(1)Я стал поды­мать­ся на Без­об­дал, гору, от­де­ля­ю­щую Гру­зию от древ­ней Ар­ме­нии. (2)Че­ло­век мой со вьюч­ны­ми ло­ша­дь­ми от меня от­стал. (3)Я ехал один в цве­ту­щей пу­сты­не, окружённой из­да­ли го­ра­ми. (4)Про­шло более шести часов, и я начал удив­лять­ся про­стран­ству пе­ре­хо­да. (5)Я уви­дел в сто­ро­не груды кам­ней, по­хо­жие на сакли, и от­пра­вил­ся к ним. (6)В самом деле, я при­е­хал в ар­мян­скую де­рев­ню. (7)От­дох­нув не­сколь­ко минут, я пу­стил­ся далее и на вы­со­ком бе­ре­гу реки уви­дел про­тив себя кре­пость Гер­ге­ры. (8)Три по­то­ка с шумом и пеной низ­вер­га­лись с вы­со­ко­го бе­ре­га. (9)Я пе­ре­ехал через реку.

(10)Два вола, впряжённые в арбу, поды­ма­лись по кру­той до­ро­ге. (11)Не­сколь­ко гру­зин со­про­вож­да­ли арбу. (12)«От­ку­да вы?» – спро­сил я их. (13)«Из Те­ге­ра­на». – (14)«Что вы везёте?» – (15)«Гри­бо­еда». (16)Это было тело уби­то­го Гри­бо­едо­ва, ко­то­рое пре­про­вож­да­ли в Ти­флис. (17)Не думал я встре­тить уже когда-ни­будь на­ше­го Гри­бо­едо­ва!

(18)Я рас­стал­ся с ним в про­шлом году, в Пе­тер­бур­ге, пред отъ­ез­дом его в Пер­сию. (19)Он был пе­ча­лен и имел стран­ные пред­чув­ствия. (20)Я было хотел его успо­ко­ить; он мне ска­зал:(21)«Вы ещё не зна­е­те этих людей - вы уви­ди­те, что дело дойдёт до ножей». (22)Он по­ла­гал, что при­чи­ною кро­во­про­ли­тия будет смерть шаха и меж­до­усо­би­ца его се­ми­де­ся­ти сы­но­вей. (23)Но пре­ста­ре­лый шах еще жив, а про­ро­че­ские слова Гри­бо­едо­ва сбы­лись. (24)Он погиб под кин­жа­ла­ми пер­си­ян, жерт­вой же­сто­ко­сти и ве­ро­лом­ства. (25)Обез­об­ра­жен­ный труп его, быв­ший три дня иг­ра­ли­щем те­ге­ран­ской черни, узнан был толь­ко по руке, не­ко­гда про­стре­лен­ной пи­сто­лет­ною пулей.

(26)Я по­зна­ко­мил­ся с Гри­бо­едо­вым в 1817 году. (27)Его ме­лан­хо­ли­че­ский ха­рак­тер, его озлоблённый ум, его доб­ро­ду­шие, самые сла­бо­сти и по­ро­ки, не­из­беж­ные спут­ни­ки че­ло­ве­че­ства, – всё в нём было не­обык­но­вен­но при­вле­ка­тель­но. (28)Рождённый с че­сто­лю­би­ем, рав­ным его да­ро­ва­ни­ям, долго он был опу­тан се­тя­ми ме­лоч­ных нужд и не­из­вест­но­сти.

(29)Спо­соб­но­сти че­ло­ве­ка го­су­дар­ствен­но­го оста­ва­лись без упо­треб­ле­ния; та­лант поэта был не при­знан; даже его хо­лод­ная и бле­стя­щая храб­рость оста­ва­лась не­ко­то­рое время в по­до­зре­нии. (30)Не­сколь­ко дру­зей знали ему цену и ви­де­ли улыб­ку не­до­вер­чи­во­сти, эту глу­пую не­снос­ную улыб­ку, когда слу­ча­лось им го­во­рить о нем как о че­ло­ве­ке не­обык­но­вен­ном. (31)Люди верят толь­ко славе и не по­ни­ма­ют, что между ими может на­хо­дить­ся какой-ни­будь На­по­ле­он, не пред­во­ди­тель­ство­вав­ший ни одною егер­скою ротою, или дру­гой Де­карт, не на­пе­ча­тав­ший ни одной строч­ки в «Мос­ков­ском те­ле­гра­фе». (32)Впро­чем, ува­же­ние наше к славе про­ис­хо­дит, может быть, от са­мо­лю­бия: в со­став славы вхо­дит ведь и наш голос.

(33)Жизнь Гри­бо­едо­ва была за­тем­не­на не­ко­то­ры­ми об­ла­ка­ми­след­ствие пыл­ких стра­стей и мо­гу­чих об­сто­я­тельств. (34)Он по­чув­ство­вал не­об­хо­ди­мость рас­честь­ся еди­нож­ды на­все­гда со своею мо­ло­до­стию и круто по­во­ро­тить свою жизнь. (35)Он про­стил­ся с Пе­тер­бур­гом и с празд­ной рас­се­ян­но­стью, уехал в Гру­зию, где про­был во­семь лет в уединённых, не­усып­ных за­ня­ти­ях. (36)Воз­вра­ще­ние его в Моск­ву в 1824 году было пе­ре­во­ро­том в его судь­бе и на­ча­лом бес­пре­рыв­ных успе­хов. (37)Его ру­ко­пис­ная ко­ме­дия «Горе от ума» про­из­ве­ла не­опи­сан­ное дей­ствие и вдруг по­ста­ви­ла его на­ря­ду с пер­вы­ми на­ши­ми по­эта­ми. (38)Не­сколь­ко вре­ме­ни потом со­вер­шен­ное зна­ние того края, где на­чи­на­лась война, от­кры­ло ему новое по­при­ще; он на­зна­чен был по­слан­ни­ком. (39)При­е­хав в Гру­зию, же­нил­ся он на той, ко­то­рую любил… (40)Не знаю ни­че­го за­вид­нее по­след­них годов бур­ной его жизни. (41)Самая смерть, по­стиг­шая его по­сре­ди сме­ло­го, не­рав­но­го боя, не имела для Гри­бо­едо­ва ни­че­го ужас­но­го, ни­че­го то­ми­тель­но­го. (42)Она была мгно­вен­на и пре­крас­на.

(43)Как жаль, что Гри­бо­едов не оста­вил своих за­пи­сок! (44)На­пи­сать его био­гра­фию было бы делом его дру­зей; но за­ме­ча­тель­ные люди ис­че­за­ют у нас, не остав­ляя по себе сле­дов. (45)Мы ле­ни­вы и не­лю­бо­пыт­ны…

А. Пуш­кин «Пу­те­ше­ствие в Арз­рум во время по­хо­да 1829 года», 1835 г.

(1)Я стал поды­мать­ся на Без­об­дал, гору, от­де­ля­ю­щую Гру­зию от древ­ней Ар­ме­нии. (2)Че­ло­век мой со вьюч­ны­ми ло­ша­дь­ми от меня от­стал. (3)Я ехал один в цве­ту­щей пу­сты­не, окружённой из­да­ли го­ра­ми. (4)Про­шло более шести часов, и я начал удив­лять­ся про­стран­ству пе­ре­хо­да. (5)Я уви­дел в сто­ро­не груды кам­ней, по­хо­жие на сакли, и от­пра­вил­ся к ним. (6)В самом деле, я при­е­хал в ар­мян­скую де­рев­ню. (7)От­дох­нув не­сколь­ко минут, я пу­стил­ся далее и на вы­со­ком бе­ре­гу реки уви­дел про­тив себя кре­пость Гер­ге­ры. (8)Три по­то­ка с шумом и пеной низ­вер­га­лись с вы­со­ко­го бе­ре­га. (9)Я пе­ре­ехал через реку.

(10)Два вола, впряжённые в арбу, поды­ма­лись по кру­той до­ро­ге. (11)Не­сколь­ко гру­зин со­про­вож­да­ли арбу. (12)«От­ку­да вы?» – спро­сил я их. (13)«Из Те­ге­ра­на». – (14)«Что вы везёте?» – (15)«Гри­бо­еда». (16)Это было тело уби­то­го Гри­бо­едо­ва, ко­то­рое пре­про­вож­да­ли в Ти­флис. (17)Не думал я встре­тить уже когда-ни­будь на­ше­го Гри­бо­едо­ва!

(18)Я рас­стал­ся с ним в про­шлом году, в Пе­тер­бур­ге, пред отъ­ез­дом его в Пер­сию. (19)Он был пе­ча­лен и имел стран­ные пред­чув­ствия. (20)Я было хотел его успо­ко­ить; он мне ска­зал:(21)«Вы ещё не зна­е­те этих людей - вы уви­ди­те, что дело дойдёт до ножей». (22)Он по­ла­гал, что при­чи­ною кро­во­про­ли­тия будет смерть шаха и меж­до­усо­би­ца его се­ми­де­ся­ти сы­но­вей. (23)Но пре­ста­ре­лый шах еще жив, а про­ро­че­ские слова Гри­бо­едо­ва сбы­лись. (24)Он погиб под кин­жа­ла­ми пер­си­ян, жерт­вой же­сто­ко­сти и ве­ро­лом­ства. (25)Обез­об­ра­жен­ный труп его, быв­ший три дня иг­ра­ли­щем те­ге­ран­ской черни, узнан был толь­ко по руке, не­ко­гда про­стре­лен­ной пи­сто­лет­ною пулей.

(26)Я по­зна­ко­мил­ся с Гри­бо­едо­вым в 1817 году. (27)Его ме­лан­хо­ли­че­ский ха­рак­тер, его озлоблённый ум, его доб­ро­ду­шие, самые сла­бо­сти и по­ро­ки, не­из­беж­ные спут­ни­ки че­ло­ве­че­ства, – всё в нём было не­обык­но­вен­но при­вле­ка­тель­но. (28)Рождённый с че­сто­лю­би­ем, рав­ным его да­ро­ва­ни­ям, долго он был опу­тан се­тя­ми ме­лоч­ных нужд и не­из­вест­но­сти.

(29)Спо­соб­но­сти че­ло­ве­ка го­су­дар­ствен­но­го оста­ва­лись без упо­треб­ле­ния; та­лант поэта был не при­знан; даже его хо­лод­ная и бле­стя­щая храб­рость оста­ва­лась не­ко­то­рое время в по­до­зре­нии. (30)Не­сколь­ко дру­зей знали ему цену и ви­де­ли улыб­ку не­до­вер­чи­во­сти, эту глу­пую не­снос­ную улыб­ку, когда слу­ча­лось им го­во­рить о нем как о че­ло­ве­ке не­обык­но­вен­ном. (31)Люди верят толь­ко славе и не по­ни­ма­ют, что между ими может на­хо­дить­ся какой-ни­будь На­по­ле­он, не пред­во­ди­тель­ство­вав­ший ни одною егер­скою ротою, или дру­гой Де­карт, не на­пе­ча­тав­ший ни одной строч­ки в «Мос­ков­ском те­ле­гра­фе». (32)Впро­чем, ува­же­ние наше к славе про­ис­хо­дит, может быть, от са­мо­лю­бия: в со­став славы вхо­дит ведь и наш голос.

(33)Жизнь Гри­бо­едо­ва была за­тем­не­на не­ко­то­ры­ми об­ла­ка­ми­след­ствие пыл­ких стра­стей и мо­гу­чих об­сто­я­тельств. (34)Он по­чув­ство­вал не­об­хо­ди­мость рас­честь­ся еди­нож­ды на­все­гда со своею мо­ло­до­стию и круто по­во­ро­тить свою жизнь. (35)Он про­стил­ся с Пе­тер­бур­гом и с празд­ной рас­се­ян­но­стью, уехал в Гру­зию, где про­был во­семь лет в уединённых, не­усып­ных за­ня­ти­ях. (36)Воз­вра­ще­ние его в Моск­ву в 1824 году было пе­ре­во­ро­том в его судь­бе и на­ча­лом бес­пре­рыв­ных успе­хов. (37)Его ру­ко­пис­ная ко­ме­дия «Горе от ума» про­из­ве­ла не­опи­сан­ное дей­ствие и вдруг по­ста­ви­ла его на­ря­ду с пер­вы­ми на­ши­ми по­эта­ми. (38)Не­сколь­ко вре­ме­ни потом со­вер­шен­ное зна­ние того края, где на­чи­на­лась война, от­кры­ло ему новое по­при­ще; он на­зна­чен был по­слан­ни­ком. (39)При­е­хав в Гру­зию, же­нил­ся он на той, ко­то­рую любил… (40)Не знаю ни­че­го за­вид­нее по­след­них годов бур­ной его жизни. (41)Самая смерть, по­стиг­шая его по­сре­ди сме­ло­го, не­рав­но­го боя, не имела для Гри­бо­едо­ва ни­че­го ужас­но­го, ни­че­го то­ми­тель­но­го. (42)Она была мгно­вен­на и пре­крас­на.

