне вы­па­ло сча­стье, мне дано сча­стье...»

(18)Сча­стье  — фор­ту­на, судь­ба, о ко­то­рой мы ни­че­го не знаем, и если его нет, то го­во­рят: «Такая уж у меня судь­ба», «Видно, мне так на роду на­пи­са­но».

(19)Но мы не раз ещё столкнёмся с за­ко­ном ду­хов­ной жизни: всё, что есть в че­ло­ве­ке, воз­ни­ка­ет из двух встреч­ных дви­же­ний, из двух сил: из дви­же­ния, на­прав­лен­но­го от мира к че­ло­ве­ку, и дви­же­ния от че­ло­ве­ка к миру. (20)Про­ти­во­по­лож­ные эти силы, встре­ча­ясь в одной точке, не уни­что­жа­ют­ся, а скла­ды­ва­ют­ся. (21)Но если встре­ча не про­ис­хо­дит, то обеих сил слов­но и не было. (22)Пред­по­ло­жим, че­ло­ве­ку нет удачи ни в чём, не­сча­стья пре­сле­ду­ют его, и вы­па­ла ему, быть может, от рож­де­ния тяжёлая доля. (23)Не вся­кий су­ме­ет по­бе­дить судь­бу. (24)Но силь­ный че­ло­век умеет ис­поль­зо­вать самый не­за­мет­ный шанс, ко­то­рый, ко­неч­но, есть в жизни каж­до­го: он по­беж­да­ет судь­бу. (25)Вер­нее, не судь­бу, а труд­но­сти, ко­то­рые по­сла­ны ему судь­бой. (26)И если нет соб­ствен­но­го стрем­ле­ния по­бе­дить, стрем­ле­ния к сча­стью, то хоть озо­ло­ти его  — сча­стья не будет. (27)У него нет веры в жизнь, воля его слом­ле­на. (28)Го­во­рят: «нашёл своё сча­стье», «добыл сча­стье», «до­стиг сча­стья» и даже «украл чужое сча­стье». (29)Язык тре­бу­ет дей­ствия: нашёл, пой­мал, добыл, до­стиг, вы­рвал у судь­бы своё сча­стье, вся­кий че­ло­век  — куз­нец сво­е­го сча­стья.

(30)Че­ло­век дол­жен стре­мить­ся к сча­стью. (31)Не­укро­ти­мое, не­удер­жи­мое, жгу­чее же­ла­ние сча­стья... (32)Сча­стье не вещь, и не склад вещей, и не по­ло­же­ние, и не де­неж­ное со­сто­я­ние, а со­сто­я­ние души, воз­ни­ка­ю­щее при до­сти­же­нии силь­но же­ла­е­мо­го. (33)Сча­стье  — это бла­го­сло­вен­ное со­сто­я­ние, бла­го­дать.

(34)Что же, од­на­ко, ска­за­ла о сча­стье жен­щи­на в элек­трич­ке? (35)Позже вы­яс­ни­лось, что она на­уч­ный со­труд­ник, спе­ци­а­лист в об­ла­сти химии бел­ков. (36)После дол­го­го об­ду­мы­ва­ния моего во­про­са она ска­за­ла:

— Я не могу дать опре­де­ле­ния сча­стья. (37)Вот учёный! (38)Учёный не тот, кто всё знает, а тот, кто точно знает, чего он не знает. (39)Но, может быть, так? (40)У че­ло­ве­ка есть ду­хов­ные стрем­ле­ния: когда они удо­вле­тво­ря­ют­ся, он чув­ству­ет себя счаст­ли­вым. (41)По­хо­же на прав­ду?

(По С. Л. Со­ло­вей­чи­ку*)

* Симон Льво­вич Со­ло­вей­чик (1930–1996)  — пуб­ли­цист, пе­да­гог, фи­ло­соф. Глав­ный труд его жизни  — книга «Пе­да­го­ги­ка для всех», в ко­то­рой он из­ло­жил прин­ци­пы вос­пи­та­ния Сво­бод­но­го Че­ло­ве­ка.

(1)Сол­да­ты, рас­по­ло­жив­ши­е­ся во­круг пушки, были за­ня­ты каж­дый своим делом. (2)Кто, при­стро­ив­шись к сос­но­во­му ящику со сна­ря­да­ми, писал пись­мо, слю­ня­вя хи­ми­че­ский ка­ран­даш и сдви­нув на за­ты­лок шлем; кто сидел на ла­фе­те, при­ши­вая к ши­не­ли крю­чок; кто читал ма­лень­кую ар­тил­ле­рий­скую га­зе­ту.

(3)Живя с раз­вед­чи­ка­ми и на­блю­дая поле боя с раз­ных сто­рон, Ваня при­вык ви­деть войну ши­ро­ко и раз­но­об­раз­но. (4)Он при­вык ви­деть до­ро­ги, леса, бо­ло­та, мосты, пол­зу­щие танки, пе­ре­бе­га­ю­щую пе­хо­ту, минёров, кон­ни­цу, на­кап­ли­ва­ю­щу­ю­ся в бал­ках…

(5)Ваня стоял у ко­ле­са ору­дия, ко­то­рое было одной с ним вы­ши­ны, и рас­смат­ри­вал бу­маж­ку, на­кле­ен­ную на косой ору­дий­ный щит. (6)На этой бу­маж­ке были круп­но на­пи­са­ны тушью какие-то но­ме­ра и цифры, ко­то­рые маль­чик без­успеш­но ста­рал­ся про­честь и по­нять.

— (7)Ну, Ва­ню­ша, нра­вит­ся наше ору­дие?  — услы­шал он за собой гу­стой, доб­ро­душ­ный бас.

(8)Маль­чик обер­нул­ся и уви­дел на­вод­чи­ка Ковалёва.

— (9)Так точно, то­ва­рищ Ковалёв, очень нра­вит­ся,  — быст­ро от­ве­тил Ваня и, вы­тя­нув­шись в струн­ку, отдал честь.

(10)На­руж­но­стью своей Ковалёв мень­ше всего от­ве­чал пред­став­ле­нию о лихом сол­да­те, Герое Со­вет­ско­го Союза, луч­шем на­вод­чи­ке фрон­та. (11)Пре­жде всего, он был не­мо­лод. (12)В пред­став­ле­нии маль­чи­ка он был уже не «дя­день­ка», а ско­рее при­над­ле­жал к ка­те­го­рии «де­ду­шек». (13)До войны он был за­ве­ду­ю­щим боль­шой пти­це­вод­че­ской фер­мой. (14)На фронт он мог не идти, но в пер­вый же день войны за­пи­сал­ся доб­ро­воль­цем.

(15)Во время Пер­вой ми­ро­вой войны Ковалёв слу­жил в ар­тил­ле­рии и уже тогда счи­тал­ся вы­да­ю­щим­ся на­вод­чи­ком. (16)Вот по­че­му и в эту войну он по­про­сил­ся в ар­тил­ле­рию на­вод­чи­ком. (17)Сна­ча­ла в ба­та­рее к нему от­но­си­лись с не­до­ве­ри­ем  — уж слиш­ком у него была доб­ро­душ­ная, су­гу­бо граж­дан­ская внеш­ность. (18)Од­на­ко в пер­вом же бою он по­ка­зал себя таким зна­то­ком сво­е­го дела, таким вир­ту­о­зом, что вся­кое не­до­ве­рие кон­чи­лось раз и на­все­гда.

(19)Его ра­бо­та при ору­дии была вы­со­чай­шей сте­пе­нью ис­кус­ства. (20)Бы­ва­ют на­вод­чи­ки хо­ро­шие, спо­соб­ные. (21)Бы­ва­ют на­вод­чи­ки та­лант­ли­вые. (22)Бы­ва­ют вы­да­ю­щи­е­ся. (23)Он был на­вод­чик ге­ни­аль­ный. (24)И самое уди­ви­тель­ное за­клю­ча­лось в том, что за чет­верть века, ко­то­рые про­шли между двумя ми­ро­вы­ми вой­на­ми, он не толь­ко не ра­зу­чил­ся сво­е­му ис­кус­ству, но как-то ещё боль­ше в нём окреп. (25)Новая война по­ста­ви­ла ар­тил­ле­рии много новых задач. (26)Она от­кры­ла в ста­ром на­вод­чи­ке Ковалёве ка­че­ства, ко­то­рые в преж­ней войне не могли про­явить­ся в пол­ном блес­ке. (27)Он не имел со­пер­ни­ка в стрель­бе пря­мой на­вод­кой.

(28)В ми­ну­ту опас­но­сти Ковалёв пре­об­ра­жал­ся. (29)В нём за­го­рал­ся хо­лод­ный огонь яро­сти. (30)Он не от­сту­пал ни на шаг. (31)Он стре­лял из сво­е­го ору­дия до по­след­не­го па­тро­на. (32)А вы­стре­лив по­след­ний па­трон, он ло­жил­ся рядом со своим ору­ди­ем и про­дол­жал стре­лять из ав­то­ма­та. (33)Рас­стре­ляв все диски, он спо­кой­но под­тас­ки­вал к себе ящики с руч­ны­ми гра­на­та­ми и, при­щу­рив­шись, кидал их одну за дру­гой, пока немцы не от­сту­па­ли…

(34)Среди людей часто по­па­да­ют­ся храб­ре­цы. (35)Но толь­ко со­зна­тель­ная и страст­ная лю­бовь к Ро­ди­не может сде­лать из храб­ре­ца героя. (36)Ковалёв был ис­тин­ный герой. (37)Он страст­но, но очень спо­кой­но любил Ро­ди­ну и не­на­ви­дел всех её вра­гов.

(38)Ко­ман­до­ва­ние не­од­но­крат­но вы­дви­га­ло Ковалёва на более вы­со­кую долж­ность. (39)Но каж­дый раз он про­сил оста­вить его на­вод­чи­ком и не раз­лу­чать с ору­ди­ем.

— (40)На­вод­чик  — это моё на­сто­я­щее дело,  — го­во­рил Ковалёв,  — с дру­ги­ми обя­зан­но­стя­ми я так хо­ро­шо не справ­люсь, уж вы мне по­верь­те, за чи­на­ми я не го­нюсь. (41)Тогда был на­вод­чи­ком и те­перь до конца войны хочу быть на­вод­чи­ком. (42)А для ко­ман­ди­ра я уже не го­жусь. (43)Стар. (44)Надо мо­ло­дым да­вать до­ро­гу. (45)По­кор­ней­ше вас прошу.

(46)В конце кон­цов его оста­ви­ли в покое. (47)Впро­чем, может быть, Ковалёв был прав: каж­дый че­ло­век хорош на своём месте. (48)И без­услов­но, для поль­зы служ­бы лучше иметь вы­да­ю­ще­го­ся на­вод­чи­ка, чем по­сред­ствен­но­го ко­ман­ди­ра взво­да…

(По В. П. Ка­та­е­ву*)

* Ва­лен­тин Пет­ро­вич Ка­та­ев (1897–1986)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, поэт, ки­но­сце­на­рист и дра­ма­тург, жур­на­лист, во­ен­ный кор­ре­спон­дент.

(1)В наше время чте­ние ху­до­же­ствен­ной ли­те­ра­ту­ры, по сути, при­ви­ле­гия. (2)Слиш­ком много вре­ме­ни от­ни­ма­ет этот род за­ня­тий. (3)Не­до­суг. (4)Да и чте­ние  — это тоже ра­бо­та, и в первую оче­редь  — над собой. (5)Пусть не­за­мет­ная, не столь обре­ме­ни­тель­ная, но у че­ло­ве­ка, по­тра­тив­ше­го день на ре­ше­ние про­блем, тре­бу­ю­щих фи­зи­че­ской или ин­тел­лек­ту­аль­ной и ду­шев­ной от­да­чи, порой про­сто не остаётся сил по­ин­те­ре­со­вать­ся но­вин­ка­ми ли­те­ра­ту­ры. (6)Это ни­ко­го не оправ­ды­ва­ет, но при­чи­ны оче­вид­ны, а стой­кую при­выч­ку к серьёзному чте­нию, к со­жа­ле­нию, вы­ра­бо­та­ли не все.

(7)Для боль­шей части взрос­лых и по­жи­лых людей в наши дни те­ле­ви­де­ние за­ме­ня­ет чте­ние, они если и зна­ко­мят­ся с но­вин­ка­ми книж­но­го рынка, то за ред­ким ис­клю­че­ни­ем в при­ми­тив­ном те­ле­ви­зи­он­ном из­ло­же­нии. (8)Молодёжь же всё чаще познаёт мир слова через на­уш­ни­ки пле­е­ров и ин­тер­нет-ре­сур­сы, по­сред­ством смарт­фо­нов и план­ше­тов, ко­то­рые все­гда под рукой. (9)Воз­мож­но, я сгу­щаю крас­ки и кто-то су­ме­ет на­ри­со­вать более оп­ти­ми­стич­ную кар­ти­ну, но, на мой взгляд, ре­а­лии вре­ме­ни имен­но та­ко­вы.

(10)Себя от­но­шу к ка­те­го­рии людей, за­ня­тых делом, но мой при­мер не­ти­пи­чен. (11)Я умуд­ря­юсь чи­тать и пи­сать. (12)Вы­пу­стил четвёртый сбор­ник сти­хов. (13)Не оста­нав­ли­ва­юсь на этом, папки ру­ко­пи­сей и чер­но­ви­ков по­пол­ня­ют­ся, хотя перелёты, по­езд­ки и ноч­ное бодр­ство­ва­ние  — вот весь пи­са­тель­ский ре­сурс, ко­то­рый у меня остаётся. (14)С чте­ни­ем ещё слож­нее, паузы вы­па­да­ют редко.

(15)Если по­пы­тать­ся оха­рак­те­ри­зо­вать всё ото­бран­ное и не­дав­но про­чи­тан­ное мною, то пер­вое, что при­хо­дит на ум: это на­пи­са­ли лич­но­сти! (16)Люди, сде­лав­шие себя сами. (17)Им ве­ришь. (18)Сама ис­то­рия их жизни не поз­во­ля­ет усо­мнить­ся в вы­во­дах и фор­му­ли­ров­ках. (19)А ведь это очень важно  — ве­рить ав­то­ру, что бы мы ни чи­та­ли: на­уч­ную ли­те­ра­ту­ру, роман или ме­му­а­ры. (20)Зна­ме­ни­тое «Не верю!» Ста­ни­слав­ско­го про­ни­ка­ет сей­час во все жанры и виды ис­кус­ства. (21)И если в кино ди­на­ми­ка кадра и ли­хость сю­же­та могут от­влечь вни­ма­ние зри­те­ля от не­сты­ко­вок и от­кро­вен­ной фаль­ши, то пе­чат­ное слово сразу вы­тал­ки­ва­ет на по­верх­ность вся­кое враньё, всё, что на­пи­са­но ради крас­но­го слов­ца, вы­со­са­но из паль­ца. (22)Во­ис­ти­ну на­пи­сан­ное пером не вы­ру­бишь то­по­ром.

(23)Про­ве­ряя чи­та­тель­ский багаж про­шлых лет, при­хо­жу к вы­во­ду, что я все­гда не­осо­знан­но тя­нул­ся к ав­то­рам, ко­то­рые не толь­ко от­ме­че­ны пи­са­тель­ским та­лан­том, но и об­ла­да­ют вы­да­ю­щей­ся лич­ной ис­то­ри­ей. (24)Био­гра­фи­ей, как тогда го­во­ри­ли. (25)В со­вет­ское время ин­фор­ма­ция о лич­ной жизни по­пу­ляр­ных ав­то­ров была до­зи­ро­ван­ной, а порой и не­до­ступ­ной, о пиаре тогда никто и не до­га­ды­вал­ся. (26)Но кру­пи­цы их дел и по­ступ­ков были у всех на слуху, ожив­ля­ли образ и уве­ли­чи­ва­ли наши сим­па­тии и сте­пень до­ве­рия. (27)Так было с Ма­я­ков­ским, так было с Вы­соц­ким и Виз­бо­ром, с Сол­же­ни­цы­ным и Ша­ла­мо­вым. (28)И мно­ги­ми дру­ги­ми, чьи тек­сты мы раз­би­ра­ли на ци­та­ты, чьи вы­ска­зы­ва­ния ста­но­ви­лись са­мы­ми убе­ди­тель­ны­ми ар­гу­мен­та­ми в спо­рах.

(29)Что же яв­ля­ет­ся кри­те­ри­ем на­сто­я­щей ли­те­ра­ту­ры? (30)Для меня глав­ным ме­ри­лом был и остаётся ре­зуль­тат: чтобы тебе по­ве­ри­ли.

(По А. Н. Со­бо­ле­ву*)

* Ан­дрей Ни­ко­ла­е­вич Со­бо­лев  — член Ко­ми­те­та Со­ве­та Фе­де­ра­ции по науке, об­ра­зо­ва­нию и куль­ту­ре; жур­на­лист, поэт-пе­сен­ник.

(1)Мы  — остат­ки во­е­вав­ших за Доном ча­стей, до­ка­тив­ших­ся до Ста­лин­гра­да,  — про­бы­ли месяц в за­пас­ном полку за Вол­гой. (2)Кого-то вновь бро­си­ли в бой, а нас от­ве­ли в запас, ка­за­лось бы, это отдых от око­пов. (3)Отдых… два свин­цо­во-тяжёлых су­ха­ря на день, мут­ная во­ди­ца вме­сто похлёбки, ват­ные ноги и го­ло­во­кру­же­ние от го­ло­да. (4)От­прав­ку на фронт встре­ти­ли с ра­до­стью. (5)Оче­ред­ной хутор на нашем пути. (6)Мы все ото­шли на обо­чи­ну до­ро­ги, а наш лей­те­нант в со­про­вож­де­нии стар­ши­ны от­пра­вил­ся вы­яс­нять об­ста­нов­ку.

(7)Через пол­ча­са стар­ши­на вер­нул­ся.

  — (8)Ре­бя­та!  —объ­явил он вдох­но­вен­но.  — (9)Уда­лось вы­ши­бить по две­сти пять­де­сят грам­мов хлеба и по пят­на­дцать грам­мов са­ха­ра! (10)Кто со мной по­лу­чать хлеб? (11)Давай ты!  — (12)Я лежал рядом, и стар­ши­на ткнул в меня паль­цем.

(13)В ту самую се­кун­ду у меня вспых­ну­ла мыс­лиш­ка… трус­ли­вая, га­день­кая и уны­лая. (14)Та­щил­ся я с плащ-па­лат­кой за стар­ши­ной,а мыс­лиш­ка жила и за­пол­ня­ла меня отра­вой. (15)Я рас­сти­лал плащ-па­лат­ку на за­топ­тан­ном крыль­це, и у меня дро­жа­ли руки. (16)Стар­ши­на на се­кун­ду от­вер­нул­ся, и я сунул пол­бу­хан­ки под крыль­цо, за­вер­нул хлеб в

плащ-па­лат­ку, взва­лил её себе на плечо.

(17)Толь­ко идиот может рас­счи­ты­вать, что стар­ши­на не за­ме­тит ис­чез­но­ве­ния пе­ре­руб­лен­ной по­по­лам бу­хан­ки. (18)Я вор, и сей­час, через не­сколь­ко минут, это ста­нет из­вест­но. (19)Тем, кто, как и я, пя­те­ро суток ни­че­го не ел. (20)Как и я!

(21)В жизни мне слу­ча­лось де­лать не­хо­ро­шее: врал учи­те­лям, чтоб не по­ста­ви­ли двой­ку, не раз давал слово не драть­ся и не сдер­жи­вал слова, од­на­ж­ды на ры­бал­ке я снял с чу­жо­го крюка тол­сто­го го­лав­ля. (22)Но вся­кий раз я на­хо­дил для себя оправ­да­ние: не вы­учил за­да­ние  — надо было до­чи­тать книгу; по­драл­ся снова, так тот сам полез пер­вый. (23)Те­перь я и не искал оправ­да­ний. (24)Ох, если б можно вер­нуть­ся, до­стать спря­тан­ный хлеб, по­ло­жить его об­рат­но в плащ-па­лат­ку!

(25)С обо­чи­ны до­ро­ги нав­стре­чу нам с уси­ли­ем стали поды­мать­ся сол­да­ты. (26)Хму­рые, тёмные лица, со­гну­тые спины, опу­щен­ные плечи. (27)Стар­ши­на рас­пах­нул плащ-па­лат­ку, и хлеб был встре­чен по­чти­тель­ным мол­ча­ни­ем. (28)В этой-то по­чти­тель­ной ти­ши­не и раз­дал­ся во­прос.

— (29)А где?.. (30)Тут пол­бу­хан­ка была!

(31)Про­изо­шло лёгкое дви­же­ние, тёмные лица по­вер­ну­лись ко мне, со всех сто­рон  — глаза, глаза, жут­кая на­сто­рожённость в них.

— (32)Эй ты! (33)Где?! (34)Тебя спра­ши­ваю!

(35)Я мол­чал. (36)А пыль­ные люди с тёмными ли­ца­ми об­сту­па­ли меня.

(37)По­жи­лой сол­дат, вы­бе­лен­но го­лу­бые глаза, из­ры­тые мор­щи­на­ми щёки, сивый от ще­ти­ны под­бо­ро­док, голос без злобы:

—(38)Лучше, па­рень, будет, коли при­зна­ешь­ся.

(39)В го­ло­се по­жи­ло­го сол­да­та  — кру­пи­ца стран­но­го, почти не­прав­до­по­доб­но­го со­чув­ствия. (40)А оно не­стер­пи­мее, чем ру­гань и изум­ле­ние.

— (41)Да что с ним раз­го­ва­ри­вать!

(42)Один из пар­ней вски­нул руку. (43)И я не­воль­но дёрнул­ся.

(44)А па­рень про­сто по­пра­вил на го­ло­ве пи­лот­ку.

— (45)Не бойся!  —с пре­зре­ни­ем про­го­во­рил он.  —(46)Бить тебя… (47)Руки пач­кать.

(48)И не­ожи­дан­но я уви­дел, что окру­жав­шие меня люди по­ра­зи­тель­но кра­си­вы  — тёмные, из­му­чен­ные по­хо­дом, го­лод­ные, но лица какие-то гранёные, чётко леп­ные. (49)Среди кра­си­вых людей  — я урод­лив.

(50)Ни­че­го не бы­ва­ет страш­нее, чем чув­ство­вать не­воз­мож­ность оправ­дать себя перед самим собой. (51)Мне по­вез­ло, в роте связи гвар­дей­ско­го полка, куда я попал, не ока­за­лось ни­ко­го, кто видел бы мой позор. (52)Мел­ки­ми по­ступ­ка­ми раз за разом я завоёвывал себе са­мо­ува­же­ние  — лез пер­вым на обрыв линии под шкваль­ным об­стре­лом, ста­рал­ся взва­лить на себя ка­туш­ку с ка­бе­лем по­тя­же­лей; если уда­ва­лось по­лу­чить у по­ва­ра лиш­ний ко­те­лок супа, не счи­тал это своей до­бы­чей, все­гда с кем-то делил его. (53)И никто не за­ме­чал моих аль­тру­и­сти­че­ских «по­дви­гов», счи­та­ли  — нор­маль­но. (54)А это-то мне и было нужно, я не пре­тен­до­вал на ис­клю­чи­тель­ность, не смел и меч­тать стать лучше дру­гих.

(55)Боль­ше в жизни я не во­ро­вал. (56)Как-то не при­хо­ди­лось.

(По В. Ф. Тенд­ря­ко­ву*)

* Вла­ди­мир Фёдо­ро­вич Тенд­ря­ков (1923–1984)  —рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, автор про­из­ве­де­ний о ду­хов­но-нрав­ствен­ных про­бле­мах.

(1)Тол­стой вошёл в мою жизнь, не пред­ста­вив­шись. (2)Мы с ним уже ак­тив­но об­ща­лись, а я всё ещё не по­до­зре­вал, с кем имею дело.

(3)Мне было лет две­на­дцать, то есть после войны про­шло около двух лет, когда маму на лето на­зна­чи­ли ди­рек­то­ром пи­о­нер­ско­го ла­ге­ря.

(4)И од­на­ж­ды к на­ше­му дому под­вез­ли на гру­зо­вич­ке и горой вы­ва­ли­ли в ком­на­те прямо на пол книги  — ос­но­ва­тель­но быв­шие в упо­треб­ле­нии, но весь­ма раз­но­об­раз­ные по те­ма­ти­ке. (5)Кто-то за­ра­нее по­бес­по­ко­ил­ся, не без ма­ми­но­го, думаю, уча­стия, чтобы для детей была со­зда­на биб­лио­те­ка.

(6)«Ваше лю­би­мое за­ня­тие?»

  — (7)«Рыть­ся в кни­гах». (8)Это и про меня. (9)Тогда, в дет­стве, тоже рылся. (10)Пока в один счаст­ли­вый мо­мент не вы­удил из этой горы потрёпан­ный кир­пи­чик: тон­кая ри­со­вая бу­ма­га, ста­рин­ные буквы «еры» и «яти», об­ло­жек нет, пер­вых стра­ниц нет, по­след­них нет. (11)Автор  — ин­ко­гни­то.

(12)Глаз упал на на­ча­ло, ко­то­рое не было на­ча­лом, а даль­ше я ото­рвать­ся от тек­ста не смог. (13)Я вошёл в него, как в новый дом, где по­че­му-то всё ока­за­лось зна­ко­мым: ни­ко­гда не был, а всё узнал. (14)По­ра­зи­тель­но! (15)Ка­за­лось, не­ве­до­мый автор давно под­смат­ри­вал за мной, всё обо мне узнал и те­перь рас­ска­зал: от­кро­вен­но и по-доб­ро­му, чуть ли не по-род­ствен­но­му.

(16)На­пи­са­но было: «По тому ин­стинк­тив­но­му чув­ству, ко­то­рым один че­ло­век уга­ды­ва­ет мысли дру­го­го и ко­то­рое слу­жит пу­те­вод­ною мыс­лью раз­го­во­ра, Ка­тень­ка по­ня­ла, что мне боль­но её рав­но­ду­шие...» (17)А ведь сколь­ко раз и мне слу­ча­лось, как и не­ве­до­мой Ка­тень­ке, в раз­го­во­ре ин­стинк­тив­но уга­ды­вать «мысли дру­го­го»! (18)Как точно...

(19)Или в дру­гом месте: «Глаза наши встре­ти­лись, и я понял, что он по­ни­ма­ет меня и то, что я по­ни­маю, что он по­ни­ма­ет меня...» (20)Опять лучше не ска­жешь! (21)«Я по­ни­маю, что он по­ни­ма­ет...»

(22)И так на каж­дой стра­ни­це. (23)«В мо­ло­до­сти все силы души на­прав­ле­ны на бу­ду­щее... (24)Одни по­нят­ные и раз­делённые мечты о бу­ду­щем сча­стье со­став­ля­ют уже ис­тин­ное сча­стье этого воз­рас­та». (25)Опять моё! (26)Так и есть: каж­дый день твоих дет­ства-от­ро­че­ства, если они нор­маль­ны, будто сплав­лен с солн­цем и све­том ожи­да­ния, чтобы твоё пред­на­зна­че­ние со­сто­я­лось. (27)Но как вы­ра­зить вслух это сне­да­ю­щее тебя пред­чув­ствие, можно ли пе­ре­дать его сло­ва­ми? (28)Пока ты мучим не­одо­ли­мой не­мо­той, этот автор-ин­ко­гни­то всё за тебя успел рас­ска­зать.

(29)Но кто он был  — не­ве­до­мый автор? (30)Чья такая вол­шеб­ная книга ока­за­лась у меня в руках?

(31)Надо ли го­во­рить, что ни в какую биб­лио­те­ку она не по­еха­ла: с об­гло­дан­ны­ми сво­и­ми на­ча­лом и кон­цом она оста­лась у меня лично.

(32)Позже я узнал её и в пе­ре­плёте: «Дет­ство», «От­ро­че­ство», «Юность» Льва Ни­ко­ла­е­ви­ча Тол­сто­го. (33)Вот так Тол­стой вошёл в мою жизнь, не пред­ста­вив­шись.

(34)Ил­лю­зия узна­ва­ния  — не­пре­мен­ная осо­бен­ность клас­си­че­ских тек­стов. (35)Их ав­то­ры  — клас­си­ки, по­то­му что пишут для всех. (36)Это верно. (37)Но они ещё и по­то­му веч­ные клас­си­ки, что пишут для каж­до­го. (38)Это верно в не мень­шей сте­пе­ни.

(39)Юный про­стак, я «ку­пил­ся» имен­но на по­след­нее. (40)Экс­пе­ри­мент был про­ведён чисто: ав­то­ра скры­ли. (41)Магия имени не до­вле­ла над вос­при­я­ти­ем тек­ста. (42)Текст сам от­сто­ял своё ве­ли­чие.

(43)Тол­стов­ская «диа­лек­ти­ка души», впер­вые от­ме­чен­ная не­лю­без­ным Вла­ди­ми­ру На­бо­ко­ву Ни­ко­ла­ем Чер­ны­шев­ским, как ша­ро­вая мол­ния в фор­точ­ку, сияя, вле­те­ла в оче­ред­ное не­опо­знан­ное чи­та­тель­ское серд­це.

(По Д. К. Ор­ло­ву*)

* Даль Кон­стан­ти­но­вич Орлов (род. в 1935 г.)  — кри­тик, дра­ма­тург, сце­на­рист, пуб­ли­цист.

(1)С пе­ре­би­той ногой я лежал у окна са­ни­тар­но­го по­ез­да спи­ной к дви­же­нию. (2)Ухо­дя­щая мест­ность от­кры­ва­лась пе­ре­до мной, и по­это­му я уви­дел эти три танка, когда мы уже про­шли мимо них. (3)От­крыв люки, тан­ки­сты смот­ре­ли на нас. (4)Они были без шле­мов, и мы при­ня­ли их за своих. (5)Потом люки за­кры­лись, и это была по­след­няя ми­ну­та, когда ещё не­воз­мож­но было пред­по­ло­жить, что по са­ни­тар­но­му эше­ло­ну, в ко­то­ром на­хо­ди­лось, ве­ро­ят­но, не мень­ше ты­ся­чи ра­не­ных, дру­гие, здо­ро­вые люди могут стре­лять из пушек.

(6)Но имен­но это и про­изо­шло.

(7)С же­лез­ным скре­же­том сдви­ну­лись ва­го­ны, меня под­бро­си­ло, и я не­воль­но за­сто­нал, на­ва­лив­шись на ра­не­ную ногу. (8)Мне видно было через окно, как пер­вые ра­не­ные, вы­ско­чив из теп­лу­шек, бе­жа­ли и па­да­ли, по­то­му что танки стре­ля­ли по ним шрап­не­лью.

(9)Кое-как я сполз с койки, и толпа ра­не­ных вы­нес­ла меня на пло­щад­ку. (10)Я лёг под вагон, бес­по­мощ­ный, то­мя­щий­ся от бе­шен­ства и боли.

(11)Кто-то креп­ко взял меня за руку. (12)Это была са­ни­тар­ка.

—(13)Я ни­ку­да не пойду!  — ска­зал я.  — (14)Оставь­те меня! (15)У меня есть пи­сто­лет, и живым они меня не по­лу­чат.

(16)Но две са­ни­тар­ки схва­ти­ли меня, и мы втроём ска­ти­лись под на­сыпь. (17)Ро­ма­шов мельк­нул где-то впе­ре­ди в эту ми­ну­ту.

(18)Кое-как пе­ре­брав­шись через бо­ло­то, мы за­лег­ли в ма­лень­кой оси­но­вой роще: де­вуш­ки, я, Ро­ма­шов и два легко ра­нен­ных бойца, при­со­еди­нив­ших­ся к нам по до­ро­ге. (19)Я по­слал этих бой­цов в раз­вед­ку, и, вер­нув­шись, они до­ло­жи­ли, что на раз­ных на­прав­ле­ни­ях стоят немцы.

— (20)Уйти, ко­неч­но, можно, но, по­сколь­ку ка­пи­тан не может са­мо­сто­я­тель­но дви­гать­ся, лучше вос­поль­зо­вать­ся дре­зи­ной.

(21)Дре­зи­ну они нашли под на­сы­пью у разъ­ез­да. (22)Бойцы и са­ни­тар­ки ушли, чтобы под­нять её и по­ста­вить на рель­сы.

(23)Мы с Ро­ма­шо­вым оста­лись одни в ма­лень­кой мок­рой берёзовой роще. (24)Мне труд­но рас­ска­зать о том, каким был этот день. (25)Мы ждали и ждали без конца.

(26)Уходя, са­ни­тар­ка су­ну­ла мне под го­ло­ву свой за­плеч­ный мешок. (27)Оче­вид­но, в мешке были су­ха­ри: что-то хруст­ну­ло, когда я ку­ла­ком под­бил мешок по­вы­ше. (28)Ро­ма­шов стал ныть, что он уми­ра­ет от го­ло­да, но я при­крик­нул на него, и он за­мол­чал.