(43)Как жаль, что Гри­бо­едов не оста­вил своих за­пи­сок! (44)На­пи­сать его био­гра­фию было бы делом его дру­зей; но за­ме­ча­тель­ные люди ис­че­за­ют у нас, не остав­ляя по себе сле­дов. (45)Мы ле­ни­вы и не­лю­бо­пыт­ны…

А. Пуш­кин «Пу­те­ше­ствие в Арз­рум во время по­хо­да 1829 года», 1835 г.

(1)Я стал поды­мать­ся на Без­об­дал, гору, от­де­ля­ю­щую Гру­зию от древ­ней Ар­ме­нии. (2)Че­ло­век мой со вьюч­ны­ми ло­ша­дь­ми от меня от­стал. (3)Я ехал один в цве­ту­щей пу­сты­не, окружённой из­да­ли го­ра­ми. (4)Про­шло более шести часов, и я начал удив­лять­ся про­стран­ству пе­ре­хо­да. (5)Я уви­дел в сто­ро­не груды кам­ней, по­хо­жие на сакли, и от­пра­вил­ся к ним. (6)В самом деле, я при­е­хал в ар­мян­скую де­рев­ню. (7)От­дох­нув не­сколь­ко минут, я пу­стил­ся далее и на вы­со­ком бе­ре­гу реки уви­дел про­тив себя кре­пость Гер­ге­ры. (8)Три по­то­ка с шумом и пеной низ­вер­га­лись с вы­со­ко­го бе­ре­га. (9)Я пе­ре­ехал через реку.

(10)Два вола, впряжённые в арбу, поды­ма­лись по кру­той до­ро­ге. (11)Не­сколь­ко гру­зин со­про­вож­да­ли арбу. (12)«От­ку­да вы?» – спро­сил я их. (13)«Из Те­ге­ра­на». – (14)«Что вы везёте?» – (15)«Гри­бо­еда». (16)Это было тело уби­то­го Гри­бо­едо­ва, ко­то­рое пре­про­вож­да­ли в Ти­флис. (17)Не думал я встре­тить уже когда-ни­будь на­ше­го Гри­бо­едо­ва!

(18)Я рас­стал­ся с ним в про­шлом году, в Пе­тер­бур­ге, пред отъ­ез­дом его в Пер­сию. (19)Он был пе­ча­лен и имел стран­ные пред­чув­ствия. (20)Я было хотел его успо­ко­ить; он мне ска­зал:(21)«Вы ещё не зна­е­те этих людей - вы уви­ди­те, что дело дойдёт до ножей». (22)Он по­ла­гал, что при­чи­ною кро­во­про­ли­тия будет смерть шаха и меж­до­усо­би­ца его се­ми­де­ся­ти сы­но­вей. (23)Но пре­ста­ре­лый шах еще жив, а про­ро­че­ские слова Гри­бо­едо­ва сбы­лись. (24)Он погиб под кин­жа­ла­ми пер­си­ян, жерт­вой же­сто­ко­сти и ве­ро­лом­ства. (25)Обез­об­ра­жен­ный труп его, быв­ший три дня иг­ра­ли­щем те­ге­ран­ской черни, узнан был толь­ко по руке, не­ко­гда про­стре­лен­ной пи­сто­лет­ною пулей.

(26)Я по­зна­ко­мил­ся с Гри­бо­едо­вым в 1817 году. (27)Его ме­лан­хо­ли­че­ский ха­рак­тер, его озлоблённый ум, его доб­ро­ду­шие, самые сла­бо­сти и по­ро­ки, не­из­беж­ные спут­ни­ки че­ло­ве­че­ства, – всё в нём было не­обык­но­вен­но при­вле­ка­тель­но. (28)Рождённый с че­сто­лю­би­ем, рав­ным его да­ро­ва­ни­ям, долго он был опу­тан се­тя­ми ме­лоч­ных нужд и не­из­вест­но­сти.

(29)Спо­соб­но­сти че­ло­ве­ка го­су­дар­ствен­но­го оста­ва­лись без упо­треб­ле­ния; та­лант поэта был не при­знан; даже его хо­лод­ная и бле­стя­щая храб­рость оста­ва­лась не­ко­то­рое время в по­до­зре­нии. (30)Не­сколь­ко дру­зей знали ему цену и ви­де­ли улыб­ку не­до­вер­чи­во­сти, эту глу­пую не­снос­ную улыб­ку, когда слу­ча­лось им го­во­рить о нем как о че­ло­ве­ке не­обык­но­вен­ном. (31)Люди верят толь­ко славе и не по­ни­ма­ют, что между ими может на­хо­дить­ся какой-ни­будь На­по­ле­он, не пред­во­ди­тель­ство­вав­ший ни одною егер­скою ротою, или дру­гой Де­карт, не на­пе­ча­тав­ший ни одной строч­ки в «Мос­ков­ском те­ле­гра­фе». (32)Впро­чем, ува­же­ние наше к славе про­ис­хо­дит, может быть, от са­мо­лю­бия: в со­став славы вхо­дит ведь и наш голос.

(33)Жизнь Гри­бо­едо­ва была за­тем­не­на не­ко­то­ры­ми об­ла­ка­ми­след­ствие пыл­ких стра­стей и мо­гу­чих об­сто­я­тельств. (34)Он по­чув­ство­вал не­об­хо­ди­мость рас­честь­ся еди­нож­ды на­все­гда со своею мо­ло­до­стию и круто по­во­ро­тить свою жизнь. (35)Он про­стил­ся с Пе­тер­бур­гом и с празд­ной рас­се­ян­но­стью, уехал в Гру­зию, где про­был во­семь лет в уединённых, не­усып­ных за­ня­ти­ях. (36)Воз­вра­ще­ние его в Моск­ву в 1824 году было пе­ре­во­ро­том в его судь­бе и на­ча­лом бес­пре­рыв­ных успе­хов. (37)Его ру­ко­пис­ная ко­ме­дия «Горе от ума» про­из­ве­ла не­опи­сан­ное дей­ствие и вдруг по­ста­ви­ла его на­ря­ду с пер­вы­ми на­ши­ми по­эта­ми. (38)Не­сколь­ко вре­ме­ни потом со­вер­шен­ное зна­ние того края, где на­чи­на­лась война, от­кры­ло ему новое по­при­ще; он на­зна­чен был по­слан­ни­ком. (39)При­е­хав в Гру­зию, же­нил­ся он на той, ко­то­рую любил… (40)Не знаю ни­че­го за­вид­нее по­след­них годов бур­ной его жизни. (41)Самая смерть, по­стиг­шая его по­сре­ди сме­ло­го, не­рав­но­го боя, не имела для Гри­бо­едо­ва ни­че­го ужас­но­го, ни­че­го то­ми­тель­но­го. (42)Она была мгно­вен­на и пре­крас­на.

(43)Как жаль, что Гри­бо­едов не оста­вил своих за­пи­сок! (44)На­пи­сать его био­гра­фию было бы делом его дру­зей; но за­ме­ча­тель­ные люди ис­че­за­ют у нас, не остав­ляя по себе сле­дов. (45)Мы ле­ни­вы и не­лю­бо­пыт­ны…

А. Пуш­кин «Пу­те­ше­ствие в Арз­рум во время по­хо­да 1829 года», 1835 г.

(1)Я стал поды­мать­ся на Без­об­дал, гору, от­де­ля­ю­щую Гру­зию от древ­ней Ар­ме­нии. (2)Че­ло­век мой со вьюч­ны­ми ло­ша­дь­ми от меня от­стал. (3)Я ехал один в цве­ту­щей пу­сты­не, окружённой из­да­ли го­ра­ми. (4)Про­шло более шести часов, и я начал удив­лять­ся про­стран­ству пе­ре­хо­да. (5)Я уви­дел в сто­ро­не груды кам­ней, по­хо­жие на сакли, и от­пра­вил­ся к ним. (6)В самом деле, я при­е­хал в ар­мян­скую де­рев­ню. (7)От­дох­нув не­сколь­ко минут, я пу­стил­ся далее и на вы­со­ком бе­ре­гу реки уви­дел про­тив себя кре­пость Гер­ге­ры. (8)Три по­то­ка с шумом и пеной низ­вер­га­лись с вы­со­ко­го бе­ре­га. (9)Я пе­ре­ехал через реку.

(10)Два вола, впряжённые в арбу, поды­ма­лись по кру­той до­ро­ге. (11)Не­сколь­ко гру­зин со­про­вож­да­ли арбу. (12)«От­ку­да вы?» – спро­сил я их. (13)«Из Те­ге­ра­на». – (14)«Что вы везёте?» – (15)«Гри­бо­еда». (16)Это было тело уби­то­го Гри­бо­едо­ва, ко­то­рое пре­про­вож­да­ли в Ти­флис. (17)Не думал я встре­тить уже когда-ни­будь на­ше­го Гри­бо­едо­ва!

(18)Я рас­стал­ся с ним в про­шлом году, в Пе­тер­бур­ге, пред отъ­ез­дом его в Пер­сию. (19)Он был пе­ча­лен и имел стран­ные пред­чув­ствия. (20)Я было хотел его успо­ко­ить; он мне ска­зал:(21)«Вы ещё не зна­е­те этих людей - вы уви­ди­те, что дело дойдёт до ножей». (22)Он по­ла­гал, что при­чи­ною кро­во­про­ли­тия будет смерть шаха и меж­до­усо­би­ца его се­ми­де­ся­ти сы­но­вей. (23)Но пре­ста­ре­лый шах еще жив, а про­ро­че­ские слова Гри­бо­едо­ва сбы­лись. (24)Он погиб под кин­жа­ла­ми пер­си­ян, жерт­вой же­сто­ко­сти и ве­ро­лом­ства. (25)Обез­об­ра­жен­ный труп его, быв­ший три дня иг­ра­ли­щем те­ге­ран­ской черни, узнан был толь­ко по руке, не­ко­гда про­стре­лен­ной пи­сто­лет­ною пулей.

(26)Я по­зна­ко­мил­ся с Гри­бо­едо­вым в 1817 году. (27)Его ме­лан­хо­ли­че­ский ха­рак­тер, его озлоблённый ум, его доб­ро­ду­шие, самые сла­бо­сти и по­ро­ки, не­из­беж­ные спут­ни­ки че­ло­ве­че­ства, – всё в нём было не­обык­но­вен­но при­вле­ка­тель­но. (28)Рождённый с че­сто­лю­би­ем, рав­ным его да­ро­ва­ни­ям, долго он был опу­тан се­тя­ми ме­лоч­ных нужд и не­из­вест­но­сти.

(29)Спо­соб­но­сти че­ло­ве­ка го­су­дар­ствен­но­го оста­ва­лись без упо­треб­ле­ния; та­лант поэта был не при­знан; даже его хо­лод­ная и бле­стя­щая храб­рость оста­ва­лась не­ко­то­рое время в по­до­зре­нии. (30)Не­сколь­ко дру­зей знали ему цену и ви­де­ли улыб­ку не­до­вер­чи­во­сти, эту глу­пую не­снос­ную улыб­ку, когда слу­ча­лось им го­во­рить о нем как о че­ло­ве­ке не­обык­но­вен­ном. (31)Люди верят толь­ко славе и не по­ни­ма­ют, что между ими может на­хо­дить­ся какой-ни­будь На­по­ле­он, не пред­во­ди­тель­ство­вав­ший ни одною егер­скою ротою, или дру­гой Де­карт, не на­пе­ча­тав­ший ни одной строч­ки в «Мос­ков­ском те­ле­гра­фе». (32)Впро­чем, ува­же­ние наше к славе про­ис­хо­дит, может быть, от са­мо­лю­бия: в со­став славы вхо­дит ведь и наш голос.

(33)Жизнь Гри­бо­едо­ва была за­тем­не­на не­ко­то­ры­ми об­ла­ка­ми­след­ствие пыл­ких стра­стей и мо­гу­чих об­сто­я­тельств. (34)Он по­чув­ство­вал не­об­хо­ди­мость рас­честь­ся еди­нож­ды на­все­гда со своею мо­ло­до­стию и круто по­во­ро­тить свою жизнь. (35)Он про­стил­ся с Пе­тер­бур­гом и с празд­ной рас­се­ян­но­стью, уехал в Гру­зию, где про­был во­семь лет в уединённых, не­усып­ных за­ня­ти­ях. (36)Воз­вра­ще­ние его в Моск­ву в 1824 году было пе­ре­во­ро­том в его судь­бе и на­ча­лом бес­пре­рыв­ных успе­хов. (37)Его ру­ко­пис­ная ко­ме­дия «Горе от ума» про­из­ве­ла не­опи­сан­ное дей­ствие и вдруг по­ста­ви­ла его на­ря­ду с пер­вы­ми на­ши­ми по­эта­ми. (38)Не­сколь­ко вре­ме­ни потом со­вер­шен­ное зна­ние того края, где на­чи­на­лась война, от­кры­ло ему новое по­при­ще; он на­зна­чен был по­слан­ни­ком. (39)При­е­хав в Гру­зию, же­нил­ся он на той, ко­то­рую любил… (40)Не знаю ни­че­го за­вид­нее по­след­них годов бур­ной его жизни. (41)Самая смерть, по­стиг­шая его по­сре­ди сме­ло­го, не­рав­но­го боя, не имела для Гри­бо­едо­ва ни­че­го ужас­но­го, ни­че­го то­ми­тель­но­го. (42)Она была мгно­вен­на и пре­крас­на.