—(29)Они не вер­нут­ся,  — нерв­но ска­зал он.  —(30)Они бро­си­ли нас.

(31)Ве­ро­ят­но, у меня было пло­хое на­стро­е­ние, по­то­му что я вы­та­щил пи­сто­лет и ска­зал Ро­ма­шо­ву, что убью его, если он не пе­ре­ста­нет ныть. (32)Он за­мол­чал и, ка­жет­ся, с тру­дом удер­жал­ся, чтобы не за­пла­кать.

(33)Плохо было дело! (34)Уже пер­вые су­мер­ки кра­ду­чись стали про­би­рать­ся в рощу, а де­вуш­ки не воз­вра­ща­лись. (35)Ра­зу­ме­ет­ся, я и мысли не до­пус­кал, что они могли уехать на дре­зи­не без нас, как это подло пред­по­ла­гал Ро­ма­шов. (36)Пока лучше было не ду­мать, что они не вер­нут­ся.

(37)Лёжа на спине, я не­за­мет­но уснул. (38)Когда я от­крыл глаза, туман ле­ни­во бро­дил между де­ре­вья­ми. (39)Ро­ма­шов сидел по­одаль в преж­ней сонно-рав­но­душ­ной позе. (40)Всё, ка­жет­ся, было, как пре­жде, но всё уже было со­вер­шен­но дру­гим.

(41)Он по­смот­рел на меня ис­ко­са, очень быст­ро, и я сразу понял, по­че­му мне так не­удоб­но ле­жать. (42)Он вы­та­щил из-под моей го­ло­вы мешок с су­ха­ря­ми. (43)Кроме того, он вы­та­щил флягу с водой и пи­сто­лет.

(44)Кровь бро­си­лась мне в лицо. (45)Он вы­та­щил пи­сто­лет!

—(46)Сей­час же верни ору­жие, бол­ван!  — ска­зал я спо­кой­но.

—(47)Ты всё равно умрёшь,  — ска­зал он то­роп­ли­во.  —(48)Тебе не нужно ору­жие.

—(49)Верни пи­сто­лет, если не хо­чешь по­пасть под по­ле­вой суд. (50)По­нят­но?

(51)Он стал ко­рот­ко, быст­ро ды­шать:

— Какой там по­ле­вой суд! (52)Мы одни, и никто ни­че­го не узна­ет.

(53)Он уло­жил мешки и пошёл по на­прав­ле­нию к бо­ло­ту, и через пять минут среди далёких осин мель­ка­ла его су­ту­лая фи­гу­ра.

(54)Оста­вить меня од­но­го, го­лод­но­го и без­оруж­но­го, тя­же­ло ра­нен­но­го в лесу, в двух шагах от рас­по­ло­же­ния не­мец­ко­го де­сан­та… (55)Он ушёл, что было рав­но­силь­но убий­ству, а может быть, даже и хуже.

(По В. А. Ка­ве­ри­ну*)

* Ве­ни­а­мин Алек­сан­дро­вич Ка­ве­рин (1902—1989)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, дра­ма­тург и сце­на­рист.

(1)Ещё в юно­сти я вы­чи­тал у ка­ко­го-то древ­не­го муд­ре­ца из­ре­че­ние: «От од­но­го слова может по­мерк­нуть солн­це».

(2)Я тот­час забыл это из­ре­че­ние и ни­ко­гда не вспо­ми­нал о нём. (3)Но од­на­ж­ды слу­чи­лось не­зна­чи­тель­ное на пер­вый взгляд со­бы­тие.

(4)Дей­стви­тель­но, после этого со­бы­тия мне по­ка­за­лось, что солн­це по­мерк­ло и скуч­ный су­мрак за­тя­нул всё, что перед этим свер­ка­ло во­круг раз­но­об­раз­ны­ми крас­ка­ми, све­том и теп­ло­той.

(5)Слу­чи­лось это на Оке, вб­ли­зи Ря­за­ни, около на­плав­но­го моста.

(6)Я перешёл по мосту на лу­го­вой берег, на пески. (7)От на­гре­той лозы пахло вялой сла­до­стью. (8)По Оке не­хо­тя про­плы­ва­ло отражённое небо, всё в лет­них белых об­ла­ках.

(9)На пес­ча­ном пляже сидел че­ло­век с сизым за­тыл­ком, в чёрном френ­че и са­по­гах. (10)Рядом с ним, как от­корм­лен­ный кот, лежал порт­фель, раз­дув­ший­ся от бумаг.

(11)По­сре­ди реки ку­па­лись, рыча и по­виз­ги­вая, два че­ло­ве­ка.

(12)Не­ожи­дан­но си­дев­ший на бе­ре­гу че­ло­век сер­ди­то за­кри­чал:

— Эй, то­ва­ри­щи! (13)За­круг­ляй­те ку­пать­ся!

— (14)Мгно­вен­но, то­ва­рищ на­чаль­ник!  — бодро крик­нул в ответ мо­ло­дой че­ло­век.

— (15)Лимит вре­ме­ни прошу со­блю­дать!  — снова про­кри­чал че­ло­век в чёрном френ­че.

(16)Солн­це в моих гла­зах по­мерк­ло от этих слов. (17)Я как-то сразу ослеп и оглох. (18)Я уже не видел блес­ка воды, воз­ду­ха. (19)Я не чув­ство­вал за­па­ха кле­ве­ра, не слы­шал смеха бе­ло­бры­сых маль­чи­шек, удив­ших рыбу с моста.

(20)Мне стало даже страш­но. (21)Что это?  — спра­ши­вал я себя. (22)Шутит ли этот че­ло­век или го­во­рит всерьёз? (23)Если всерьёз, то это от­вра­ти­тель­но, а если шутит, то это ещё от­вра­ти­тель­нее.

(24)Я по­ду­мал: до ка­ко­го же хо­лод­но­го без­раз­ли­чия к своей стра­не, к сво­е­му на­ро­ду, до ка­ко­го не­ве­же­ства и на­пле­ва­тель­ско­го от­но­ше­ния к ис­то­рии Рос­сии, к её на­сто­я­ще­му и бу­ду­ще­му нужно дойти, чтобы за­ме­нить живой и свет­лый рус­ский язык ре­че­вым му­со­ром!

(25)В сотый раз при­ш­ла в го­ло­ву мысль, что мы не­ра­ди­вые по­том­ки своих отцов. (26)Для чего Пуш­кин, Язы­ков, Лер­мон­тов, Гер­цен, Тол­стой, Чехов, Лес­ков, Сал­ты­ков-Щед­рин со­зда­ва­ли ве­ли­чай­ший в мире по кра­со­те и зри­мой об­раз­но­сти рус­ский язык? (27)Для чего в ты­ся­чах де­ре­вень этот язык при­об­ре­тал мет­кость, силу, за­ду­шев­ность, блеск и пе­ву­честь?

(28)Для чего в этом языке су­ще­ству­ет не­из­ме­ри­мое ко­ли­че­ство ве­ли­ко­леп­ней­ших слов, спо­соб­ных пе­ре­дать всё бо­гат­ство ду­хов­но­го мира на­ше­го че­ло­ве­ка? (29)И не толь­ко ду­хов­ное бо­гат­ство, но и все бо­гат­ства при­род­ной жизни стра­ны  — её шумов, её оча­ро­ва­ний  — от со­ло­вьи­но­го боя до гула сос­но­вых вер­шин и от мгно­вен­ной зар­ни­цы до жгу­чей росы на траве.

(30)Для чего был вы­зван к жизни этот вол­шеб­ный, сво­бод­ный, кры­ла­тый и живой язык, живой по­то­му, что он все­гда вы­ра­жал живую душу на­ро­да? (31)Не­уже­ли для того, чтобы све­сти его к кос­но­язы­чию, к сло­вар­ной ни­ще­те, иными сло­ва­ми,  — к языку мёрт­во­му?

(32)Мне в тот день во­об­ще не везло. (33)В двух ки­ло­мет­рах от реки на обо­чи­не до­ро­ги я уви­дел фа­нер­ный щит, рябой от дождя, с ло­зун­гом: «До­яр­ки, вы­пол­няй­те сред­не­ферм­ские обя­за­тель­ства надоя!»

(34)Солн­це вто­рич­но по­гас­ло в тихом и, ка­за­лось, оби­жен­ном небе.

(35)Чтобы прий­ти в себя и из­бе­жать даль­ней­ших воз­мож­ных огор­че­ний, я ушёл на Ста­ри­цу и за­но­че­вал там на бе­ре­гу, в ста­ром ша­ла­ше под не­про­гляд­ной сенью ив.

(36)Я лежал на ста­ром сене и почти всю ночь на­пролёт вспо­ми­нал стихи раз­ных наших по­этов. (37)Это вер­ну­ло мне веру в мо­гу­ще­ство рус­ско­го языка, в то, что ничто не смо­жет убить его, как нель­зя убить звёзды, воз­дух, ве­ли­кую душу на­ро­да.

(38)Рус­ский язык принёс нам из далёких времён ред­кий по­да­рок  — «Слово о полку Иго­ре­ве», степ­ную ширь и го­речь, тре­пет синих зар­ниц, звоны мечей.

(39)Этот язык укра­шал сказ­ка­ми и пес­ня­ми тяжёлую долю про­сто­го че­ло­ве­ка. (40)Он был гнев­ным и празд­нич­ным, лас­ко­вым и ра­зя­щим. (41)Он гре­мел не­по­ко­ле­би­мым гне­вом в речах и кни­гах наших воль­но­дум­цев, то­ми­тель­но зву­чал в сти­хах Пуш­ки­на, гудел, как ко­ло­кол на башне ве­че­вой, у Лер­мон­то­ва, ри­со­вал огром­ные по­лот­на рус­ской жизни у Тол­сто­го, Гер­це­на, Тур­ге­не­ва, До­сто­ев­ско­го, Че­хо­ва, был гро­мо­по­до­бен в устах Ма­я­ков­ско­го, прост и строг в раз­ду­мьях Горь­ко­го, кол­дов­ски­ми на­пе­ва­ми зве­нел в стро­фах Блока.

(42)Нужны, ко­неч­но, целые книги, чтобы рас­ска­зать о всём ве­ли­ко­ле­пии, кра­со­те, не­слы­хан­ной щед­ро­сти на­ше­го дей­стви­тель­но вол­шеб­но­го языка  — точ­но­го, как ал­маз­ный резец, и кру­жа­ще­го го­ло­ву, как вино.

(43)Бо­гат­ства рус­ско­го языка не­из­ме­ри­мы. (44)Они про­сто оше­лом­ля­ют. (45)Для всего, что су­ще­ству­ет в мире, в нашем языке есть точ­ные слова и вы­ра­же­ния.

(46)По­доб­но тому как каж­дое слово не­от­де­ли­мо от по­ня­тия, ко­то­рое оно пе­ре­даёт, так и рус­ский язык не­от­де­лим от ду­хов­ной сущ­но­сти рус­ско­го на­ро­да и от его ис­то­рии.

(47)Дур­ной язык  — след­ствие не­ве­же­ства, по­те­ри чув­ства род­ной стра­ны, от­сут­ствия вкуса к жизни. (48)Рус­ский язык, по су­ще­ству, дан не од­но­му, а мно­гим на­ро­дам, и было бы на­сто­я­щим пре­ступ­ле­ни­ем перед по­том­ка­ми, че­ло­ве­че­ством, перед куль­ту­рой поз­во­лить кому бы то ни было ис­ка­жать его и ка­ле­чить.

(49)Наш язык  — наш меч, наш свет, наша лю­бовь, наша гор­дость! (50)Глу­бо­ко прав Тур­ге­нев, ска­зав­ший, что такой ве­ли­кий язык мог быть дан толь­ко ве­ли­ко­му на­ро­ду.

(По К. Г. Па­у­стов­ско­му*)

* Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич Па­у­стов­ский (1892–1968)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель.

(1)От на­ше­го клас­са у меня оста­лись вос­по­ми­на­ния и одна фо­то­гра­фия. (2)Груп­по­вой порт­рет с класс­ным ру­ко­во­ди­те­лем в цен­тре, де­воч­ка­ми во­круг и маль­чи­ка­ми по краям. (3)Фо­то­гра­фия поблёкла, края, сма­зан­ные ещё при съёмке, сей­час окон­ча­тель­но рас­плы­лись; ино­гда мне ка­жет­ся, что рас­плы­лись они по­то­му, что маль­чи­ки на­ше­го клас­са давно ото­шли в веч­ность, так и не успев по­взрос­леть, и черты их рас­тво­ри­ло время. (4)Из со­ро­ка пяти че­ло­век, за­кон­чив­ших когда-то 7 «Б», до седых волос до­жи­ло де­вят­на­дцать. (5)Мне по­че­му-то сей­час не хо­чет­ся вспо­ми­нать, как мы убе­га­ли с уро­ков, устра­и­ва­ли тол­кот­ню в раз­де­вал­ке, чтобы хоть на миг при­кос­нуть­ся к той, ко­то­рую лю­би­ли на­столь­ко тайно, что не при­зна­ва­лись

в этом самим себе.

(6)А ещё мы с дет­ства иг­ра­ли в то, чем жили сами. (7)Клас­сы со­рев­но­ва­лись не за от­мет­ки или про­цен­ты, а за честь на­пи­сать пись­мо па­па­нин­цам или име­но­вать­ся «чка­лов­ским», за право по­бы­вать на от­кры­тии но­во­го цеха за­во­да или вы­де­лить де­ле­га­цию для встре­чи ис­пан­ских детей.

(8)И ещё я помню, как го­ре­вал, что не смогу по­мочь че­люс­кин­цам, по­то­му что мой самолёт со­вер­шил вы­нуж­ден­ную по­сад­ку где-то в Яку­тии, так и не до­ле­тев до ле­до­во­го ла­ге­ря. (9)Самую на­сто­я­щую по­сад­ку: я по­лу­чил «плохо», не вы­учив сти­хо­тво­ре­ния. (10)Потом-то я его вы­учил: «Да, были люди в наше время…» (11)А дело за­клю­ча­лось в том, что на стене клас­са ви­се­ла огром­ная са­мо­дель­ная карта и каж­дый уче­ник имел свой соб­ствен­ный самолёт. (12)От­лич­ная оцен­ка да­ва­ла пять­сот ки­ло­мет­ров, но я по­лу­чил «плохо», и мой самолёт был снят с полёта. (13)«Плохо» было не про­сто в школь­ном жур­на­ле: плохо было мне са­мо­му и не­мно­го  — чуть-чуть!  — че­люс­кин­цам, ко­то­рых я так подвёл.

(14)Я ча­са­ми смот­рю на вы­цвет­шую фо­то­гра­фию, на уже рас­плыв­ши­е­ся лица тех, кого нет на этой земле: я хочу по­нять. (15)Ведь никто же не хотел уми­рать, прав­да?

(16)А мы и не знали, что за по­ро­гом на­ше­го клас­са де­жу­ри­ла война. (17)Мы были мо­ло­ды, а не­зна­ния мо­ло­до­сти вос­пол­ня­ют­ся верой в соб­ствен­ное бес­смер­тие. (18)Но из всех маль­чи­ков, что смот­рят на меня с фо­то­гра­фии, в живых оста­лось чет­ве­ро.

(19)Улыб­нись мне, то­ва­рищ. (20)Я забыл, как ты улы­бал­ся, из­ви­ни. (21)Я те­перь на­мно­го стар­ше тебя, у меня масса дел, я оброс хло­по­та­ми, как ко­рабль ра­куш­ка­ми. (22)По ночам всё чаще и чаще слышу всхли­пы соб­ствен­но­го серд­ца: оно умо­ри­лось. (23)Уста­ло бо­леть.

(24)Я стал седым, и мне порой усту­па­ют место в об­ще­ствен­ном транс­пор­те. (25)Усту­па­ют юноши и де­вуш­ки, очень по­хо­жие на вас, ре­бя­та. (26)И тогда я думаю, что не дай им Бог по­вто­рить вашу судь­бу. (27)А если это всё же слу­чит­ся, то дай им Бог стать та­ки­ми же.

(28)Между вами, вче­раш­ни­ми, и ими, се­го­дняш­ни­ми, лежит не про­сто по­ко­ле­ние. (29)Мы твёрдо знали, что будет война, а они убеж­де­ны, что её не будет. (30)И это пре­крас­но: они сво­бод­нее нас. (31)Жаль толь­ко, что сво­бо­да эта порой обо­ра­чи­ва­ет­ся без­мя­теж­но­стью…

(32)В де­вя­том клас­се Ва­лен­ти­на Ан­д­ро­нов­на пред­ло­жи­ла нам тему сво­бод­но­го со­чи­не­ния «Кем я хочу стать?». (33)И все ре­бя­та на­пи­са­ли, что они хотят стать ко­ман­ди­ра­ми Крас­ной Армии. (34)Да, мы ис­крен­не хо­те­ли, чтобы судь­ба наша была су­ро­вой. (35)Мы сами из­би­ра­ли её, меч­тая об армии, авиа­ции и флоте: мы счи­та­ли себя муж­чи­на­ми, а более муж­ских про­фес­сий тогда не су­ще­ство­ва­ло.

(36)В этом смыс­ле мне по­вез­ло. (37)Я до­гнал в росте сво­е­го отца уже в вось­мом клас­се, а по­сколь­ку он был кад­ро­вым ко­ман­ди­ром Крас­ной Армии, то его ста­рая форма пе­ре­ш­ла ко мне. (38)Гим­настёрка и га­ли­фе, са­по­ги и ко­ман­дир­ский ре­мень, ши­нель и будёновка из тёмно-се­ро­го сукна.

(39)Я надел эти пре­крас­ные вещи в один за­ме­ча­тель­ный день и не сни­мал их целых пят­на­дцать лет. (40)Пока не де­мо­би­ли­зо­вал­ся. (41)Форма тогда уже была иной, но со­дер­жа­ние её не из­ме­ни­лось: она по-преж­не­му оста­лась одеж­дой моего по­ко­ле­ния. (42)Самой кра­си­вой и самой мод­ной.

(43)Мне люто за­ви­до­ва­ли все ре­бя­та. (44)И даже Искра По­ля­ко­ва.

—(45)Ко­неч­но, она мне не­мно­го ве­ли­ка,  — ска­за­ла Искра, при­ме­рив мою гим­настёрку.  —(46)Но до чего же в ней уютно. (47)Осо­бен­но, если по­ту­же за­тя­нуть­ся ремнём.

(48)Я часто вспо­ми­наю эти слова, по­то­му что в них  — ощу­ще­ние вре­ме­ни. (49)Мы все стре­ми­лись за­тя­нуть­ся по­ту­же, точно каж­дое мгно­ве­ние нас ожи­дал строй, точно от од­но­го на­ше­го вида за­ви­се­ла го­тов­ность этого об­ще­го строя к боям и по­бе­дам. (50)Мы были мо­ло­ды, но жаж­да­ли не лич­но­го сча­стья, а лич­но­го по­дви­га. (51)Мы не знали, что по­двиг надо сна­ча­ла по­се­ять и вы­рас­тить. (52)Что зреет он мед­лен­но, не­зри­мо на­ли­ва­ясь силой, чтобы од­на­ж­ды взо­рвать­ся осле­пи­тель­ным пла­ме­нем, спо­ло­хи ко­то­ро­го ещё долго све­тят гря­ду­щим по­ко­ле­ни­ям.

(По Б. Л. Ва­си­лье­ву*)

* Борис Льво­вич Ва­си­льев (1924–2013)  — вы­да­ю­щий­ся рус­ский пи­са­тель

и сце­на­рист, ла­у­ре­ат Го­су­дар­ствен­ной пре­мии СССР. Тема Ве­ли­кой Оте­че­ствен­ной войны  — глав­ная в его твор­че­стве.

(1)Ба­зар­ный Сыз­ган. (2)Я за­пом­нил эту стан­цию из-за од­но­го пу­сто­го слу­чая. (3)Мы про­сто­я­ли на за­пас­ных путях в Сыз­га­не всю ночь. (4)Была вьюга. (5)К утру поезд сплошь за­ле­пи­ло сне­гом. (6)Я пошёл со своим со­се­дом по ва­го­ну Ни­ко­ла­шей Руд­не­вым в вок­заль­ный буфет ку­пить ба­ра­нок.

(7)Как все­гда после вьюги, воз­дух был прон­зи­тель­но чист и кре­пок.

(8)В бу­фе­те было пусто. (9)По­жел­тев­шие от хо­ло­да цветы гор­тен­зии сто­я­ли на длин­ном столе, по­кры­том клеёнкой. (10)Пахло го­ре­лым луком и кофе.

(11)Кур­но­сая де­вуш­ка в фар­ту­ке по­верх ка­ца­вей­ки си­де­ла, при­го­рю­нив­шись, за сто­ли­ком и смот­ре­ла на маль­чи­ка с зем­ли­стым лицом. (12)Шея у маль­чи­ка была длин­ная, про­зрач­ная и истёртая до крови во­ро­том ар­мя­ка. (13)Ред­кие льня­ные во­ло­сы па­да­ли на лоб.

(14)Маль­чик, под­жав под стол ноги в от­та­яв­ших опор­ках, пил чай из гли­ня­ной круж­ки. (15)Он от­ла­мы­вал от ломтя ржа­но­го хлеба боль­шие куски, потом со­би­рал со стола крош­ки и вы­сы­пал их себе в рот.

(16)Мы ку­пи­ли ба­ра­нок, сели к сто­ли­ку и за­ка­за­ли чай. (17)За до­ща­той пе­ре­го­род­кой буль­кал за­ки­пав­ший са­мо­вар. (18)Кур­но­сая де­вуш­ка при­нес­ла нам чай с вя­лы­ми лом­ти­ка­ми ли­мо­на, кив­ну­ла на маль­чи­ка в ар­мя­ке

и ска­за­ла:

— Я его все­гда корм­лю. (19)От себя, а не от бу­фе­та. (20)Он ми­ло­сты­ней пи­та­ет­ся. (21)По по­ез­дам, по ва­го­нам.

(22)Маль­чик выпил чай, пе­ре­вер­нул круж­ку, встал, пе­ре­кре­стил­ся, не­есте­ствен­но вы­тя­нул­ся и, глядя оста­но­вив­ши­ми­ся гла­за­ми за ши­ро­кое вок­заль­ное окно, запел. (23)Пел он, оче­вид­но, чтобы от­бла­го­да­рить сер­до­боль­ную де­вуш­ку. (24)Пел вы­со­ким, скорб­ным го­ло­сом, и в ту пору песня этого маль­чи­ка по­ка­за­лась мне луч­шим вы­ра­же­ни­ем сирой де­ре­вен­ской Рос­сии. (25)Из слов его песни я за­пом­нил очень не­мно­го.

...(26)Схо­ро­нил её

во сыром бору,

во сыром бору

под ко­ло­дою,

под ко­ло­дою,

под ду­бо­вою...

(27)Я не­воль­но перевёл взгляд туда, куда смот­рел маль­чик. (28)Сне­го­вая до­ро­га сбе­га­ла в овраг между за­ин­де­ве­лы­ми ку­ста­ми ореш­ни­ка. (29)За овра­гом, за со­ло­мен­ны­ми кры­ша­ми ови­нов вился струй­ка­ми к се­рень­ко­му, за­стен­чи­во­му небу дым из печей. (30)Тоска была в гла­зах у маль­чи­ка  — тоска по такой вот косой избе, ко­то­рой у него нет, по ши­ро­ким лав­кам вдоль стен, по трес­нув­ше­му и скле­ен­но­му бу­ма­гой окош­ку, по за­па­ху го­ря­че­го ржа­но­го хлеба с при­го­рев­ши­ми к донцу уголь­ка­ми.

(31)Я по­ду­мал: как мало в конце кон­цов нужно че­ло­ве­ку для сча­стья, когда сча­стья нет, и как много нужно, как толь­ко оно по­яв­ля­ет­ся.

(32)С тех пор я по­м­но­гу живал в де­ре­вен­ских избах и по­лю­бил их за туск­лый блеск бре­вен­ча­тых стен, запах золы и за их су­ро­вость. (33)Она была срод­ни таким зна­ко­мым вещам, как клю­че­вая вода, лу­кош­ко из лыка или не­взрач­ные цветы кар­тош­ки.

(34)Без чув­ства своей стра­ны  — осо­бен­ной, очень до­ро­гой и милой в каж­дой её ме­ло­чи  —нет на­сто­я­ще­го че­ло­ве­че­ско­го ха­рак­те­ра. (35)Это чув­ство бес­ко­рыст­но и на­пол­ня­ет нас ве­ли­ким ин­те­ре­сом ко всему. (36)Алек­сандр Блок на­пи­сал в дав­ние тяжёлые годы:

Рос­сия, нищая Рос­сия,

Мне избы серые твои,

Твои мне песни вет­ро­вые  —

Как слёзы пер­вые любви!

(37)Блок был прав, ко­неч­но. (38)Осо­бен­но в своём срав­не­нии. (39)По­то­му что нет ни­че­го че­ло­веч­нее слёз от любви, нет ни­че­го, что бы так силь­но и слад­ко раз­ры­ва­ло серд­це. (40)И нет ни­че­го омер­зи­тель­нее, чем рав­но­ду­шие че­ло­ве­ка к своей стра­не, её про­шло­му, на­сто­я­ще­му и бу­ду­ще­му, к её языку, быту, к её лесам и полям, к её се­ле­ни­ям и людям, будь они гении или де­ре­вен­ские са­пож­ни­ки.

(41)В те годы, во время служ­бы моей на са­ни­тар­ном по­ез­де, я впер­вые ощу­тил себя рус­ским до по­след­ней про­жил­ки. (42)Я слов­но рас­тво­рил­ся в на­род­ном раз­ли­ве, среди сол­дат, ра­бо­чих, кре­стьян, ма­сте­ро­вых.

(43)От этого было очень уве­рен­но на душе. (44)Даже война не бро­са­ла ни­ка­кой тре­вож­ной тени на эту уве­рен­ность. «(45)Велик Бог земли рус­ской,  — любил го­во­рить Ни­ко­ла­ша Руд­нев.  —(46)Велик гений рус­ско­го на­ро­да! (47)Никто не смо­жет со­гнуть нас в ба­ра­ний рог. (48)Бу­ду­щее  — за нами!»

(49)Я со­гла­шал­ся с Руд­не­вым. (50)В те годы Рос­сия пред­ста­ла пе­ре­до мной толь­ко в об­ли­ке сол­дат, кре­стьян, де­ре­вень с их скуд­ны­ми до­стат­ка­ми и щед­рым горем. (51)Впер­вые я уви­дел мно­гие рус­ские го­ро­да и фаб­рич­ные по­са­ды, и все они сли­лись сво­и­ми об­щи­ми чер­та­ми в моём со­зна­нии и оста­ви­ли после себя лю­бовь к тому ти­пич­но­му, чем они были на­пол­не­ны.

(По К. Г. Па­у­стов­ско­му*)

* Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич Па­у­стов­ский (1892–1968)  — из­вест­ный рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, клас­сик оте­че­ствен­ной ли­те­ра­ту­ры.

(1)Ан­дрей ро­дил­ся и рос в Ка­лу­ге. (2)На окра­и­не стоял бре­вен­ча­тый про­стор­ный дом. (3)Запах смолы не вы­вет­ри­вал­ся, не ухо­дил из него, хотя брёвна, из ко­то­рых он был сло­жен, были очень ста­рые.

(4)Когда при­хо­ди­ла весна, весь дом на­пол­нял­ся за­па­ха­ми земли, лист­вы, сада. (5)Ком­на­ты были про­хлад­ные, полы кра­ше­ные, чисто вы­мы­тые, а в рас­кры­тые окна бежал ветер.

(6)И те­перь, когда Ан­дрей стал взрос­лым, каж­дая новая весна несла ему эти не­за­бы­ва­е­мые за­па­хи его дет­ства  — земли, травы, ветра.

(7)Всё в мире от­кры­ва­ла Ан­дрею мать.

(8)«По­слу­шай, как тихо»,  — го­во­ри­ла она. (9)И он понял, что ти­ши­ну можно слу­шать.

(10)«Не за­жи­гай света, по­си­дим так»,  — про­си­ла она. (11)И он узнал, как хо­ро­шо по­су­мер­ни­чать и по­мол­чать вдвоём.

(12)Од­на­ж­ды позд­ней осе­нью они шли по лесу, по жёлтым лес­ным до­рож­кам. (13)Толь­ко выпал пер­вый снег  — тон­кий, ред­кий, слов­но не снег,

а из­мо­рось. (14)И вдруг мама ска­за­ла:

— По­смот­ри, берёзовые ли­стья как зо­ло­тые пя­та­ки на снегу. (15)Верно? (16)А кле­но­вые  — как будто след пти­чьей лапки. (17)А вот ду­бо­вый, рас­пла­стан­ный, по­гля­ди.

— (18)Как след мед­ве­дя!  — ска­зал Ан­дрей. (19)Мать от­ве­ти­ла ра­дост­ным сме­хом:

— Да, да! (20)Как будто мед­ведь прошёл!

(21)Да, ви­деть это, ра­до­вать­ся этому тоже на­учи­ла его она.

(22)Он не мог бы рас­ска­зать, как она вос­пи­ты­ва­ла его, он и не знал, что его «вос­пи­ты­ва­ют». (23)Од­на­ж­ды, вер­нув­шись из школы, он ска­зал:

— Мама, Елена Фёдо­ров­на го­во­рит: «Моск­вин, ты ведёшь себя при­мер­но, я по­ру­чаю тебе после уро­ков при­но­сить мне фа­ми­лии ребят, ко­то­рые плохо ведут себя на пе­ре­ме­не». (24)Что же мне де­лать? (25)Не стану я за­пи­сы­вать.

(26)Мать от­ве­ти­ла:

— От­че­го же? (27)Пиши! (28)Да толь­ко все­гда одну фа­ми­лию  —свою соб­ствен­ную.

(29)Ан­дрею стало ве­се­ло  — в самом деле, как хо­ро­шо и про­сто она при­ду­ма­ла.

(30)А в дру­гой раз было так. (31)Мать ра­бо­та­ла в саду  — она сама вы­ра­щи­ва­ла цветы: ран­ней вес­ной  — не­за­буд­ки, аню­ти­ны глаз­ки, летом  — розы и флок­сы, осе­нью  — астры и ге­ор­ги­ны.

(32)Вер­нув­шись из го­род­ско­го сада, где он играл с ре­бя­та­ми в ка­за­ки-раз­бой­ни­ки, Ан­дрей стоял и за­дум­чи­во гля­дел, как, сидя на кор­точ­ках, она ко­па­ет­ся в земле. (33)Оба мол­ча­ли.

(34)И вдруг, вски­нув на него глаза, она спро­си­ла с мяг­кой на­смеш­кой:

— А ты не устал сто­ять?

(35)Ему было тогда лет семь. (36)По­жа­луй, ни­ка­кой самый бес­по­щад­ный укор не за­пе­чат­лел­ся бы в его па­мя­ти так глу­бо­ко, как эти на­смеш­ли­вые слова.

(37)Од­на­ж­ды она рас­ска­за­ла Ан­дрею ис­то­рию ан­глий­ско­го ка­пи­та­на Скот­та, ко­то­рый от­крыл Южный полюс на пят­на­дцать дней позже нор­веж­ца Амунд­се­на. (38)Ан­дрея долго не остав­ля­ла мысль о том, как они шли об­рат­но  — пя­те­ро дру­зей по снеж­ной пу­сты­не на отя­же­лев­ших лыжах, об­ма­ну­тые в своей на­деж­де, в своей мечте. (39)По­ду­мать толь­ко: опоз­дать на пят­на­дцать дней!

(40)Он видел ка­пи­та­на, ко­то­рый, лёжа в па­лат­ке, око­че­нев­шей рукой вы­во­дил на бу­ма­ге по­след­ние слова дру­зьям и род­ным. (41)Их нашли мёрт­вы­ми. (42)Ка­жет­ся, через год. (43)Они ле­жа­ли так, как их за­ста­ла смерть,  — об­ма­ну­тые, обес­си­лен­ные, но не сдав­ши­е­ся. «(44)Тогда не было самолётов,  — думал Ан­дрей.  — (45)Я бы сел на самолёт и по­ле­тел бы к ним. (46)Я при­зем­лил­ся бы и  — вот она, па­лат­ка, я бегу, бегу туда, ноги вяз­нут

в снегу…»

— (47)Ка­пи­тан Скотт,  — го­во­рил он дрог­нув­шим го­ло­сом,  — вы спа­се­ны! (48)Я со­вет­ский лётчик! (49)Я при­ле­тел за вами!

— (50)Как я рад!  — от­ве­ча­ла за ка­пи­та­на Скот­та мама. (51)Этот ответ ка­зал­ся Ан­дрею лег­ко­мыс­лен­ным, он ожи­дал слов более вы­со­ких, кра­си­вых, тор­же­ствен­ных, а всё же он ра­до­вал­ся, что она так быст­ро, так легко вошла

в игру, не при­ди­ра­ет­ся, не го­во­рит: «Тогда ещё не было со­вет­ских лётчи­ков»,  — нет, ей ни­че­го не надо объ­яс­нять.

— (52)По­мо­ги­те моим дру­зьям,  — го­во­рит она.  — (53)Они вели себя му­же­ствен­но!

(54)Да, да! (55)Имен­но так дол­жен был от­ве­чать ка­пи­тан! (56)Пер­вое его слово не о себе  — о дру­зьях!

(57)И Ан­дрей давал от­важ­ным ис­сле­до­ва­те­лям ле­кар­ства, сажал их

в самолёт, и они ле­те­ли вы­со­ко над бес­край­ней снеж­ной рав­ни­ной.

(58)Проснув­шись утром, Ан­дрей слы­шал:

— Здрав­ствуй, милый!

(59)Так го­во­ри­ла она и про­во­ди­ла рукой по его щеке. (60)И звук этого го­ло­са он вы­зы­вал в своей па­мя­ти вся­кий раз, когда ему бы­ва­ло труд­но, уже много вре­ме­ни спу­стя после её смер­ти. (61)«Здрав­ствуй!»  — это слово озна­ча­ло, что на­чи­нал­ся день, что они будут вме­сте. (62)И сей­час, уже взрос­лым, уви­дев чашку с мо­ло­ком, он вспо­ми­нал ту, белую в крас­ных го­ро­ши­нах чашку, ко­то­рая ждала его когда-то на ку­хон­ном столе. (63)Придя из школы, он оста­нав­ли­вал­ся у по­ро­га и пе­ре­обу­вал­ся, чтобы не на­сле­дить

в ком­на­тах. (64)И го­ря­чая плита, и по­трес­ки­ва­нье дров, и чашка с мо­ло­ком,

и про­стое слово «Здрав­ствуй!»  — всё это на­пол­ня­ло его ощу­ще­ни­ем покоя.

(По Ф. А. Ви­гдо­ро­вой*)

* Фрида Аб­ра­мов­на Ви­гдо­ро­ва (1915—1965)  — со­вет­ская пи­са­тель­ни­ца, жур­на­лист.

(1)В сол­неч­ный день я при­е­хал в ста­рин­ный посёлок Гусь-Же­лез­ный по­лю­бо­вать­ся на озеро, ис­ку­пать­ся, по­пла­вать в нём. (2)До­е­хал до речки, под­нял­ся на бугор, гля­нул и... (3)О ужас! (4)Нет озера. (5)По ши­ро­кой впа­ди­не, окаймлённой даль­ней опуш­кой быв­ше­го при­бреж­но­го леса, текла, из­ви­ва­ясь, узкая, ме­ста­ми пе­ре­сы­ха­ю­щая ре­чуш­ка. (6)И ста­рин­ной пло­ти­ны, вы­со­кой, кир­пич­ной, с чу­гун­ны­ми шлю­за­ми, в тёмных ка­зе­ма­тах ко­то­рой, по пре­да­нию, раз­бой­ная бра­тия че­ка­ни­ла фаль­ши­вые день­ги, тоже не было. (7)Шлюзы, ре­гу­ли­ро­вав­шие сток, убра­ли, за­сы­па­ли  — и за­тя­ну­ло озеро тиной да ряс­кой. (8)На месте этом про­хо­ди­ла те­перь обык­но­вен­ная до­рож­ная на­сыпь; до­ро­га де­ла­ла кру­той по­во­рот, оги­ба­ла белый двух­этаж­ный бар­ский дом, по­хо­жий на длин­ную ка­зар­му, за­ло­ман­ный чах­лый парк и снова вы­ры­ва­лась на про­стор.

(9)Глав­ный врач дет­ско­го са­на­то­рия, раз­мещённого в бар­ском доме, по­ка­зал мне дав­ние фо­то­гра­фии этого ис­чез­нув­ше­го озера, вы­со­кой кир­пич­ной пло­ти­ны, тор­го­вых рядов с до­и­сто­ри­че­ски­ми пор­ти­ка­ми, он водил по внут­рен­ним по­ко­ям огром­но­го дома, за­но­во пе­ре­го­ро­жен­но­го, при­спо­соб­лен­но­го для иных на­доб­но­стей. (10)Пе­ре­дел­ка и ре­монт когда-то вы­пол­не­ны были на­спех: по­ло­ви­цы скри­пят и хля­ба­ют под но­га­ми, двери пе­ре­ко­ше­ны, в окон­ные рамы за­ду­ва­ет све­жий ве­те­рок.

  — (11)Со­хра­ни­лась хоть одна ком­на­та от дав­не­го вре­ме­ни?  —

спро­сил я.  — (12)С по­ла­ми, две­ря­ми и ок­на­ми?

  — (13)Полы, двери и про­чее  — всё по­рас­та­щи­ли. (14)А вот стены и по­то­лок со­хра­ни­лись в одном месте. (15)Идёмте, по­ка­жу.

(16)Он ввёл меня в зал, ка­жет­ся, в те­пе­реш­нюю сто­ло­вую, с бе­лы­ми стро­ги­ми пи­ляст­ра­ми, с леп­ным по­тол­ком.

  — (17)Полы здесь были, го­во­рят, из на­бор­но­го пар­ке­та, двери из оре­хо­во­го де­ре­ва с брон­зо­вой ин­кру­ста­ци­ей, люст­ра по­зо­ло­чен­ная ви­се­ла.

  — (18)Жалко,  — го­во­рю,  — что не со­хра­ни­лось всё это.

  — (19)О чём жа­леть? (20)Ар­хи­тек­тур­ной цен­но­сти этот дом не имеет,  — ска­зал док­тор.

(21)Я взгля­нул на него с удив­ле­ни­ем. (22)Не шутит ли? (23)Нет, смот­рит прямо в глаза, даже с каким-то вы­зо­вом. (24)За­ди­ри­стый хо­хо­лок на лы­се­ю­щем лбу то­пор­щит­ся, как пе­ту­ши­ный гре­бе­шок.

  — (25)Как не имеет цен­но­сти?  — го­во­рю.  — (26)Это ж дом! (27)Боль­шой, креп­кий, кра­си­вый, пол­ный когда-то до­ро­го­го убран­ства.

  — (28)Бар­ские покои, и боль­ше ни­че­го. (29)Таких в Рос­сии ты­ся­чи.

  — (30)Так ведь и на­ро­ду на­ше­му при­го­ди­лись бы такие покои.

  — (31)Людям нашим нужны дру­гие цен­но­сти. (32)Вы ещё храм по­жа­лей­те. (33)Те­перь это модно.

  — (34)А что, не жаль храма?

  — (35)И храм цены не имеет. (36)Ар­хи­тек­ту­ра пу­та­ная. (37)Спе­ци­а­ли­сты при­ез­жа­ли, го­во­рят  — эк­лек­ти­ка. (38)Потом, прав­да, всё-таки вос­ста­но­ви­ли храм этот.

  — (39)И парка не жаль?

  — (40)Парк  — при­ро­да, и боль­ше ни­че­го. (41)В одном месте уба­ви­лось, в дру­гом при­ба­ви­лось. (42)В любую ми­ну­ту его на­са­дить можно.

(43)Мы сто­я­ли возле окна, внизу под нами рас­ки­нул­ся об­шир­ный посёлок.

  — (44)Смот­ри­те,  — го­во­рю,  — сколь­ко домов. (45)При­лич­ные дома, боль­шин­ство новых.

  — (46)Здесь живёт в ос­нов­ном тор­го­вый люд, кто чем тор­гу­ет, ра­бо­ты хва­та­ет.

  — (47)Вот и хо­ро­шо,  — го­во­рю.  — (48)Уве­ли­чил­ся посёлок за пол­ве­ка?

  — (49)Уве­ли­чил­ся.

  — (50)А те­перь по­ду­май­те вот о чём: рань­ше, ну хоть ещё в трид­ца­тые годы, здесь мень­ше жило на­ро­ду, но успе­ва­ли не толь­ко свои ра­бо­чие дела де­лать. (51)Ещё и пло­ти­ну чи­ни­ли, озеро в бе­ре­гах дер­жа­ли и парк оби­ха­жи­ва­ли. (52)А те­перь что ж, вре­ме­ни на это не хва­та­ет или же­ла­ния нет?

  — (53)А это,  — го­во­рит,  — зна­ко­мый мотив. (54)Это всё ваше пи­са­тель­ское вор­ча­ние. (55)Что озеро спу­сти­ли  — это вы за­ме­ти­ли. (56)Что над каж­дой кры­шей те­ле­ви­зи­он­ная та­рел­ка по­став­ле­на  — этого вы не за­ме­ча­е­те.

(57)Спо­рить с ним труд­но, почти не­воз­мож­но: до­во­ды ваши он не слу­ша­ет, толь­ко глаза на­вост­рит, тряхнёт го­ло­вой и чешет без за­пин­ки, как будто до­клад чи­та­ет…

  — (58)Есть пи­са­те­ли-пат­ри­о­ты. (59)Их книги чи­та­ют, филь­мы по книж­кам их смот­рят на­рав­не с фут­бо­лом и хок­ке­ем, по­то­му что яркие, не­за­бы­ва­е­мые об­ра­зы. (60)А есть пи­са­те­ли-вор­чу­ны, ко­то­рые всем не­до­воль­ны. (61)И всё им что-то надо. (62)Вот од­но­го та­ко­го ле­чи­ли, а он нас же, ме­ди­ков, опо­зо­рил в своём по­след­нем со­чи­не­нии. (63)За что, спра­ши­ва­ет­ся?

(64)Да, не раз вспо­мя­нешь в даль­ней до­ро­ге бес­смерт­но­го пи­са­те­ля земли рус­ской Ни­ко­лая Ва­си­лье­ви­ча Го­го­ля: «Рос­сия такая уж стра­на  — стоит вы­сме­ять од­но­го око­ло­точ­но­го над­зи­ра­те­ля, как вся по­ли­ция оби­дит­ся».

(По Б. А. Мо­жа­е­ву*)

* Борис Ан­дре­евич Мо­жа­ев (1923—1996)  — со­вет­ский и рос­сий­ский пи­са­тель.

(1)Вол­ну­ю­щая это вещь  — ощу­тить ве­ли­кую этику, дав­шую миру бес­смерт­ных ге­ро­ев, в по­ве­де­нии и об­ра­зе мыш­ле­ния окру­жа­ю­щих нас се­год­ня «обык­но­вен­ных» людей. (2)Но чтобы по­чув­ство­вать это, нужны уси­лия мысли и серд­ца: в по­то­ке дней, в по­вто­ря­ю­щих­ся ме­ло­чах ино­гда утра­чи­ва­ет­ся ощу­ще­ние со­ци­аль­ной объёмно­сти жизни, на­чи­на­ешь вос­при­ни­мать её не сте­рео­ско­пи­че­ски, а в со­вер­шен­но ис­кус­ствен­ном, ме­ха­ни­че­ском де­ле­нии на «буд­нич­ное се­год­ня» и «ле­ген­дар­ное по­за­вче­ра». (3)В «буд­нич­ном се­год­ня» живёт будто бы ничем не за­ме­ча­тель­ный че­ло­век: со­слу­жи­вец, по­пут­чик, сосед по даче, а в «ле­ген­дар­ном по­за­вче­ра» жили Томас Мор, Кам­па­нел­ла, де­каб­ри­сты, герои ре­во­лю­ции. (4)И та ми­ну­та, когда в «обык­но­вен­ном» со­вре­мен­ни­ке узнаёшь черты ле­ген­дар­но­го героя, даёт урок муд­ро­сти.

(5)Для Ра­ди­ще­ва выс­шая ра­дость, как из­вест­но, со­сто­я­ла в том, чтобы «со­участ­ни­ком быть во бла­го­ден­ствие себе по­доб­ных».

(6)И вот эти самые, ка­за­лось бы, му­зей­но-ве­ли­ча­вые слова я услы­шал од­на­ж­ды от дет­ско­го хи­рур­га, док­то­ра ме­ди­цин­ских наук В. И. Фран­це­ва, и от­но­си­лись они не к ле­ген­дар­ной, отдалённой от нас сто­ле­ти­я­ми лич­но­сти, а к ра­бо­че­му-ле­каль­щи­ку Сер­гею Сте­па­но­ви­чу Пав­ло­ву. (7)Он со­здал уни­каль­ный хи­рур­ги­че­ский ин­стру­мент, по­мо­га­ю­щий при опе­ра­ци­ях на серд­це,  — ин­стру­мент, ко­то­рый до этого хо­ро­шо де­ла­ли толь­ко в Ан­глии, где мы и по­ку­па­ли его.

(8)Раз­ме­ры ин­стру­мен­та, его суть Пав­лов узнал от ин­же­не­ра, сына ко­то­ро­го опе­ри­ро­ва­ли в одной из мос­ков­ских кли­ник. (9)Пав­лов ра­бо­тал над ин­стру­мен­том ве­че­ра­ми и по вы­ход­ным дням в те­че­ние ряда лет. (10)Когда с ним за­го­во­ри­ли о де­неж­ном воз­на­граж­де­нии, ибо цен­ность его ра­бо­ты из­ме­ря­лась не толь­ко исцелёнными жиз­ня­ми, но и сэко­ном­лен­ным го­су­дар­ству зо­ло­том, Пав­лов от­ве­тил: «Лучше по­ка­жи­те мне двух че­ло­век, ко­то­рым помог мой ин­стру­мент».

(11)Имен­но эти его слова, на­пом­нив «му­зей­ную» фразу Ра­ди­ще­ва, со­об­ща­ли со­бы­тию ле­ген­дар­ное осве­ще­ние, от­кры­ва­ли ту объёмность ви­де­ния, без ко­то­рой со­бы­тие это фи­ло­соф­ски не­по­нят­но.

(12)Твор­че­ская ли лич­ность Пав­лов? (13)Во­прос ри­то­ри­че­ский!

(14)А вот че­ло­век, ни­че­го уди­ви­тель­но­го, яр­ко­го не со­здав­ший, «самый-самый обык­но­вен­ный»,  — ну, обык­но­вен­нее не бы­ва­ет!  — твор­че­ская ли он лич­ность? (15)От­ве­тить на это слож­нее.

(16)Что такое твор­че­ство? (17)Самый рас­про­странённый ответ: твор­че­ство  — это рож­де­ние чу­дес­ной но­виз­ны, по­яв­ле­ние новых ве­ли­ких ху­до­же­ствен­ных и ма­те­ри­аль­ных цен­но­стей, ко­то­рые укра­ша­ют мир. (18)Имен­но так от­ве­ча­ют и мно­гие фи­ло­со­фы, и боль­шин­ство «обык­но­вен­ных» людей, не­фи­ло­со­фов, за­ду­мы­ва­ю­щих­ся над соб­ствен­ной жиз­нью, над тем, что они могут дать миру.

(19)А между тем в этом от­ве­те есть глу­бо­чай­шее за­блуж­де­ние. (20)Оно ста­нет по­нят­ным, если во­об­ра­зить трёхмил­ли­ард­ное че­ло­ве­че­ство раз­делённым на две не­рав­ные части: не­боль­шую  — из­бран­ных людей, одарённых Бо­жьей ис­крой, об­ла­да­ю­щих боль­ши­ми, яр­ки­ми та­лан­та­ми, ко­то­рые дей­стви­тель­но укра­ша­ют мир, ра­ду­ют нас кни­га­ми, сим­фо­ни­я­ми, на­уч­ны­ми от­кры­ти­я­ми. (21)И рядом  — его боль­шая часть, со­сто­я­щая из «обык­но­вен­ных», «ря­до­вых» людей. (22)Им будто бы и не дано рож­дать ту самую чу­дес­ную но­виз­ну, ко­то­рая со­пря­же­на у нас с самим по­ни­ма­ни­ем твор­че­ства.

(23)Од­на­ко слова «твор­че­ская лич­ность» по су­ще­ству тав­то­ло­гия. (24)Если лич­ность  — то не­пре­мен­но твор­че­ская! (25)Твор­че­ство воз­мож­но и в самой скром­ной, самой буд­нич­ной форме. (26)Это может быть слово, это может быть улыб­ка, ко­то­рая несёт кому-то ра­дость. (27)Я думаю, что и до­маш­няя хо­зяй­ка, ко­то­рая со­об­щи­ла дому какой-то оба­я­тель­ный уклад,  — она тоже тво­рец. (28)И во­ди­тель ав­то­бу­са, ко­то­рый, видя, что в ма­ши­не много ста­рых людей, ведёт её осо­бен­но бе­реж­но,  — и он тво­рец.

(29)И учи­тель, ко­то­рый вхо­дит в класс с такой глу­бо­кой го­тов­но­стью пе­ре­дать луч­шее, что у него есть за душой, детям, что они это ощу­ща­ют как бы рас­творённым в воз­ду­хе,  — он тво­рец, не­со­мнен­но…

(30)Людей без­дар­ных  — без дара  — не бы­ва­ет. (31)Лич­но­стя­ми, как и по­эта­ми, не рож­да­ют­ся. (32)Ими де­ла­ют­ся, как ора­то­ра­ми и сол­да­та­ми. (33)А точ­нее, и рож­да­ют­ся, и де­ла­ют­ся.

(По Е. М. Бо­га­ту*)

* Ев­ге­ний Ми­хай­ло­вич Богат (1923—1985)  — со­вет­ский жур­на­лист, пи­са­тель.

(1)Был осен­ний се­рень­кий день в конце ли­сто­па­да. (2)И се­рень­кое на­стро­е­ние. (3)Я пришёл в Ти­ми­ря­зев­ский парк про­гу­лять­ся.

(4)Пу­стын­но было в парке и тихо. (5)И вдруг из леса через до­ро­гу в пяти шагах от меня про­сле­до­вал заяц. (6)Он не про­бе­жал, а мед­лен­но про­пры­гал мимо, удо­сто­ив меня лишь косым взгля­дом. (7)Не­вда­ле­ке от меня он оста­но­вил­ся, поскрёб за ухом длин­ной зад­ней ногой и тихо-мирно упры­гал в кусты. (8)Эко со­бы­тие, ска­же­те. (9)Од­на­ко на­стро­е­ние моё сразу пе­ре­ме­ни­лось. (10)Я шёл, по­сви­сты­вая, вспо­ми­нал зайца, пред­став­ляя, что он сей­час де­ла­ет. (11)Дома за чаем опять зайца вспом­нил. (12)И стало на душе хо­ро­шо и тепло.

(13)Яв­ле­ние это обыч­ное. (14)Пойдёшь с рюк­за­ком за город и, если ни­че­го жи­во­го за день не усмот­рел, воз­вра­ща­ешь­ся хоть и до­воль­ный ходь­бой, но всё-таки с ощу­ще­ни­ем, что чего-то важ­но­го не было. (15)Этим важ­ным может быть утка, с трес­ком и кря­ка­ньем взле­тев­шая из-под ног с ма­лень­ко­го пруда. (16)Это могут быть увле­ка­тель­ные, за­хва­ты­ва­ю­щие сцены по­един­ка двух ле­ту­нов  — лег­ко­кры­лой стре­ко­зы и длин­но­хво­стой со­ро­ки. (17)Или вдруг в би­нокль уви­дел: тру­до­лю­би­вый дятел тас­ка­ет птен­цам в дуп­лян­ку не ли­чи­нок, а со­зрев­шие ягод­ки зем­ля­ни­ки.

(18)Всё живое, тесно пе­ре­плетённое мно­же­ством свя­зей, яв­ля­ет собой чудо с на­зва­ни­ем Жизнь, очень воз­мож­но, един­ствен­ную в бес­край­ней Все­лен­ной. (19)Вся­кое про­яв­ле­ние жизни даёт ощу­ще­ние ра­до­сти бытия. (20)Из всех че­ло­ве­че­ских цен­но­стей глав­ная цен­ность  — сама жизнь с вос­хо­дом солн­ца, с об­ла­ка­ми, пе­ни­ем птиц, ква­ка­ньем ля­гу­шек, трю­ка­ньем сверч­ка и ше­ле­стом трав.

(21)Об­ра­зы при­ро­ды со­про­вож­да­ют людей с самой глу­бо­кой древ­но­сти. (22)Сцены охоты древ­ние люди оста­ви­ли нам в на­след­ство на сте­нах пещер, на кам­нях в виде ску­пых ца­ра­пин, изоб­ра­жа­ю­щих лосей, ка­ба­нов, туров. (23)Ны­неш­няя тех­ни­ка даёт воз­мож­ность уви­деть зве­рей и птиц в есте­ствен­ных крас­ках и об­ста­нов­ке. (24)Мы видим эпи­зо­ды их жизни, и в душе по­яв­ля­ет­ся тёплое чув­ство. (25)Они где-то есть, эти звери, они ещё бе­га­ют, рычат, пря­чут­ся или про­яв­ля­ют, как и мы, люди, лю­бо­пыт­ство…

(26)Желая ис­пы­тать это тёплое чув­ство, на го­род­ских эта­жах мы дер­жим кошек, собак, по­пу­га­ев, белок, рыбок в ак­ва­ри­уме. (27)Врачи го­во­рят, что по­гла­жи­ва­ние кошки или корм­ле­ние си­ни­цы с ла­до­ни це­ли­тель­ны для че­ло­ве­че­ской пси­хи­ки. (28)Заяц, встре­чен­ный в парке, ис­пра­вил моё на­стро­е­ние. (29)А сколь­ко слу­ча­ев, когда че­ло­ве­ка с жиз­нью свя­зы­ва­ет толь­ко ни­точ­ка об­ще­ния с со­ба­кой, с обык­но­вен­ны­ми во­ро­бья­ми или во­ро­на­ми!

(30)Быв­шая ра­бот­ни­ца нашей ре­дак­ции время от вре­ме­ни по те­ле­фо­ну до­кла­ды­ва­ет мне о жизни ворон во дворе, о том, что они любят есть, как без­оши­боч­но узна­ют её в массе людей.

(31)А ста­руш­ка у нас во дворе каж­дое утро носит во­ро­бьям крош­ки. (32)И я вижу ра­дость на лице жен­щи­ны, на­блю­да­ю­щей, как су­ет­ли­вые птич­ки под­би­ра­ют рас­сы­пан­ный корм. (33)Ино­гда мне ка­жет­ся: не при­ле­тят во­ро­бьи к её вы­хо­ду из подъ­ез­да, и ста­руш­ка умрёт от об­ры­ва по­след­ней ни­точ­ки, со­еди­ня­ю­щей её с жиз­нью. (34)Как-то мы раз­го­во­ри­лись с ней,

и она при­зна­лась, что ни разу не ви­де­ла в жизни, как про­ле­та­ют и кри­чат жу­рав­ли. (35)Я рас­ска­зал ей, как жу­рав­ли вес­ною тан­цу­ют, раз­бив­шись на пары, и кри­чат так, что го­ло­са их сли­ва­ют­ся в один тор­же­ству­ю­щий звук любви. (36)Ста­руш­ка слу­ша­ла вни­ма­тель­но и, про­ща­ясь, ска­за­ла три слова: «Какой вы счаст­ли­вый…» (37)Яс­но­по­лян­ский муд­рец писал то же самое

в днев­ни­ках: «Сча­стье  — это быть с при­ро­дой, ви­деть её, го­во­рить с ней».

(По В. М. Пес­ко­ву*)

* Ва­си­лий Ми­хай­ло­вич Пес­ков (1930—2013)  — со­вет­ский и рос­сий­ский пи­са­тель, жур­на­лист, фо­то­кор­ре­спон­дент, пу­те­ше­ствен­ник.

(1)И всё-таки у При­ро­ды как це­ло­го, как еди­но­го твор­ца есть свои лю­бим­цы, в ко­то­рые она при стро­и­тель­стве вкла­ды­ва­ет осо­бен­ное ста­ра­ние, ко­то­рые от­де­лы­ва­ет с осо­бен­ным тща­ни­ем и на­де­ля­ет осо­бен­ной вла­стью. (2)Таков, вне вся­ко­го со­мне­ния, и Бай­кал. (3)Не зря его на­зы­ва­ют жем­чу­жи­ной Си­би­ри. (4)Не будем сей­час го­во­рить о его бо­гат­ствах, это от­дель­ный раз­го­вор. (5)Бай­кал сла­вен и свят дру­гим: своей чу­дес­ной жи­во­твор­ной силой, духом не бы­ло­го, не про­шед­ше­го, как мно­гое ныне, а на­сто­я­ще­го, не­под­власт­но­го вре­ме­ни и пре­об­ра­зо­ва­ни­ям, ис­кон­но­го ве­ли­чия и за­по­вед­но­го мо­гу­ще­ства, духом са­мо­род­ной воли и при­тя­га­тель­ных ис­пы­та­ний.

(6)Вспо­ми­наю, как мы с то­ва­ри­щем моим, при­е­хав­шим ко мне в гости, долго шли и да­ле­ко ушли вдоль бе­ре­га по ста­рой Кру­го­бай­каль­ской до­ро­ге, од­но­му из самых кра­си­вых и ярких мест юж­но­го Бай­ка­ла. (7)Был ав­густ – луч­шее, самое бла­го­дат­ное время на Бай­ка­ле, когда на­гре­ва­ет­ся вода и бу­шу­ют раз­но­цве­тьем сопки, когда, ка­жет­ся, даже ка­мень цветёт, по­лы­хая крас­ка­ми. (8)Когда солн­це до блес­ка вы­све­чи­ва­ет снова вы­пав­ший снег на даль­них голь­цах в Са­я­нах, ко­то­рые пред­став­ля­ют­ся глазу во много раз ближе, чем они есть в дей­стви­тель­но­сти. (9)Когда уже и впрок за­пас­ся Бай­кал водой из та­ю­щих лед­ни­ков и лежит сыто, спо­кой­но, на­би­ра­ясь сил для осен­них штор­мов. (10)Когда щедро иг­ра­ет подле бе­ре­га под крики чаек рыба и когда на каж­дом шагу по до­ро­ге встре­ча­ет­ся то одна ягода, то дру­гая – то ма­ли­на, то смо­ро­ди­на, крас­ная и чёрная, то жи­мо­лость...

(11)А тут ещё и день вы­дал­ся ред­кост­ный: солн­це, без­вет­рие, тепло, воз­дух зве­нит, Бай­кал чист, и да­ле­ко в воде поблёски­ва­ют и пе­ре­ли­ва­ют­ся крас­ка­ми камни, на до­ро­гу то пахнёт на­гре­тым и гор­ча­щим от по­спе­ва­ю­ще­го раз­но­тра­вья воз­ду­хом с горы, то не­осто­рож­но донесёт про­хлад­ным и рез­ким ды­ха­ни­ем с озера.

(12)Всё, что от­пу­ще­но че­ло­ве­ку для впе­чат­ле­ний, в то­ва­ри­ще моём было очень скоро пе­ре­пол­не­но, и он, не в со­сто­я­нии уже боль­ше удив­лять­ся и вос­хи­щать­ся, за­мол­чал. (13)Я про­дол­жал го­во­рить. (14)Я рас­ска­зы­вал, как, впер­вые попав в сту­ден­че­ские годы на Бай­кал, был об­ма­нут про­зрач­но­стью воды и пы­тал­ся рукой до­стать с лодки ка­ме­шек, до ко­то­ро­го затем при за­ме­ре ока­за­лось боль­ше четырёх мет­ров. (15)То­ва­рищ при­нял этот слу­чай без­участ­но. (16)Не­сколь­ко уязв­лен­ный, я со­об­щил, что в Бай­ка­ле удаётся ви­деть и за сорок мет­ров – и, ка­жет­ся, при­ба­вил, но он и этого не за­ме­тил, точно в Москве-реке, мимо ко­то­рой он ездит в ма­ши­не, такое воз­мож­но сплошь и рядом. (17)Толь­ко тогда я до­га­дал­ся, что с ним: скажи ему, что мы за две­сти – три­ста мет­ров в глу­би­ну на двух­ко­пе­еч­ной мо­не­те чи­та­ем в Бай­ка­ле год че­кан­ки, – боль­ше, чем удивлён, он уже не уди­вит­ся.

(18)Он был полон, как го­во­рит­ся, с крыш­кой.

(19)Помню, его до­ко­на­ла в тот день нерпа. (20)Она редко под­плы­ва­ет близ­ко к бе­ре­гу, а тут, как по за­ка­зу, не­жи­лась на воде со­всем не­да­ле­ко, и, когда я, за­ме­тив, по­ка­зал на неё, у то­ва­ри­ща вы­рвал­ся гром­кий и дикий вскрик, и он вдруг при­нял­ся под­сви­сты­вать и под­ма­ни­вать, слов­но со­ба­чон­ку, нерпу ру­ка­ми. (21)Она, ра­зу­ме­ет­ся, тот­час ушла под воду, а то­ва­рищ мой в по­след­нем изум­ле­нии от нерпы и от себя опять умолк, и на этот раз на­дол­го. (22)Бай­кал, ка­за­лось бы, дол­жен по­дав­лять че­ло­ве­ка своим ве­ли­чи­ем и раз­ме­ра­ми – в нём всё круп­но, всё ши­ро­ко, при­воль­но и за­га­доч­но, а он, на­про­тив, воз­вы­ша­ет его. (23)Ред­кое чув­ство при­под­ня­то­сти и оду­хо­творённо­сти ис­пы­ты­ва­ешь на Бай­ка­ле, слов­но в виду веч­но­сти и со­вер­шен­ства и тебя кос­ну­лась тай­ная пе­чать этих вол­шеб­ных по­ня­тий, и тебя об­да­ло близ­ким ды­ха­ни­ем все­силь­но­го при­сут­ствия, и в тебя вошла доля ма­ги­че­ско­го сек­ре­та всего су­ще­го. (24)Ты уже тем, ка­жет­ся, от­ме­чен и вы­де­лен, что сто­ишь на этом бе­ре­гу, ды­шишь этим воз­ду­хом и пьёшь эту воду.

(25)Вер­нув­шись од­на­ж­ды с обыч­ной про­гул­ки, Л. Н. Тол­стой за­пи­сал: «Не­уже­ли может среди этой оба­я­тель­ной при­ро­ды удер­жать­ся в че­ло­ве­ке чув­ство злобы, мще­ния или стра­сти ис­треб­ле­ния себе по­доб­ных? (26)Всё не­доб­рое в серд­це че­ло­ве­ка долж­но бы, ка­жет­ся, ис­чез­нуть в при­кос­но­ве­нии с при­ро­дой – этим не­по­сред­ствен­ным вы­ра­же­ни­ем кра­со­ты и добра».

(По В. Г. Рас­пу­ти­ну*)

* Ва­лен­тин Гри­го­рье­вич Рас­пу­тин (1937–2015) – рус­ский со­вет­ский пи­са­тель и пуб­ли­цист, об­ще­ствен­ный де­я­тель; один из наи­бо­лее зна­чи­тель­ных пред­ста­ви­те­лей «де­ре­вен­ской прозы».

— (1)Танки пошли, лей­те­нант!  — крик­нул Щер­бак. (2)Саня Ма­леш­кин даже не успел со­об­ра­зить, что ему де­лать, как в на­уш­ни­ках раз­дал­ся от­ры­ви­стый и со­вер­шен­но не­зна­ко­мый голос ком­ба­та: «Вперёд!»

— (3)Вперёд!  — за­кри­чал Саня и при­лип к па­но­ра­ме.

(4)Вне­зап­но спра­ва и слева за­хло­па­ли пушки. (5)Вы­стре­лы зву­ча­ли резко и сухо, как будто где-то по­бли­зо­сти ко­ло­ли дрова. (6)Танк лей­те­нан­та До­ро­ни­на тоже начал стре­лять. (7)Саня при­ка­зал Щер­ба­ку отъ­е­хать в сто­ро­ну и от­крыть огонь.

(8)Саня, в сущ­но­сти, плохо по­ни­мал, что про­ис­хо­дит. (9)Ком­бат при­ка­зал не вы­ры­вать­ся вперёд и дви­гать­ся за тан­ка­ми в ста мет­рах. (10)Щер­бак же повис на хво­сте впе­ре­ди иду­щей ма­ши­ны. (11)Трид­цать­четвёрка шла зиг­за­га­ми, стре­ляя на ходу. (12)За ней тоже зиг­за­га­ми вёл са­мо­ход­ку Щер­бак. (13)Саня не видел поля боя: ме­ша­ла трид­цать­четвёрка. (14)Он при­ка­зал Щер­ба­ку от­стать или свер­нуть в сто­ро­ну. (15)Щер­бак, не от­ве­тив, про­дол­жал пле­стись за тан­ком.