(43)Как жаль, что Гри­бо­едов не оста­вил своих за­пи­сок! (44)На­пи­сать его био­гра­фию было бы делом его дру­зей; но за­ме­ча­тель­ные люди ис­че­за­ют у нас, не остав­ляя по себе сле­дов. (45)Мы ле­ни­вы и не­лю­бо­пыт­ны…

А. Пуш­кин «Пу­те­ше­ствие в Арз­рум во время по­хо­да 1829 года», 1835 г.

(1)Я стал поды­мать­ся на Без­об­дал, гору, от­де­ля­ю­щую Гру­зию от древ­ней Ар­ме­нии. (2)Че­ло­век мой со вьюч­ны­ми ло­ша­дь­ми от меня от­стал. (3)Я ехал один в цве­ту­щей пу­сты­не, окружённой из­да­ли го­ра­ми. (4)Про­шло более шести часов, и я начал удив­лять­ся про­стран­ству пе­ре­хо­да. (5)Я уви­дел в сто­ро­не груды кам­ней, по­хо­жие на сакли, и от­пра­вил­ся к ним. (6)В самом деле, я при­е­хал в ар­мян­скую де­рев­ню. (7)От­дох­нув не­сколь­ко минут, я пу­стил­ся далее и на вы­со­ком бе­ре­гу реки уви­дел про­тив себя кре­пость Гер­ге­ры. (8)Три по­то­ка с шумом и пеной низ­вер­га­лись с вы­со­ко­го бе­ре­га. (9)Я пе­ре­ехал через реку.

(10)Два вола, впряжённые в арбу, поды­ма­лись по кру­той до­ро­ге. (11)Не­сколь­ко гру­зин со­про­вож­да­ли арбу. (12)«От­ку­да вы?» – спро­сил я их. (13)«Из Те­ге­ра­на». – (14)«Что вы везёте?» – (15)«Гри­бо­еда». (16)Это было тело уби­то­го Гри­бо­едо­ва, ко­то­рое пре­про­вож­да­ли в Ти­флис. (17)Не думал я встре­тить уже когда-ни­будь на­ше­го Гри­бо­едо­ва!

(18)Я рас­стал­ся с ним в про­шлом году, в Пе­тер­бур­ге, пред отъ­ез­дом его в Пер­сию. (19)Он был пе­ча­лен и имел стран­ные пред­чув­ствия. (20)Я было хотел его успо­ко­ить; он мне ска­зал:(21)«Вы ещё не зна­е­те этих людей - вы уви­ди­те, что дело дойдёт до ножей». (22)Он по­ла­гал, что при­чи­ною кро­во­про­ли­тия будет смерть шаха и меж­до­усо­би­ца его се­ми­де­ся­ти сы­но­вей. (23)Но пре­ста­ре­лый шах еще жив, а про­ро­че­ские слова Гри­бо­едо­ва сбы­лись. (24)Он погиб под кин­жа­ла­ми пер­си­ян, жерт­вой же­сто­ко­сти и ве­ро­лом­ства. (25)Обез­об­ра­жен­ный труп его, быв­ший три дня иг­ра­ли­щем те­ге­ран­ской черни, узнан был толь­ко по руке, не­ко­гда про­стре­лен­ной пи­сто­лет­ною пулей.

(26)Я по­зна­ко­мил­ся с Гри­бо­едо­вым в 1817 году. (27)Его ме­лан­хо­ли­че­ский ха­рак­тер, его озлоблённый ум, его доб­ро­ду­шие, самые сла­бо­сти и по­ро­ки, не­из­беж­ные спут­ни­ки че­ло­ве­че­ства, – всё в нём было не­обык­но­вен­но при­вле­ка­тель­но. (28)Рождённый с че­сто­лю­би­ем, рав­ным его да­ро­ва­ни­ям, долго он был опу­тан се­тя­ми ме­лоч­ных нужд и не­из­вест­но­сти.

(29)Спо­соб­но­сти че­ло­ве­ка го­су­дар­ствен­но­го оста­ва­лись без упо­треб­ле­ния; та­лант поэта был не при­знан; даже его хо­лод­ная и бле­стя­щая храб­рость оста­ва­лась не­ко­то­рое время в по­до­зре­нии. (30)Не­сколь­ко дру­зей знали ему цену и ви­де­ли улыб­ку не­до­вер­чи­во­сти, эту глу­пую не­снос­ную улыб­ку, когда слу­ча­лось им го­во­рить о нем как о че­ло­ве­ке не­обык­но­вен­ном. (31)Люди верят толь­ко славе и не по­ни­ма­ют, что между ими может на­хо­дить­ся какой-ни­будь На­по­ле­он, не пред­во­ди­тель­ство­вав­ший ни одною егер­скою ротою, или дру­гой Де­карт, не на­пе­ча­тав­ший ни одной строч­ки в «Мос­ков­ском те­ле­гра­фе». (32)Впро­чем, ува­же­ние наше к славе про­ис­хо­дит, может быть, от са­мо­лю­бия: в со­став славы вхо­дит ведь и наш голос.

(33)Жизнь Гри­бо­едо­ва была за­тем­не­на не­ко­то­ры­ми об­ла­ка­ми­след­ствие пыл­ких стра­стей и мо­гу­чих об­сто­я­тельств. (34)Он по­чув­ство­вал не­об­хо­ди­мость рас­честь­ся еди­нож­ды на­все­гда со своею мо­ло­до­стию и круто по­во­ро­тить свою жизнь. (35)Он про­стил­ся с Пе­тер­бур­гом и с празд­ной рас­се­ян­но­стью, уехал в Гру­зию, где про­был во­семь лет в уединённых, не­усып­ных за­ня­ти­ях. (36)Воз­вра­ще­ние его в Моск­ву в 1824 году было пе­ре­во­ро­том в его судь­бе и на­ча­лом бес­пре­рыв­ных успе­хов. (37)Его ру­ко­пис­ная ко­ме­дия «Горе от ума» про­из­ве­ла не­опи­сан­ное дей­ствие и вдруг по­ста­ви­ла его на­ря­ду с пер­вы­ми на­ши­ми по­эта­ми. (38)Не­сколь­ко вре­ме­ни потом со­вер­шен­ное зна­ние того края, где на­чи­на­лась война, от­кры­ло ему новое по­при­ще; он на­зна­чен был по­слан­ни­ком. (39)При­е­хав в Гру­зию, же­нил­ся он на той, ко­то­рую любил… (40)Не знаю ни­че­го за­вид­нее по­след­них годов бур­ной его жизни. (41)Самая смерть, по­стиг­шая его по­сре­ди сме­ло­го, не­рав­но­го боя, не имела для Гри­бо­едо­ва ни­че­го ужас­но­го, ни­че­го то­ми­тель­но­го. (42)Она была мгно­вен­на и пре­крас­на.

(43)Как жаль, что Гри­бо­едов не оста­вил своих за­пи­сок! (44)На­пи­сать его био­гра­фию было бы делом его дру­зей; но за­ме­ча­тель­ные люди ис­че­за­ют у нас, не остав­ляя по себе сле­дов. (45)Мы ле­ни­вы и не­лю­бо­пыт­ны…

А. Пуш­кин «Пу­те­ше­ствие в Арз­рум во время по­хо­да 1829 года», 1835 г.

(1)Я стал поды­мать­ся на Без­об­дал, гору, от­де­ля­ю­щую Гру­зию от древ­ней Ар­ме­нии. (2)Че­ло­век мой со вьюч­ны­ми ло­ша­дь­ми от меня от­стал. (3)Я ехал один в цве­ту­щей пу­сты­не, окружённой из­да­ли го­ра­ми. (4)Про­шло более шести часов, и я начал удив­лять­ся про­стран­ству пе­ре­хо­да. (5)Я уви­дел в сто­ро­не груды кам­ней, по­хо­жие на сакли, и от­пра­вил­ся к ним. (6)В самом деле, я при­е­хал в ар­мян­скую де­рев­ню. (7)От­дох­нув не­сколь­ко минут, я пу­стил­ся далее и на вы­со­ком бе­ре­гу реки уви­дел про­тив себя кре­пость Гер­ге­ры. (8)Три по­то­ка с шумом и пеной низ­вер­га­лись с вы­со­ко­го бе­ре­га. (9)Я пе­ре­ехал через реку.

(10)Два вола, впряжённые в арбу, поды­ма­лись по кру­той до­ро­ге. (11)Не­сколь­ко гру­зин со­про­вож­да­ли арбу. (12)«От­ку­да вы?» – спро­сил я их. (13)«Из Те­ге­ра­на». – (14)«Что вы везёте?» – (15)«Гри­бо­еда». (16)Это было тело уби­то­го Гри­бо­едо­ва, ко­то­рое пре­про­вож­да­ли в Ти­флис. (17)Не думал я встре­тить уже когда-ни­будь на­ше­го Гри­бо­едо­ва!

(18)Я рас­стал­ся с ним в про­шлом году, в Пе­тер­бур­ге, пред отъ­ез­дом его в Пер­сию. (19)Он был пе­ча­лен и имел стран­ные пред­чув­ствия. (20)Я было хотел его успо­ко­ить; он мне ска­зал:(21)«Вы ещё не зна­е­те этих людей - вы уви­ди­те, что дело дойдёт до ножей». (22)Он по­ла­гал, что при­чи­ною кро­во­про­ли­тия будет смерть шаха и меж­до­усо­би­ца его се­ми­де­ся­ти сы­но­вей. (23)Но пре­ста­ре­лый шах еще жив, а про­ро­че­ские слова Гри­бо­едо­ва сбы­лись. (24)Он погиб под кин­жа­ла­ми пер­си­ян, жерт­вой же­сто­ко­сти и ве­ро­лом­ства. (25)Обез­об­ра­жен­ный труп его, быв­ший три дня иг­ра­ли­щем те­ге­ран­ской черни, узнан был толь­ко по руке, не­ко­гда про­стре­лен­ной пи­сто­лет­ною пулей.

(26)Я по­зна­ко­мил­ся с Гри­бо­едо­вым в 1817 году. (27)Его ме­лан­хо­ли­че­ский ха­рак­тер, его озлоблённый ум, его доб­ро­ду­шие, самые сла­бо­сти и по­ро­ки, не­из­беж­ные спут­ни­ки че­ло­ве­че­ства, – всё в нём было не­обык­но­вен­но при­вле­ка­тель­но. (28)Рождённый с че­сто­лю­би­ем, рав­ным его да­ро­ва­ни­ям, долго он был опу­тан се­тя­ми ме­лоч­ных нужд и не­из­вест­но­сти.

(29)Спо­соб­но­сти че­ло­ве­ка го­су­дар­ствен­но­го оста­ва­лись без упо­треб­ле­ния; та­лант поэта был не при­знан; даже его хо­лод­ная и бле­стя­щая храб­рость оста­ва­лась не­ко­то­рое время в по­до­зре­нии. (30)Не­сколь­ко дру­зей знали ему цену и ви­де­ли улыб­ку не­до­вер­чи­во­сти, эту глу­пую не­снос­ную улыб­ку, когда слу­ча­лось им го­во­рить о нем как о че­ло­ве­ке не­обык­но­вен­ном. (31)Люди верят толь­ко славе и не по­ни­ма­ют, что между ими может на­хо­дить­ся какой-ни­будь На­по­ле­он, не пред­во­ди­тель­ство­вав­ший ни одною егер­скою ротою, или дру­гой Де­карт, не на­пе­ча­тав­ший ни одной строч­ки в «Мос­ков­ском те­ле­гра­фе». (32)Впро­чем, ува­же­ние наше к славе про­ис­хо­дит, может быть, от са­мо­лю­бия: в со­став славы вхо­дит ведь и наш голос.

(33)Жизнь Гри­бо­едо­ва была за­тем­не­на не­ко­то­ры­ми об­ла­ка­ми­след­ствие пыл­ких стра­стей и мо­гу­чих об­сто­я­тельств. (34)Он по­чув­ство­вал не­об­хо­ди­мость рас­честь­ся еди­нож­ды на­все­гда со своею мо­ло­до­стию и круто по­во­ро­тить свою жизнь. (35)Он про­стил­ся с Пе­тер­бур­гом и с празд­ной рас­се­ян­но­стью, уехал в Гру­зию, где про­был во­семь лет в уединённых, не­усып­ных за­ня­ти­ях. (36)Воз­вра­ще­ние его в Моск­ву в 1824 году было пе­ре­во­ро­том в его судь­бе и на­ча­лом бес­пре­рыв­ных успе­хов. (37)Его ру­ко­пис­ная ко­ме­дия «Горе от ума» про­из­ве­ла не­опи­сан­ное дей­ствие и вдруг по­ста­ви­ла его на­ря­ду с пер­вы­ми на­ши­ми по­эта­ми. (38)Не­сколь­ко вре­ме­ни потом со­вер­шен­ное зна­ние того края, где на­чи­на­лась война, от­кры­ло ему новое по­при­ще; он на­зна­чен был по­слан­ни­ком. (39)При­е­хав в Гру­зию, же­нил­ся он на той, ко­то­рую любил… (40)Не знаю ни­че­го за­вид­нее по­след­них годов бур­ной его жизни. (41)Самая смерть, по­стиг­шая его по­сре­ди сме­ло­го, не­рав­но­го боя, не имела для Гри­бо­едо­ва ни­че­го ужас­но­го, ни­че­го то­ми­тель­но­го. (42)Она была мгно­вен­на и пре­крас­на.

(43)Как жаль, что Гри­бо­едов не оста­вил своих за­пи­сок! (44)На­пи­сать его био­гра­фию было бы делом его дру­зей; но за­ме­ча­тель­ные люди ис­че­за­ют у нас, не остав­ляя по себе сле­дов. (45)Мы ле­ни­вы и не­лю­бо­пыт­ны…

А. Пуш­кин «Пу­те­ше­ствие в Арз­рум во время по­хо­да 1829 года», 1835 г.

(1)Я стал поды­мать­ся на Без­об­дал, гору, от­де­ля­ю­щую Гру­зию от древ­ней Ар­ме­нии. (2)Че­ло­век мой со вьюч­ны­ми ло­ша­дь­ми от меня от­стал. (3)Я ехал один в цве­ту­щей пу­сты­не, окружённой из­да­ли го­ра­ми. (4)Про­шло более шести часов, и я начал удив­лять­ся про­стран­ству пе­ре­хо­да. (5)Я уви­дел в сто­ро­не груды кам­ней, по­хо­жие на сакли, и от­пра­вил­ся к ним. (6)В самом деле, я при­е­хал в ар­мян­скую де­рев­ню. (7)От­дох­нув не­сколь­ко минут, я пу­стил­ся далее и на вы­со­ком бе­ре­гу реки уви­дел про­тив себя кре­пость Гер­ге­ры. (8)Три по­то­ка с шумом и пеной низ­вер­га­лись с вы­со­ко­го бе­ре­га. (9)Я пе­ре­ехал через реку.

(10)Два вола, впряжённые в арбу, поды­ма­лись по кру­той до­ро­ге. (11)Не­сколь­ко гру­зин со­про­вож­да­ли арбу. (12)«От­ку­да вы?» – спро­сил я их. (13)«Из Те­ге­ра­на». – (14)«Что вы везёте?» – (15)«Гри­бо­еда». (16)Это было тело уби­то­го Гри­бо­едо­ва, ко­то­рое пре­про­вож­да­ли в Ти­флис. (17)Не думал я встре­тить уже когда-ни­будь на­ше­го Гри­бо­едо­ва!

(18)Я рас­стал­ся с ним в про­шлом году, в Пе­тер­бур­ге, пред отъ­ез­дом его в Пер­сию. (19)Он был пе­ча­лен и имел стран­ные пред­чув­ствия. (20)Я было хотел его успо­ко­ить; он мне ска­зал:(21)«Вы ещё не зна­е­те этих людей - вы уви­ди­те, что дело дойдёт до ножей». (22)Он по­ла­гал, что при­чи­ною кро­во­про­ли­тия будет смерть шаха и меж­до­усо­би­ца его се­ми­де­ся­ти сы­но­вей. (23)Но пре­ста­ре­лый шах еще жив, а про­ро­че­ские слова Гри­бо­едо­ва сбы­лись. (24)Он погиб под кин­жа­ла­ми пер­си­ян, жерт­вой же­сто­ко­сти и ве­ро­лом­ства. (25)Обез­об­ра­жен­ный труп его, быв­ший три дня иг­ра­ли­щем те­ге­ран­ской черни, узнан был толь­ко по руке, не­ко­гда про­стре­лен­ной пи­сто­лет­ною пулей.

(26)Я по­зна­ко­мил­ся с Гри­бо­едо­вым в 1817 году. (27)Его ме­лан­хо­ли­че­ский ха­рак­тер, его озлоблённый ум, его доб­ро­ду­шие, самые сла­бо­сти и по­ро­ки, не­из­беж­ные спут­ни­ки че­ло­ве­че­ства, – всё в нём было не­обык­но­вен­но при­вле­ка­тель­но. (28)Рождённый с че­сто­лю­би­ем, рав­ным его да­ро­ва­ни­ям, долго он был опу­тан се­тя­ми ме­лоч­ных нужд и не­из­вест­но­сти.

(29)Спо­соб­но­сти че­ло­ве­ка го­су­дар­ствен­но­го оста­ва­лись без упо­треб­ле­ния; та­лант поэта был не при­знан; даже его хо­лод­ная и бле­стя­щая храб­рость оста­ва­лась не­ко­то­рое время в по­до­зре­нии. (30)Не­сколь­ко дру­зей знали ему цену и ви­де­ли улыб­ку не­до­вер­чи­во­сти, эту глу­пую не­снос­ную улыб­ку, когда слу­ча­лось им го­во­рить о нем как о че­ло­ве­ке не­обык­но­вен­ном. (31)Люди верят толь­ко славе и не по­ни­ма­ют, что между ими может на­хо­дить­ся какой-ни­будь На­по­ле­он, не пред­во­ди­тель­ство­вав­ший ни одною егер­скою ротою, или дру­гой Де­карт, не на­пе­ча­тав­ший ни одной строч­ки в «Мос­ков­ском те­ле­гра­фе». (32)Впро­чем, ува­же­ние наше к славе про­ис­хо­дит, может быть, от са­мо­лю­бия: в со­став славы вхо­дит ведь и наш голос.

(33)Жизнь Гри­бо­едо­ва была за­тем­не­на не­ко­то­ры­ми об­ла­ка­ми­след­ствие пыл­ких стра­стей и мо­гу­чих об­сто­я­тельств. (34)Он по­чув­ство­вал не­об­хо­ди­мость рас­честь­ся еди­нож­ды на­все­гда со своею мо­ло­до­стию и круто по­во­ро­тить свою жизнь. (35)Он про­стил­ся с Пе­тер­бур­гом и с празд­ной рас­се­ян­но­стью, уехал в Гру­зию, где про­был во­семь лет в уединённых, не­усып­ных за­ня­ти­ях. (36)Воз­вра­ще­ние его в Моск­ву в 1824 году было пе­ре­во­ро­том в его судь­бе и на­ча­лом бес­пре­рыв­ных успе­хов. (37)Его ру­ко­пис­ная ко­ме­дия «Горе от ума» про­из­ве­ла не­опи­сан­ное дей­ствие и вдруг по­ста­ви­ла его на­ря­ду с пер­вы­ми на­ши­ми по­эта­ми. (38)Не­сколь­ко вре­ме­ни потом со­вер­шен­ное зна­ние того края, где на­чи­на­лась война, от­кры­ло ему новое по­при­ще; он на­зна­чен был по­слан­ни­ком. (39)При­е­хав в Гру­зию, же­нил­ся он на той, ко­то­рую любил… (40)Не знаю ни­че­го за­вид­нее по­след­них годов бур­ной его жизни. (41)Самая смерть, по­стиг­шая его по­сре­ди сме­ло­го, не­рав­но­го боя, не имела для Гри­бо­едо­ва ни­че­го ужас­но­го, ни­че­го то­ми­тель­но­го. (42)Она была мгно­вен­на и пре­крас­на.

(43)Как жаль, что Гри­бо­едов не оста­вил своих за­пи­сок! (44)На­пи­сать его био­гра­фию было бы делом его дру­зей; но за­ме­ча­тель­ные люди ис­че­за­ют у нас, не остав­ляя по себе сле­дов. (45)Мы ле­ни­вы и не­лю­бо­пыт­ны…

А. Пуш­кин «Пу­те­ше­ствие в Арз­рум во время по­хо­да 1829 года», 1835 г.

(1)Я стал поды­мать­ся на Без­об­дал, гору, от­де­ля­ю­щую Гру­зию от древ­ней Ар­ме­нии. (2)Че­ло­век мой со вьюч­ны­ми ло­ша­дь­ми от меня от­стал. (3)Я ехал один в цве­ту­щей пу­сты­не, окружённой из­да­ли го­ра­ми. (4)Про­шло более шести часов, и я начал удив­лять­ся про­стран­ству пе­ре­хо­да. (5)Я уви­дел в сто­ро­не груды кам­ней, по­хо­жие на сакли, и от­пра­вил­ся к ним. (6)В самом деле, я при­е­хал в ар­мян­скую де­рев­ню. (7)От­дох­нув не­сколь­ко минут, я пу­стил­ся далее и на вы­со­ком бе­ре­гу реки уви­дел про­тив себя кре­пость Гер­ге­ры. (8)Три по­то­ка с шумом и пеной низ­вер­га­лись с вы­со­ко­го бе­ре­га. (9)Я пе­ре­ехал через реку.

(10)Два вола, впряжённые в арбу, поды­ма­лись по кру­той до­ро­ге. (11)Не­сколь­ко гру­зин со­про­вож­да­ли арбу. (12)«От­ку­да вы?» – спро­сил я их. (13)«Из Те­ге­ра­на». – (14)«Что вы везёте?» – (15)«Гри­бо­еда». (16)Это было тело уби­то­го Гри­бо­едо­ва, ко­то­рое пре­про­вож­да­ли в Ти­флис. (17)Не думал я встре­тить уже когда-ни­будь на­ше­го Гри­бо­едо­ва!

(18)Я рас­стал­ся с ним в про­шлом году, в Пе­тер­бур­ге, пред отъ­ез­дом его в Пер­сию. (19)Он был пе­ча­лен и имел стран­ные пред­чув­ствия. (20)Я было хотел его успо­ко­ить; он мне ска­зал:(21)«Вы ещё не зна­е­те этих людей - вы уви­ди­те, что дело дойдёт до ножей». (22)Он по­ла­гал, что при­чи­ною кро­во­про­ли­тия будет смерть шаха и меж­до­усо­би­ца его се­ми­де­ся­ти сы­но­вей. (23)Но пре­ста­ре­лый шах еще жив, а про­ро­че­ские слова Гри­бо­едо­ва сбы­лись. (24)Он погиб под кин­жа­ла­ми пер­си­ян, жерт­вой же­сто­ко­сти и ве­ро­лом­ства. (25)Обез­об­ра­жен­ный труп его, быв­ший три дня иг­ра­ли­щем те­ге­ран­ской черни, узнан был толь­ко по руке, не­ко­гда про­стре­лен­ной пи­сто­лет­ною пулей.

(26)Я по­зна­ко­мил­ся с Гри­бо­едо­вым в 1817 году. (27)Его ме­лан­хо­ли­че­ский ха­рак­тер, его озлоблённый ум, его доб­ро­ду­шие, самые сла­бо­сти и по­ро­ки, не­из­беж­ные спут­ни­ки че­ло­ве­че­ства, – всё в нём было не­обык­но­вен­но при­вле­ка­тель­но. (28)Рождённый с че­сто­лю­би­ем, рав­ным его да­ро­ва­ни­ям, долго он был опу­тан се­тя­ми ме­лоч­ных нужд и не­из­вест­но­сти.

(29)Спо­соб­но­сти че­ло­ве­ка го­су­дар­ствен­но­го оста­ва­лись без упо­треб­ле­ния; та­лант поэта был не при­знан; даже его хо­лод­ная и бле­стя­щая храб­рость оста­ва­лась не­ко­то­рое время в по­до­зре­нии. (30)Не­сколь­ко дру­зей знали ему цену и ви­де­ли улыб­ку не­до­вер­чи­во­сти, эту глу­пую не­снос­ную улыб­ку, когда слу­ча­лось им го­во­рить о нем как о че­ло­ве­ке не­обык­но­вен­ном. (31)Люди верят толь­ко славе и не по­ни­ма­ют, что между ими может на­хо­дить­ся какой-ни­будь На­по­ле­он, не пред­во­ди­тель­ство­вав­ший ни одною егер­скою ротою, или дру­гой Де­карт, не на­пе­ча­тав­ший ни одной строч­ки в «Мос­ков­ском те­ле­гра­фе». (32)Впро­чем, ува­же­ние наше к славе про­ис­хо­дит, может быть, от са­мо­лю­бия: в со­став славы вхо­дит ведь и наш голос.