(16)Вдруг су­ма­тош­но за­кри­ча­ли сол­да­ты-де­сант­ни­ки. (17)Саня мет­нул­ся к люку: ав­то­мат­чи­ки ска­ты­ва­лись с машин. (18)Перед са­мо­ход­кой на одной гу­се­ни­це вер­тел­ся танк. (19)Ме­ха­ник-во­ди­тель пы­тал­ся вы­ва­лить­ся из люка, но за что-то за­це­пил­ся, повис и тоже вер­тел­ся вме­сте с ма­ши­ной и дико кри­чал. (20)Из башни вы­рвал­ся ост­рый язык огня, окаймлённый чёрной ба­хро­мой, и танк за­во­лок­ло гу­стым смо­ли­стым дымом. (21)Ветер под­хва­тил дым и тёмным лох­ма­тым об­ла­ком по­та­щил по снегу в село.

«(22)Что же я стою? (23)Сей­час и нас так же...  — мельк­ну­ло в го­ло­ве Ма­леш­ки­на.  — (24)Надо дви­гать­ся...»

— (25)Вперёд, Щер­бак!

(26)Щер­бак по­вер­нул­ся к Ма­леш­ки­ну. (27)Саня не узнал сво­е­го во­ди­те­ля. (28)У него в эту ми­ну­ту лицо было без кро­вин­ки, слов­но вы­се­чен­ное из бе­ло­го камня.

— (29)Вперёд, Гриша! (30)Вперёд, милый! (31)Нель­зя сто­ять!  — упра­ши­вал Саня.

(32)Щер­бак не по­ше­ве­лил­ся. (33)Ма­леш­кин вы­та­щил из ко­бу­ры пи­сто­лет.

— (34)Вперёд, гад, сво­лочь, трус!  — кри­ча­ли на во­ди­те­ля на­вод­чик с за­ря­жа­ю­щим.

(35)Щер­бак смот­рел в дуло пи­сто­ле­та, и стра­ха на его лице не было. (36)Он про­сто не по­ни­мал, чего от него хотят. (37)Саня вы­ско­чил из ма­ши­ны, под­бе­жал к пе­ред­не­му люку и спо­кой­но при­ка­зал:

— За­во­ди, Щер­бак.

(38)Щер­бак по­слуш­но завёл. (39)Саня, пя­тясь, по­ма­нил его на себя. (40)Са­мо­ход­ка дви­ну­лась.

— (41)За мной!  — за­кри­чал млад­ший лей­те­нант Ма­леш­кин и, под­няв пи­сто­лет, по­бе­жал по снегу к селу.

(42)В эту ми­ну­ту Саня даже не по­ду­мал, что его легко и так про­сто могут убить. (43)Одна мысль свер­ли­ла его мозг: «Пока горит танк, пока дым  — вперёд, вперёд».

(44)В небо взле­те­ла зелёная ра­ке­та  — танки по­вер­ну­ли назад. (45)Ма­леш­кин не видел этой ра­ке­ты. (46)Он бежал не огля­ды­ва­ясь. (47)Он видел толь­ко село. (48)Там фа­ши­сты... (49)Их надо вы­бить! (50)Таков был при­каз. (51)И он этот при­каз вы­пол­нял.

(52)При­гнув­шись, он бежал и бежал. (53)Бе­жать по при­сы­пан­ной сне­гом пашне было очень тя­же­ло. (54)Ло­ми­ло спину, ру­баш­ка при­лип­ла к телу, пот за­ли­вал глаза. (55)«Толь­ко бы не упасть, толь­ко бы не упасть». (56)Он огля­нул­ся. (57)Са­мо­ход­ка на­сту­па­ла ему на пятки. (58)Саня по­бе­жал быст­рее.

— (59)Лей­те­нант, лей­те­нант!  — услы­шал он голос Щер­ба­ка.  — (60)Са­дись, я сам поеду. (61)Те­перь не страш­но.

…(62)За­кон­чил­ся бой. (63)Го­ре­ли вра­же­ские танки. (64)Пол­ков­ник Дей слез с танка и ехид­но спро­сил:

— А по­че­му вы, Ма­леш­кин, в село впе­ре­ди ма­ши­ны бе­жа­ли?

(65)Саня не знал, что от­ве­тить. (66)Ска­зать прав­ду  — зна­чит с го­ло­вой вы­дать Щер­ба­ка. (67)Пол­ков­ник Дей в ожи­да­нии от­ве­та с лю­бо­пыт­ством раз­гля­ды­вал Ма­леш­ки­на.

(68)Саня под­нял на пол­ков­ни­ка глаза и ви­но­ва­то улыб­нул­ся:

— Очень замёрз, то­ва­рищ пол­ков­ник, вот и по­бе­жал, чтоб со­греть­ся.

(69)По­ве­рил ли сло­вам Ма­леш­ки­на Дей, труд­но ска­зать. (70)Толь­ко вряд ли. (71)Он по­вер­нул­ся к Без­зу­б­це­ву и скри­пу­чим, же­лез­ным го­ло­сом при­ка­зал:

— Ком­бат, до­ло­жи­те в свой штаб, чтобы Ма­леш­ки­на пред­ста­ви­ли к Герою, а эки­паж  — к ор­де­нам.  — (72)И, уло­вив в гла­зах ком­ба­та удив­ле­ние, ещё жёстче про­скри­пел:

— Да, имен­но к Герою. (73)Если б не Ма­леш­кин, кто знает, чем бы всё это кон­чи­лось!

(74)Пол­ков­ник Дей резко по­вер­нул­ся и пошёл своей пры­га­ю­щей, пти­чьей по­ход­кой.

(По В. А. Ку­роч­ки­ну*)

* Вик­тор Алек­сан­дро­вич Ку­роч­кин (1923—1976)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель.

(1)Как и когда ро­ди­лась моя страсть к пу­те­ше­стви­ям, лю­бовь к при­ро­де, к своей земле?

(2)В го­лу­бые, ясные дни дет­ства мною вла­де­ла мечта о даль­них ски­та­ни­ях, о счаст­ли­вых ска­зоч­ных стра­нах. (3)На кры­льях во­об­ра­же­ния уно­сил­ся я да­ле­ко над землёю, подо мной про­плы­ва­ли снеж­ные горы, го­лу­бые моря и леса, се­реб­ря­ные реки и озёра. (4)С осо­бен­ным чув­ством смот­рел я на про­ле­тав­ших жу­рав­лей: птицы, их ра­дост­ная сво­бо­да ма­ни­ли меня. (5)Не­да­ром вес­ною, в дни пролёта птиц, с осо­бен­ной силой тя­ну­ло меня стран­ство­вать. (6)Вес­ною  — уже взрос­лым  — обыч­но от­прав­лял­ся я в самые далёкие и удач­ные пу­те­ше­ствия.

(7)Бы­ва­ло­го че­ло­ве­ка, меня и те­перь ра­дост­но вол­ну­ют, не­удер­жи­мо при­тя­ги­ва­ют об­шир­ные про­сто­ры род­ной рус­ской при­ро­ды. (8)Люди, не по­ры­ва­ю­щие связи с при­ро­дой, не могут по­чув­ство­вать себя впол­не оди­но­ки­ми. (9)Как в меч­та­тель­ном дет­стве, по-преж­не­му рас­крыт перед ними пре­крас­ный сол­неч­ный мир. (10)И, как в далёкие дни дет­ства, над го­ло­вою уста­ло­го пут­ни­ка, прилёгшего от­дох­нуть после уто­ми­тель­но­го по­хо­да, ко­лы­шут­ся белые и зо­ло­тые цветы, а вы­со­ко в небе кру­жит, вы­смат­ри­вая до­бы­чу, яст­реб. (11)Что видит он с не­бес­ной го­лу­бой вы­со­ты? (12)Быть может, за­пав­шим в зелёной меже бе­ло­го­ло­вым зай­чон­ком ви­дит­ся ему ма­лень­кий маль­чик с вы­го­рев­шей на солн­це от­кры­тою го­ло­вою?

(13)Я лежу в зелёной траве, вды­хаю влаж­ный запах земли и рас­те­ний, вижу, как по ко­лен­ча­тым стеб­лям вы­со­ких тра­ви­нок не­то­роп­ли­во дви­жут­ся на­се­ко­мые. (14)В вы­со­ком лет­нем небе по­вис­ло пу­ши­стое белое об­ла­ко. (15)Я при­щу­ри­ваю глаза, и мне ка­жет­ся, что плывёт по небу ска­зоч­ное белое чу­до­ви­ще на золочёных рас­пах­нув­ших­ся кры­льях.

(16)От­ле­жав­шись в па­ху­чей траве, на­лю­бо­вав­шись зо­ло­ти­сты­ми лет­ни­ми об­ла­ка­ми, не­движ­но за­стыв­ши­ми в не­бес­ном оке­а­не, с новым при­ли­вом сил под­ни­ма­юсь с тёплой ро­ди­мой земли, чтобы про­дол­жать свой путь среди цве­ту­ще­го мира.

(17)Скром­ная при­ро­да тех мест, где я провёл пер­вые годы моей со­зна­тель­ной жизни, не бли­ста­ла пыш­ною кра­сою. (18)Здесь не было ве­ли­че­ствен­ных гор и скал, окружённых об­ла­ка­ми, эф­фект­ных, со­блаз­ни­тель­ных для ху­дож­ни­ков, по­тря­са­ю­щих па­но­рам. (19)Это был обыч­ный рус­ский про­стор: поля, леса, де­рев­ни с со­ло­мен­ны­ми и де­ре­вян­ны­ми кров­ля­ми, по­рос­ши­ми бар­хат­ным мхом, с туск­лы­ми ма­лень­ки­ми окон­ца­ми, из ко­то­рых вы­гля­ды­ва­ли лица людей. (20)Едешь, едешь, бы­ва­ло, де­сят­ки вёрст, и как бы не из­ме­ня­ет­ся, почти не дви­жет­ся окру­жа­ю­щий тебя пей­заж. (21)Подчёрки­вая за­стыв­шую не­по­движ­ность июль­ско­го дня, поют, за­ли­ва­ясь, по­ле­вые куз­не­чи­ки. (22)Их тон­кий оглу­ши­тель­ный звон не­пре­рыв­но пре­сле­ду­ет пут­ни­ка, тихо бре­ду­ще­го вдоль на­ез­жен­ной, пыль­ной до­ро­ги. (23)Чу­дес­ным, пол­ным бур­ной ра­дост­ной жизни ка­зал­ся мне этот зна­ко­мый и род­ной мир.

(24)Ещё в годы ран­не­го дет­ства хра­нил я тай­ную мечту  — уви­деть и обой­ти мир. (25)С ве­ли­чай­шим увле­че­ни­ем от­да­вал­ся чте­нию книг, в ко­то­рых опи­сы­ва­лись по­хож­де­ния от­важ­ных охот­ни­ков-сле­до­пы­тов. (26)Во­об­ра­же­ние с не­обы­чай­ною силою пе­ре­но­си­ло меня в далёкие стра­ны. (27)За­крыв глаза, я пре­да­вал­ся страст­ным меч­та­ни­ям и уже видел себя пу­те­ше­ствен­ни­ком, ис­ка­те­лем при­клю­че­ний. (28)Я меч­тал о бу­ду­щих пу­те­ше­стви­ях, бес­печ­но и ве­се­ло про­ле­тая над рас­сти­лав­шей­ся подо мною лю­би­мой землёю.

(29)Опи­сан­ные в кни­гах по­дви­ги и при­клю­че­ния вол­но­ва­ли меня не­обы­чай­но. (30)От­ры­ва­ясь от книги, я как бы сво­и­ми гла­за­ми видел сталь­ные до­спе­хи, свер­ка­ю­щие шлемы, мечи  — вы­зван­ные во­об­ра­же­ни­ем ви­де­ния об­сту­па­ли меня, дей­стви­тель­ность ме­ша­лась под­час со сно­ви­де­ни­я­ми. (31)Во снах я видел опи­сан­ных в книге бо­га­ты­рей, страш­ных чу­до­вищ, сра­жал­ся с ними и по­беж­дал.

(32)Труд­но пред­ста­вить те­перь чу­дес­ную игру во­об­ра­же­ния, ко­то­рая вла­де­ла мною в дет­стве. (33)Коня с мо­чаль­ною гри­вой пред­став­лял я живым, го­ря­чим ска­ку­ном-ино­ход­цем. (34)Пламя и дым вы­ры­ва­ют­ся из нозд­рей коня, с се­реб­ря­ных удил па­да­ет кло­чья­ми пена. (35)Вы­стру­ган­ный из лу­чи­ны меч был на­сто­я­щий бо­га­тыр­ский меч-кла­де­нец. (36)С не­со­кру­ши­мою силою по­ра­жал я не­смет­ную вра­же­скую рать, под уда­ра­ми иг­ру­шеч­но­го меча сле­та­ли с вы­со­кой раз­рос­шей­ся кра­пи­вы пу­ши­стые вра­же­ские го­ло­вы. (37)Вра­же­ская рать ле­жа­ла по­вер­жен­ной на поле брани. (38)Вло­жив «окро­вав­лен­ный» меч в ножны, я гордо воз­вра­щал­ся в за­вет­ный свой уго­лок.

(39)Не­мно­гие из нас, взрос­лых, со­хра­ни­ли эту чу­дес­ную спо­соб­ность пре­об­ра­жать­ся. (40)Редки и счаст­ли­вы по­се­ща­ю­щие нас мгно­ве­ния, когда мы опять можем по­чув­ство­вать себя детьми. (41)В даль­них ски­та­ни­ях при встре­че с лю­без­ны­ми серд­цу лю­дь­ми пе­ре­жи­ваю я преж­нее сча­стье, по-преж­не­му креп­ко и ра­дост­но бьётся моё серд­це.

(По И. С. Со­ко­ло­ву-Ми­ки­то­ву*)

* Иван Сер­ге­е­вич Со­ко­лов-Ми­ки­тов (1892—1975)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель и жур­на­лист, автор по­ве­стей и рас­ска­зов, пу­те­вых очер­ков о при­ро­де, пу­те­ше­стви­ях и людях труда.

— (1)Кто ты?

— (2)Че­ло­век.

— (3)Какой че­ло­век? (4)Чем от­ли­ча­ешь­ся от дру­гих?

— (5)Я таких-то ро­ди­те­лей сын, дочь, я ста­рый, я мо­ло­дой, я бо­га­тый, я бед­ный.

(6)Каж­дый из нас осо­бен­ный от всех дру­гих людей че­ло­век: муж­чи­на, жен­щи­на, ста­рик, маль­чик, де­воч­ка; и в каж­дом из нас, осо­бен­ном че­ло­ве­ке, живёт во всех одно и то же во всех ду­хов­ное су­ще­ство, так что каж­дый из нас вме­сте и Иван, и На­та­лья, и одно и то же во всех ду­хов­ное су­ще­ство.

(7)И когда мы го­во­рим: я хочу, то ино­гда это зна­чит то, что хочет этого Иван или На­та­лья,  — ино­гда же то, что хочет этого то ду­хов­ное су­ще­ство, ко­то­рое во всех одно. (8)Так что бы­ва­ет так, что Иван или На­та­лья хочет чего-ни­будь од­но­го, а ду­хов­ное су­ще­ство, ко­то­рое живёт в них, не хочет этого, а хочет со­всем дру­го­го.

(9)Кто-то под­хо­дит к двери. (10)Я спра­ши­ваю: «Кто там?» (11)От­ве­ча­ют: «Я».  — (12)«Кто я?»  — (13)«Да я»,  — от­ве­ча­ет тот, кто пришёл. (14)А пришёл кре­стьян­ский маль­чик. (15)Он удив­ля­ет­ся тому, что можно спра­ши­вать о том, кто это я. (16)Он удив­ля­ет­ся по­то­му, что чув­ству­ет в себе то еди­ное ду­хов­ное су­ще­ство, ко­то­рое одно во всех, и по­то­му удив­ля­ет­ся тому, что можно спра­ши­вать о том, что долж­но быть из­вест­но вся­ко­му.

(17)Го­во­рить, что то, что мы на­зы­ва­ем собою, есть толь­ко тело, что и мой разум, и моя душа, и моя лю­бовь  — всё толь­ко от тела,  — го­во­рить так всё равно, что го­во­рить, что то, что мы на­зы­ва­ем нашим телом, есть толь­ко та пища, ко­то­рой пи­та­ет­ся тело. (18)Прав­да, что тело моё  — это толь­ко пе­ре­де­лан­ная телом пища и что без пищи не было бы тела, но тело моё не пища. (19)Пища  — это то, что нужно для жизни тела, но не тело.

(20)То же и про душу. (21)Прав­да, что без моего тела не было бы того, что я на­зы­ваю душой, но всё-таки душа моя не тело.(22)Тело толь­ко нужно для души, но тело не душа. (23)Не было бы души, я бы и не знал, что такое моё тело.

(24)На­ча­ло жизни не в теле, а в душе.

(25)В каж­дом че­ло­ве­ке живут два че­ло­ве­ка: один сле­пой, те­лес­ный, а дру­гой зря­чий, ду­хов­ный. (26)Один  — сле­пой че­ло­век  — ест, пьёт, ра­бо­та­ет, от­ды­ха­ет, пло­дит­ся и де­ла­ет всё это, как заведённые часы. (27)Дру­гой  — зря­чий, ду­хов­ный че­ло­век  — сам ни­че­го не де­ла­ет, а толь­ко одоб­ря­ет или не одоб­ря­ет то, что де­ла­ет сле­пой, жи­вот­ный че­ло­век.

(28)Зря­чую, ду­хов­ную часть че­ло­ве­ка на­зы­ва­ют со­ве­стью. (29)Эта ду­хов­ная часть че­ло­ве­ка, со­весть, дей­ству­ет так же, как стрел­ка ком­па­са. (30)Стрел­ка ком­па­са дви­га­ет­ся с места толь­ко тогда, когда тот, кто несёт её, схо­дит с того пути, ко­то­рый она по­ка­зы­ва­ет. (31)То же и с со­ве­стью: она мол­чит, пока че­ло­век де­ла­ет то, что долж­но. (32)Но стоит че­ло­ве­ку сойти с на­сто­я­ще­го пути, и со­весть по­ка­зы­ва­ет че­ло­ве­ку, куда и на­сколь­ко он сбил­ся.

(33)Когда мы слы­шим про то, что че­ло­век сде­лал что-ни­будь дур­ное, мы го­во­рим: со­ве­сти у него нет.

(34)Что же такое со­весть?

(35)Со­весть  — это голос того еди­но­го ду­хов­но­го су­ще­ства, ко­то­рое живёт во всех.

(36)Со­весть  — это со­зна­ние того ду­хов­но­го су­ще­ства, ко­то­рое живёт во всех людях. (37)И толь­ко тогда, когда она такое со­зна­ние, она вер­ный ру­ко­во­ди­тель жизни людей. (38)А то часто люди счи­та­ют за со­весть не со­зна­ние этого ду­хов­но­го су­ще­ства, а то, что счи­та­ет­ся хо­ро­шим или дур­ным теми лю­дь­ми, с ко­то­ры­ми они живут.

(39)Голос стра­стей может быть гром­че го­ло­са со­ве­сти, но голос стра­стей со­всем дру­гой, чем тот спо­кой­ный и упор­ный голос, ко­то­рым го­во­рит со­весть. (40)И как ни гром­ко кри­чат стра­сти, они всё-таки ро­бе­ют перед тихим, спо­кой­ным и упор­ным го­ло­сом со­ве­сти. (41)Го­ло­сом этим го­во­рит то веч­ное, что живёт в че­ло­ве­ке.

(42)Фи­ло­соф И. Кант го­во­рил, что две вещи боль­ше всего удив­ля­ют его. (43)Одно  — это звёзды на небе, а дру­гое  — это закон добра в душе че­ло­ве­ка.

(44)Ис­тин­ное доб­рое в тебе самом, в твоей душе!

(По Л. Н. Тол­сто­му*)

* Лев Ни­ко­ла­е­вич Тол­стой (1828—1910)  — все­мир­но из­вест­ный рус­ский пи­са­тель, мыс­ли­тель и про­све­ти­тель.

(1)Па­мят­ни­ков ар­хи­тек­ту­ры в Москве уни­что­же­но более четырёхсот, так что я слиш­ком уто­мил бы вас, если бы взял­ся за пол­ное дос­ко­наль­ное пе­ре­чис­ле­ние. (2)Жалко и Су­ха­ре­ву башню, по­стро­ен­ную в XVII веке. (3)Про­бле­му объ­ез­да её ав­то­мо­би­ля­ми можно было ре­шить по-дру­го­му, по­жерт­во­вав хотя бы уг­ло­вы­ми до­ма­ми на Кол­хоз­ной (тогда) пло­ща­ди (уни­вер­маг, хо­зяй­ствен­ный ма­га­зин, книж­ный ма­га­зин). (4)Жалко и Крас­ные, и Три­ум­фаль­ные во­ро­та.

(5)А зна­е­те ли, что пло­щадь Пуш­ки­на укра­шал древ­ний Страст­ной мо­на­стырь? (6)Сло­ма­ли. (7)От­крыл­ся чёрно-серый уны­лый фасад. (8)Этим ли фа­са­дом долж­ны мы гор­дить­ся как до­сто­при­ме­ча­тель­но­стью Моск­вы? (9)Ни­ко­го не уди­вишь и скве­ром, и кон­церт­ным залом «Рос­сия» на месте Страст­но­го мо­на­сты­ря.

(10)Сорок лет стро­и­лось на на­род­ные день­ги (сбор по­жерт­во­ва­ний) гран­ди­оз­ное ар­хи­тек­тур­ное со­ору­же­ние − храм Хри­ста Спа­си­те­ля. (11)Он стро­ил­ся как па­мят­ник не­по­корённо­сти мос­ков­ской перед силь­ным вра­гом, как па­мят­ник по­бе­ды над На­по­лео­ном. (12)Ве­ли­кий рус­ский ху­дож­ник Ва­си­лий Су­ри­ков рас­пи­сы­вал его стены и своды. (13)Это было самое вы­со­кое и самое ве­ли­че­ствен­ное зда­ние в Москве. (14)Его было видно с лю­бо­го конца го­ро­да. (15)Зда­ние не древ­нее, но оно ор­га­ни­зо­вы­ва­ло на­ря­ду с ан­сам­блем Крем­ля ар­хи­тек­тур­ный центр нашей сто­ли­цы. (16)Сло­ма­ли... (17)По­стро­и­ли пла­ва­тель­ный бас­сейн. (18)И лишь в се­ре­ди­не де­вя­но­стых опять всем миром храм от­стро­и­ли за­но­во.

(19)Раз­ру­шая ста­ри­ну, мы все­гда об­ры­ва­ем корни.

(20)У де­ре­ва каж­дый ко­ре­шок, каж­дый кор­не­вой во­ло­сок на учёте, а уж тем более те кор­не­ви­ща, что ухо­дят в глу­бо­чай­шие во­до­нос­ные пла­сты. (21)Как знать, может быть, в мо­мент какой-ни­будь ве­ли­кой за­су­хи имен­но те, ка­за­лось бы, уже от­жив­шие, кор­не­ви­ща по­да­дут на­верх, где ли­стья, живую спа­си­тель­ную влагу.

(22)Ужас­ная судь­ба по­стиг­ла ве­ли­ко­леп­ное Са­до­вое коль­цо. (23)Пред­ставь­те себе на месте се­го­дняш­них мос­ков­ских буль­ва­ров голый и уны­лый ас­фальт во всю их огром­ную ши­ри­ну. (24)А те­перь пред­ставь­те себе на месте го­ло­го ши­ро­ко­го ас­фаль­та на Боль­шом Са­до­вом коль­це такую же зе­лень, как на уце­лев­ших буль­ва­рах.

(25)Ка­за­лось бы, в огром­ном про­дымлённом го­ро­де каж­дое де­ре­во долж­но со­дер­жать­ся на учёте, каж­дая ве­точ­ка до­ро­га. (26)И дей­стви­тель­но, са­жа­ем сей­час на тро­туа­рах липки, тра­тим на это много денег, уси­лий и вре­ме­ни. (27)Но росли ведь го­то­вые ве­ко­вые де­ре­вья. (28)Огром­ное зелёное коль­цо (Са­до­вое коль­цо!) обла­го­ра­жи­ва­ло Моск­ву. (29)Прав­да, что при де­ре­вьях про­ез­ды и спра­ва, и слева были бы поуже, как, до­пу­стим, на Твер­ском буль­ва­ре либо на Ле­нин­град­ском про­спек­те. (30)Но ведь ездят же там ав­то­мо­би­ли. (31)Кроме того, можно было устро­ить объ­езд­ные пути па­рал­лель­но Са­до­во­му коль­цу, тогда со­хра­ни­лось бы самое цен­ное, что может быть в боль­шом го­ро­де,  — живая зе­лень.

(32)Если го­во­рить стро­же и точ­нее, на месте уни­каль­но­го, пусть не­мно­го ар­ха­ич­но­го, пусть глу­бо­ко рус­ско­го, но тем-то и уни­каль­но­го го­ро­да Моск­вы по­стро­ен город сред­не­ев­ро­пей­ско­го типа, не вы­де­ля­ю­щий­ся ничем осо­бен­ным. (33)Город как город. (34)Даже хо­ро­ший город. (35)Но не боль­ше того.

(36)В самом деле, да­вай­те про­ведём но­во­го че­ло­ве­ка, ну хоть па­ри­жа­ни­на или бу­да­пешт­ца, по улице Твер­ской, по глав­ной улице Моск­вы. (37)Чем по­ра­зим его во­об­ра­же­ние, какой такой жем­чу­жи­ной зод­че­ства? (38)Каким таким сви­де­те­лем ста­ри­ны? (39)Вот те­ле­граф. (40)Вот го­сти­ни­ца. (41)Вот дом на углу Твер­ско­го буль­ва­ра, где кон­ди­тер­ский ма­га­зин. (42)Ви­де­ли па­ри­жа­нин и бу­да­пеш­тец по­доб­ные дома. (43)Ещё и по­луч­ше. (44)Ни­че­го не го­во­рю. (45)Хо­ро­шие, доб­рот­ные дома, но всё же ин­те­рес­ны не они, а имен­но па­мят­ни­ки: Кремль, Ко­ло­мен­ское, Ан­д­ро­ни­ков мо­на­стырь.

(По В. А. Со­ло­ухи­ну)

Вла­ди­мир Алек­се­е­вич Со­ло­ухин (1924−1997)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель и поэт, один из круп­ней­ших пред­ста­ви­те­лей «де­ре­вен­ской прозы».

(1)С ра­бо­ты в этот раз Нина воз­вра­ща­лась позд­но. (2)Дверь по­че­му-то ока­за­лась от­кры­той, в тёмной ком­на­те было хо­лод­но, плита не то­пи­лась; за сто­лом, по­ло­жив на клеёнку руки, си­де­ла Ев­ге­ния Ива­нов­на в ват­ни­ке и плат­ке, смот­ре­ла на хо­лод­ную плиту.

— (3)Что это вы в тем­но­те?  — спро­си­ла Нина.

(4)Ев­ге­ния Ива­нов­на не взгля­ну­ла в её сто­ро­ну.

(5)Нина вышла, раз­де­лась, при­ня­лась рас­тап­ли­вать плиту и всё огля­ды­ва­лась на Ев­ге­нию Ива­нов­ну  — та си­де­ла всё так же не­по­движ­но, из­ред­ка роняя:

— Вот беда-то, ба­тюш­ки…

(6)Нина по­до­шла, тро­ну­ла за плечо:

— Что с вами, тётя Женя?

(7)Ев­ге­ния Ива­нов­на мель­ком по­смот­ре­ла на Нину и опять уста­ви­лась на плиту:

— Вот беда-то…

(8)Нину тре­во­жи­ли не слова, а эта на­пряжённая поза и глаза, ко­то­рые ни­ку­да не смот­ре­ли, хотя были от­кры­ты. (9)Нина смот­ре­ла на ост­рый, стран­но из­ме­нив­ший­ся, вы­тя­ну­тый про­филь, и на неё дох­ну­ло лип­ким стра­хом.

— (10)Сей­час по­став­лю чай…

(11)Она чи­сти­ла кар­тош­ку, мыла её, ста­ви­ла на плиту и всё ду­ма­ла: где и какая беда? (12)Уж не пе­ре­да­ва­ли ли чего по радио? (13)Что-ни­будь про Ста­лин­град или Ле­нин­град?..

(14)И тут ей по­ка­за­лось, что Ев­ге­ния Ива­нов­на улыб­ну­лась, за­дох­нув­ший­ся голос за­бор­мо­тал бес­смыс­ли­цу. (15)Те­перь Нине стало по-на­сто­я­ще­му страш­но. (16)Она вы­скольз­ну­ла ти­хонь­ко в сени, от­ту­да  — во двор, по­бе­жа­ла к Ип­по­ли­тов­не.

— (17)Пойдёмте к нам. (18)Там тётя Женя чего-то… (19)Сидит… (20)Бор­мо­чет… (21)Она вроде не в себе. (22)Я боюсь…

(23)Крях­тя и по­ста­ны­вая, Ип­по­ли­тов­на под­ня­лась с по­сте­ли. (24)Ста­руш­ка пошла, дер­жась за стен­ки, пе­ре­хва­ты­ва­ясь ру­ка­ми. (25)Нина под­дер­жи­ва­ла её.

(26)Ев­ге­ния Ива­нов­на всё так же си­де­ла лицом к плите и даже не взгля­ну­ла на них.

— (27)Ты чего это, в одёже?  — с по­ро­га оклик­ну­ла Ип­по­ли­тов­на.

(28)А Ев­ге­ния Ива­нов­на будто и не слы­ша­ла. (29)Она толь­ко за­ело­зи­ла шер­ша­вы­ми ла­до­ня­ми по клеёнке, как будто сме­та­ла крош­ки.

(30)Ип­по­ли­тов­на по­до­шла, тя­же­ло опу­сти­лась на стул, взяла её за руки, по­тя­ну­ла к себе:

— Ай не­мо­жет­ся?..

(31)Ев­ге­ния Ива­нов­на осмыс­лен­но по­смот­ре­ла на неё, сдви­нув брови, как будто си­ли­лась и не могла по­нять обращённые к ней слова. (32)А потом опять страш­но оска­ли­лась  — то ли улыб­ну­лась, то ли со­би­ра­лась за­пла­кать,  — запёкши­ми­ся гу­ба­ми про­шеп­та­ла:

— Пом­нишь, сон-то страш­ный я ви­де­ла?  — (33)Она упала го­ло­вой на стол.  — (34)Мужа убили!.. (35)А Ко­люш­ка, сын  — без вести…

(36)Нина за­жа­ла рот рукой. (37)Ип­по­ли­тов­на по­сте­пен­но оправ­ля­лась от ис­пу­га, при­хо­ди­ла в себя и уже скреб­ла ма­лень­ки­ми пух­лы­ми ру­ка­ми по спине Ев­ге­нии Ива­нов­ны.

— (38)Ты по­го­ди… (39)Сразу-то не верь. (40)Ты по­го­ди… (41)По­хо­рон­ки-то кто пишет? (42)Пи­са­ри. (43)А они при шта­бах, там бумаг страсть сколь­ко… (44)Вот и по­пу­та­ли.

(45)А Ев­ге­ния Ива­нов­на со сто­ном пе­ре­ка­ты­ва­лась лбом по столу, во­ло­сы рас­сы­па­лись, липли к мок­рым щекам. (46)Вдруг она ото­рва­ла го­ло­ву от стола и за­мер­ла, вроде к чему-то при­слу­ши­ва­ясь. (47)По­ша­ри­ла в кар­ма­нах ват­ни­ка, вы­та­щи­ла бу­ма­гу, всхлип­ну­ла, по­да­ла Нине.

(48)Нина про­чи­та­ла. (49)Эта бу­ма­га была из во­ен­ко­ма­та, в ней зна­чи­лось, что ря­до­вой За­ва­лов Ни­ко­лай Ар­та­мо­но­вич погиб в де­каб­ре 1941 года, а млад­ший сер­жант Ни­ко­лай Ни­ко­ла­е­вич с но­яб­ря 1941 года чис­лит­ся в про­пав­ших без вести.

(50)И опять Ев­ге­ния Ива­нов­на стала пла­кать, при­пав го­ло­вой к столу.

— (51)Ну, так что?  — и тут на­шлась Ип­по­ли­тов­на.  — (52)Нюрку Ми­ло­ва­но­ву с Кир­пич­ной зна­ешь? (53)Пришёл мужик домой без ноги, а через месяц на него по­хо­рон­ка, сам и по­лу­чил… (54)Война боль­шая, людей-то сколь­ко, кого и по­пу­та­ют…

(55)Ев­ге­ния Ива­нов­на при­тих­ла, толь­ко из­ред­ка всхли­пы­ва­ла, смот­ре­ла и слу­ша­ла для по­след­ней ду­шев­ной за­цеп­ки, чтобы сми­рить пер­вое горе.