(33)Жизнь Гри­бо­едо­ва была за­тем­не­на не­ко­то­ры­ми об­ла­ка­ми­след­ствие пыл­ких стра­стей и мо­гу­чих об­сто­я­тельств. (34)Он по­чув­ство­вал не­об­хо­ди­мость рас­честь­ся еди­нож­ды на­все­гда со своею мо­ло­до­стию и круто по­во­ро­тить свою жизнь. (35)Он про­стил­ся с Пе­тер­бур­гом и с празд­ной рас­се­ян­но­стью, уехал в Гру­зию, где про­был во­семь лет в уединённых, не­усып­ных за­ня­ти­ях. (36)Воз­вра­ще­ние его в Моск­ву в 1824 году было пе­ре­во­ро­том в его судь­бе и на­ча­лом бес­пре­рыв­ных успе­хов. (37)Его ру­ко­пис­ная ко­ме­дия «Горе от ума» про­из­ве­ла не­опи­сан­ное дей­ствие и вдруг по­ста­ви­ла его на­ря­ду с пер­вы­ми на­ши­ми по­эта­ми. (38)Не­сколь­ко вре­ме­ни потом со­вер­шен­ное зна­ние того края, где на­чи­на­лась война, от­кры­ло ему новое по­при­ще; он на­зна­чен был по­слан­ни­ком. (39)При­е­хав в Гру­зию, же­нил­ся он на той, ко­то­рую любил… (40)Не знаю ни­че­го за­вид­нее по­след­них годов бур­ной его жизни. (41)Самая смерть, по­стиг­шая его по­сре­ди сме­ло­го, не­рав­но­го боя, не имела для Гри­бо­едо­ва ни­че­го ужас­но­го, ни­че­го то­ми­тель­но­го. (42)Она была мгно­вен­на и пре­крас­на.

(43)Как жаль, что Гри­бо­едов не оста­вил своих за­пи­сок! (44)На­пи­сать его био­гра­фию было бы делом его дру­зей; но за­ме­ча­тель­ные люди ис­че­за­ют у нас, не остав­ляя по себе сле­дов. (45)Мы ле­ни­вы и не­лю­бо­пыт­ны…

А. Пуш­кин «Пу­те­ше­ствие в Арз­рум во время по­хо­да 1829 года», 1835 г.

(1)В то время вос­пи­ты­ва­лись мы не по-но­неш­не­му. (2)С пя­ти­лет­не­го воз­рас­та отдан я был на руки стре­мян­но­му Са­ве­льи­чу, за трез­вое по­ве­де­ние по­жа­ло­ван­но­му мне в дядь­ки. (3)Под его над­зо­ром на две­на­дца­том году вы­учил­ся я рус­ской гра­мо­те и мог здра­во су­дить о свой­ствах бор­зо­го ко­бе­ля. (4)В это время ба­тюш­ка нанял для меня фран­цу­за, мосье Бопре, ко­то­ро­го вы­пи­са­ли из Моск­вы с го­до­вым за­па­сом вина и про­ван­ско­го масла. (5)При­езд его силь­но не по­нра­вил­ся Са­ве­льи­чу. (6)«Слава богу, – вор­чал он про себя, – ка­жет­ся, дитя умыт, причёсан, на­корм­лен. (7)Куда как нужно тра­тить лиш­ние день­ги и на­ни­мать мусью, как будто и своих людей не стало!»

(8)Бопре в оте­че­стве своем был па­рик­ма­хе­ром, потом в Прус­сии сол­да­том, потом при­е­хал в Рос­сию pour etre outchitel, не очень по­ни­мая зна­че­ния этого слова. (9)Он был доб­рый малый, но вет­рен и бес­пу­тен до край­но­сти. (10)Глав­ною его сла­бо­стию была страсть к пре­крас­но­му полу; не­ред­ко за свои сла­бо­сти по­лу­чал он толч­ки, от ко­то­рых охал по целым сут­кам. (11)К тому же не был он (по его вы­ра­же­нию) и вра­гом бу­тыл­ки, то есть (го­во­ря по-рус­ски) любил хлеб­нуть лиш­нее. (12)Но как вино у нас по­да­ва­лось толь­ко за обе­дом, и то по рю­моч­ке, причём учи­те­ля обык­но­вен­но и об­но­си­ли, то мой Бопре очень скоро при­вык к рус­ской на­стой­ке и даже стал пред­по­чи­тать ее винам сво­е­го оте­че­ства, как не в при­мер более по­лез­ную для же­луд­ка. (13)Мы тот­час по­ла­ди­ли, и, хотя по кон­трак­ту обя­зан он был учить меня по-фран­цуз­ски, по-не­мец­ки и всем на­у­кам, но он пред­по­чел на­ско­ро вы­учить­ся от меня кое-как бол­тать по-рус­ски, и потом каж­дый из нас за­ни­мал­ся уже своим делом. (14)Мы жили душа в душу. (15)Дру­го­го мен­то­ра я и не желал. (16)Но вско­ре судь­ба нас раз­лу­чи­ла, и вот по ка­ко­му слу­чаю.

(17)Прач­ка Па­лаш­ка, тол­стая и рябая девка, и кри­вая ко­ров­ни­ца Акуль­ка как-то со­гла­си­лись в одно время ки­нуть­ся ма­туш­ке в ноги, ви­нясь в пре­ступ­ной сла­бо­сти и с пла­чем жа­лу­ясь на мусье, обо­льстив­ше­го их не­опыт­ность. (18)Ма­туш­ка шу­тить этим не лю­би­ла и по­жа­ло­ва­лась ба­тюш­ке. (19)У него рас­пра­ва была ко­рот­ка. (20)Он тот­час по­тре­бо­вал ка­на­лью фран­цу­за. (21)До­ло­жи­ли, что месье давал мне свой урок. (22)Ба­тюш­ка пошел в мою ком­на­ту. (23)В это время Бопре спал на кро­ва­ти сном не­вин­но­сти. (24)Я был занят делом. (25)На­доб­но знать, что для меня вы­пи­са­на была из Моск­вы гео­гра­фи­че­ская карта. (26)Она ви­се­ла на стене безо вся­ко­го упо­треб­ле­ния и давно со­блаз­ня­ла меня ши­ро­тою и доб­ро­тою бу­ма­ги. (27)Я ре­шил­ся сде­лать из нее змей и, поль­зу­ясь сном Бопре, при­нял­ся за ра­бо­ту. (28)Ба­тюш­ка вошёл в то самое время, как я при­ла­жи­вал мо­чаль­ный хвост к Мысу Доб­рой На­деж­ды. (29)Увидя мои упраж­не­ния в гео­гра­фии, ба­тюш­ка дер­нул меня за ухо, потом под­бе­жал к Бопре, раз­бу­дил его очень не­осто­рож­но и стал осы­пать уко­риз­на­ми. (30)Бопре в смя­те­нии хотел было при­встать и не мог: не­счаст­ный фран­цуз был мерт­во пьян. (31)Семь бед, один ответ. (32)Ба­тюш­ка за ворот при­под­нял его с кро­ва­ти, вы­тол­кал из две­рей и в тот же день про­гнал его со двора, к не­опи­сан­ной ра­до­сти Са­ве­льи­ча. (33)Тем и кон­чи­лось мое вос­пи­та­ние.

(34)Я жил не­до­рос­лем, гоняя го­лу­бей и играя в че­хар­ду с дво­ро­вы­ми маль­чиш­ка­ми. (35)Между тем ми­ну­ло мне шест­на­дцать лет. (36)Тут судь­ба моя пе­ре­ме­ни­лась.

А. Пуш­кин «Ка­пи­тан­ская дочка», 1836 г.

(1)В то время вос­пи­ты­ва­лись мы не по-но­неш­не­му. (2)С пя­ти­лет­не­го воз­рас­та отдан я был на руки стре­мян­но­му Са­ве­льи­чу, за трез­вое по­ве­де­ние по­жа­ло­ван­но­му мне в дядь­ки. (3)Под его над­зо­ром на две­на­дца­том году вы­учил­ся я рус­ской гра­мо­те и мог здра­во су­дить о свой­ствах бор­зо­го ко­бе­ля. (4)В это время ба­тюш­ка нанял для меня фран­цу­за, мосье Бопре, ко­то­ро­го вы­пи­са­ли из Моск­вы с го­до­вым за­па­сом вина и про­ван­ско­го масла. (5)При­езд его силь­но не по­нра­вил­ся Са­ве­льи­чу. (6)«Слава богу, – вор­чал он про себя, – ка­жет­ся, дитя умыт, причёсан, на­корм­лен. (7)Куда как нужно тра­тить лиш­ние день­ги и на­ни­мать мусью, как будто и своих людей не стало!»

(8)Бопре в оте­че­стве своем был па­рик­ма­хе­ром, потом в Прус­сии сол­да­том, потом при­е­хал в Рос­сию pour etre outchitel, не очень по­ни­мая зна­че­ния этого слова. (9)Он был доб­рый малый, но вет­рен и бес­пу­тен до край­но­сти. (10)Глав­ною его сла­бо­стию была страсть к пре­крас­но­му полу; не­ред­ко за свои сла­бо­сти по­лу­чал он толч­ки, от ко­то­рых охал по целым сут­кам. (11)К тому же не был он (по его вы­ра­же­нию) и вра­гом бу­тыл­ки, то есть (го­во­ря по-рус­ски) любил хлеб­нуть лиш­нее. (12)Но как вино у нас по­да­ва­лось толь­ко за обе­дом, и то по рю­моч­ке, причём учи­те­ля обык­но­вен­но и об­но­си­ли, то мой Бопре очень скоро при­вык к рус­ской на­стой­ке и даже стал пред­по­чи­тать ее винам сво­е­го оте­че­ства, как не в при­мер более по­лез­ную для же­луд­ка. (13)Мы тот­час по­ла­ди­ли, и, хотя по кон­трак­ту обя­зан он был учить меня по-фран­цуз­ски, по-не­мец­ки и всем на­у­кам, но он пред­по­чел на­ско­ро вы­учить­ся от меня кое-как бол­тать по-рус­ски, и потом каж­дый из нас за­ни­мал­ся уже своим делом. (14)Мы жили душа в душу. (15)Дру­го­го мен­то­ра я и не желал. (16)Но вско­ре судь­ба нас раз­лу­чи­ла, и вот по ка­ко­му слу­чаю.

(17)Прач­ка Па­лаш­ка, тол­стая и рябая девка, и кри­вая ко­ров­ни­ца Акуль­ка как-то со­гла­си­лись в одно время ки­нуть­ся ма­туш­ке в ноги, ви­нясь в пре­ступ­ной сла­бо­сти и с пла­чем жа­лу­ясь на мусье, обо­льстив­ше­го их не­опыт­ность. (18)Ма­туш­ка шу­тить этим не лю­би­ла и по­жа­ло­ва­лась ба­тюш­ке. (19)У него рас­пра­ва была ко­рот­ка. (20)Он тот­час по­тре­бо­вал ка­на­лью фран­цу­за. (21)До­ло­жи­ли, что месье давал мне свой урок. (22)Ба­тюш­ка пошел в мою ком­на­ту. (23)В это время Бопре спал на кро­ва­ти сном не­вин­но­сти. (24)Я был занят делом. (25)На­доб­но знать, что для меня вы­пи­са­на была из Моск­вы гео­гра­фи­че­ская карта. (26)Она ви­се­ла на стене безо вся­ко­го упо­треб­ле­ния и давно со­блаз­ня­ла меня ши­ро­тою и доб­ро­тою бу­ма­ги. (27)Я ре­шил­ся сде­лать из нее змей и, поль­зу­ясь сном Бопре, при­нял­ся за ра­бо­ту. (28)Ба­тюш­ка вошёл в то самое время, как я при­ла­жи­вал мо­чаль­ный хвост к Мысу Доб­рой На­деж­ды. (29)Увидя мои упраж­не­ния в гео­гра­фии, ба­тюш­ка дер­нул меня за ухо, потом под­бе­жал к Бопре, раз­бу­дил его очень не­осто­рож­но и стал осы­пать уко­риз­на­ми. (30)Бопре в смя­те­нии хотел было при­встать и не мог: не­счаст­ный фран­цуз был мерт­во пьян. (31)Семь бед, один ответ. (32)Ба­тюш­ка за ворот при­под­нял его с кро­ва­ти, вы­тол­кал из две­рей и в тот же день про­гнал его со двора, к не­опи­сан­ной ра­до­сти Са­ве­льи­ча. (33)Тем и кон­чи­лось мое вос­пи­та­ние.

(34)Я жил не­до­рос­лем, гоняя го­лу­бей и играя в че­хар­ду с дво­ро­вы­ми маль­чиш­ка­ми. (35)Между тем ми­ну­ло мне шест­на­дцать лет. (36)Тут судь­ба моя пе­ре­ме­ни­лась.

А. Пуш­кин «Ка­пи­тан­ская дочка», 1836 г.

(1)В то время вос­пи­ты­ва­лись мы не по-но­неш­не­му. (2)С пя­ти­лет­не­го воз­рас­та отдан я был на руки стре­мян­но­му Са­ве­льи­чу, за трез­вое по­ве­де­ние по­жа­ло­ван­но­му мне в дядь­ки. (3)Под его над­зо­ром на две­на­дца­том году вы­учил­ся я рус­ской гра­мо­те и мог здра­во су­дить о свой­ствах бор­зо­го ко­бе­ля. (4)В это время ба­тюш­ка нанял для меня фран­цу­за, мосье Бопре, ко­то­ро­го вы­пи­са­ли из Моск­вы с го­до­вым за­па­сом вина и про­ван­ско­го масла. (5)При­езд его силь­но не по­нра­вил­ся Са­ве­льи­чу. (6)«Слава богу, – вор­чал он про себя, – ка­жет­ся, дитя умыт, причёсан, на­корм­лен. (7)Куда как нужно тра­тить лиш­ние день­ги и на­ни­мать мусью, как будто и своих людей не стало!»

(8)Бопре в оте­че­стве своем был па­рик­ма­хе­ром, потом в Прус­сии сол­да­том, потом при­е­хал в Рос­сию pour etre outchitel, не очень по­ни­мая зна­че­ния этого слова. (9)Он был доб­рый малый, но вет­рен и бес­пу­тен до край­но­сти. (10)Глав­ною его сла­бо­стию была страсть к пре­крас­но­му полу; не­ред­ко за свои сла­бо­сти по­лу­чал он толч­ки, от ко­то­рых охал по целым сут­кам. (11)К тому же не был он (по его вы­ра­же­нию) и вра­гом бу­тыл­ки, то есть (го­во­ря по-рус­ски) любил хлеб­нуть лиш­нее. (12)Но как вино у нас по­да­ва­лось толь­ко за обе­дом, и то по рю­моч­ке, причём учи­те­ля обык­но­вен­но и об­но­си­ли, то мой Бопре очень скоро при­вык к рус­ской на­стой­ке и даже стал пред­по­чи­тать ее винам сво­е­го оте­че­ства, как не в при­мер более по­лез­ную для же­луд­ка. (13)Мы тот­час по­ла­ди­ли, и, хотя по кон­трак­ту обя­зан он был учить меня по-фран­цуз­ски, по-не­мец­ки и всем на­у­кам, но он пред­по­чел на­ско­ро вы­учить­ся от меня кое-как бол­тать по-рус­ски, и потом каж­дый из нас за­ни­мал­ся уже своим делом. (14)Мы жили душа в душу. (15)Дру­го­го мен­то­ра я и не желал. (16)Но вско­ре судь­ба нас раз­лу­чи­ла, и вот по ка­ко­му слу­чаю.

(17)Прач­ка Па­лаш­ка, тол­стая и рябая девка, и кри­вая ко­ров­ни­ца Акуль­ка как-то со­гла­си­лись в одно время ки­нуть­ся ма­туш­ке в ноги, ви­нясь в пре­ступ­ной сла­бо­сти и с пла­чем жа­лу­ясь на мусье, обо­льстив­ше­го их не­опыт­ность. (18)Ма­туш­ка шу­тить этим не лю­би­ла и по­жа­ло­ва­лась ба­тюш­ке. (19)У него рас­пра­ва была ко­рот­ка. (20)Он тот­час по­тре­бо­вал ка­на­лью фран­цу­за. (21)До­ло­жи­ли, что месье давал мне свой урок. (22)Ба­тюш­ка пошел в мою ком­на­ту. (23)В это время Бопре спал на кро­ва­ти сном не­вин­но­сти. (24)Я был занят делом. (25)На­доб­но знать, что для меня вы­пи­са­на была из Моск­вы гео­гра­фи­че­ская карта. (26)Она ви­се­ла на стене безо вся­ко­го упо­треб­ле­ния и давно со­блаз­ня­ла меня ши­ро­тою и доб­ро­тою бу­ма­ги. (27)Я ре­шил­ся сде­лать из нее змей и, поль­зу­ясь сном Бопре, при­нял­ся за ра­бо­ту. (28)Ба­тюш­ка вошёл в то самое время, как я при­ла­жи­вал мо­чаль­ный хвост к Мысу Доб­рой На­деж­ды. (29)Увидя мои упраж­не­ния в гео­гра­фии, ба­тюш­ка дер­нул меня за ухо, потом под­бе­жал к Бопре, раз­бу­дил его очень не­осто­рож­но и стал осы­пать уко­риз­на­ми. (30)Бопре в смя­те­нии хотел было при­встать и не мог: не­счаст­ный фран­цуз был мерт­во пьян. (31)Семь бед, один ответ. (32)Ба­тюш­ка за ворот при­под­нял его с кро­ва­ти, вы­тол­кал из две­рей и в тот же день про­гнал его со двора, к не­опи­сан­ной ра­до­сти Са­ве­льи­ча. (33)Тем и кон­чи­лось мое вос­пи­та­ние.

(34)Я жил не­до­рос­лем, гоняя го­лу­бей и играя в че­хар­ду с дво­ро­вы­ми маль­чиш­ка­ми. (35)Между тем ми­ну­ло мне шест­на­дцать лет. (36)Тут судь­ба моя пе­ре­ме­ни­лась.

А. Пуш­кин «Ка­пи­тан­ская дочка», 1836 г.

(1)В то время вос­пи­ты­ва­лись мы не по-но­неш­не­му. (2)С пя­ти­лет­не­го воз­рас­та отдан я был на руки стре­мян­но­му Са­ве­льи­чу, за трез­вое по­ве­де­ние по­жа­ло­ван­но­му мне в дядь­ки. (3)Под его над­зо­ром на две­на­дца­том году вы­учил­ся я рус­ской гра­мо­те и мог здра­во су­дить о свой­ствах бор­зо­го ко­бе­ля. (4)В это время ба­тюш­ка нанял для меня фран­цу­за, мосье Бопре, ко­то­ро­го вы­пи­са­ли из Моск­вы с го­до­вым за­па­сом вина и про­ван­ско­го масла. (5)При­езд его силь­но не по­нра­вил­ся Са­ве­льи­чу. (6)«Слава богу, – вор­чал он про себя, – ка­жет­ся, дитя умыт, причёсан, на­корм­лен. (7)Куда как нужно тра­тить лиш­ние день­ги и на­ни­мать мусью, как будто и своих людей не стало!»

(8)Бопре в оте­че­стве своем был па­рик­ма­хе­ром, потом в Прус­сии сол­да­том, потом при­е­хал в Рос­сию pour etre outchitel, не очень по­ни­мая зна­че­ния этого слова. (9)Он был доб­рый малый, но вет­рен и бес­пу­тен до край­но­сти. (10)Глав­ною его сла­бо­стию была страсть к пре­крас­но­му полу; не­ред­ко за свои сла­бо­сти по­лу­чал он толч­ки, от ко­то­рых охал по целым сут­кам. (11)К тому же не был он (по его вы­ра­же­нию) и вра­гом бу­тыл­ки, то есть (го­во­ря по-рус­ски) любил хлеб­нуть лиш­нее. (12)Но как вино у нас по­да­ва­лось толь­ко за обе­дом, и то по рю­моч­ке, причём учи­те­ля обык­но­вен­но и об­но­си­ли, то мой Бопре очень скоро при­вык к рус­ской на­стой­ке и даже стал пред­по­чи­тать ее винам сво­е­го оте­че­ства, как не в при­мер более по­лез­ную для же­луд­ка. (13)Мы тот­час по­ла­ди­ли, и, хотя по кон­трак­ту обя­зан он был учить меня по-фран­цуз­ски, по-не­мец­ки и всем на­у­кам, но он пред­по­чел на­ско­ро вы­учить­ся от меня кое-как бол­тать по-рус­ски, и потом каж­дый из нас за­ни­мал­ся уже своим делом. (14)Мы жили душа в душу. (15)Дру­го­го мен­то­ра я и не желал. (16)Но вско­ре судь­ба нас раз­лу­чи­ла, и вот по ка­ко­му слу­чаю.

(17)Прач­ка Па­лаш­ка, тол­стая и рябая девка, и кри­вая ко­ров­ни­ца Акуль­ка как-то со­гла­си­лись в одно время ки­нуть­ся ма­туш­ке в ноги, ви­нясь в пре­ступ­ной сла­бо­сти и с пла­чем жа­лу­ясь на мусье, обо­льстив­ше­го их не­опыт­ность. (18)Ма­туш­ка шу­тить этим не лю­би­ла и по­жа­ло­ва­лась ба­тюш­ке. (19)У него рас­пра­ва была ко­рот­ка. (20)Он тот­час по­тре­бо­вал ка­на­лью фран­цу­за. (21)До­ло­жи­ли, что месье давал мне свой урок. (22)Ба­тюш­ка пошел в мою ком­на­ту. (23)В это время Бопре спал на кро­ва­ти сном не­вин­но­сти. (24)Я был занят делом. (25)На­доб­но знать, что для меня вы­пи­са­на была из Моск­вы гео­гра­фи­че­ская карта. (26)Она ви­се­ла на стене безо вся­ко­го упо­треб­ле­ния и давно со­блаз­ня­ла меня ши­ро­тою и доб­ро­тою бу­ма­ги. (27)Я ре­шил­ся сде­лать из нее змей и, поль­зу­ясь сном Бопре, при­нял­ся за ра­бо­ту. (28)Ба­тюш­ка вошёл в то самое время, как я при­ла­жи­вал мо­чаль­ный хвост к Мысу Доб­рой На­деж­ды. (29)Увидя мои упраж­не­ния в гео­гра­фии, ба­тюш­ка дер­нул меня за ухо, потом под­бе­жал к Бопре, раз­бу­дил его очень не­осто­рож­но и стал осы­пать уко­риз­на­ми. (30)Бопре в смя­те­нии хотел было при­встать и не мог: не­счаст­ный фран­цуз был мерт­во пьян. (31)Семь бед, один ответ. (32)Ба­тюш­ка за ворот при­под­нял его с кро­ва­ти, вы­тол­кал из две­рей и в тот же день про­гнал его со двора, к не­опи­сан­ной ра­до­сти Са­ве­льи­ча. (33)Тем и кон­чи­лось мое вос­пи­та­ние.

(34)Я жил не­до­рос­лем, гоняя го­лу­бей и играя в че­хар­ду с дво­ро­вы­ми маль­чиш­ка­ми. (35)Между тем ми­ну­ло мне шест­на­дцать лет. (36)Тут судь­ба моя пе­ре­ме­ни­лась.

А. Пуш­кин «Ка­пи­тан­ская дочка», 1836 г.

(1)В то время вос­пи­ты­ва­лись мы не по-но­неш­не­му. (2)С пя­ти­лет­не­го воз­рас­та отдан я был на руки стре­мян­но­му Са­ве­льи­чу, за трез­вое по­ве­де­ние по­жа­ло­ван­но­му мне в дядь­ки. (3)Под его над­зо­ром на две­на­дца­том году вы­учил­ся я рус­ской гра­мо­те и мог здра­во су­дить о свой­ствах бор­зо­го ко­бе­ля. (4)В это время ба­тюш­ка нанял для меня фран­цу­за, мосье Бопре, ко­то­ро­го вы­пи­са­ли из Моск­вы с го­до­вым за­па­сом вина и про­ван­ско­го масла. (5)При­езд его силь­но не по­нра­вил­ся Са­ве­льи­чу. (6)«Слава богу, – вор­чал он про себя, – ка­жет­ся, дитя умыт, причёсан, на­корм­лен. (7)Куда как нужно тра­тить лиш­ние день­ги и на­ни­мать мусью, как будто и своих людей не стало!»

(8)Бопре в оте­че­стве своем был па­рик­ма­хе­ром, потом в Прус­сии сол­да­том, потом при­е­хал в Рос­сию pour etre outchitel, не очень по­ни­мая зна­че­ния этого слова. (9)Он был доб­рый малый, но вет­рен и бес­пу­тен до край­но­сти. (10)Глав­ною его сла­бо­стию была страсть к пре­крас­но­му полу; не­ред­ко за свои сла­бо­сти по­лу­чал он толч­ки, от ко­то­рых охал по целым сут­кам. (11)К тому же не был он (по его вы­ра­же­нию) и вра­гом бу­тыл­ки, то есть (го­во­ря по-рус­ски) любил хлеб­нуть лиш­нее. (12)Но как вино у нас по­да­ва­лось толь­ко за обе­дом, и то по рю­моч­ке, причём учи­те­ля обык­но­вен­но и об­но­си­ли, то мой Бопре очень скоро при­вык к рус­ской на­стой­ке и даже стал пред­по­чи­тать ее винам сво­е­го оте­че­ства, как не в при­мер более по­лез­ную для же­луд­ка. (13)Мы тот­час по­ла­ди­ли, и, хотя по кон­трак­ту обя­зан он был учить меня по-фран­цуз­ски, по-не­мец­ки и всем на­у­кам, но он пред­по­чел на­ско­ро вы­учить­ся от меня кое-как бол­тать по-рус­ски, и потом каж­дый из нас за­ни­мал­ся уже своим делом. (14)Мы жили душа в душу. (15)Дру­го­го мен­то­ра я и не желал. (16)Но вско­ре судь­ба нас раз­лу­чи­ла, и вот по ка­ко­му слу­чаю.