(56)А Нина ду­ма­ла о Луке из пьесы Горь­ко­го «На дне», про ко­то­ро­го го­во­ри­ли, что он жулик и вред­ный уте­ши­тель… (57)А Нина ви­де­ла его доб­ро­ту, ведь он один по­жа­лел умер­шую Анну. (58)И сей­час ду­ма­ла, что в жизни нель­зя без уте­ши­те­лей,иначе сло­ма­ет­ся душа; страш­ную прав­ду надо впус­кать по­сте­пен­но, при­дер­жи­вая её свя­той ложью, иначе душа не вы­дер­жит…

(59)Че­ло­ве­че­ская душа не ме­талл, она хруп­ка и ра­ни­ма…

(60)Ев­ге­ния Ива­нов­на, слов­но толь­ко что проснув­шись, об­ве­ла за­пав­ши­ми гла­за­ми ком­на­ту, и вдруг сжала ру­ка­ми го­ло­ву, за­пла­ка­ла.

(По М. В. Глуш­ко*)

* Мария Ва­си­льев­на Глуш­ко (1922—1993)  — со­вет­ская и укра­ин­ская пи­са­тель­ни­ца, сце­на­рист.

«(1)Зачем я от вре­ме­ни за­ви­сеть буду? (2)Пус­кай же лучше оно за­ви­сит от меня». (3)Мне часто вспо­ми­на­ют­ся эти гор­дые слова Ба­за­ро­ва. (4)Вот были люди! (5)Как они ве­ри­ли в себя! (6)А я, ка­жет­ся, на­сто­я­щим об­ра­зом в одно толь­ко и верю  — это имен­но в не­одо­ли­мую силу вре­ме­ни. «(7)Зачем я от вре­ме­ни за­ви­сеть буду?» (8)Зачем? (9)Оно не от­ве­ча­ет; оно не­за­мет­но за­хва­ты­ва­ет тебя и ведёт, куда хочет; хо­ро­шо, если твой путь лежит туда же, а если нет? (10)Со­зна­вай тогда, что ты идёшь не по своей воле, про­те­стуй всем своим су­ще­ством,  — оно всё-таки де­ла­ет по-сво­е­му. (11)Я в таком по­ло­же­нии и на­хо­дил­ся. (12)Время тяжёлое, глу­хое и су­мрач­ное со всех сто­рон охва­ты­ва­ло меня, и я со стра­хом видел, что оно по­ся­га­ет на самое для меня до­ро­гое, по­ся­га­ет на моё ми­ро­со­зер­ца­ние, на всю мою ду­шев­ную жизнь… (13)Гарт­ман го­во­рит, что «убеж­де­ния наши  — плод бес­со­зна­тель­но­го, а умом мы к ним лишь подыс­ки­ва­ем более или менее под­хо­дя­щие ос­но­ва­ния»; я чув­ство­вал, что там где-то, в этом не­уло­ви­мом бес­со­зна­тель­ном, шла тай­ная, пре­да­тель­ская, не­ве­до­мая мне ра­бо­та и что в один пре­крас­ный день я вдруг ока­жусь во вла­сти этого бес­со­зна­тель­но­го. (14)Мысль эта на­пол­ня­ла меня ужа­сом: я слиш­ком ясно видел, что прав­да, жизнь  — всё в моём ми­ро­со­зер­ца­нии, что, если я его по­те­ряю, я по­те­ряю всё.

(15)То, что про­ис­хо­ди­ло кру­гом, лишь укреп­ля­ло меня в убеж­де­нии, что страх мой не­на­пра­сен, что сила вре­ме­ни  — сила страш­ная и не по плечу че­ло­ве­ку. (16)Каким чудом могло слу­чить­ся, что в такой ко­рот­кий срок всё так из­ме­ни­лось? (17)Самые свет­лые имена вдруг по­туск­не­ли, на смену ста­ро­му по­ко­ле­нию яви­лось новое, и не ве­ри­лось: не­уже­ли эти  — всего толь­ко млад­шие бра­тья вче­раш­них?

(18)В ли­те­ра­ту­ре мед­лен­но, но не­пре­рыв­но шло общее за­во­ра­чи­ва­ние фрон­та, и шло вовсе не во имя каких-либо новых начал,  — о нет! (19)Дело было очень ясно: это было лишь ре­не­гат­ство*  — ре­не­гат­ство общее, мас­со­вое и, что всего ужас­нее, бес­со­зна­тель­ное. (20)Ли­те­ра­ту­ра тща­тель­но оплёвы­ва­ла в про­шлом всё свет­лое и силь­ное, но оплёвы­ва­ла на­ив­но, сама того не за­ме­чая, во­об­ра­жая, что под­дер­жи­ва­ет какие-то «за­ве­ты»; преж­нее чи­стое знамя в её руках давно уже об­ра­ти­лось в гряз­ную тряп­ку, а она с гор­до­стью несла эту опо­зо­рен­ную ею свя­ты­ню и звала к ней чи­та­те­ля; с мёртвым серд­цем, без огня и без веры, го­во­ри­ла она что-то, чему никто не верил…

(21)Я с при­сталь­ным вни­ма­ни­ем сле­дил за всеми этими пе­ре­ме­на­ми; обид­но ста­но­ви­лось за че­ло­ве­ка, так по­кор­но и бес­со­зна­тель­но иду­ще­го туда, куда его гонит время. (22)Но при этом я не мог не ви­деть и всей чу­до­вищ­ной урод­ли­во­сти моего соб­ствен­но­го по­ло­же­ния: от­ча­ян­но ста­ра­ясь стать выше вре­ме­ни (как будто это воз­мож­но!), не­до­вер­чи­во встре­чая вся­кое новое ве­я­ние, я об­ре­кал себя на мёртвую не­по­движ­ность; мне гро­зи­ла опас­ность об­ра­тить­ся в со­вер­шен­но «обес­смыс­лен­ную щепку» когда-то «по­бе­до­нос­но­го ко­раб­ля». (23)Я пу­тал­ся всё боль­ше в этом без­вы­ход­ном про­ти­во­ре­чии, за­глу­шая в душе горь­кое пре­зре­ние к себе.

(24)Я не бичую себя, по­то­му что тогда не­пре­мен­но начнёшь лгать и пре­уве­ли­чи­вать; но в этом-то нужно со­знать­ся,  — что такое на­стро­е­ние мало спо­соб­ству­ет ува­же­нию к себе. (25)За­гля­нешь в душу,  — так там хо­лод­но и темно, так гадко-жалок этот бес­силь­ный страх перед окру­жа­ю­щим!

(26)И ка­жет­ся тебе, что никто ни­ко­гда не пе­ре­жи­вал ни­че­го по­доб­но­го, что ты какой-то стран­ный урод, вы­бро­шен­ный на свет те­пе­реш­ним стран­ным, не­опре­делённым вре­ме­нем… (27)Тя­же­ло жить так. (28)Меня спа­са­ла толь­ко ра­бо­та; а ра­бо­ты мне, как зем­ско­му врачу, было много, осо­бен­но в по­след­ний год,  — ра­бо­ты тяжёлой и от­вет­ствен­ной. (29)Этого мне и нужно было; всем су­ще­ством от­дать­ся делу, со­вер­шен­но за­бы­вая свои стра­хи,  — вот была моя цель, смысл жизни.

*Ре­не­гат­ство  — от­ступ­ни­че­ство.

(По В. В. Ве­ре­са­е­ву*)

* Ви­кен­тий Ви­кен­тье­вич Ве­ре­са­ев (1867—1945)  — рус­ский и со­вет­ский пи­са­тель, пе­ре­вод­чик, ли­те­ра­ту­ро­вед.

(1)Над пись­мен­ным сто­лом висит фо­то­гра­фия отца: он без шапки, се­до­ва­тые во­ло­сы вьют­ся буйно и мо­ло­до над ши­ро­ким лбом, а глаза чуть при­щу­ре­ны, улы­ба­ют­ся на­смеш­ли­во и про­ни­ца­тель­но, всё видя, всё по­ни­мая… (2)Глаза у отца были тёмно синие, а на фо­то­гра­фии они со­всем чёрные, южные, очень живые.

(3)Ста­рые зна­ко­мые часто го­во­рят ма­те­ри:

− Дима стал очень похож на отца. (4)Вы­ли­тый Пётр Ан­дре­евич!

(5)Ва­ди­му при­ят­но это слы­шать: ему хо­чет­ся быть по­хо­жим на отца. (6)А Вера Фа­де­ев­на, улы­ба­ясь груст­но и сдер­жан­но, от­ве­ча­ет:

− Да, много об­ще­го есть…

(7)Отец погиб в на­ча­ле войны, в де­каб­ре сорок пер­во­го года. (8)Это была его тре­тья война, хотя про­фес­сия у отца была самая мир­ная − учи­тель. (9)По­след­ние пят­на­дцать лет он ра­бо­тал ди­рек­то­ром школы. (10)И‚ когда отец вме­сте с дру­ги­ми опол­чен­ца­ми уез­жал на фронт − это было в июле, на Бе­ло­рус­ском вок­за­ле, − про­во­жать его при­шло много учи­те­лей и школь­ной молодёжи. (11)Они сто­я­ли во­круг отца шум­ной, тес­ной тол­пой, го­во­ри­ли, пе­ре­би­вая друг друга, тёплые про­щаль­ные слова, а завуч, се­день­кая ста­руш­ка в очках, даже всплак­ну­ла, и отцу при­ш­лось уте­шать её.

(12)Сам он был спо­ко­ен, го­во­рил шут­ли­во:

− Я же с нем­ца­ми тре­тий раз встре­ча­юсь. (13)Тре­тий раз не страш­но…

(14)Ва­ди­му не­при­выч­но и стран­но было ви­деть отца в тяжёлых сол­дат­ских са­по­гах, со скат­кой ши­не­ли на плече, в пи­лот­ке. (15)Про­ща­ясь с Ва­ди­мом, отец ска­зал:

− Глав­ное − креп­ко ве­рить, сынок. (16)Это самое глав­ное в жизни. (17)Креп­ко ве­рить − зна­чит на­по­ло­ви­ну по­бе­дить. − (18)И, силь­но, по-муж­ски, сжав руку Ва­ди­ма, до­ба­вил впол­го­ло­са: − Мать бе­ре­ги! (19)Ты, брат, глава семьи те­перь, опора…

(20)Когда воз­вра­ща­лись с вок­за­ла, Вадим пер­вый раз взял маму под руку. (21)Всю до­ро­гу мол­чал. (22)Он думал о сло­вах отца: «Ты те­перь глава семьи, опора». (23)Зна­чит, он уже не маль­чик, а глава семьи, отец по­ру­чил ему бе­речь мать. (24)Отец и рань­ше, уез­жая в ко­ман­ди­ров­ку, го­во­рил Ва­ди­му на­ро­чи­то гром­ким и стро­гим го­ло­сом: «Смот­ри − маму бе­ре­ги!» (25)Се­год­ня он это же ска­зал тихо и на­звал маму не­обыч­но су­ро­во − мать… (26)Да, те­перь начнётся для Ва­ди­ма новая жизнь, пол­ная забот и от­вет­ствен­но­сти. (27)И Вадим раз­ду­мы­вал: когда же и с чего имен­но на­чи­нать ему эту новую жизнь?

(28)А на сле­ду­ю­щей не­де­ле «глава семьи» тай­ком от семьи пошёл в во­ен­ко­мат и по­про­сил­ся на фронт. (29)Ему от­ка­за­ли, так как у него ещё не было пас­пор­та, никто не по­ве­рил его сло­вам, что ему уже сем­на­дцать лет. (30)Об этой не­удач­ной по­пыт­ке он не ска­зал ни­ко­му.

(31)На­сту­пил сен­тябрь. (32)Вадим дол­жен был бы за­кан­чи­вать в этом году де­ся­тый класс. (33)Но за­ня­тий всё не было. (34)Он по­сту­пил в молодёжную по­жар­ную ко­ман­ду и два ме­ся­ца тру­дил­ся: ночью стоял на де­жур­стве, тушил за­жи­гал­ки, ловил ра­кет­чи­ков, а днём ра­бо­тал вме­сте со всей ко­ман­дой на дро­вя­ном скла­де, на раз­ных вок­за­лах, чаще всего на реч­ном − раз­гру­жал баржи с бо­е­при­па­са­ми. (35)Спать при­хо­ди­лось мало.

(36)Стоя осен­ней ночью у чер­дач­но­го окна в каком-ни­будь доме на По­лян­ке или на Ко­ро­вьем валу, глядя на вспыш­ки зе­ни­ток в небе и мгно­вен­но воз­ни­ка­ю­щие ро­зо­вые нити трас­си­ру­ю­щих пуль, Вадим про­ни­кал­ся новым ощу­ще­ни­ем: он был уже опо­рой не толь­ко семьи, но и всей своей улицы, всего рай­о­на, де­сят­ков, сотен семей, не­ви­ди­мо спя­щих или бодр­ству­ю­щих в кро­меш­ном мраке за­темнённого го­ро­да. (37)Он от­ве­чал за жизни тысяч людей, за це­лость их домов. (38)Позже, на фрон­те, это чув­ство от­вет­ствен­но­сти ещё боль­ше укре­пи­лось в нём, и уже не улица, не город, а вся стра­на, ка­за­лось ему, сто­я­ла за его спи­ной, и он был её опо­рой и от­ве­чал за её судь­бу.

(39)Вадим попал на фронт в тот ве­ли­кий год, когда со­кру­ши­тель­ные удары от­бра­сы­ва­ли врага всё даль­ше на запад. (40)Вадим участ­во­вал в раз­гро­ме гит­ле­ров­цев под Кор­су­нью и в ав­гу­стов­ском на­ступ­ле­нии под Яс­са­ми. (41)Стре­ми­тель­ный марш на Бу­ха­рест и потом через Тран­силь­ван­ские Альпы в Вен­грию, битва за Бу­да­пешт и кро­во­про­лит­ные бои у озера Ба­ла­тон, взя­тие Вены и осво­бож­де­ние Праги − вот путь, ко­то­рый прошёл Вадим со своим тан­ком по Ев­ро­пе.

(42)После по­бе­ды над Гер­ма­ни­ей тан­ко­вый полк, в ко­то­ром слу­жил Вадим, пе­ре­бро­си­ли на Даль­ний Во­сток. (43)На­ча­лась война с Япо­ни­ей − труд­ней­ший марш через без­вод­ную, сожжённую солн­цем пу­сты­ню и Хин­ган­ские горы, бои с са­му­рай­ски­ми бан­да­ми в Мань­чжу­рии и, на­ко­нец, Порт-Артур. (44)На краю ма­те­ри­ка, в го­ро­де рус­ской славы, за­вер­ши­ла Со­вет­ская Армия по­бе­до­нос­ный путь.

(45)Два во­ен­ных года за­ка­ли­ли Ва­ди­ма, на­учи­ли его раз­би­рать­ся в людях, на­учи­ли сме­ло­сти − быть силь­нее сво­е­го стра­ха. (46)Они по­ка­за­ли ему, на что спо­со­бен он, Вадим Белов. (47)На войне он на­учил­ся мно­го­му из того, что было не­об­хо­ди­мо не толь­ко для войны, но и про­сто для жизни. (48)На войне он уви­дел свой народ, узнал его стрем­ле­ния и ха­рак­тер и понял, что это его соб­ствен­ный ха­рак­тер, соб­ствен­ные стрем­ле­ния.

(По Ю. В. Три­фо­но­ву*)

* Юрий Ва­лен­ти­но­вич Три­фо­нов (1925—1981)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель.

(1)Хотя лей­те­нан­та Во­ло­ди­на тош­ни­ло и го­ло­ва его была как свин­цом на­ли­та, хотя он чув­ство­вал страш­ную сла­бость, у него под­ка­ши­ва­лись ноги и руки были слов­но чужие, он шёл сей­час к сво­е­му взво­ду, к селу, к по­зи­ци­ям, где ещё гре­мел бой. (2)Шёл, чтобы вы­пол­нить сол­дат­ский долг.

(3)За пылью, под­ня­той ар­тил­ле­рий­ски­ми сна­ря­да­ми, были едва видны край­ние со­лом­кин­ские избы. (4)Раз­ры­вы ме­та­лись по полю, вспы­хи­ва­ли спра­ва и слева вдоль шоссе, и между раз­ры­ва­ми, ла­ви­руя, про­би­ва­лись два «вил­ли­са». (5)На­ко­нец «вил­ли­сы» вышли из-под об­стре­ла и не­ожи­дан­но ока­за­лись так близ­ко, что он отчётливо уви­дел даже лица си­дев­ших за вет­ро­вым стек­лом.

(6)Он сразу узнал ге­не­рал-лей­те­нан­та, члена Во­ен­но­го со­ве­та Во­ро­неж­ско­го фрон­та, ко­то­рый вчера вме­сте с ко­ман­ду­ю­щим осмат­ри­вал обо­ро­ни­тель­ные со­ору­же­ния в Со­лом­ках. (7)Во­ло­дин спо­хва­тил­ся, хотел было отой­ти на обо­чи­ну, но было уже позд­но, пе­ред­ний «вил­лис», скрип­нув тор­мо­за­ми, оста­но­вил­ся прямо на­про­тив него.

— (8)Ра­не­ны?  — спро­сил ге­не­рал, не до­жи­да­ясь, пока Во­ло­дин, как по­ло­же­но по уста­ву, отра­пор­ту­ет, кто он, по­че­му стоит на шоссе, что делал и что со­би­ра­ет­ся де­лать.

— (9)Нет, то­ва­рищ ге­не­рал,  — смущённо от­ве­тил Во­ло­дин, за­ме­тив, как ге­не­рал при­сталь­но раз­гля­ды­ва­ет его лицо и одеж­ду, и по­ду­мал: «Сей­час вле­тит!»

(10)Но член Во­ен­но­го со­ве­та фрон­та не­ожи­дан­но по­вер­нул­ся к си­дев­ше­му по­за­ди пол­ков­ни­ку и ска­зал:

— Это же тот самый лей­те­нант...

— (11)От пулемётных гнёзд?

— (12)Ну...

(13)Ге­не­рал и си­дев­ший по­за­ди него пол­ков­ник знали мно­гие по­дроб­но­сти со­лом­кин­ско­го боя, знали и о Во­ло­ди­не, как он был по­слан к пулемётным гнёздам, как попал под танк и как сол­дат, рискуя жиз­нью, спас его, сво­е­го ко­ман­ди­ра.

— (14)Туда?

— (15)Да, в роту, то­ва­рищ ге­не­рал!

— (16)От­пу­сти­ли? (17)Вы­пи­са­ли?

— (18)Сам ушёл,  — до­ба­вил Во­ло­дин и по­ду­мал, что ле­жать под бом­ба­ми куда легче, чем сто­ять перед ге­не­ра­лом.

(19)Хотя он и вол­но­вал­ся, он всё же был до­во­лен, что ска­зал прав­ду. (20)Лей­те­нант не чув­ство­вал за собой ни­ка­кой вины ни в том, что с ним слу­чи­лось на пе­ре­до­вой, ни в том, что ре­шил­ся вер­нуть­ся из са­ни­тар­ной роты в тран­шею.

(21)Ге­не­рал вовсе не со­би­рал­ся от­прав­лять его назад, в са­ни­тар­ную роту, хотя видел, что тот как раз имен­но в этом нуж­да­ет­ся. (22)Блед­ное, из­мождённое лицо, впа­лые щёки, гим­настёрка, вы­пач­кан­ная в саже и ко­по­ти, ото­рван­ная пор­ту­пея, весь вид со­всем юного, сто­яв­ше­го по стой­ке «смир­но» ко­ман­ди­ра взво­да  — всё это вы­зы­ва­ло у ге­не­ра­ла иные мысли. (23)Он думал о том, сколь­ко долж­но быть воли в че­ло­ве­ке, если он вот так, ис­пы­тав страх и ужас, не толь­ко не пал духом, но стал ещё креп­че и силь­нее.

(24)Ге­не­рал ещё раз взгля­нул в упря­мое лицо Во­ло­ди­на. (25)Он понял: сей­час не нужно ни одоб­ри­тель­ных слов, ни по­хвал. (26)Ге­не­рал про­сто про­тя­нул руку и ска­зал:

— Желаю удачи, лей­те­нант! (27)Бо­е­вой удачи!

(28)«Вил­ли­сы» уже скры­лись за по­во­ро­том, а Во­ло­дин ещё в раз­ду­мье стоял на шоссе. (29)Было в этой слу­чай­ной ми­нут­ной встре­че что-то очень важ­ное для него, чего он не мог по­нять сразу.

(30)То важ­ное, чего он не смог по­нять тогда, стоя на шоссе, не­ожи­дан­но от­кро­ет­ся ему в одной не­слож­ной фразе, ко­то­рую Во­ло­дин услы­шит от члена Во­ен­но­го со­ве­та фрон­та, когда встре­тит его семь дней спу­стя в осво­бождённой Рын­дин­ке, на ещё ды­мя­щей­ся от боя окра­и­не: «Мы  — рус­ские сол­да­ты!» (31)Может быть, по­то­му, что слово «сол­дат» в таком со­че­та­нии под­ни­ма­лось над всеми во­ин­ски­ми зва­ни­я­ми, даже над ге­не­раль­ским, даже над мар­шаль­ским чином, а слово «рус­ский» свя­зы­ва­ло с ис­то­ри­ей Рос­сии, с луч­ши­ми её стра­ни­ца­ми: Бо­ро­дин­ским сра­же­ни­ем, Се­ва­сто­поль­ской эпо­пе­ей. (32)Но, может быть, по­то­му, что Во­ло­дин сам ощу­щал всё это и толь­ко не мог вы­ра­зить свои чув­ства одной фра­зой, те­перь, услы­шав эту фразу, он вдруг понял, на­сколь­ко про­ста, на­сколь­ко оче­вид­на ис­ти­на, и с гор­до­стью мыс­лен­но по­вто­рил её: «Мы  — рус­ские сол­да­ты!»

(По А. А. Ана­нье­ву*)

* Ана­то­лий Ан­дре­евич Ана­ньев (1925—2001)  — со­вет­ский и рос­сий­ский про­за­ик.

(1)Про­ко­пия Ива­но­ви­ча при­вез­ли в боль­ни­цу глу­бо­кой ночью. (2)Его про­во­жа­ла жена. (3)Вва­лив­ши­е­ся глаза боль­но­го взы­ва­ли к уча­стию.

(4)Сухие с си­не­вой губы еле могли ше­ве­лить­ся.

— (5)Прас­ко­вьюш­ка, умру я, на­вер­ное. (6)Чего не так  — про­сти...

(7)Ма­лень­кая се­до­вла­сая жен­щи­на с лицом, ис­пещрённым мор­щин­ка­ми, кос­ну­лась рукой его лица.

— (8)Что ты, Про­нюш­ка,  — за­пла­ка­ла жен­щи­на.

(9)Потом, когда затих шум лифта, уво­зя­ще­го Про­ко­пия Ива­но­ви­ча в па­ла­ту, она вы­тер­ла глаза и ушла из боль­ни­цы, тихо за­крыв за собой дверь, будто боясь раз­бу­дить тех, с кем те­перь её муж. (10)Хи­рург, осмот­рев боль­но­го, нашёл его со­сто­я­ние без­надёжным.

  — (11)Ка­та­стро­фа в жи­во­те. (12)Лёгочно-сер­деч­ная не­до­ста­точ­ность. (13)Вряд ли ста­рик доживёт до утра,  — ска­зал он сест­ре.  — (14)По­ставь­те ка­пель­ни­цу с глю­ко­зой, сер­деч­ны­ми, ви­та­ми­на­ми. (15)Дайте кис­ло­род.

(16)До утра боль­ной дожил, и хи­рург при­нял ре­ше­ние опе­ри­ро­вать Про­ко­пия Ива­но­ви­ча, хотя отчётливо по­ни­мал, ка­ко­му огром­но­му риску под­вер­гал его жизнь. (17)Но дру­го­го вы­хо­да не было.

(18)Опе­ра­ция шла долго. (19)Хи­рур­гу не раз вы­ти­ра­ли пот­ный лоб. (20)Боль­ной лежал в за­бы­тьи под дей­стви­ем нар­ко­за. (21)В вену его руки мед­лен­но, капля за кап­лей, вли­ва­лась жи­ви­тель­ная жид­кость. (22)А Прас­ко­вья Ан­дре­ев­на, из­му­чен­ная бес­сон­ной ночью и пло­хи­ми мыс­ля­ми, уже си­де­ла в ве­сти­бю­ле боль­ни­цы.

(23)После окон­ча­ния опе­ра­ции хи­рург огор­чил её:

— Не стану скры­вать: по­ло­же­ние серьёзное, хотя сде­ла­но всё, что в наших силах. (24)Прошу Вас, если мо­же­те, по­мо­ги­те нам, по­уха­жи­вай­те за ним,  — до­ба­вил он.

— (25)Ладно...  — толь­ко и про­мол­ви­ла Прас­ко­вья Ан­дре­ев­на.

(26)В па­ла­те Про­ко­пий Ива­но­вич лежал не­по­движ­но, с за­кры­ты­ми гла­за­ми, ни на что не ре­а­ги­ро­вал. (27)Лицо его было блед­ным, ды­ха­ние еле за­мет­ным.

— (28)Про­нюш­ка, как ты?

— (29)Это ты, Прас­ко­вьюш­ка?  — и опять сде­лал­ся ко всему без­участ­ным.

(30)Не­сколь­ко дней под­ряд, с утра и до позд­не­го ве­че­ра, была она с ним. (31)Ло­жеч­ку во­дич­ки даст, чтобы во рту не сохло, чёлочку при­че­шет, чтобы на глаза не спус­ка­лась, умоет, по­душ­ку дру­гой, хо­лод­ной сто­ро­ной по­вернёт.

— (32)Вот так... (33)Хо­ро­шо-то как будет!

(34)Потом сядет возле него, руку его в свою возьмёт. (35)В одну руку Про­ко­пия Ива­но­ви­ча бес­пре­стан­но по­сту­па­ли ле­кар­ства, по дру­гой текла лю­бовь Прас­ко­вьи Ан­дре­ев­ны. (36)Боль­но­му ста­но­ви­лось лучше. (37)На пятый день хи­рург осмат­ри­вал Про­ко­пия Ива­но­ви­ча рань­ше, чем при­ш­ла Прас­ко­вья Ан­дре­ев­на. (38)На теле его он уви­дел ста­рые рубцы и те­перь решил спро­сить:

— Что это у Вас?

— (39)Немец...

— (40)На­вер­ное, на­гра­ды есть?

— (41)А как же: от во­рот­ни­ка до пояса!

— (42)А что-то се­год­ня жены не видно. (43)Не придёт?

— (44)Придёт... (45)Пусть-ка не придёт!  — и стук­нул ку­ла­ком по краю кро­ва­ти.

(46)Ра­дость охва­ти­ла хи­рур­га от этих слов и жеста боль­но­го. (47)Он уви­дел в них зна­ме­ние вы­здо­ров­ле­ния Про­ко­пия Ива­но­ви­ча: муж­чи­на, толь­ко чув­ствуя силу, может по­ка­зать дру­го­му, какую власть он имеет над своей женой.

(48)Ве­че­ром хи­рург снова зашёл в па­ла­ту. (49)Про­ко­пий Ива­но­вич улы­бал­ся. (50)Его рука опять по­ко­и­лась в руке Прас­ко­вьи Ан­дре­ев­ны. (51)Ста­рый врач знал о ве­ли­ком це­ли­тель­ном свой­стве любви: как цве­ток на­ли­ва­ет­ся соком от солн­ца, так боль­ной че­ло­век ожи­ва­ет от любви. (52)Не­да­ром для борь­бы за жизнь Про­ко­пия Ива­но­ви­ча он взял себе в со­юз­ни­цы ма­лень­кую се­до­вла­сую жен­щи­ну. (53)Лю­бовь её он за­ме­тил ещё в ту ночь, когда при­ни­мал боль­но­го, по­ка­зав­ше­го­ся ему без­надёжным.

(По Н. И. Ба­ты­ги­ной*)

* На­деж­да Ива­нов­на Ба­ты­ги­на (1919—1990)  — хи­рург, кан­ди­дат ме­ди­цин­ских наук, пи­са­тель.

(1)Видно, уж про­шло то время, когда в пись­мах со­дер­жа­лись целые фи­ло­соф­ские трак­та­ты. (2)Усто­ишь ли те­перь от со­блаз­на, сев за не­удоб­ный для пи­са­ния го­сти­нич­ный сто­лик, не ко­сить­ся гла­зом на те­ле­фон, не по­тя­нуть­ся к нему рукой, не на­брать нуж­ный номер? (3)По­го­во­рив по те­ле­фо­ну, от­ве­дя душу, смеш­но са­дить­ся за пись­ма.

(4)Кста­ти, о го­сти­нич­ных сто­ли­ках. (5)Не при­хо­ди­лось ли вам за­ме­чать, что в ста­рых го­сти­ни­цах (я не го­во­рю, что они лучше новых во всех дру­гих от­но­ше­ни­ях) едва ли не глав­ным пред­ме­том в но­ме­ре яв­лял­ся пись­мен­ный стол? (6)Даже и зелёное сукно, даже и чер­ниль­ный при­бор на столе. (7)Так и ви­дишь, что че­ло­век огля­дит­ся с до­ро­ги, раз­ло­жит вещи, умо­ет­ся, сядет к столу, чтобы на­пи­сать пись­мо либо за­пи­сать для себя кое-какие мыс­лиш­ки. (8)Устро­и­те­ли го­сти­ниц ис­хо­ди­ли из того, что каж­до­му по­сто­яль­цу нужно по­си­деть за пись­мен­ным сто­лом, что ему свой­ствен­но за ним си­деть и что без хо­ро­ше­го стола че­ло­ве­ку обой­тись труд­но.

(9)Ис­чез­но­ве­ние чер­ниль­ных при­бо­ров по­нят­но и оправ­да­но. (10)Пред­по­ла­га­ет­ся, что у каж­до­го че­ло­ве­ка те­перь име­ет­ся ав­то­ма­ти­че­ское перо. (11)Со вре­ме­нем и сами пись­мен­ные столы ста­но­ви­лись всё мень­ше и не­при­мет­нее, они пре­вра­ти­лись вот имен­но в сто­ли­ки, они от­ми­ра­ют, как у жи­вот­но­го вида атро­фи­ру­ет­ся какой-ни­будь орган, в ко­то­ром жи­вот­ное пе­ре­ста­ло нуж­дать­ся. (12)Не­дав­но в одном боль­шом ев­ро­пей­ском го­ро­де, в го­сти­ни­це, обо­ру­до­ван­ной по по­след­не­му слову тех­ни­ки и моды на­ше­го века, в со­вер­шен­но мо­дер­ной, мно­го­этаж­ной по­лу­стек­лян­ной го­сти­ни­це я огля­дел­ся в отведённом мне, кста­ти ска­зать, недешёвом но­ме­ре и вовсе не об­на­ру­жил ни­ка­ко­го стола. (13)От­ки­ды­ва­ет­ся от стен­ки по­лоч­ка с зер­ка­лом и ящич­ком явно для дам­ских туа­лет­ных при­над­леж­но­стей: пудры, кре­мов, рес­нич­ной туши и про­чих вещей. (14)Стола же нет как нет. (15)Так и ви­дишь, что люди огля­дят­ся с до­ро­ги, раз­бе­рут вещи и… устро­и­те­ли го­сти­ни­цы ис­хо­ди­ли, ви­ди­мо, из того, что самой нуж­ной, самой при­вле­ка­тель­ной при­над­леж­но­стью но­ме­ра долж­на быть, увы, кро­вать.

(16)Да и вы­бе­решь ли в со­вре­мен­ном го­ро­де время, чтобы сесть в раз­дум­чи­во­сти и не­ко­то­рое время ни­ку­да не спе­шить, не су­е­тить­ся и не то­ро­пить­ся душой, по­си­деть не на кра­еш­ке стула, а спо­кой­но, ос­но­ва­тель­но, от­клю­чив­шись от все­об­щей, всё более за­вих­ря­ю­щей­ся, всё более убыст­ря­ю­щей­ся суеты?

(17)При­ня­то счи­тать, что те­ле­граф, те­ле­фон, по­ез­да, ав­то­мо­би­ли и лай­не­ры при­зва­ны эко­но­мить че­ло­ве­ку его дра­го­цен­ное время, вы­сво­бож­дать досуг, ко­то­рый можно упо­тре­бить для раз­ви­тия своих ду­хов­ных спо­соб­но­стей. (18)Но про­изошёл уди­ви­тель­ный па­ра­докс. (19)Можем ли мы по­ло­жа руку на серд­це ска­зать, что вре­ме­ни у каж­до­го из нас, поль­зу­ю­ще­го­ся услу­га­ми тех­ни­ки, боль­ше, чем его было у людей до­те­ле­фон­ной, до­те­ле­граф­ной, до­авиа­ци­он­ной поры? (20)Да боже мой!