(17)Прач­ка Па­лаш­ка, тол­стая и рябая девка, и кри­вая ко­ров­ни­ца Акуль­ка как-то со­гла­си­лись в одно время ки­нуть­ся ма­туш­ке в ноги, ви­нясь в пре­ступ­ной сла­бо­сти и с пла­чем жа­лу­ясь на мусье, обо­льстив­ше­го их не­опыт­ность. (18)Ма­туш­ка шу­тить этим не лю­би­ла и по­жа­ло­ва­лась ба­тюш­ке. (19)У него рас­пра­ва была ко­рот­ка. (20)Он тот­час по­тре­бо­вал ка­на­лью фран­цу­за. (21)До­ло­жи­ли, что месье давал мне свой урок. (22)Ба­тюш­ка пошел в мою ком­на­ту. (23)В это время Бопре спал на кро­ва­ти сном не­вин­но­сти. (24)Я был занят делом. (25)На­доб­но знать, что для меня вы­пи­са­на была из Моск­вы гео­гра­фи­че­ская карта. (26)Она ви­се­ла на стене безо вся­ко­го упо­треб­ле­ния и давно со­блаз­ня­ла меня ши­ро­тою и доб­ро­тою бу­ма­ги. (27)Я ре­шил­ся сде­лать из нее змей и, поль­зу­ясь сном Бопре, при­нял­ся за ра­бо­ту. (28)Ба­тюш­ка вошёл в то самое время, как я при­ла­жи­вал мо­чаль­ный хвост к Мысу Доб­рой На­деж­ды. (29)Увидя мои упраж­не­ния в гео­гра­фии, ба­тюш­ка дер­нул меня за ухо, потом под­бе­жал к Бопре, раз­бу­дил его очень не­осто­рож­но и стал осы­пать уко­риз­на­ми. (30)Бопре в смя­те­нии хотел было при­встать и не мог: не­счаст­ный фран­цуз был мерт­во пьян. (31)Семь бед, один ответ. (32)Ба­тюш­ка за ворот при­под­нял его с кро­ва­ти, вы­тол­кал из две­рей и в тот же день про­гнал его со двора, к не­опи­сан­ной ра­до­сти Са­ве­льи­ча. (33)Тем и кон­чи­лось мое вос­пи­та­ние.

(34)Я жил не­до­рос­лем, гоняя го­лу­бей и играя в че­хар­ду с дво­ро­вы­ми маль­чиш­ка­ми. (35)Между тем ми­ну­ло мне шест­на­дцать лет. (36)Тут судь­ба моя пе­ре­ме­ни­лась.

А. Пуш­кин «Ка­пи­тан­ская дочка», 1836 г.

(1)В то время вос­пи­ты­ва­лись мы не по-но­неш­не­му. (2)С пя­ти­лет­не­го воз­рас­та отдан я был на руки стре­мян­но­му Са­ве­льи­чу, за трез­вое по­ве­де­ние по­жа­ло­ван­но­му мне в дядь­ки. (3)Под его над­зо­ром на две­на­дца­том году вы­учил­ся я рус­ской гра­мо­те и мог здра­во су­дить о свой­ствах бор­зо­го ко­бе­ля. (4)В это время ба­тюш­ка нанял для меня фран­цу­за, мосье Бопре, ко­то­ро­го вы­пи­са­ли из Моск­вы с го­до­вым за­па­сом вина и про­ван­ско­го масла. (5)При­езд его силь­но не по­нра­вил­ся Са­ве­льи­чу. (6)«Слава богу, – вор­чал он про себя, – ка­жет­ся, дитя умыт, причёсан, на­корм­лен. (7)Куда как нужно тра­тить лиш­ние день­ги и на­ни­мать мусью, как будто и своих людей не стало!»

(8)Бопре в оте­че­стве своем был па­рик­ма­хе­ром, потом в Прус­сии сол­да­том, потом при­е­хал в Рос­сию pour etre outchitel, не очень по­ни­мая зна­че­ния этого слова. (9)Он был доб­рый малый, но вет­рен и бес­пу­тен до край­но­сти. (10)Глав­ною его сла­бо­стию была страсть к пре­крас­но­му полу; не­ред­ко за свои сла­бо­сти по­лу­чал он толч­ки, от ко­то­рых охал по целым сут­кам. (11)К тому же не был он (по его вы­ра­же­нию) и вра­гом бу­тыл­ки, то есть (го­во­ря по-рус­ски) любил хлеб­нуть лиш­нее. (12)Но как вино у нас по­да­ва­лось толь­ко за обе­дом, и то по рю­моч­ке, причём учи­те­ля обык­но­вен­но и об­но­си­ли, то мой Бопре очень скоро при­вык к рус­ской на­стой­ке и даже стал пред­по­чи­тать ее винам сво­е­го оте­че­ства, как не в при­мер более по­лез­ную для же­луд­ка. (13)Мы тот­час по­ла­ди­ли, и, хотя по кон­трак­ту обя­зан он был учить меня по-фран­цуз­ски, по-не­мец­ки и всем на­у­кам, но он пред­по­чел на­ско­ро вы­учить­ся от меня кое-как бол­тать по-рус­ски, и потом каж­дый из нас за­ни­мал­ся уже своим делом. (14)Мы жили душа в душу. (15)Дру­го­го мен­то­ра я и не желал. (16)Но вско­ре судь­ба нас раз­лу­чи­ла, и вот по ка­ко­му слу­чаю.

(17)Прач­ка Па­лаш­ка, тол­стая и рябая девка, и кри­вая ко­ров­ни­ца Акуль­ка как-то со­гла­си­лись в одно время ки­нуть­ся ма­туш­ке в ноги, ви­нясь в пре­ступ­ной сла­бо­сти и с пла­чем жа­лу­ясь на мусье, обо­льстив­ше­го их не­опыт­ность. (18)Ма­туш­ка шу­тить этим не лю­би­ла и по­жа­ло­ва­лась ба­тюш­ке. (19)У него рас­пра­ва была ко­рот­ка. (20)Он тот­час по­тре­бо­вал ка­на­лью фран­цу­за. (21)До­ло­жи­ли, что месье давал мне свой урок. (22)Ба­тюш­ка пошел в мою ком­на­ту. (23)В это время Бопре спал на кро­ва­ти сном не­вин­но­сти. (24)Я был занят делом. (25)На­доб­но знать, что для меня вы­пи­са­на была из Моск­вы гео­гра­фи­че­ская карта. (26)Она ви­се­ла на стене безо вся­ко­го упо­треб­ле­ния и давно со­блаз­ня­ла меня ши­ро­тою и доб­ро­тою бу­ма­ги. (27)Я ре­шил­ся сде­лать из нее змей и, поль­зу­ясь сном Бопре, при­нял­ся за ра­бо­ту. (28)Ба­тюш­ка вошёл в то самое время, как я при­ла­жи­вал мо­чаль­ный хвост к Мысу Доб­рой На­деж­ды. (29)Увидя мои упраж­не­ния в гео­гра­фии, ба­тюш­ка дер­нул меня за ухо, потом под­бе­жал к Бопре, раз­бу­дил его очень не­осто­рож­но и стал осы­пать уко­риз­на­ми. (30)Бопре в смя­те­нии хотел было при­встать и не мог: не­счаст­ный фран­цуз был мерт­во пьян. (31)Семь бед, один ответ. (32)Ба­тюш­ка за ворот при­под­нял его с кро­ва­ти, вы­тол­кал из две­рей и в тот же день про­гнал его со двора, к не­опи­сан­ной ра­до­сти Са­ве­льи­ча. (33)Тем и кон­чи­лось мое вос­пи­та­ние.

(34)Я жил не­до­рос­лем, гоняя го­лу­бей и играя в че­хар­ду с дво­ро­вы­ми маль­чиш­ка­ми. (35)Между тем ми­ну­ло мне шест­на­дцать лет. (36)Тут судь­ба моя пе­ре­ме­ни­лась.

А. Пуш­кин «Ка­пи­тан­ская дочка», 1836 г.

(1)В то время вос­пи­ты­ва­лись мы не по-но­неш­не­му. (2)С пя­ти­лет­не­го воз­рас­та отдан я был на руки стре­мян­но­му Са­ве­льи­чу, за трез­вое по­ве­де­ние по­жа­ло­ван­но­му мне в дядь­ки. (3)Под его над­зо­ром на две­на­дца­том году вы­учил­ся я рус­ской гра­мо­те и мог здра­во су­дить о свой­ствах бор­зо­го ко­бе­ля. (4)В это время ба­тюш­ка нанял для меня фран­цу­за, мосье Бопре, ко­то­ро­го вы­пи­са­ли из Моск­вы с го­до­вым за­па­сом вина и про­ван­ско­го масла. (5)При­езд его силь­но не по­нра­вил­ся Са­ве­льи­чу. (6)«Слава богу, – вор­чал он про себя, – ка­жет­ся, дитя умыт, причёсан, на­корм­лен. (7)Куда как нужно тра­тить лиш­ние день­ги и на­ни­мать мусью, как будто и своих людей не стало!»

(8)Бопре в оте­че­стве своем был па­рик­ма­хе­ром, потом в Прус­сии сол­да­том, потом при­е­хал в Рос­сию pour etre outchitel, не очень по­ни­мая зна­че­ния этого слова. (9)Он был доб­рый малый, но вет­рен и бес­пу­тен до край­но­сти. (10)Глав­ною его сла­бо­стию была страсть к пре­крас­но­му полу; не­ред­ко за свои сла­бо­сти по­лу­чал он толч­ки, от ко­то­рых охал по целым сут­кам. (11)К тому же не был он (по его вы­ра­же­нию) и вра­гом бу­тыл­ки, то есть (го­во­ря по-рус­ски) любил хлеб­нуть лиш­нее. (12)Но как вино у нас по­да­ва­лось толь­ко за обе­дом, и то по рю­моч­ке, причём учи­те­ля обык­но­вен­но и об­но­си­ли, то мой Бопре очень скоро при­вык к рус­ской на­стой­ке и даже стал пред­по­чи­тать ее винам сво­е­го оте­че­ства, как не в при­мер более по­лез­ную для же­луд­ка. (13)Мы тот­час по­ла­ди­ли, и, хотя по кон­трак­ту обя­зан он был учить меня по-фран­цуз­ски, по-не­мец­ки и всем на­у­кам, но он пред­по­чел на­ско­ро вы­учить­ся от меня кое-как бол­тать по-рус­ски, и потом каж­дый из нас за­ни­мал­ся уже своим делом. (14)Мы жили душа в душу. (15)Дру­го­го мен­то­ра я и не желал. (16)Но вско­ре судь­ба нас раз­лу­чи­ла, и вот по ка­ко­му слу­чаю.

(17)Прач­ка Па­лаш­ка, тол­стая и рябая девка, и кри­вая ко­ров­ни­ца Акуль­ка как-то со­гла­си­лись в одно время ки­нуть­ся ма­туш­ке в ноги, ви­нясь в пре­ступ­ной сла­бо­сти и с пла­чем жа­лу­ясь на мусье, обо­льстив­ше­го их не­опыт­ность. (18)Ма­туш­ка шу­тить этим не лю­би­ла и по­жа­ло­ва­лась ба­тюш­ке. (19)У него рас­пра­ва была ко­рот­ка. (20)Он тот­час по­тре­бо­вал ка­на­лью фран­цу­за. (21)До­ло­жи­ли, что месье давал мне свой урок. (22)Ба­тюш­ка пошел в мою ком­на­ту. (23)В это время Бопре спал на кро­ва­ти сном не­вин­но­сти. (24)Я был занят делом. (25)На­доб­но знать, что для меня вы­пи­са­на была из Моск­вы гео­гра­фи­че­ская карта. (26)Она ви­се­ла на стене безо вся­ко­го упо­треб­ле­ния и давно со­блаз­ня­ла меня ши­ро­тою и доб­ро­тою бу­ма­ги. (27)Я ре­шил­ся сде­лать из нее змей и, поль­зу­ясь сном Бопре, при­нял­ся за ра­бо­ту. (28)Ба­тюш­ка вошёл в то самое время, как я при­ла­жи­вал мо­чаль­ный хвост к Мысу Доб­рой На­деж­ды. (29)Увидя мои упраж­не­ния в гео­гра­фии, ба­тюш­ка дер­нул меня за ухо, потом под­бе­жал к Бопре, раз­бу­дил его очень не­осто­рож­но и стал осы­пать уко­риз­на­ми. (30)Бопре в смя­те­нии хотел было при­встать и не мог: не­счаст­ный фран­цуз был мерт­во пьян. (31)Семь бед, один ответ. (32)Ба­тюш­ка за ворот при­под­нял его с кро­ва­ти, вы­тол­кал из две­рей и в тот же день про­гнал его со двора, к не­опи­сан­ной ра­до­сти Са­ве­льи­ча. (33)Тем и кон­чи­лось мое вос­пи­та­ние.

(34)Я жил не­до­рос­лем, гоняя го­лу­бей и играя в че­хар­ду с дво­ро­вы­ми маль­чиш­ка­ми. (35)Между тем ми­ну­ло мне шест­на­дцать лет. (36)Тут судь­ба моя пе­ре­ме­ни­лась.

А. Пуш­кин «Ка­пи­тан­ская дочка», 1836 г.