(21)У каж­до­го, кто жил тогда в от­но­си­тель­ном до­стат­ке (а мы все живём те­перь в от­но­си­тель­ном до­стат­ке), вре­ме­ни было во много раз боль­ше, хотя каж­дый тра­тил тогда на до­ро­гу из го­ро­да в город не­де­лю, а то и месяц вме­сто наших двух-трёх часов.

(22)Го­во­рят, не хва­та­ло вре­ме­ни Ми­ке­лан­дже­ло или Баль­за­ку. (23)Но ведь им по­то­му его и не хва­та­ло, что в сут­ках толь­ко два­дцать че­ты­ре часа, а в жизни всего лишь ше­сть­де­сят или семь­де­сят лет. (24)Мы же, дай нам волю, про­су­е­тим­ся и сорок во­семь часов в одни сутки, будем пор­хать как заведённые из го­ро­да в город, с ма­те­ри­ка на ма­те­рик, и всё не вы­бе­рем часу, чтобы успо­ко­ить­ся и сде­лать что-ни­будь не­то­роп­ли­вое, ос­но­ва­тель­ное, в духе нор­маль­ной че­ло­ве­че­ской на­ту­ры.

(25)Тех­ни­ка сде­ла­ла мо­гу­ще­ствен­ны­ми каж­дое го­су­дар­ство и че­ло­ве­че­ство в целом. (26)Но вот во­прос: сде­ла­ла ли тех­ни­ка более мо­гу­чим про­сто че­ло­ве­ка, од­но­го че­ло­ве­ка, че­ло­ве­ка как та­ко­во­го? (27)Могуч был биб­лей­ский Мо­и­сей, вы­вед­ший свой народ из чужой земли, мо­гу­ча была Жанна д'Арк из го­ро­да Ор­ле­а­на, мо­гу­чи были Га­ри­баль­ди и Ра­фа­эль, Спар­так и Шекс­пир, Бет­хо­вен и Пе­те­фи, Лер­мон­тов и Тол­стой. (28)Да мало ли… (29)От­кры­ва­те­ли новых зе­мель, пер­вые по­ляр­ные пу­те­ше­ствен­ни­ки, ве­ли­кие ва­я­те­ли, жи­во­пис­цы и поэты, ги­ган­ты мысли и духа, по­движ­ни­ки идеи. (30)Можем ли мы ска­зать, что весь наш тех­ни­че­ский про­гресс сде­лал че­ло­ве­ка более мо­гу­чим имен­но с этой един­ствен­но пра­виль­ной точки зре­ния? (31)Ко­неч­но, мощ­ные ору­дия и при­спо­соб­ле­ния… (32)Но ведь и ду­хов­ное ни­что­же­ство, тру­сиш­ка может дёрнуть за нуж­ный ры­ча­жок или на­жать нуж­ную кноп­ку. (33)По­жа­луй, тру­сиш­ка-то и дёрнет в первую оче­редь.

(По В. А. Со­ло­ухи­ну*)

* Вла­ди­мир Алек­се­е­вич Со­ло­ухин (1924—1997)  — со­вет­ский и рос­сий­ский пи­са­тель и поэт, пред­ста­ви­тель «де­ре­вен­ской прозы».

(1)Утро сле­ду­ю­ще­го дня было хо­лод­ным и пас­мур­ным. (2)Услы­шав голос Ан­дрея Ива­но­ви­ча, На­та­ша, как все­гда, по­пы­та­лась встать с по­сте­ли, но едва она при­под­ня­лась, как го­ло­ва её за­кру­жи­лась, и она снова не­лов­ко опу­сти­лась на землю. (3)Всё тело бо­ле­ло. (4)Силь­ная тош­но­та под­сту­па­ла к горлу. «(5)Встать бы толь­ко! (6)Толь­ко под­нять­ся бы на ноги!»  — мыс­лен­но твер­ди­ла де­вуш­ка, про­кли­ная свою сла­бость. (7)Она слы­ша­ла, как легко и быст­ро под­нял­ся Ва­ле­рий. (8)Он даже на­сви­сты­вал что-то. (9)По­че­му же у неё так кру­жит­ся го­ло­ва?

(10)Она снова по­пы­та­лась встать и снова бес­силь­но опу­сти­лась на землю. (11)К ней подошёл Ан­дрей Ива­но­вич.

— (12)Что, На­точ­ка, тя­же­ло?

(13)Он сел возле неё.

(14)На­та­ша под­ня­ла глаза и уви­де­ла его худое по­тем­нев­шее лицо и боль­шие, ли­хо­ра­доч­но бле­стев­шие глаза. (15)Видно было, что и он еле под­нял­ся.

(16)На­та­ша сде­ла­ла уси­лие и села, при­сло­нив­шись спи­ной к влаж­но­му ство­лу де­ре­ва.

— (17)Ни­че­го, Ан­дрей Ива­но­вич. (18)Я ещё могу идти…

— (19)Надо идти, На­та­шень­ка.  — (20)Он помог ей под­нять­ся.  — (21)Ещё не­мно­го. (22)А се­год­ня… (23)Се­год­ня мы не­мно­го уве­ли­чим нашу утрен­нюю норму.

(24)Он отыс­кал гла­за­ми Ва­ле­рия.

— (25)Ва­ле­рий, в твой рюк­зак я по­ло­жил шо­ко­лад. (26)Вынь-ка одну плит­ку. (27)Все мы очень ослаб­ли…

— (28)Что вы, Ан­дрей Ива­но­вич! (29)Шо­ко­лад надо оста­вить на конец пути,  — от­ве­тил Ва­ле­рий, даже не обер­нув­шись.

— (30)Мы очень ослаб­ли,  — по­вто­рил Ан­дрей Ива­но­вич,  — а конец пути уже не­да­ле­ко. (31)Одну плит­ку да­вай­те раз­де­лим сей­час.

— (32)Ан­дрей Ива­но­вич, сты­ди­тесь!  — (33)Ва­ле­рий ре­ши­тель­но за­стег­нул рюк­зак.  — (34)Вы же муж­чи­на! (35)Впе­ре­ди ещё столь­ко дней пути, а вы пред­ла­га­е­те уни­что­жить наш не­при­кос­но­вен­ный запас. (36)Я маль­чиш­ка, и то не прошу…

(37)Гео­лог по­блед­нел.

— (38)Хо­ро­шо,  — ска­зал он с рас­ста­нов­кой,  — я могу идти без шо­ко­ла­да. (39)Но На­та­ше он не­об­хо­дим сей­час. (40)Она еле под­ня­лась с по­сте­ли.

(41)На­та­ша хо­те­ла воз­ра­зить, но Ва­ле­рий опе­ре­дил её:

— Ах, вот как! (42)Это дру­гое дело. (43)Что ж, я отдам На­та­ше свой се­го­дняш­ний зав­трак,  — ска­зал он вы­зы­ва­ю­щим тоном.  — (44)Но шо­ко­лад оста­нет­ся не­при­кос­но­вен­ным!

(45)Ва­ле­рий быст­ро вски­нул рюк­зак на плечи и, не огля­ды­ва­ясь, за­ша­гал вдоль реки. (46)С ми­ну­ту Ан­дрей Ива­но­вич смот­рел ему вслед, и вдруг страш­ное по­до­зре­ние обо­жгло его мозг.

— (47)Стой!  — за­кри­чал он.

(48)Ва­ле­рий оста­но­вил­ся. (49)Гео­лог подошёл к нему.

— (50)Сни­май рюк­зак!

(51)Ва­ле­рий от­сту­пил на шаг, и вдруг лицо его задёрга­лось.

— (52)Что такое?.. (53)Что вы со­би­ра­е­тесь де­лать?..

(54)Ан­дрей Ива­но­вич взял­ся за его рюк­зак.

— (55)Не дам!  — рва­нул­ся Ва­ле­рий.

— (56)При­ка­зы­ваю!  — раз­дель­но и власт­но по­тре­бо­вал гео­лог.

(57)Лицо его сде­ла­лось страш­ным. (58)Пра­вая рука сжа­лась в кулак.

(59)Ва­ле­рий дро­жа­щи­ми ру­ка­ми снял рюк­зак. (60)Ан­дрей Ива­но­вич быст­ро рас­стег­нул его и по­чув­ство­вал, что земля ухо­дит у него из-под ног: в рюк­за­ке ле­жа­ла смя­тая хвоя пихты. (61)Мед­лен­но под­нял он глаза на Ва­ле­рия и слов­но впер­вые уви­дел его кра­си­вое над­мен­ное лицо, при­щу­рен­ные веки и наг­лый бе­га­ю­щий взгляд.

— (62)Ну что? (63)Что смот­ри­те? (64)Может, и мо­раль начнёте ещё чи­тать? (65)А мне на­пле­вать на вас! (66)Я жить хочу! (67)Я мо­ло­же вас! (68)Я имею боль­ше прав на жизнь!

(69)И вдруг голос его осёкся. (70)Прямо перед собой он уви­дел вва­лив­ши­е­ся, пол­ные муки глаза На­та­ши.

— (71)А-а-а!  — взвыл он и бро­сил­ся на землю.

(72)Ни слова не го­во­ря, Ан­дрей Ива­но­вич мед­лен­но подошёл к ко­ст­ру, раз­ло­мил на три рав­ные части су­харь и к каж­до­му ку­соч­ку по­ло­жил по кро­шеч­ной доль­ке са­ха­ру. (73)После этого он на­пра­вил­ся к реке, чтобы на­брать в ко­те­лок воды.

(74)На­та­ша слов­но оце­пе­не­ла. (75)Всё про­ис­шед­шее было на­столь­ко не­ве­ро­ят­ным, что ка­за­лось каким-то чу­до­вищ­ным не­до­ра­зу­ме­ни­ем, ко­то­рое сле­до­ва­ло сей­час же, не­мед­лен­но раз­ре­шить. (76)Ва­ле­рий не мог этого сде­лать! (77)Он не мог так низко пасть  — об­во­ро­вать её, сла­бую де­вуш­ку, сво­е­го школь­но­го то­ва­ри­ща, и по­жи­ло­го муж­чи­ну, де­лав­ше­го всё воз­мож­ное для их спа­се­ния. (78)Разве мог это сде­лать че­ло­век, ко­то­рый так много и с таким чув­ством го­во­рил о любви, о кра­со­те, о друж­бе, ко­то­рый так любил му­зы­ку, ко­то­рый писал стихи, ко­то­рый…

(79)Но этого че­ло­ве­ка уже не было. (80)Перед ней ле­жа­ло на земле и ску­ли­ло, как по­би­тая со­ба­ка, какое-то жал­кое су­ще­ство, ко­то­рое стыд­но было даже срав­ни­вать с че­ло­ве­ком.

(По В. В. Кор­ча­ги­ну*)

* Вла­ди­мир Вла­ди­ми­ро­вич Кор­ча­гин (1924—2012)  — со­вет­ский и рос­сий­ский пи­са­тель, учёный-гео­лог.

(1)Свер­ка­ю­щий ду­го­вы­ми фо­на­ря­ми, Брест­ский вок­зал был в то время глав­ным во­ен­ным вок­за­лом Моск­вы. (2)С него от­прав­ля­лись эше­ло­ны на фронт. (3)По ночам к полутёмным пер­ро­нам кра­ду­чись под­хо­ди­ли длин­ные, пах­ну­щие йо­до­фор­мом са­ни­тар­ные по­ез­да, и на­чи­на­лась вы­груз­ка ра­не­ных.

(4)Каж­дую ночь, часам к двум, когда жизнь в го­ро­де за­ми­ра­ла, мы, трам­вай­щи­ки, по­да­ва­ли к Брест­ско­му вок­за­лу белые са­ни­тар­ные ва­го­ны. (5)Ждать при­хо­ди­лось долго. (6)Каж­дый раз к нам под­хо­ди­ли жен­щи­ны в тёплых плат­ках и робко спра­ши­ва­ли, скоро ли будут гру­зить ра­не­ных.

— (7)Ждите!  — от­ве­ча­ли мы.

(8)Жен­щи­ны, вздох­нув, от­хо­ди­ли на тро­туар. (9)Они при­хо­ди­ли к вок­за­лу на вся­кий слу­чай: может быть, среди ра­не­ных найдётся муж, брат, сын или од­но­пол­ча­нин род­но­го че­ло­ве­ка и рас­ска­жет о его судь­бе.

(10)Когда в вок­заль­ных две­рях по­яв­ля­лись са­ни­та­ры с но­сил­ка­ми, жен­щи­ны бро­са­лись к ним, ис­ступлённо всмат­ри­ва­лись в по­чер­не­лые лица ра­не­ных и со­ва­ли им в руки связ­ки ба­ра­нок, яб­ло­ки, пачки дешёвых рас­сып­ных па­пи­рос. (11)Иные из жен­щин пла­ка­ли от жа­ло­сти. (12)Ра­не­ные, сдер­жи­вая стоны, успо­ка­и­ва­ли жен­щин до­ход­чи­вы­ми сло­ва­ми. (13)Эти слова про­стой рус­ский че­ло­век носит в себе про чёрный день и по­ве­ря­ет толь­ко та­ко­му же про­сто­му сво­е­му че­ло­ве­ку.

(14)Ра­не­ных вно­си­ли в ва­го­ны, и на­чи­нал­ся то­ми­тель­ный рейс через ноч­ную Моск­ву. (15)Во­жа­тые вели ва­го­ны мед­лен­но и осто­рож­но. (16)Чаще всего мы во­зи­ли ра­не­ных в глав­ный во­ен­ный гос­пи­таль в Ле­фор­то­во. (17)Там мы по­мо­га­ли са­ни­та­рам пе­ре­но­сить тя­же­ло­ра­не­ных в па­ла­ты и ба­ра­ки. (18)Ино­гда мы во­зи­ли ра­не­ных ав­стрий­цев. (19)В то время Ав­стрию на­смеш­ли­во на­зы­ва­ли «лос­кут­ной им­пе­ри­ей», а ав­стрий­скую армию  — «цы­ган­ским ба­за­ром». (20)Раз­но­пле­мен­ная эта армия про­из­во­ди­ла на пер­вый взгляд впе­чат­ле­ние ско­пи­ща чер­ня­вых и не­ве­ро­ят­но худых людей.

(21)Мы рас­спра­ши­ва­ли плен­ных и удив­ля­лись: кого толь­ко не было в этой армии! (22)Там были чехи, немцы, ита­льян­цы, ти­роль­цы, по­ля­ки, бос­ня­ки, сербы, хор­ва­ты, чер­но­гор­цы, вен­гры, цы­га­не, гер­це­го­вин­цы, гу­цу­лы и сло­ва­ки... (23)О су­ще­ство­ва­нии не­ко­то­рых из этих на­ро­дов я и не по­до­зре­вал, хотя окон­чил гим­на­зию с пятёркой по гео­гра­фии.

(24)Од­на­ж­ды вме­сте с на­ши­ми ра­не­ны­ми ко мне в вагон внес­ли длин­но­го, как жердь, ав­стрий­ца в серых об­мот­ках. (25)Он был ранен в горло и лежал, хрипя и по­во­дя жёлтыми гла­за­ми. (26)Когда я про­хо­дил мимо, он по­ше­ве­лил смуг­лой рукой. (27)Я думал, что он про­сит пить, на­гнул­ся к его не­бри­то­му, об­тя­ну­то­му пе­ре­сох­шей кожей лицу и услы­шал кле­ко­чу­щий шёпот:

— Есмь сла­вя­нин! (28)Полонённый у ве­ли­ка-ве­ли­ка битва... брат мой.

(29)Он за­крыл глаза. (30)Оче­вид­но, он вкла­ды­вал в эти слова очень важ­ный для него и не­по­нят­ный мне смысл. (31)Оче­вид­но, он долго ждал слу­чая, чтобы ска­зать эти слова. (32)Потом я долго раз­ду­мы­вал над тем, что хотел ска­зать этот уми­ра­ю­щий че­ло­век с запёкшим­ся от крови бин­том на горле. (33)По­че­му он не по­жа­ло­вал­ся, не по­про­сил пить, не вы­та­щил из-за па­зу­хи за сталь­ную це­поч­ку пол­ко­вой зна­чок с ад­ре­сом род­ных? (34)Оче­вид­но, он хотел ска­зать: не его вина, что он под­нял ору­жие про­тив бра­тьев. (35)Эта мысль со­еди­ни­лась в го­ря­чеч­ном его со­зна­нии с па­мя­тью о кро­ва­вом сра­же­нии, куда он попал прямо из своей де­рев­ни, где рас­тут ве­ко­вые оре­хо­вые де­ре­вья и по празд­ни­кам пля­шет на ба­за­ре под шар­ман­ку руч­ной мед­ведь.

(36)Я вы­та­щил у ав­стрий­ца из-под расстёгну­то­го во­ро­та курт­ки пол­ко­вой зна­чок. (37)На нём было вы­гра­ви­ро­ва­но: «Иованн Пет­рич, 38719, Весёлый Дуб­няк (Бос­ния)».

(38)Дома я на­пи­сал от­крыт­ку о смер­ти Иован­на Пет­ри­ча и по­слал в Бос­нию, в се­ле­ние Весёлый Дуб­няк на имя семьи Пет­ри­чей. (39)Когда я писал эту от­крыт­ку, я видел в своём во­об­ра­же­нии белый низ­кий дом  — такой низ­кий, что окна его были на ло­коть от земли. (40)Я видел за­рос­ли по­жух­лых ло­пу­хов под ок­на­ми и яст­ре­ба, ви­сев­ше­го над домом в жар­ком небе. «(41)Полонённый у ве­ли­ка-ве­ли­ка битва... брат мой»,  — вспо­ми­нал я тяжёлый шёпот. (42)Кто ви­но­ват, что «швабы» в зелёных тес­ных мун­ди­рах ото­рва­ли его, Иован­на, от род­ных садов? (43)Он был по­кор­ный и доб­рый, Иованн,  — это было видно по его серым круг­лым гла­зам, гла­зам маль­чи­ка на лице по­жи­ло­го муж­чи­ны.

(По К. Г. Па­у­стов­ско­му*)

* Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич Па­у­стов­ский (1892—1968)  — из­вест­ный рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, клас­сик оте­че­ствен­ной ли­те­ра­ту­ры.

(1)Сол­да­ты ле­жа­ли за де­ре­вья­ми, в ку­стах, в вы­со­кой траве и слу­ша­ли, на­пряжённо всмат­ри­ва­лись в ясный утрен­ний воз­дух, лишь ме­ста­ми тем­нев­ший от дыма и зем­ной пыли.

(2)О, как хо­ро­ша была в эти ми­ну­ты земля! (3)Как бла­гост­ны ка­за­лись людям её тяжёлые склад­ки, жёлтые при­гор­ки, овраж­ки, по­рос­шие ре­пей­ни­ком и пыль­ны­ми ло­пу­ха­ми, лес­ные ямы. (4)Какой чу­дес­ный запах шёл от земли: лист­вен­ной прели, сухой пыли и влаж­ной лес­ной сы­ро­сти, запах мир­но­го праха и гри­бов, сухих ягод и мно­го­крат­но прев­ше­го и вновь вы­сы­хав­ше­го хво­ро­ста. (5)Ветер при­но­сил с поля тёплый и пе­чаль­ный запах вя­ну­щих цве­тов и сох­ну­щих трав; в по­лу­тьме леса, вне­зап­но прон­за­е­мой сол­неч­ным све­том, вдруг пыль­ной ра­ду­гой вспы­хи­ва­ла увлажнённая росой па­у­ти­на, слов­но веяло своим ды­ха­ни­ем чудо спо­кой­ствия и мира.

(6)Вот лежит, уткнув­шись лицом в землю, Ро­дим­цев. (7)Спит он, что ли? (8)Нет, его глаза вни­ма­тель­но смот­рят в землю, на сто­я­щий подле куст ши­пов­ни­ка. (9)Он шумно дышит, втя­ги­ва­ет в себя запах земли. (10)Он смот­рит с ин­те­ре­сом, жадно и по­чти­тель­но на дела, про­ис­хо­дя­щие во­круг него: му­равьи ко­лон­ной идут не­яс­ным для че­ло­ве­че­ско­го глаза трак­том, во­ло­кут сухие тра­вин­ки, па­лоч­ки. (11)«Может быть, у них тоже война,  — ду­ма­ет Ро­дим­цев,  — вот и пол­зут ко­лон­ны мо­би­ли­зо­ван­ных на стро­и­тель­ство рвов и укреп­ле­ний. (12)Или это хо­зя­ин ста­вит себе новый дом, и тя­нут­ся плот­ни­ки, шту­ка­ту­ры на ра­бо­ту…»

(13)Огро­мен мир, ко­то­рый видят его глаза, чует ухо, втя­ги­ва­ют с воз­ду­хом нозд­ри. (14)Аршин земли на опуш­ке леса, куст ши­пов­ни­ка. (15)Как велик этот аршин земли! (16)Как богат этот от­цвет­ший куст! (17)По сухой земле мол­нией про­шла тре­щи­на, му­равьи про­хо­дят по мосту, в стро­гом по­ряд­ке один за дру­гим, а по ту сто­ро­ну тре­щи­ны тер­пе­ли­во вы­жи­да­ют встреч­ные. (18)Божья ко­ров­ка, тол­стая, в крас­ном са­ра­фа­не, ме­чет­ся, ищет пе­ре­хо­да. (19)Ох ты! (20)По­ле­вая мышь блес­ну­ла гла­зом, при­вста­ла на зад­ние лапки и про­шур­ша­ла среди травы, слов­но и не было её здесь. (21)Подул ветер, и трава гнётся, при­ги­ба­ет­ся, каж­дая по-сво­е­му: одна по­кор­но, быст­ро ло­жит­ся к земле, дру­гая упря­мо, сер­ди­то дро­жит, то­пор­щит­ся своим бед­ным тощим ко­ло­сом  — во­ро­бьи­ным житом. (22)А на кусте ше­ве­лят­ся ягоды ши­пов­ни­ка  — жёлтые, крас­но­ва­тые, закалённые солн­цем, слов­но глина огнём. (23)Давно уже, видно, бро­шен­ная хо­зя­и­ном па­у­ти­на мо­та­ет­ся на ветру, в ней за­пу­та­лись сухие ли­стья, ку­соч­ки коры, в одном месте она об­ви­са­ет под тя­же­стью сва­лив­ше­го­ся в неё жёлудя. (24)Она по­хо­жа на невод, вы­бро­шен­ный на берег после ги­бе­ли ры­ба­ка.

(25)Иг­на­тьев за­дум­чи­во го­во­рит то­ва­ри­щу:

— Слы­шал я, как-то два лей­те­нан­та-зе­нит­чи­ка между собой го­во­ри­ли. (26)Вот, го­во­рят, война идёт, а кру­гом сады, птицы поют, им вроде и дела нет до наших дел. (27)Вот я всё думаю: это не­пра­виль­но, не уви­де­ли лей­те­нан­ты сути. (28)Война эта всей жизни кос­ну­лась. (29)Ты возь­ми ло­ша­дей  — чего толь­ко не тер­пят! (30)Или, помню, сто­я­ли мы в Рогачёве: там все со­ба­ки по тре­во­ге в по­гре­ба лезли, суку одну я при­ме­тил  — со­ба­чат в щель пря­та­ла, а как налёт кон­чит­ся  — об­рат­но гу­лять вы­во­ди­ла. (31)Ну, а птица  — гуси, куры, ин­дюш­ки,  — разве они от немца не тер­пят? (32)И тут, кру­гом, в лесу, я при­ме­чаю, птицы пу­гать­ся стали  — чуть самолёт летит, тучей под­ни­ма­ют­ся, гал­дят, шумят, ме­чут­ся. (33)Сколь­ко леса про­па­ло! (34)Сколь­ко садов! (35)Или вот я сей­час по­ду­мал: идёт бой на поле, мы тут за­лег­ли, под ты­ся­чу че­ло­век,  — всех этих му­равьёв да ко­ма­рей ку­выр­ком вся жизнь пошла.

(36)А если немец газ пу­стит, а мы ему в ответ  — тут же по всем лесам да полям жизнь пе­ре­вернётся: и до мышей, и до ежей, до всех война доберётся, начнёт ко­зяв­ка да птица за­ды­хать­ся, куда ей деть­ся?

(37)Он при­под­нял­ся и, глядя на то­ва­ри­щей, ска­зал с весёлой пе­ча­лью:

— Ох, и хо­ро­шо, ре­бя­та! (38)Ведь толь­ко в такой день и поймёшь: вот, ка­жет­ся, ты­ся­чу лет бы так про­ле­жал  — и не на­ску­чи­ло бы.

(По В. С. Гросс­ма­ну*)

* Ва­си­лий Семёнович Гросс­ман (1905—1964)  — со­вет­ский пи­са­тель, жур­на­лист, во­ен­ный кор­ре­спон­дент.

(1)Нам лишь ка­жет­ся, что, когда с нами что-то слу­ча­ет­ся, это уни­каль­ное яв­ле­ние, един­ствен­ное в своём роде. (2)На самом деле нет ни одной про­бле­мы, ко­то­рая уже не была бы от­ра­же­на в ми­ро­вой ли­те­ра­ту­ре: лю­бовь, вер­ность, рев­ность, из­ме­на, тру­сость, по­ис­ки смыс­ла жизни… (3)Всё это уже когда-то кем-то было пе­ре­жи­то, пе­ре­ду­ма­но; най­де­ны при­чи­ны, от­ве­ты и со­ве­ты и за­пе­чат­ле­ны на стра­ни­цах ху­до­же­ствен­ной ли­те­ра­ту­ры. (4)Дело за малым: бери и читай! (5)И всё найдёшь в книге. (6)Не­слу­чай­но Ф. М. До­сто­ев­ский при­зы­вал: «Чи­тай­те! (7)А осталь­ное сде­ла­ет жизнь».

(8)Ли­те­ра­ту­ра, от­кры­вая мир с по­мо­щью слова, тво­рит чудо: удва­и­ва­ет, утра­и­ва­ет наш внут­рен­ний опыт, бес­пре­дель­но рас­ши­ря­ет взгляд на жизнь, на че­ло­ве­ка, де­ла­ет тонь­ше наше вос­при­я­тие. (9)В дет­ские годы мы чи­та­ем сказ­ки и при­клю­че­ния, чтобы пе­ре­жить азарт по­ис­ка, ин­три­ги. (10)Но на­сту­па­ет час, когда мы ис­пы­ты­ва­ем по­треб­ность от­крыть книгу для того, чтобы с её по­мо­щью углу­бить­ся в себя. (11)Это час взрос­ле­ния: мы ищем в книге со­бе­сед­ни­ка, ко­то­рый про­свет­ля­ет, обла­го­ра­жи­ва­ет, учит.

(12)Л. Н. Тол­стой судил о до­сто­ин­ствах книги по тому, «сколь­ко раз её можно пе­ре­чи­ты­вать».

(13)Есть гром­кие книги, зна­ме­ни­тые, про­слав­лен­ные, внесённые в почётный спи­сок рус­ской ли­те­ра­ту­ры. (14)Их чи­тать ин­те­рес­но, но, когда прочтёшь, пе­ре­чи­ты­вать не все­гда хо­чет­ся. (15)А есть тихие книги. (16)В них всё спо­кой­но, не­то­роп­ли­во и, ка­жет­ся, ни­че­го осо­бен­но­го не про­ис­хо­дит. (17)Но в них чув­ству­ешь себя так уютно, как в хо­ро­шем, доб­ром, го­сте­при­им­ном доме, из ко­то­ро­го не хо­чет­ся ухо­дить, в ко­то­ром хо­чет­ся остать­ся жить на­все­гда. (18)Все герои ста­но­вят­ся для тебя жи­вы­ми, род­ны­ми. (19)И когда за­кры­ва­ешь по­след­нюю стра­ни­цу, тут же опять от­кры­ва­ешь первую, чтобы не рас­ста­вать­ся с ними. (20)Такие книги хо­чет­ся иметь дома, при себе, все­гда, каж­дый день, чтобы в ми­ну­ту от­ча­я­ния, рас­те­рян­но­сти, гру­сти от­крыть их на любой стра­ни­це и вновь по­чув­ство­вать себя уютно, спо­кой­но, уве­рен­но.

(21)Все рус­ские пи­са­те­ли были за­яд­лы­ми кни­го­лю­ба­ми, имели пре­крас­ные биб­лио­те­ки и не рас­ста­ва­лись с кни­га­ми всю жизнь. (22)Если взять в руки том под на­зва­ни­ем «Мысли и из­ре­че­ния», то едва ли не самым объёмным будет раз­дел о кни­гах и чте­нии. (23)И это не­уди­ви­тель­но: с тех пор как по­яви­лась книга, ей по­свя­ще­ны самые вдох­но­вен­ные слова тех, чьи вы­ска­зы­ва­ния стоит за­пом­нить: «Че­ло­век пе­ре­стаёт мыс­лить, когда пе­ре­стаёт чи­тать», – учил Д. Дидро; «Книга – это ду­хов­ное за­ве­ща­ние од­но­го по­ко­ле­ния дру­го­му», – такую оцен­ку книге дал А. И. Гер­цен; «Книги – это пе­ре­плетённые мысли», – счи­тал А. С. Ма­ка­рен­ко.

(24)Во все вре­ме­на вы­со­ко це­ни­ли книгу, но, увы, не в наше. (25)Книг всё боль­ше, а чи­та­ю­щих всё мень­ше. (26)Книгу пре­вра­ти­ли в пред­мет ин­те­рье­ра. (27)Она стала ме­ри­лом пре­стиж­но­сти и даже ин­тел­ли­гент­но­сти семьи. (28)И стоят книги под зам­ка­ми в шка­фах, точно за­му­ро­ван­ные уз­ни­ки. (29)Сколь­ко умных мыс­лей, пе­ре­жи­тых чувств пы­лят­ся на пол­ках об­ще­ствен­ных и лич­ных биб­лио­тек ни разу не от­кры­ты­ми, не про­чи­тан­ны­ми, не вос­тре­бо­ван­ны­ми, не до­шед­ши­ми до сво­е­го ад­ре­са­та!

(30)Вот мы взяли в руки книгу. (31)Что про­ис­хо­дит в нашей душе? (32)Ведь с каж­дой про­чи­тан­ной кни­гой, рас­па­хи­ва­ю­щей перед нами кла­до­вые мыс­лей и чувств, мы ста­но­вим­ся дру­ги­ми. (33)Через ли­те­ра­ту­ру че­ло­век ста­но­вит­ся Че­ло­ве­ком. (34)Не­слу­чай­но книгу на­зы­ва­ют учи­те­лем и учеб­ни­ком жизни.

(По Л. Г. Гин­збург и Е. Б. Ко­но­но­вой*)

* Лилия Ген­на­дьев­на Гин­збург, Ев­ге­ния Бо­ри­сов­на Ко­но­но­ва – со­вре­мен­ные учёные-фи­ло­ло­ги, ав­то­ры книг по ли­те­ра­ту­ро­ве­де­нию.

(1)Одно из за­бав­ных свойств че­ло­ве­че­ской при­ро­ды за­клю­ча­ет­ся в том, что каж­дый че­ло­век стре­мит­ся до­иг­ры­вать соб­ствен­ный образ, на­вя­зан­ный ему окру­жа­ю­щи­ми лю­дь­ми. (2)Иной пищит, а до­иг­ры­ва­ет.

(3)Вот при­мер.

(4)Од­на­ж­ды, когда я учил­ся в школе, мы всем клас­сом ра­бо­та­ли на одном пу­сты­ре, ста­ра­ясь пре­вра­тить его в место для куль­тур­но­го от­ды­ха. (5)Как это ни стран­но, в самом деле пре­вра­ти­ли.

(6)Так или иначе сей­час, при­ез­жая в род­ной город, я ино­гда в жару от­ды­хаю под на­ши­ми, те­перь огром­ны­ми, де­ре­вья­ми. (7)Но дело не в этом. (8)Дело в том, что в тот дав­ний день, когда мы воз­де­лы­ва­ли пу­стырь, один из ребят об­ра­тил вни­ма­ние осталь­ных на то, как я держу но­сил­ки, на ко­то­рых мы пе­ре­тас­ки­ва­ли землю. (9)Вое­нрук, при­смат­ри­вав­ший за нами, тоже об­ра­тил вни­ма­ние на то, как я держу но­сил­ки. (10)Все об­ра­ти­ли вни­ма­ние на то, как я держу но­сил­ки. (11)Надо было найти повод для ве­се­лья, и повод был най­ден. (12)Ока­за­лось, что я держу но­сил­ки, как Отъ­яв­лен­ный Лен­тяй.

(13)Те­перь всё ра­бо­та­ло на образ. (14)Если я на кон­троль­ной по ма­те­ма­ти­ке сидел, ни­ко­му не мешая, спо­кой­но до­жи­да­ясь, пока мой то­ва­рищ решит за­да­чу, то все при­пи­сы­ва­ли это моей лени, а не ту­по­сти. (15)Есте­ствен­но, я не пы­тал­ся в этом кого-ни­будь разу­ве­рить. (16)Когда же я писал со­чи­не­ния прямо из го­ло­вы, не поль­зу­ясь учеб­ни­ка­ми и шпар­гал­ка­ми, это тем более слу­жи­ло до­ка­за­тель­ством моей не­ис­пра­ви­мой лени.

(17)Раз­ви­тие об­ра­за при­ве­ло к тому, что я вы­нуж­ден был пе­ре­стать де­лать до­маш­ние уроки. (18)При этом, чтобы со­хра­нить остро­ту по­ло­же­ния, я дол­жен был до­ста­точ­но хо­ро­шо учить­ся.

(19)По этой при­чи­не я каж­дый день, как толь­ко на­чи­на­лось объ­яс­не­ние ма­те­ри­а­ла по гу­ма­ни­тар­ным пред­ме­там, ло­жил­ся на парту и делал вид, что дрем­лю. (20)Если учи­те­ля воз­му­ща­лись моей позе, я го­во­рил, что за­бо­лел, но не хочу про­пус­кать за­ня­тий, чтобы не от­стать. (21)Лёжа на парте, я вни­ма­тель­но слу­шал голос учи­те­ля, не от­вле­ка­ясь на обыч­ные ша­ло­сти, и ста­рал­ся за­пом­нить всё, что он го­во­рит. (22)После объ­яс­не­ния но­во­го ма­те­ри­а­ла, если оста­ва­лось время, я вы­зы­вал­ся от­ве­чать в счёт бу­ду­ще­го урока.

(23)Учи­тель ста­вил мне в жур­нал хо­ро­шую оцен­ку, зве­нел зво­нок, и все были до­воль­ны. (24)И никто, кроме меня, не знал, что толь­ко что за­фик­си­ро­ван­ные зна­ния ру­шат­ся из моей го­ло­вы, как ру­шит­ся штан­га из рук штан­ги­ста после того, как про­зву­чит су­дей­ское: «Вес взят!» (25)Более того, бу­дучи лен­тя­ем, я впол­не при­лич­но учил­ся.

(26)Тогда ко мне ре­ши­ли при­ме­нить метод мас­си­ро­ван­но­го вос­пи­та­ния, мод­ный в те годы. (27)Суть его за­клю­ча­лась в том, что все учи­те­ля не­ожи­дан­но на­ва­ли­ва­лись на од­но­го не­ра­ди­во­го уче­ни­ка и, поль­зу­ясь его рас­те­рян­но­стью, до­во­ди­ли его успе­ва­е­мость до об­раз­цо­во-⁠по­ка­за­тель­но­го блес­ка.

(28)Как пра­ви­ло, опыт уда­вал­ся. (29)То ли на меня на­ва­ли­лись слиш­ком друж­но, то ли за­бы­ли мой при­лич­ный уро­вень, но, когда стали под­во­дить итоги опыта ра­бо­ты надо мной, вы­яс­ни­лось, что меня до­ве­ли до уров­ня кан­ди­да­та в ме­да­ли­сты.

(30)Кон­чи­лось всё это тем, что я вме­сто за­пла­ни­ро­ван­ной се­реб­ря­ной ме­да­ли по­лу­чил зо­ло­тую, по­то­му что один из кан­ди­да­тов на зо­ло­тую по до­ро­ге со­рвал­ся и от­стал.

(31)Он был и в самом деле очень силь­ным уче­ни­ком, но ему никак не да­ва­лись со­чи­не­ния. (32)Вме­сто него я по­лу­чил зо­ло­тую ме­даль и зон­ти­ком по шее от его ма­ма­ши на вы­пуск­ном ве­че­ре. (33)Вер­нее, не на само́м ве­че­ре, а перед ве­че­ром в раз­де­вал­ке.

— (34)Не­го­дяй, при­тво­ряв­ший­ся лен­тя­ем! – ска­за­ла она, уви­дев меня в раз­де­вал­ке и одёрги­вая зон­тик.

(По Ф. А. Ис­кан­де­ру*)

* Фа­зиль Аб­ду­ло­вич Ис­кан­дер (1929−2016)  — со­вет­ский и рос­сий­ский про­за­ик, жур­на­лист, поэт, сце­на­рист, об­ще­ствен­ный де­я­тель.

(1)Сол­да­ты, рас­по­ло­жив­ши­е­ся во­круг пушки, были за­ня­ты каж­дый своим делом. (2)Кто, при­стро­ив­шись к сос­но­во­му ящику со сна­ря­да­ми, писал пись­мо, слю­ня­вя хи­ми­че­ский ка­ран­даш и сдви­нув на за­ты­лок шлем; кто сидел на ла­фе­те, при­ши­вая к ши­не­ли крю­чок; кто читал ма­лень­кую ар­тил­ле­рий­скую га­зе­ту.

(3)Живя с раз­вед­чи­ка­ми и на­блю­дая поле боя с раз­ных сто­рон, Ваня при­вык ви­деть войну ши­ро­ко и раз­но­об­раз­но. (4)Он при­вык ви­деть до­ро­ги, леса, бо­ло­та, мосты, пол­зу­щие танки, пе­ре­бе­га­ю­щую пе­хо­ту, минёров, кон­ни­цу, на­кап­ли­ва­ю­щу­ю­ся в бал­ках…

(5)Ваня стоял у ко­ле­са ору­дия, ко­то­рое было одной с ним вы­ши­ны, и рас­смат­ри­вал бу­маж­ку, на­кле­ен­ную на косой ору­дий­ный щит. (6)На этой бу­маж­ке были круп­но на­пи­са­ны тушью какие-то но­ме­ра и цифры, ко­то­рые маль­чик без­успеш­но ста­рал­ся про­честь и по­нять.

— (7)Ну, Ва­ню­ша, нра­вит­ся наше ору­дие?  — услы­шал он за собой гу­стой, доб­ро­душ­ный бас.

(8)Маль­чик обер­нул­ся и уви­дел на­вод­чи­ка Ковалёва.

— (9)Так точно, то­ва­рищ Ковалёв, очень нра­вит­ся,  — быст­ро от­ве­тил Ваня и, вы­тя­нув­шись в струн­ку, отдал честь.

(10)На­руж­но­стью своей Ковалёв мень­ше всего от­ве­чал пред­став­ле­нию о лихом сол­да­те, Герое Со­вет­ско­го Союза, луч­шем на­вод­чи­ке фрон­та. (11)Пре­жде всего, он был не­мо­лод. (12)В пред­став­ле­нии маль­чи­ка он был уже не «дя­день­ка», а ско­рее при­над­ле­жал к ка­те­го­рии «де­ду­шек». (13)До войны он был за­ве­ду­ю­щим боль­шой пти­це­вод­че­ской фер­мой. (14)На фронт он мог не идти, но в пер­вый же день войны за­пи­сал­ся доб­ро­воль­цем.

(15)Во время Пер­вой ми­ро­вой войны Ковалёв слу­жил в ар­тил­ле­рии и уже тогда счи­тал­ся вы­да­ю­щим­ся на­вод­чи­ком. (16)Вот по­че­му и в эту войну он по­про­сил­ся в ар­тил­ле­рию на­вод­чи­ком. (17)Сна­ча­ла в ба­та­рее к нему от­но­си­лись с не­до­ве­ри­ем  — уж слиш­ком у него была доб­ро­душ­ная, су­гу­бо граж­дан­ская внеш­ность. (18)Од­на­ко в пер­вом же бою он по­ка­зал себя таким зна­то­ком сво­е­го дела, таким вир­ту­о­зом, что вся­кое не­до­ве­рие кон­чи­лось раз и на­все­гда.

(19)Его ра­бо­та при ору­дии была вы­со­чай­шей сте­пе­нью ис­кус­ства. (20)Бы­ва­ют на­вод­чи­ки хо­ро­шие, спо­соб­ные. (21)Бы­ва­ют на­вод­чи­ки та­лант­ли­вые. (22)Бы­ва­ют вы­да­ю­щи­е­ся. (23)Он был на­вод­чик ге­ни­аль­ный. (24)И самое уди­ви­тель­ное за­клю­ча­лось в том, что за чет­верть века, ко­то­рые про­шли между двумя ми­ро­вы­ми вой­на­ми, он не толь­ко не ра­зу­чил­ся сво­е­му ис­кус­ству, но как-то ещё боль­ше в нём окреп. (25)Новая война по­ста­ви­ла ар­тил­ле­рии много новых задач. (26)Она от­кры­ла в ста­ром на­вод­чи­ке Ковалёве ка­че­ства, ко­то­рые в преж­ней войне не могли про­явить­ся в пол­ном блес­ке. (27)Он не имел со­пер­ни­ка в стрель­бе пря­мой на­вод­кой.

(28)В ми­ну­ту опас­но­сти Ковалёв пре­об­ра­жал­ся. (29)В нём за­го­рал­ся хо­лод­ный огонь яро­сти. (30)Он не от­сту­пал ни на шаг. (31)Он стре­лял из сво­е­го ору­дия до по­след­не­го па­тро­на. (32)А вы­стре­лив по­след­ний па­трон, он ло­жил­ся рядом со своим ору­ди­ем и про­дол­жал стре­лять из ав­то­ма­та. (33)Рас­стре­ляв все диски, он спо­кой­но под­тас­ки­вал к себе ящики с руч­ны­ми гра­на­та­ми и, при­щу­рив­шись, кидал их одну за дру­гой, пока немцы не от­сту­па­ли…

(34)Среди людей часто по­па­да­ют­ся храб­ре­цы. (35)Но толь­ко со­зна­тель­ная и страст­ная лю­бовь к Ро­ди­не может сде­лать из храб­ре­ца героя. (36)Ковалёв был ис­тин­ный герой. (37)Он страст­но, но очень спо­кой­но любил Ро­ди­ну и не­на­ви­дел всех её вра­гов.

(38)Ко­ман­до­ва­ние не­од­но­крат­но вы­дви­га­ло Ковалёва на более вы­со­кую долж­ность. (39)Но каж­дый раз он про­сил оста­вить его на­вод­чи­ком и не раз­лу­чать с ору­ди­ем.

— (40)На­вод­чик  — это моё на­сто­я­щее дело,  — го­во­рил Ковалёв,  — с дру­ги­ми обя­зан­но­стя­ми я так хо­ро­шо не справ­люсь, уж вы мне по­верь­те, за чи­на­ми я не го­нюсь. (41)Тогда был на­вод­чи­ком и те­перь до конца войны хочу быть на­вод­чи­ком. (42)А для ко­ман­ди­ра я уже не го­жусь. (43)Стар. (44)Надо мо­ло­дым да­вать до­ро­гу. (45)По­кор­ней­ше вас прошу.

(46)В конце кон­цов его оста­ви­ли в покое. (47)Впро­чем, может быть, Ковалёв был прав: каж­дый че­ло­век хорош на своём месте. (48)И без­услов­но, для поль­зы служ­бы лучше иметь вы­да­ю­ще­го­ся на­вод­чи­ка, чем по­сред­ствен­но­го ко­ман­ди­ра взво­да…

(По В. П. Ка­та­е­ву*)

* Ва­лен­тин Пет­ро­вич Ка­та­ев (1897–1986)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, поэт, ки­но­сце­на­рист и дра­ма­тург, жур­на­лист, во­ен­ный кор­ре­спон­дент.

(1)Од­на­ж­ды мне до­ве­лось по­бы­вать на Се­вер­ном Урале. (2)Я сидел на ка­мен­ной осыпи¹ од­но­го из от­ро­гов² вер­ши­ны Квар­куш. (3)Из-за сопки³ мед­лен­но под­ни­ма­лось солн­це, и сопка то оза­ря­лась с во­сточ­ной сто­ро­ны, то снова де­ла­лась су­ме­реч­ной от на­пол­за­ю­щих на неё об­ла­ков. (4)Но вот солн­це ока­за­лось на горбу сопки, уда­ри­ло лу­ча­ми по об­ла­кам и гу­стым ту­ма­нам. (5)Снег за­свер­кал на вер­ши­не, об­ла­ка по­туск­не­ли, не­хо­тя сполз­ли в уще­лья, и мир раз­де­лил­ся на­двое. (6)Ввер­ху были сопки, с бе­лы­ми зай­ца­ми на спи­нах, все в сол­неч­ном си­я­нии, все в свер­ка­нии. (7)А внизу всё за­топ­ле­но, за­кры­то. (8)Это был тот час, когда не­жи­вая чер­но­та сопок и осы­пей оку­ты­ва­лась при­зрач­ным дым­ком и сопки не от­пу­ги­ва­ли, а ма­ни­ли к себе этой при­зрач­ной за­га­доч­но­стью.

(9)Здесь, на вер­ши­нах Урала,  — на­ча­ло жизни рек. (10)Здесь, в под­не­бе­сье, лежат веч­ные снега, питая ост­рые род­ни­ки теми ску­пы­ми кап­ля­ми, из ко­то­рых потом рож­да­ют­ся ве­ли­кие реки, то ярост­но, то сте­пен­но иду­щие до са­мо­го Кас­пий­ско­го моря. (11)Реки рож­да­ют­ся в бла­жен­ной, веч­ной ти­ши­не. (12)Рож­де­ние не тер­пит суеты, рож­де­нию нужен покой. (13)Низ­кое, ску­пое на тепло и щед­рое на свет солн­це всё же оплав­ля­ет прес­со­ван­ные, тяжёлые, как сви­нец, валы сне­гов, и раз­бе­га­ют­ся во все сто­ро­ны юркие ру­чей­ки. (14)Ещё малые, ещё хилые, тут же со­всем близ­ко схо­дят­ся они вме­сте и впе­ре­хлёст, ве­се­ло за­пле­та­ясь на ходу, ка­тят­ся вниз по кам­ням и осы­пям. (15)И уже не оста­но­вить их, не вер­нуть. (16)Реки что че­ло­ве­че­ские судь­бы: у них много по­во­ро­тов, но нет пути назад.

(17)Осыпь, на ко­то­рой я сижу, окан­чи­ва­ет­ся взлётом иссечённых вет­ра­ми сопок. (18)Под соп­кою, чуть ли не вы­ска­ки­вая на усы­пан­ные се­ме­на­ми снеж­ные груды, рас­тут под­снеж­ни­ки с тёплыми ше­ро­хо­ва­ты­ми ли­стья­ми. (19)А на вы­сып­ке мел­ко­го ка­меш­ни­ка, возле ма­лень­кой, но уже по-ста­ру­ше­чьи скрю­чен­ной пих­точ­ки, я вижу круп­ные баг­ро­во-ро­зо­вые цветы. (20)Внизу, на скло­нах Урала, рас­тут они вы­вод­ка­ми, кор­ней по трид­цать, го­ло­ва к го­ло­ве, лист в лист. (21)И цветы там яркие, с жёлтыми зрач­ка­ми. (22)Как же по­па­ли сюда эти? (23)Каким вет­ром-судь­бою за­нес­ло в без­жа­лост­ные осыпи, в студёное под­не­бе­сье их тяжёлые се­ме­на? (24)Может, птица в клюве при­нес­ла?

(25)Их всего три. (26)И стеб­ли их тонки, и ли­стья у них будто из жести, и по­баг­ро­ве­ли эти ли­стья на сре­зах от стужи. (27)А цветы? (28)До чего же мудра жизнь! (29)Венцы цве­тов при­кры­ты, и жёлтых зрач­ков не ви­дать. (30)Цветы стоят, как де­тиш­ки в ярких ша­поч­ках с за­вя­зан­ны­ми ушами, и не дают хо­ло­ду сжечь се­ме­на. (31)И ле­пест­ки у цве­тов с про­се­дью, и тол­сты они. (32)Вся сила этого цвета идёт на то, чтобы сбе­речь се­ме­на, и они не от­кро­ют­ся во всю ширь, не за­зе­ва­ют­ся на при­вет­ли­во си­я­ю­щее солн­це. (33)Они не до­ве­ря­ют этому солн­цу. (34)Они слиш­ком много пе­ре­нес­ли, пре­жде чем про­бу­ди­лись от зяб­ко­го сна среди голых кам­ней.

(35)Прой­дут годы, и плес­нут на осыпи вспо­ло­хи ярких, баг­ро­вых цве­тов. (36)А пока их здесь всего три, му­же­ствен­ных, не­по­кор­ных цвет­ка, и в них залог бу­ду­щей кра­со­ты. (37)Я верю, что они вы­жи­вут и уро­нят креп­кие се­ме­на свои в ру­чей­ки, а те за­не­сут их меж кам­ней и най­дут им щёлку, из ко­то­рой идёт хотя и чуть ощу­ти­мое, но тёплое ды­ха­ние земли. (38)Я верю в это, по­то­му что лет во­семь­де­сят назад возле Квар­ку­ша и дру­гих при­по­ляр­ных вер­шин и сопок не было ни од­но­го де­рев­ца. (39)А сей­час в рас­пад­ках низ­кие, кост­ля­вые, по­лу­раз­де­тые, но сплош­ные леса, и даже на за­пад­ном скло­не Квар­ку­ша, во­круг аль­пий­ских лугов где ост­ров­ка­ми, где в оди­ноч­ку  — низ­кие, почти нагие де­рев­ца, но такие креп­кие, уз­ли­стые, что корни их рас­ка­лы­ва­ют ка­мень, а от ство­лов от­ска­ки­ва­ет топор. (40)Де­ре­вья ведут по­сто­ян­ное, тяжёлое на­ступ­ле­ние и за­ка­ля­ют­ся в борь­бе, в веч­ном по­хо­де. (41)Иные из них па­да­ют, уми­ра­ют на ходу, как в атаке, а всё-таки они идут. (42)Идут вперёд и вперёд!

(43)А сле­дом за лесом летят птицы, идут звери, идёт живая жизнь, и вме­сте с ней эти баг­ро­во-ро­зо­вые цветы с ра­бо­тя­щи­ми кор­ня­ми и жи­ву­чим се­ме­нем. (44)И все эти све­тя­щи­е­ся внизу на по­ля­нах блед­ны­ми лам­па­да­ми ку­пав­ки, жёлтые лю­ти­ки, не­ви­дан­но мел­кие, с мо­шеч­ку ве­ли­чи­ной, не­за­буд­ки, и даже чудом про­ник­шие сюда ла­зо­ре­вые цветы, и уве­рен­ные в себе под­снеж­ни­ки с вос­хи­ще­ни­ем гля­дят на не­здеш­них жи­те­лей, на трёх раз­вед­чи­ков, как бы на­пол­нен­ных живою, го­ря­чею кро­вью. (45)Пусть не осты­нет алая кровь в тон­ких жилах цве­тов!

(По В. П. Аста­фье­ву*)

*Вик­тор Пет­ро­вич Аста­фьев (1924−2001)  — со­вет­ский и рос­сий­ский пи­са­тель, дра­ма­тург, эс­се­ист.

___________________________

¹Осыпь  — осы­пав­ши­е­ся об­лом­ки гор­ной по­ро­ды.

²Отро́г  — от­ветв­ле­ние ос­нов­ной гор­ной цепи.

³Со́пка  — не­боль­шая гора с округ­лой вер­ши­ной.

(1) Наш взвод фор­си­ро­вал по мел­ко­во­дью речку Висло́ку, выбил из ста­рин­ной пан­ской усадь­бы фа­ши­стов и за­кре­пил­ся на задах её, за ста­рым за­пу­щен­ным пар­ком. (2) Здесь мы сна­ча­ла вы­ко­па­ли щели, ячей­ки для пулемётов, затем со­еди­ни­ли их вме­сте  — и по­лу­чи­лась тран­шея. (3) По ту и дру­гую сто­ро­ну го­лов­ной аллеи парка, об­са­жен­ной се­реб­ри­сты­ми то­по­ля­ми впе­ре­меж­ку с ясе­ня­ми и оре­хо­вы­ми де­ре­вья­ми, сто­я­ли все­воз­мож­ные боги и бо­ги­ни из бе­ло­го гипса и мра­мо­ра. (4) В усадь­бе мы об­жи­лись и на­ча­ли ис­кать за­ня­тия. (5) И нашли их. (6) По­жи­лой свя­зист, мой на­пар­ник, чинил в ко­нюш­не хо­му­ты и сбрую. (7) Бро­не­бой­щик стек­лил окна в при­строй­ке. (8) А млад­ший лей­те­нант, наш взвод­ный, ве­че­ра­ми играл на рояле в пан­ском доме не­по­нят­ную му­зы­ку. (9) «Рах­ма­ни­но­ва играл»,  — ска­зал нам один узбек из по­пол­не­ния.

(10) По­пол­не­ние это, раз­ное по годам и бо­е­вым ка­че­ствам, при­бы­ло спу­стя не­де­лю после на­ше­го житья в пан­ской усадь­бе, и мы по­ня­ли: рай­ские эти кущи скоро придётся по­ки­дать, на­сту­пать надо будет. (11) Между тем немец тоже не дре­мал и под­тя­ги­вал ре­зер­вы, по­то­му что об­стрел пе­ред­не­го края всё уси­ли­вал­ся, и мно­гие де­ре­вья, да и пан­ский дом были уже по­вре­жде­ны сна­ря­да­ми и ми­на­ми.

(12) При об­стре­ле усадь­бы по­стра­да­ли не толь­ко дом и де­ре­вья, по и боги с бо­ги­ня­ми. (13) Осо­бен­но до­ста­лось одной бо­ги­не. (14) Она сто­я­ла в углуб­ле­нии парка, над ка­мен­ной бе­сед­кой, уви­той плю­щом. (15) Бо­ги­ня уже вся была из­долб­ле­на оскол­ка­ми и ка­за­лась ра­нен­ной в живое тело.

(16) Узбек, при­быв­ший с по­пол­не­ни­ем, по фа­ми­лии Аб­дра­ши­тов, в сво­бод­ное от де­жур­ства время всё ходил по аллее, всё смот­рел на богов и бо­гинь. (17)Глаза его, и без того за­дум­чи­вые, по­кры­ва­лись мгли­стою тос­кой. (18) Осо­бен­но по­дол­гу тос­ко­вал он у той бо­ги­ни, что ка­за­лась ра­не­ной, и гля­дел, гля­дел на неё, Ве­не­рой на­зы­вал, жен­щи­ной любви и ра­до­сти име­но­вал и читал стихи какие-то на рус­ском и уз­бек­ском язы­ках.

(19) По око­пам прошёл слух, будто Аб­дра­ши­тов при­нял­ся ре­мон­ти­ро­вать скульп­ту­ру. (20) Хо­ди­ли удо­сто­ве­рить­ся  — прав­да, пол­за­ет на ка­рач­ках Аб­дра­ши­тов, со­би­ра­ет гип­со­вые оскол­ки, очи­ща­ет их от грязи но­со­вым плат­ком и на сто­ли­ке в бе­сед­ке под­би­ра­ет один к од­но­му. (21) Уди­ви­лись сол­да­ты и при­молк­ли.

(22)Три дня мы не ви­де­ли Аб­дра­ши­то­ва. (23) Стре­ля­ли в эти дни фа­ши­сты много, тре­вож­но было на пе­ре­до­вой  — ждали контр­ата­ки нем­цев, го­то­вив­ших­ся про­гнать нас об­рат­но за речку Вис­ло­ку и очи­стить плац­дарм. (24) Часто рва­лась связь, и ра­бо­ты у нас было нев­про­во­рот. (25) По заведённому по­ряд­ку, если связь рва­лась, мы, свя­зи­сты с пе­ре­до­вой, долж­ны были ис­прав­лять её под огнём.

(26) Бегая по нитке связи, я не раз за­ме­чал ко­па­ю­ще­го­ся в парке Аб­дра­ши­то­ва. (27) Ма­лень­кий, с не­уме­ло обёрну­ты­ми об­мот­ка­ми, он весь уж был в глине и гипсе, ис­ху­дал и по­чер­нел со­всем и на моё бой­кое «Салям алей­кум!», тихо и ви­но­ва­то улы­ба­ясь, от­ве­чал: «Здрав­ствуй­те!» (28) Потом к Аб­дра­ши­то­ву при­со­еди­нил­ся хро­мой поляк в мятой шляпе, из-под ко­то­рой вы­би­ва­лись седые во­ло­сы. (29)Он был с се­ры­ми за­пав­ши­ми ще­ка­ми и тоже с вы­со­ко за­кру­чен­ны­ми об­мот­ка­ми. (30) Ходил поляк, опи­ра­ясь на су­ко­ва­тую оре­хо­вую палку, и что-то гром­ко и сер­ди­то го­во­рил Аб­дра­ши­то­ву, тыкая этой пал­кой в нагих под­би­тых бо­гинь. (31) Ра­не­ную бо­ги­ню Аб­дра­ши­тов и поляк по­чи­ни­ли. (32) За­ма­за­ли раны на ней не­чи­стым гип­сом.

(33)В дожд­ли­вое утро уда­ри­ли наши ору­дия  — на­ча­лась арт­под­го­тов­ка, за­ка­ча­лась земля под но­га­ми, по­сы­па­лись по­след­ние плоды с де­ре­вьев в парке, и лист за­кру­жи­ло ввер­ху. (34)Ко­ман­дир взво­да при­ка­зал мне сма­ты­вать связь и сле­до­вать в атаку. (35) Я как бежал с ка­туш­кой на шее, так и спо­ткнул­ся, и мысли обо­рва­лись: бо­ги­ня Ве­не­ра сто­я­ла без го­ло­вы, и руки у неё были ото­рва­ны, а возле за­бро­сан­но­го землёй фон­та­на ле­жа­ли Аб­дра­ши­тов и поляк, за­сы­пан­ные бе­лы­ми оскол­ка­ми и пылью гипса. (36) Оба они были убиты. (37) Ле­жа­ло на боку ведёрко, и вы­ва­ли­лось из него серое тесто гипса, ва­ля­лась от­би­тая го­ло­ва бо­ги­ни. (38) Сто­я­ла изу­ве­чен­ная, обез­об­ра­жен­ная бо­ги­ня Ве­не­ра. (39) А у ног её ле­жа­ли два че­ло­ве­ка, пы­тав­ших­ся ис­це­лить по­би­тую кра­со­ту.

(По В. П. Аста­фье­ву*)

*Вик­тор Пет­ро­вич Аста­фьев (1924−2001)  — со­вет­ский и рос­сий­ский пи­са­тель, дра­ма­тург, эс­се­ист.

(1)Под­дер­жи­ва­е­мая сол­да­та­ми, Катя сто­я­ла в окро­вав­лен­ной, изо­рван­ной в кло­чья ру­баш­ке, при­стыв­шей к телу, ноги от ступ­ней и до самых колен были по­кры­ты чер­ной ко­по­тью, вы­вер­ну­тые руки раз­ду­лись в пле­чах си­не­ва­ты­ми опу­хо­ля­ми. (2)То­роп­ли­во схва­тив ши­нель, Зюсмильх хотел на­бро­сить ее на ка­ти­ны плечи.

— (3)Не надо!  — крик­ну­ла Катя.  — (4)Пусть видит народ, что вы де­ла­е­те с лю­дь­ми в своих за­стен­ках.

(5)Со­брав по­след­ние силы, она вы­пря­ми­лась. (6)Толпа, ока­ме­нев от ужаса, смот­ре­ла, как по­во­лок­ли Катю к во­до­кач­ке. (7)Ноги ее за­пле­та­лись, и там, где они сту­па­ли, на снегу оста­ва­лись кро­ва­вые следы.

(8)У во­до­на­пор­ной башни сол­да­ты по­вер­ну­ли Чайку лицом к толпе. (9)Она не могла сто­ять, и немцы дер­жа­ли ее под руки.

— (10)Сейт­шас ти по­смот­реть и по­слю­шайт, как за­сту­пайт за твой шизнь народ,  — тихо ска­зал Зюсмильх и по­до­шел к толпе.  — (11)Кто есть ше­ла­ний по­лют­шайт ти­ся­ча марки  — го­во­рийт: кто она?  — крик­нул он, ука­зы­вая на Катю.

(12)Толпа мол­ча­ла...

— (13)Никто не знайт?

(14)В се­ре­ди­не толпы под­нял­ся шум.

— (15)Гос­по­да ох­ви­це­ры, от­сель не видно, а меня дер­жат!  — по­слы­шал­ся голос Ариш­ки.

(16)Жен­щи­ны дер­га­ли ее за во­ло­сы, хва­та­ли за руки, не пус­ка­ли. (17)Зюсмильх крик­нул сол­да­там, и те ки­ну­лись рас­чи­щать для Ариш­ки до­ро­гу. (18)Рас­тре­пан­ная, крас­ная, с блуд­ли­во бе­га­ю­щи­ми гла­за­ми, Ариш­ка вы­бра­лась из толпы и, взгля­нув на Катю, с ужим­кой хи­хик­ну­ла:

— (19)Она и есть, гос­по­да ох­ви­це­ры, ко­мис­сар в юбке  — пер­вая ком­со­мол­ка в го­ро­де.

(20)Зюсмильх и Корф по­до­шли к Кате. Лицо ее было взвол­но­ван­но, но не стра­хом, как они ожи­да­ли,  — ис­кря­щи­е­ся ра­дость и тор­же­ство сияли в ее гла­зах.

(22)Ге­ста­по­вец го­во­рил тихо и вкрад­чи­во.

— (23)Глюпо уми­райт для народ, ко­то­рий про­да­валь тебя ми­ну­та опас­ность.

(24)Пре­зри­тель­ная усмеш­ка ис­кри­ви­ла губы Кати.

— (25)Это со­ба­ка, а не народ!  — брезг­ли­во взгля­нув на Ариш­ку, она с тру­дом при­под­ня­ла руку и по­ка­за­ла на за­ре­во.  — (26)Народ там...

(27)Что в это мгно­ве­ние про­нес­лось у нее в мыс­лях? (28)Может, вспом­ни­лось сразу все, что она страст­но лю­би­ла в жизни и чего уж не суж­де­но было ей уви­деть воз­рож­ден­ным. (29)Может быть, перед гла­за­ми у нее встал ее лю­би­мый, ее Федя, и па­мять сквозь глу­хой лас­ко­вый шум сосен по­вто­ри­ла его вскрик: «Сказ­ка моя го­лу­бо­гла­зая!».

(30)Весь дрожа, Зюсмильх подал ко­ман­ду. (31)Сол­да­ты вски­ну­ли вин­тов­ки. (32)Люди ви­де­ли, что еще мгно­ве­ние  — и не ста­нет Кати, рух­нет она не снег без­жиз­нен­ным телом.

— (33)Про­щай, род­ная!  — вы­крик­нул вы­со­кий ста­рик, сто­яв­ший в пер­вом ряду. (34)Он сдер­нул с го­ло­вы шапку и по­кло­нил­ся Кате низко-низко, почти до земли, а когда вы­пря­мил­ся, все опять услы­ша­ли его су­ро­вый и по-маль­чи­ше­ски звон­кий голос.

— (35)Спа­си­бо тебе... за душу твою ве­ли­кую!

(36)Толпа встре­пе­ну­лась, ожила.

(37)И вдруг... (38)Что это? (39)Близ­ко, на со­сед­ней с пу­сты­рем улице за­гре­ме­ли вы­стре­лы.

— (40)Рус! (41)Пар­ти­за­нен!  — во­плем до­нес­лось от­ту­да.

(42)Корф по­блед­нел и ки­нул­ся к танку. (43)Зюсмильх стоял и, мелко стуча зу­ба­ми, смот­рел то на Катю, то на сол­дат.

— (44)В серд­це! (45)Прямо в серд­це!  — за­кри­чал он.

(46)Из-за угла, на белом коне, со свер­ка­ю­щей над го­ло­вой шаш­кой, вы­ле­тел Федя, сле­дом за ним  — Ни­ко­лай Ва­си­льев. (47)Катя уви­де­ла лю­би­мо­го и по­чув­ство­ва­ла не­обык­но­вен­ный при­лив сил.

(По Н. З. Би­рю­ко­ву*)

*Ни­ко­лай Зо­то­вич Би­рю­ков (1912–1966)  — со­вет­ский пи­са­тель.

(1)Есть в че­ло­ве­че­ском ха­рак­те­ре такая черта  — с удо­воль­стви­ем вспо­ми­нать про­шлые труд­но­сти, тобой пре­одолённые. (2)Это все­гда при­ят­но. (3)Пре­бы­ва­ние в армии стало делом нашей чести, так же как для преж­них мо­ло­дых по­ко­ле­ний уча­стие в Граж­дан­ской войне, в стро­и­тель­стве Ком­со­моль­ска и Маг­нит­ки, в по­ко­ре­нии Арк­ти­ки, а для ны­неш­не­го  — в осво­е­нии це­ли­ны и зе­мель Си­би­ри, хотя мне ка­жет­ся не со­всем точ­ным срав­не­ние мир­ных стро­ек с пе­ред­ним краем: это всё-таки слиш­ком раз­ные вещи.

(4)Верно го­во­рят, что ха­рак­тер моего по­ко­ле­ния был сфор­ми­ро­ван ар­ми­ей во­ен­ной поры. (5)Мы на­хо­ди­лись в том воз­расте, когда че­ло­век осо­бен­но при­го­ден для окон­ча­тель­но­го оформ­ле­ния, если он по­па­да­ет в надёжные и уме­лые руки. (6)Мы были под­го­тов­ле­ны к этому ещё всем дет­ством, всем вос­пи­та­ни­ем, всеми пре­крас­ны­ми тра­ди­ци­я­ми ре­во­лю­ции и Граж­дан­ской войны, пе­ре­шед­ши­ми к нам от стар­ших.

(7)Мы при­шли в армию  — наши кости ещё не окреп­ли, не за­твер­де­ли му­ску­лы, мы ещё росли. (8)Когда после нас осмат­ри­ва­ли новые ме­ди­цин­ские ко­мис­сии, или, как тогда го­во­ри­ли, «пе­ре­ко­мис­сии», ока­за­лось, что мно­гие из нас при­ба­ви­ли в росте по не­сколь­ку сан­ти­мет­ров. (9)А как вы­рос­ли наши души и ха­рак­те­ры!

(10)Армия мно­го­му на­учи­ла нас. (11)Это были, в свою оче­редь, наши уни­вер­си­те­ты. (12)Одних она при­об­щи­ла к тех­ни­ке  — к танку, пушке, самолёту; дру­гих на­учи­ла вла­деть то­по­ром, пилой и ло­па­той. (13)А бли­зость к при­ро­де, к земле, на ко­то­рой ле­жишь, по ко­то­рой идёшь, ко­то­рую ко­па­ешь! (14)Армия на­учи­ла нас муж­ской друж­бе  — мы знали, по­жа­луй, толь­ко дет­скую. (15)Мы ушли юно­ша­ми, а вер­ну­лись му­жа­ми. (16)Сколь­ких об­ре­ли мы новых дру­зей и сколь­ких из них по­те­ря­ли, чтобы не за­быть ни­ко­гда!

(17)А разве можно за­быть ге­рой­ство гвар­дей­ских ди­ви­зий, же­лез­ную дис­ци­пли­ну во­ен­ных учи­лищ или за­пас­ные полки, рву­щи­е­ся на фронт из каких-ни­будь далёких ты­ло­вых ла­ге­рей. (18)Разве за­бу­дешь без­молв­ный Дон­басс сорок тре­тье­го года, раз­би­тые го­ро­да Бе­ло­рус­сии и зна­ме­ни­тый Боб­руй­ский котёл, где на много ки­ло­мет­ров сплош­ным на­ва­лом, друг на друге  — искорёжен­ные не­мец­кие танки, ору­дия, бро­не­транс­портёры, ма­ши­ны. (19)Ар­мей­ская жизнь была су­ро­вой, но сколь­ко в ней было не­ожи­дан­но­го тепла! (20)Я слу­жил ещё по пер­во­му году, когда од­на­ж­ды к нашей зем­лян­ке подошёл сер­жант из со­сед­ней роты и спро­сил: «Пом­ком­взво­да дома?» (21)Этот во­прос по­тряс меня. (22)То есть как дома? (23)Дом да­ле­ко от­сю­да. (24)Разве здесь дом? (25)А спу­стя не­сколь­ко ме­ся­цев я и сам го­во­рил так.

(26)Столь же уди­ви­тель­ным ка­зал­ся мне во­прос ком­ба­та к стар­ши­нам: «По­кор­ми­ли людей?» (27)Чего, мол, их кор­мить? (28)Сами по­едят, толь­ко дай! (29)Или: «Пер­вая рота по­ку­ша­ла? (30)Вто­рая рота по­ку­ша­ла?..» (31)Это слово «по­ку­ша­ла» (не «поела») ка­за­лось на­ро­чи­тым, пока я не по­чув­ство­вал, что оно имеет осо­бый от­те­нок  — не сла­ща­во-го­род­ской, а ува­жи­тель­но-де­ре­вен­ский: по­ку­ша­ла. (32)Мы были очень, очень мо­ло­ды. (33)Когда я смот­рю на сем­на­дца­ти­лет­них маль­чи­ков, то думаю: «Не­уже­ли мы были та­ки­ми? (34)Если на них на­гру­зить всё, что было на нас, да чтоб они про­шли столь­ко, сколь­ко мы, пусть впо­ло­ви­ну мень­ше,  — они же не вы­дер­жат! (35)А может быть, это толь­ко ка­жет­ся?..»

(36)По на­ту­ре своей мы дей­стви­тель­но мир­ные люди. (37)Я ни­ко­гда не встре­чал че­ло­ве­ка, ко­то­рый хотел бы сра­же­ний. (38)Но если враг нападёт на нас, мы будем во­е­вать. (39)Это будет глав­ным, и нам не придётся раз­ду­мы­вать...

(40)В жизни каж­до­го юноши на­сту­па­ет мо­мент, когда не­об­хо­дим ка­че­ствен­ный ска­чок. (41)Мы пе­ре­шли в новое ка­че­ство, надев крас­но­ар­мей­ские ши­не­ли. (42)Мне жаль тех людей моего по­ко­ле­ния, кто не слу­жил в армии ря­до­вым. (43)Ино­гда, со­брав­шись с дру­зья­ми, мы под на­стро­е­ние, к месту, на­чи­на­ем рас­ска­зы­вать о своей служ­бе, о во­ен­ной поре;

мы увле­ка­ем­ся, пе­ре­би­ва­ем друг друга и самих себя, пе­ре­ска­ки­ва­ем с од­но­го на дру­гое. (44)А те, кто не был там, тоже слу­ша­ют с ин­те­ре­сом. (45)И как это ни стран­но, менее дру­гих фи­гу­ри­ру­ют здесь так на­зы­ва­е­мые бо­е­вые эпи­зо­ды. (46)Нет, это ис­то­рии ско­рее по­зна­ва­тель­но­го ха­рак­те­ра, за­бав­ные и груст­ные,  — о себе и встре­чен­ных тобой людях, ис­то­рии, огра­ни­чен­ные рам­ка­ми вре­ме­ни и об­ста­нов­ки. (47)И едва ли не глав­ное в них  — это мно­же­ство ярких де­та­лей, по­дроб­но­стей, ко­то­рые, если не вспо­ми­нать их, по­сте­пен­но вы­вет­ри­ва­ют­ся из нашей па­мя­ти, за­ме­ня­ясь дру­ги­ми.

(По К.Я. Ван­шен­ки­ну)

* Кон­стан­тин Яко­вле­вич Ван­шен­кин (1925–2012))  — со­вет­ский и рос­сий­ский пи­са­тель и поэт.

(1)Есть в че­ло­ве­че­ском ха­рак­те­ре такая черта  — с удо­воль­стви­ем вспо­ми­нать про­шлые труд­но­сти, тобой пре­одолённые. (2)Это все­гда при­ят­но. (3)Пре­бы­ва­ние в армии стало делом нашей чести, так же как для преж­них мо­ло­дых по­ко­ле­ний уча­стие в Граж­дан­ской войне, в стро­и­тель­стве Ком­со­моль­ска и Маг­нит­ки, в по­ко­ре­нии Арк­ти­ки, а для ны­неш­не­го  — в осво­е­нии це­ли­ны и зе­мель Си­би­ри, хотя мне ка­жет­ся не со­всем точ­ным срав­не­ние мир­ных стро­ек с пе­ред­ним краем: это всё-таки слиш­ком раз­ные вещи.

(4)Верно го­во­рят, что ха­рак­тер моего по­ко­ле­ния был сфор­ми­ро­ван ар­ми­ей во­ен­ной поры. (5)Мы на­хо­ди­лись в том воз­расте, когда че­ло­век осо­бен­но при­го­ден для окон­ча­тель­но­го оформ­ле­ния, если он по­па­да­ет в надёжные и уме­лые руки. (6)Мы были под­го­тов­ле­ны к этому ещё всем дет­ством, всем вос­пи­та­ни­ем, всеми пре­крас­ны­ми тра­ди­ци­я­ми ре­во­лю­ции и Граж­дан­ской войны, пе­ре­шед­ши­ми к нам от стар­ших.

(7)Мы при­шли в армию  — наши кости ещё не окреп­ли, не за­твер­де­ли му­ску­лы, мы ещё росли. (8)Когда после нас осмат­ри­ва­ли новые ме­ди­цин­ские ко­мис­сии, или, как тогда го­во­ри­ли, «пе­ре­ко­мис­сии», ока­за­лось, что мно­гие из нас при­ба­ви­ли в росте по не­сколь­ку сан­ти­мет­ров. (9)А как вы­рос­ли наши души и ха­рак­те­ры!

(10)Армия мно­го­му на­учи­ла нас. (11)Это были, в свою оче­редь, наши уни­вер­си­те­ты. (12)Одних она при­об­щи­ла к тех­ни­ке  — к танку, пушке, самолёту; дру­гих на­учи­ла вла­деть то­по­ром, пилой и ло­па­той. (13)А бли­зость к при­ро­де, к земле, на ко­то­рой ле­жишь, по ко­то­рой идёшь, ко­то­рую ко­па­ешь! (14)Армия на­учи­ла нас муж­ской друж­бе  — мы знали, по­жа­луй, толь­ко дет­скую. (15)Мы ушли юно­ша­ми, а вер­ну­лись му­жа­ми. (16)Сколь­ких об­ре­ли мы новых дру­зей и сколь­ких из них по­те­ря­ли, чтобы не за­быть ни­ко­гда!

(17)А разве можно за­быть ге­рой­ство гвар­дей­ских ди­ви­зий, же­лез­ную дис­ци­пли­ну во­ен­ных учи­лищ или за­пас­ные полки, рву­щи­е­ся на фронт из каких-ни­будь далёких ты­ло­вых ла­ге­рей. (18)Разве за­бу­дешь без­молв­ный Дон­басс сорок тре­тье­го года, раз­би­тые го­ро­да Бе­ло­рус­сии и зна­ме­ни­тый Боб­руй­ский котёл, где на много ки­ло­мет­ров сплош­ным на­ва­лом, друг на друге  — искорёжен­ные не­мец­кие танки, ору­дия, бро­не­транс­портёры, ма­ши­ны. (19)Ар­мей­ская жизнь была су­ро­вой, но сколь­ко в ней было не­ожи­дан­но­го тепла! (20)Я слу­жил ещё по пер­во­му году, когда од­на­ж­ды к нашей зем­лян­ке подошёл сер­жант из со­сед­ней роты и спро­сил: «Пом­ком­взво­да дома?» (21)Этот во­прос по­тряс меня. (22)То есть как дома? (23)Дом да­ле­ко от­сю­да. (24)Разве здесь дом? (25)А спу­стя не­сколь­ко ме­ся­цев я и сам го­во­рил так.

(26)Столь же уди­ви­тель­ным ка­зал­ся мне во­прос ком­ба­та к стар­ши­нам: «По­кор­ми­ли людей?» (27)Чего, мол, их кор­мить? (28)Сами по­едят, толь­ко дай! (29)Или: «Пер­вая рота по­ку­ша­ла? (30)Вто­рая рота по­ку­ша­ла?..» (31)Это слово «по­ку­ша­ла» (не «поела») ка­за­лось на­ро­чи­тым, пока я не по­чув­ство­вал, что оно имеет осо­бый от­те­нок  — не сла­ща­во-го­род­ской, а ува­жи­тель­но-де­ре­вен­ский: по­ку­ша­ла. (32)Мы были очень, очень мо­ло­ды. (33)Когда я смот­рю на сем­на­дца­ти­лет­них маль­чи­ков, то думаю: «Не­уже­ли мы были та­ки­ми? (34)Если на них на­гру­зить всё, что было на нас, да чтоб они про­шли столь­ко, сколь­ко мы, пусть впо­ло­ви­ну мень­ше,  — они же не вы­дер­жат! (35)А может быть, это толь­ко ка­жет­ся?..»

(36)По на­ту­ре своей мы дей­стви­тель­но мир­ные люди. (37)Я ни­ко­гда не встре­чал че­ло­ве­ка, ко­то­рый хотел бы сра­же­ний. (38)Но если враг нападёт на нас, мы будем во­е­вать. (39)Это будет глав­ным, и нам не придётся раз­ду­мы­вать...

(40)В жизни каж­до­го юноши на­сту­па­ет мо­мент, когда не­об­хо­дим ка­че­ствен­ный ска­чок. (41)Мы пе­ре­шли в новое ка­че­ство, надев крас­но­ар­мей­ские ши­не­ли. (42)Мне жаль тех людей моего по­ко­ле­ния, кто не слу­жил в армии ря­до­вым. (43)Ино­гда, со­брав­шись с дру­зья­ми, мы под на­стро­е­ние, к месту, на­чи­на­ем рас­ска­зы­вать о своей служ­бе, о во­ен­ной поре;

мы увле­ка­ем­ся, пе­ре­би­ва­ем друг друга и самих себя, пе­ре­ска­ки­ва­ем с од­но­го на дру­гое. (44)А те, кто не был там, тоже слу­ша­ют с ин­те­ре­сом. (45)И как это ни стран­но, менее дру­гих фи­гу­ри­ру­ют здесь так на­зы­ва­е­мые бо­е­вые эпи­зо­ды. (46)Нет, это ис­то­рии ско­рее по­зна­ва­тель­но­го ха­рак­те­ра, за­бав­ные и груст­ные,  — о себе и встре­чен­ных тобой людях, ис­то­рии, огра­ни­чен­ные рам­ка­ми вре­ме­ни и об­ста­нов­ки. (47)И едва ли не глав­ное в них  — это мно­же­ство ярких де­та­лей, по­дроб­но­стей, ко­то­рые, если не вспо­ми­нать их, по­сте­пен­но вы­вет­ри­ва­ют­ся из нашей па­мя­ти, за­ме­ня­ясь дру­ги­ми.

(По К.Я. Ван­шен­ки­ну)

* Кон­стан­тин Яко­вле­вич Ван­шен­кин (1925–2012))  — со­вет­ский и рос­сий­ский пи­са­тель и поэт.

(1)Му­зы­ка, быть может, самое див­ное со­зда­ние че­ло­ве­ка, его веч­ная за­гад­ка и усла­да. (2)Никто так близ­ко, как му­зы­кант, не со­при­кос­нул­ся с под­со­зна­ни­ем че­ло­ве­че­ским  — той самой не­от­га­дан­ной ма­те­ри­ей и веч­ной тай­ной, что живёт в нас, тре­во­жит и вол­ну­ет.

(3)Люди пла­чут, слу­шая му­зы­ку, пла­чут от со­при­кос­но­ве­ния с чем-то пре­крас­ным, ка­за­лось бы, умолк­нув­шим, на­все­гда утра­чен­ным, пла­чут, жалея себя и то чи­стое, див­ное со­зда­ние в себе, что было за­ду­ма­но при­ро­дой, но в борь­бе за су­ще­ство­ва­ние че­ло­ве­ком же и по­губ­ле­но.

(4)Му­зы­ка воз­вра­ща­ет че­ло­ве­ку всё луч­шее, что в нём есть. (5)Я думаю, что му­зы­ку че­ло­век, может быть, услы­шал рань­ше, чем на­учил­ся го­во­рить. (6)Воз­ни­ка­ет кра­моль­ная мысль, что вна­ча­ле были шум ветра, плеск волн, пенье птиц, ше­лест травы и звон опа­да­ю­щей лист­вы. (7)И толь­ко по­за­им­ство­вав у при­ро­ды звуки, че­ло­век сло­жил из них слово.

(8)Му­зы­ка и при­ро­да  — это самое вер­ное, свя­тое и не­из­мен­ное, что оста­лось с че­ло­ве­ком и не даёт ему окон­ча­тель­но оди­чать. (9)Я имею в виду на­сто­я­щую му­зы­ку, а не ту оглу­ша­ю­щую вак­ха­на­лию, ко­то­рая за­кру­жи­ла че­ло­ве­ка в без­дум­ной дикой пляс­ке, вверг­ла его в какое-то ин­стинк­тив­ное под­ра­жа­ние ре­ву­ще­му зверю, ко­то­ро­му при­ш­ла пора на­пом­нить, от­ку­да мы взя­лись и чей образ и по­до­бие утра­ти­ли.

(10)Впро­чем, Ге­ор­гий Ва­си­лье­вич Сви­ри­дов, так увле­ка­тель­но уме­ю­щий го­во­рить о му­зы­ке и её при­ро­де, утвер­жда­ет, что имен­но эти со­вре­мен­ные груп­пы по­мо­га­ют со­хра­нить из­на­чаль­ную при­ро­ду му­зы­ки, не дают че­ло­ве­че­ству по­те­рять ключ её, что очень важно, ибо утеря этого са­мо­го «ключа» есть пол­ное и окон­ча­тель­ное раз­ру­ше­ние ми­ро­вой гар­мо­нии, без ко­то­рой оно, че­ло­ве­че­ство, как ко­рабль без руля, быст­рень­ко «пойдёт ко дну».

(11)У нас все­гда была и до сих пор име­ет­ся масса людей, ко­то­рая уга­ды­ва­ет за ху­дож­ни­ка ис­то­ки его твор­че­ства: и за­мы­сел объ­яс­нят, и в тайны души его про­ник­нут. (12)Я этого не умею и не хочу де­лать хотя бы по­то­му, что сам в какой-то мере че­ло­век твор­че­ский и не толь­ко объ­яс­нить не могу са­мо­му себе, на­при­мер, при­ро­ду твор­че­ско­го за­мыс­ла, но и по­нять до сих пор не могу, что это такое. (13)Более того, я, может, и при­ми­тив­но, но, ос­но­вы­ва­ясь на со­ро­ка­лет­нем опыте ра­бо­ты в ли­те­ра­ту­ре, пришёл к вы­во­ду, что и от­га­ды­вать сию тайну не надо, по­то­му как, от­га­дав­ши её, что ста­нет де­лать че­ло­век? (14)Кон­чит­ся его во­об­ра­же­ние, и он кон­чит­ся как су­ще­ство твор­че­ское, сде­ла­ет­ся ме­ха­ни­че­ской, за­вод­ной штуч­кой, за­ра­нее зна­ю­щей всё и вся.

(15)Од­на­ко, бу­дучи про­шлой осе­нью в про­вин­ции, глядя на древ­ние по­ло­гие холмы, на зо­ло­тые рос­сий­ские дуб­ра­вы, я от­кры­вал для себя веч­ное. (16)От­сю­да, с этой род­ной земли, унёс в серд­це и со­хра­нил ве­ли­кий ком­по­зи­тор со­вре­мен­но­сти Ге­ор­гий Ва­си­лье­вич Сви­ри­дов тот неж­ный и не­пре­клон­ный звук, ту вы­со­кую ме­ло­дию, что сто­нет, пла­чет, сжи­ма­ет серд­це рус­ское не­изъ­яс­ни­мою тос­кою, очи­сти­тель­ной пе­ча­лью. (17)Мощ­ным хором воз­но­сит­ся ком­по­зи­тор в под­не­бе­сье, на­бат­ным ко­ло­ко­лом зовёт Рос­сию и рус­ский народ  — вы­сто­ять! (18)Вы­пря­мить­ся, как тот лес, та мо­гу­чая тайга под ура­га­на­ми и бу­ря­ми! (19)Вы­пря­мить­ся и вы­сто­ять ради бу­ду­ще­го наших детей и ради со­хра­не­ния того пре­крас­но­го, что на­ко­пи­ли на Земле её ред­кие муд­рые стра­даль­цы, гении че­ло­ве­че­ства, эти веч­ные от­важ­ные стран­ни­ки, так на оди­но­ком челне и про­дол­жа­ю­щие бес­страш­но плыть по жи­тей­ско­му морю.

(По В. П. Аста­фье­ву*)

* Вик­тор Пет­ро­вич Аста­фьев (1924–2001)  — со­вет­ский и рос­сий­ский пи­са­тель, клас­сик оте­че­ствен­ной ли­те­ра­ту­ры, автор рас­ска­зов, по­ве­стей, ро­ма­нов: «Где-то гре­мит война», «Царь-рыба», «Пе­чаль­ный де­тек­тив», «Так хо­чет­ся жить» и др.

(1)Всю жизнь мою несу Ро­ди­ну в душе, люблю её, жив ею, она придаёт мне силы, когда слу­ча­ет­ся труд­но и горь­ко...

(2)Те­перь, огля­ды­ва­ясь мыс­лен­но по стра­не (ко­то­рую, по-моему, не­пло­хо знаю), я вижу Алтай  — осо­бый, в выс­шей сте­пе­ни до­ро­гой мир.

(3)Может, это по­то­му, что село моё  — на воз­вы­ше­нии, в пред­го­рье...

(4)Труд­но по­нять, но как ска­жут «Алтай», так вздрог­нешь, серд­це лизнёт до боли мгно­вен­ное го­ря­чее чув­ство.

(5)Когда буду уми­рать, в по­след­ний мо­мент успею по­ду­мать о ма­те­ри, о детях и о Ро­ди­не, ко­то­рая живёт во мне.

(6)До­ро­же у меня ни­че­го нет.

(7)Я за­ви­дую моим далёким пред­кам  — их упор­ству, силе огром­ной...

(8)Я бы се­год­ня не знал, куда де­вать­ся с такой си­ли­щей.

(9)Пред­став­ляю, с каким тру­дом про­де­ла­ли они этот путь  — с Се­ве­ра Руси, с Волги, с Дона на Алтай.

(10)Я толь­ко пред­став­ляю, а они его про­шли.

(11)Я скло­ня­юсь перед их па­мя­тью, бла­го­да­рю их самым до­ро­гим сло­вом, какое толь­ко уда­лось сбе­речь у серд­ца: они об­ре­ли  — себе и нам  — пре­крас­ную Ро­ди­ну.

(12)Дело не в кра­со­те, дело, на­вер­ное, в том, что даёт Ро­ди­на.

(13)Я за­пом­нил образ жизни рус­ско­го кре­стьян­ства, нрав­ствен­ный уклад этой жизни, более того, у меня с го­да­ми окреп­ло убеж­де­ние, что он, этот уклад, пре­кра­сен, на­чи­ная с языка, с жилья.

(14)Нигде боль­ше не видел такой ясной, про­стой, за­кон­чен­ной це­ле­со­об­раз­но­сти, как в жи­ли­ще деда-кре­стья­ни­на, таких есте­ствен­ных, прав­ди­вых, доб­рых от­но­ше­ний между лю­дь­ми.

(15)Я помню, что там го­во­ри­ли пра­виль­ным, сво­бод­ным, прав­ди­вым язы­ком, силь­ным, точ­ным, там жили шутка, песня по празд­ни­кам, там много, очень много ра­бо­та­ли...

(16)Соб­ствен­но, во­круг ра­бо­ты и вра­ща­лась вся жизнь.

(17)Она на­чи­на­лась рано утром и за­ти­ха­ла позд­но ве­че­ром, но она как-то не угне­та­ла людей, не озлоб­ля­ла  — с ней за­сы­па­ли, с ней про­сы­па­лись.

(18)Никто не хва­стал­ся сде­лан­ным, ни­ко­го не оскорб­ля­ли за про­ма­хи, но  — учили...

(19)Там знали всё, чем жив и кре­пок че­ло­век и чем он  — нищий: ложь есть ложь, ко­рысть есть ко­рысть, празд­ность и суе­сло­вие...

(20)Нет яв­ле­ния в жизни, нет та­ко­го ка­че­ства в че­ло­ве­ке, ко­то­рое бы там не знали или, по­ло­жим, знали его так, а при­шло время, и стало это ка­че­ство че­ло­ве­че­ское на по­вер­ку вовсе не пло­хим, а хо­ро­шим, цен­ным.

(21)Ни в чём там не за­блуж­да­лись, более того, мало-маль­ски за­мет­ные не­до­стат­ки в че­ло­ве­ке, ещё в ма­лень­ком, гу­би­лись на корню.

(22)Если в че­ло­ве­ке об­на­ру­жи­ва­лась склон­ность к лени, то она никак не вы­го­ра­жи­ва­лась, не объ­яс­ня­лась ни­ка­ки­ми ред­ки­ми спо­соб­но­стя­ми ребёнка  — она была про­сто лень, по­то­му вы­сме­и­ва­лась, ис­треб­ля­лась.

(23)За­знай­ство, хваст­ли­вость, за­вист­ли­вость  — всё было на виду в людях, никак нель­зя было спря­тать­ся ни за слова, ни за фо­ку­сы.

(24)Я не стрем­люсь на­ри­со­вать зачем-то кар­ти­ну жизни иде­аль­ной, нет, она была да­ле­ко не иде­аль­ная, но ко­рен­ное русло жизни все­гда оста­ва­лось  — прав­да, спра­вед­ли­вость.

(25)Этот кров­ный закон  — со­блю­де­ние прав­ды  — все­ля­ет в че­ло­ве­ка уве­рен­ность и цен­ность его пре­бы­ва­ния здесь.

(26)Всё осталь­ное при­ла­га­ет­ся к этому.

(27)Ро­ди­на...

(28)Я живу с чув­ством, что когда-ни­будь я вер­нусь на Ро­ди­ну на­все­гда.

(29)Может быть, мне это нужно, думаю я, чтобы по­сто­ян­но ощу­щать в себе жи­тей­ский «запас проч­но­сти»: все­гда есть куда вер­нуть­ся, если ста­нет нев­мо­го­ту.

(30)Одно дело жить и бо­роть­ся, когда есть куда вер­нуть­ся; дру­гое дело, когда от­сту­пать не­ку­да.

(31)Я думаю, что рос­сий­ско­го че­ло­ве­ка во мно­гом вы­ру­ча­ет со­зна­ние это  — есть ещё куда от­сту­пать, есть где от­ды­шать­ся, со­брать­ся с духом.

(32)И какая-то огром­ная мощь чу­дит­ся мне там, на Ро­ди­не, какая-то жи­во­твор­ная сила, ко­то­рой надо кос­нуть­ся, чтобы об­ре­сти утра­чен­ный напор в крови.

(33)Видно, та жиз­не­спо­соб­ность, та стой­кость духа, какую при­нес­ли туда наши пред­ки, живёт там с лю­дь­ми и по­ны­не, и не зря ве­рит­ся, что род­ной воз­дух, род­ная речь, песня, зна­ко­мая с дет­ства, лас­ко­вое слово ма­те­ри вра­чу­ют душу.

(По В. М. Шук­ши­ну*)

* Ва­си­лий Ма­ка­ро­вич Шук­шин (1929–1974)  — со­вет­ский ки­но­актёр, ки­но­ре­жиссёр, сце­на­рист и пи­са­тель.

(1)Всю жизнь мою несу Ро­ди­ну в душе, люблю её, жив ею, она придаёт мне силы, когда слу­ча­ет­ся труд­но и горь­ко...

(2)Те­перь, огля­ды­ва­ясь мыс­лен­но по стра­не (ко­то­рую, по-моему, не­пло­хо знаю), я вижу Алтай  — осо­бый, в выс­шей сте­пе­ни до­ро­гой мир.

(3)Может, это по­то­му, что село моё  — на воз­вы­ше­нии, в пред­го­рье...

(4)Труд­но по­нять, но как ска­жут «Алтай», так вздрог­нешь, серд­це лизнёт до боли мгно­вен­ное го­ря­чее чув­ство.

(5)Когда буду уми­рать, в по­след­ний мо­мент успею по­ду­мать о ма­те­ри, о детях и о Ро­ди­не, ко­то­рая живёт во мне.

(6)До­ро­же у меня ни­че­го нет.

(7)Я за­ви­дую моим далёким пред­кам  — их упор­ству, силе огром­ной...

(8)Я бы се­год­ня не знал, куда де­вать­ся с такой си­ли­щей.

(9)Пред­став­ляю, с каким тру­дом про­де­ла­ли они этот путь  — с Се­ве­ра Руси, с Волги, с Дона на Алтай.

(10)Я толь­ко пред­став­ляю, а они его про­шли.

(11)Я скло­ня­юсь перед их па­мя­тью, бла­го­да­рю их самым до­ро­гим сло­вом, какое толь­ко уда­лось сбе­речь у серд­ца: они об­ре­ли  — себе и нам  — пре­крас­ную Ро­ди­ну.

(12)Дело не в кра­со­те, дело, на­вер­ное, в том, что даёт Ро­ди­на.

(13)Я за­пом­нил образ жизни рус­ско­го кре­стьян­ства, нрав­ствен­ный уклад этой жизни, более того, у меня с го­да­ми окреп­ло убеж­де­ние, что он, этот уклад, пре­кра­сен, на­чи­ная с языка, с жилья.

(14)Нигде боль­ше не видел такой ясной, про­стой, за­кон­чен­ной це­ле­со­об­раз­но­сти, как в жи­ли­ще деда-кре­стья­ни­на, таких есте­ствен­ных, прав­ди­вых, доб­рых от­но­ше­ний между лю­дь­ми.

(15)Я помню, что там го­во­ри­ли пра­виль­ным, сво­бод­ным, прав­ди­вым язы­ком, силь­ным, точ­ным, там жили шутка, песня по празд­ни­кам, там много, очень много ра­бо­та­ли...

(16)Соб­ствен­но, во­круг ра­бо­ты и вра­ща­лась вся жизнь.

(17)Она на­чи­на­лась рано утром и за­ти­ха­ла позд­но ве­че­ром, но она как-то не угне­та­ла людей, не озлоб­ля­ла  — с ней за­сы­па­ли, с ней про­сы­па­лись.

(18)Никто не хва­стал­ся сде­лан­ным, ни­ко­го не оскорб­ля­ли за про­ма­хи, но  — учили...

(19)Там знали всё, чем жив и кре­пок че­ло­век и чем он  — нищий: ложь есть ложь, ко­рысть есть ко­рысть, празд­ность и суе­сло­вие...

(20)Нет яв­ле­ния в жизни, нет та­ко­го ка­че­ства в че­ло­ве­ке, ко­то­рое бы там не знали или, по­ло­жим, знали его так, а при­шло время, и стало это ка­че­ство че­ло­ве­че­ское на по­вер­ку вовсе не пло­хим, а хо­ро­шим, цен­ным.

(21)Ни в чём там не за­блуж­да­лись, более того, мало-маль­ски за­мет­ные не­до­стат­ки в че­ло­ве­ке, ещё в ма­лень­ком, гу­би­лись на корню.

(22)Если в че­ло­ве­ке об­на­ру­жи­ва­лась склон­ность к лени, то она никак не вы­го­ра­жи­ва­лась, не объ­яс­ня­лась ни­ка­ки­ми ред­ки­ми спо­соб­но­стя­ми ребёнка  — она была про­сто лень, по­то­му вы­сме­и­ва­лась, ис­треб­ля­лась.

(23)За­знай­ство, хваст­ли­вость, за­вист­ли­вость  — всё было на виду в людях, никак нель­зя было спря­тать­ся ни за слова, ни за фо­ку­сы.

(24)Я не стрем­люсь на­ри­со­вать зачем-то кар­ти­ну жизни иде­аль­ной, нет, она была да­ле­ко не иде­аль­ная, но ко­рен­ное русло жизни все­гда оста­ва­лось  — прав­да, спра­вед­ли­вость.

(25)Этот кров­ный закон  — со­блю­де­ние прав­ды  — все­ля­ет в че­ло­ве­ка уве­рен­ность и цен­ность его пре­бы­ва­ния здесь.

(26)Всё осталь­ное при­ла­га­ет­ся к этому.

(27)Ро­ди­на...

(28)Я живу с чув­ством, что когда-ни­будь я вер­нусь на Ро­ди­ну на­все­гда.

(29)Может быть, мне это нужно, думаю я, чтобы по­сто­ян­но ощу­щать в себе жи­тей­ский «запас проч­но­сти»: все­гда есть куда вер­нуть­ся, если ста­нет нев­мо­го­ту.

(30)Одно дело жить и бо­роть­ся, когда есть куда вер­нуть­ся; дру­гое дело, когда от­сту­пать не­ку­да.

(31)Я думаю, что рос­сий­ско­го че­ло­ве­ка во мно­гом вы­ру­ча­ет со­зна­ние это  — есть ещё куда от­сту­пать, есть где от­ды­шать­ся, со­брать­ся с духом.

(32)И какая-то огром­ная мощь чу­дит­ся мне там, на Ро­ди­не, какая-то жи­во­твор­ная сила, ко­то­рой надо кос­нуть­ся, чтобы об­ре­сти утра­чен­ный напор в крови.

(33)Видно, та жиз­не­спо­соб­ность, та стой­кость духа, какую при­нес­ли туда наши пред­ки, живёт там с лю­дь­ми и по­ны­не, и не зря ве­рит­ся, что род­ной воз­дух, род­ная речь, песня, зна­ко­мая с дет­ства, лас­ко­вое слово ма­те­ри вра­чу­ют душу.

(По В. М. Шук­ши­ну*)

* Ва­си­лий Ма­ка­ро­вич Шук­шин (1929–1974)  — со­вет­ский ки­но­актёр, ки­но­ре­жиссёр, сце­на­рист и пи­са­тель.