(1)В то время вос­пи­ты­ва­лись мы не по-но­неш­не­му. (2)С пя­ти­лет­не­го воз­рас­та отдан я был на руки стре­мян­но­му Са­ве­льи­чу, за трез­вое по­ве­де­ние по­жа­ло­ван­но­му мне в дядь­ки. (3)Под его над­зо­ром на две­на­дца­том году вы­учил­ся я рус­ской гра­мо­те и мог здра­во су­дить о свой­ствах бор­зо­го ко­бе­ля. (4)В это время ба­тюш­ка нанял для меня фран­цу­за, мосье Бопре, ко­то­ро­го вы­пи­са­ли из Моск­вы с го­до­вым за­па­сом вина и про­ван­ско­го масла. (5)При­езд его силь­но не по­нра­вил­ся Са­ве­льи­чу. (6)«Слава богу, – вор­чал он про себя, – ка­жет­ся, дитя умыт, причёсан, на­корм­лен. (7)Куда как нужно тра­тить лиш­ние день­ги и на­ни­мать мусью, как будто и своих людей не стало!»

(8)Бопре в оте­че­стве своем был па­рик­ма­хе­ром, потом в Прус­сии сол­да­том, потом при­е­хал в Рос­сию pour etre outchitel, не очень по­ни­мая зна­че­ния этого слова. (9)Он был доб­рый малый, но вет­рен и бес­пу­тен до край­но­сти. (10)Глав­ною его сла­бо­стию была страсть к пре­крас­но­му полу; не­ред­ко за свои сла­бо­сти по­лу­чал он толч­ки, от ко­то­рых охал по целым сут­кам. (11)К тому же не был он (по его вы­ра­же­нию) и вра­гом бу­тыл­ки, то есть (го­во­ря по-рус­ски) любил хлеб­нуть лиш­нее. (12)Но как вино у нас по­да­ва­лось толь­ко за обе­дом, и то по рю­моч­ке, причём учи­те­ля обык­но­вен­но и об­но­си­ли, то мой Бопре очень скоро при­вык к рус­ской на­стой­ке и даже стал пред­по­чи­тать ее винам сво­е­го оте­че­ства, как не в при­мер более по­лез­ную для же­луд­ка. (13)Мы тот­час по­ла­ди­ли, и, хотя по кон­трак­ту обя­зан он был учить меня по-фран­цуз­ски, по-не­мец­ки и всем на­у­кам, но он пред­по­чел на­ско­ро вы­учить­ся от меня кое-как бол­тать по-рус­ски, и потом каж­дый из нас за­ни­мал­ся уже своим делом. (14)Мы жили душа в душу. (15)Дру­го­го мен­то­ра я и не желал. (16)Но вско­ре судь­ба нас раз­лу­чи­ла, и вот по ка­ко­му слу­чаю.

(17)Прач­ка Па­лаш­ка, тол­стая и рябая девка, и кри­вая ко­ров­ни­ца Акуль­ка как-то со­гла­си­лись в одно время ки­нуть­ся ма­туш­ке в ноги, ви­нясь в пре­ступ­ной сла­бо­сти и с пла­чем жа­лу­ясь на мусье, обо­льстив­ше­го их не­опыт­ность. (18)Ма­туш­ка шу­тить этим не лю­би­ла и по­жа­ло­ва­лась ба­тюш­ке. (19)У него рас­пра­ва была ко­рот­ка. (20)Он тот­час по­тре­бо­вал ка­на­лью фран­цу­за. (21)До­ло­жи­ли, что месье давал мне свой урок. (22)Ба­тюш­ка пошел в мою ком­на­ту. (23)В это время Бопре спал на кро­ва­ти сном не­вин­но­сти. (24)Я был занят делом. (25)На­доб­но знать, что для меня вы­пи­са­на была из Моск­вы гео­гра­фи­че­ская карта. (26)Она ви­се­ла на стене безо вся­ко­го упо­треб­ле­ния и давно со­блаз­ня­ла меня ши­ро­тою и доб­ро­тою бу­ма­ги. (27)Я ре­шил­ся сде­лать из нее змей и, поль­зу­ясь сном Бопре, при­нял­ся за ра­бо­ту. (28)Ба­тюш­ка вошёл в то самое время, как я при­ла­жи­вал мо­чаль­ный хвост к Мысу Доб­рой На­деж­ды. (29)Увидя мои упраж­не­ния в гео­гра­фии, ба­тюш­ка дер­нул меня за ухо, потом под­бе­жал к Бопре, раз­бу­дил его очень не­осто­рож­но и стал осы­пать уко­риз­на­ми. (30)Бопре в смя­те­нии хотел было при­встать и не мог: не­счаст­ный фран­цуз был мерт­во пьян. (31)Семь бед, один ответ. (32)Ба­тюш­ка за ворот при­под­нял его с кро­ва­ти, вы­тол­кал из две­рей и в тот же день про­гнал его со двора, к не­опи­сан­ной ра­до­сти Са­ве­льи­ча. (33)Тем и кон­чи­лось мое вос­пи­та­ние.

(34)Я жил не­до­рос­лем, гоняя го­лу­бей и играя в че­хар­ду с дво­ро­вы­ми маль­чиш­ка­ми. (35)Между тем ми­ну­ло мне шест­на­дцать лет. (36)Тут судь­ба моя пе­ре­ме­ни­лась.

А. Пуш­кин «Ка­пи­тан­ская дочка», 1836 г.

(1)В то время вос­пи­ты­ва­лись мы не по-но­неш­не­му. (2)С пя­ти­лет­не­го воз­рас­та отдан я был на руки стре­мян­но­му Са­ве­льи­чу, за трез­вое по­ве­де­ние по­жа­ло­ван­но­му мне в дядь­ки. (3)Под его над­зо­ром на две­на­дца­том году вы­учил­ся я рус­ской гра­мо­те и мог здра­во су­дить о свой­ствах бор­зо­го ко­бе­ля. (4)В это время ба­тюш­ка нанял для меня фран­цу­за, мосье Бопре, ко­то­ро­го вы­пи­са­ли из Моск­вы с го­до­вым за­па­сом вина и про­ван­ско­го масла. (5)При­езд его силь­но не по­нра­вил­ся Са­ве­льи­чу. (6)«Слава богу, – вор­чал он про себя, – ка­жет­ся, дитя умыт, причёсан, на­корм­лен. (7)Куда как нужно тра­тить лиш­ние день­ги и на­ни­мать мусью, как будто и своих людей не стало!»

(8)Бопре в оте­че­стве своем был па­рик­ма­хе­ром, потом в Прус­сии сол­да­том, потом при­е­хал в Рос­сию pour etre outchitel, не очень по­ни­мая зна­че­ния этого слова. (9)Он был доб­рый малый, но вет­рен и бес­пу­тен до край­но­сти. (10)Глав­ною его сла­бо­стию была страсть к пре­крас­но­му полу; не­ред­ко за свои сла­бо­сти по­лу­чал он толч­ки, от ко­то­рых охал по целым сут­кам. (11)К тому же не был он (по его вы­ра­же­нию) и вра­гом бу­тыл­ки, то есть (го­во­ря по-рус­ски) любил хлеб­нуть лиш­нее. (12)Но как вино у нас по­да­ва­лось толь­ко за обе­дом, и то по рю­моч­ке, причём учи­те­ля обык­но­вен­но и об­но­си­ли, то мой Бопре очень скоро при­вык к рус­ской на­стой­ке и даже стал пред­по­чи­тать ее винам сво­е­го оте­че­ства, как не в при­мер более по­лез­ную для же­луд­ка. (13)Мы тот­час по­ла­ди­ли, и, хотя по кон­трак­ту обя­зан он был учить меня по-фран­цуз­ски, по-не­мец­ки и всем на­у­кам, но он пред­по­чел на­ско­ро вы­учить­ся от меня кое-как бол­тать по-рус­ски, и потом каж­дый из нас за­ни­мал­ся уже своим делом. (14)Мы жили душа в душу. (15)Дру­го­го мен­то­ра я и не желал. (16)Но вско­ре судь­ба нас раз­лу­чи­ла, и вот по ка­ко­му слу­чаю.

(17)Прач­ка Па­лаш­ка, тол­стая и рябая девка, и кри­вая ко­ров­ни­ца Акуль­ка как-то со­гла­си­лись в одно время ки­нуть­ся ма­туш­ке в ноги, ви­нясь в пре­ступ­ной сла­бо­сти и с пла­чем жа­лу­ясь на мусье, обо­льстив­ше­го их не­опыт­ность. (18)Ма­туш­ка шу­тить этим не лю­би­ла и по­жа­ло­ва­лась ба­тюш­ке. (19)У него рас­пра­ва была ко­рот­ка. (20)Он тот­час по­тре­бо­вал ка­на­лью фран­цу­за. (21)До­ло­жи­ли, что месье давал мне свой урок. (22)Ба­тюш­ка пошел в мою ком­на­ту. (23)В это время Бопре спал на кро­ва­ти сном не­вин­но­сти. (24)Я был занят делом. (25)На­доб­но знать, что для меня вы­пи­са­на была из Моск­вы гео­гра­фи­че­ская карта. (26)Она ви­се­ла на стене безо вся­ко­го упо­треб­ле­ния и давно со­блаз­ня­ла меня ши­ро­тою и доб­ро­тою бу­ма­ги. (27)Я ре­шил­ся сде­лать из нее змей и, поль­зу­ясь сном Бопре, при­нял­ся за ра­бо­ту. (28)Ба­тюш­ка вошёл в то самое время, как я при­ла­жи­вал мо­чаль­ный хвост к Мысу Доб­рой На­деж­ды. (29)Увидя мои упраж­не­ния в гео­гра­фии, ба­тюш­ка дер­нул меня за ухо, потом под­бе­жал к Бопре, раз­бу­дил его очень не­осто­рож­но и стал осы­пать уко­риз­на­ми. (30)Бопре в смя­те­нии хотел было при­встать и не мог: не­счаст­ный фран­цуз был мерт­во пьян. (31)Семь бед, один ответ. (32)Ба­тюш­ка за ворот при­под­нял его с кро­ва­ти, вы­тол­кал из две­рей и в тот же день про­гнал его со двора, к не­опи­сан­ной ра­до­сти Са­ве­льи­ча. (33)Тем и кон­чи­лось мое вос­пи­та­ние.

(34)Я жил не­до­рос­лем, гоняя го­лу­бей и играя в че­хар­ду с дво­ро­вы­ми маль­чиш­ка­ми. (35)Между тем ми­ну­ло мне шест­на­дцать лет. (36)Тут судь­ба моя пе­ре­ме­ни­лась.

А. Пуш­кин «Ка­пи­тан­ская дочка», 1836 г.

(1)В то время вос­пи­ты­ва­лись мы не по-но­неш­не­му. (2)С пя­ти­лет­не­го воз­рас­та отдан я был на руки стре­мян­но­му Са­ве­льи­чу, за трез­вое по­ве­де­ние по­жа­ло­ван­но­му мне в дядь­ки. (3)Под его над­зо­ром на две­на­дца­том году вы­учил­ся я рус­ской гра­мо­те и мог здра­во су­дить о свой­ствах бор­зо­го ко­бе­ля. (4)В это время ба­тюш­ка нанял для меня фран­цу­за, мосье Бопре, ко­то­ро­го вы­пи­са­ли из Моск­вы с го­до­вым за­па­сом вина и про­ван­ско­го масла. (5)При­езд его силь­но не по­нра­вил­ся Са­ве­льи­чу. (6)«Слава богу, – вор­чал он про себя, – ка­жет­ся, дитя умыт, причёсан, на­корм­лен. (7)Куда как нужно тра­тить лиш­ние день­ги и на­ни­мать мусью, как будто и своих людей не стало!»

(8)Бопре в оте­че­стве своем был па­рик­ма­хе­ром, потом в Прус­сии сол­да­том, потом при­е­хал в Рос­сию pour etre outchitel, не очень по­ни­мая зна­че­ния этого слова. (9)Он был доб­рый малый, но вет­рен и бес­пу­тен до край­но­сти. (10)Глав­ною его сла­бо­стию была страсть к пре­крас­но­му полу; не­ред­ко за свои сла­бо­сти по­лу­чал он толч­ки, от ко­то­рых охал по целым сут­кам. (11)К тому же не был он (по его вы­ра­же­нию) и вра­гом бу­тыл­ки, то есть (го­во­ря по-рус­ски) любил хлеб­нуть лиш­нее. (12)Но как вино у нас по­да­ва­лось толь­ко за обе­дом, и то по рю­моч­ке, причём учи­те­ля обык­но­вен­но и об­но­си­ли, то мой Бопре очень скоро при­вык к рус­ской на­стой­ке и даже стал пред­по­чи­тать ее винам сво­е­го оте­че­ства, как не в при­мер более по­лез­ную для же­луд­ка. (13)Мы тот­час по­ла­ди­ли, и, хотя по кон­трак­ту обя­зан он был учить меня по-фран­цуз­ски, по-не­мец­ки и всем на­у­кам, но он пред­по­чел на­ско­ро вы­учить­ся от меня кое-как бол­тать по-рус­ски, и потом каж­дый из нас за­ни­мал­ся уже своим делом. (14)Мы жили душа в душу. (15)Дру­го­го мен­то­ра я и не желал. (16)Но вско­ре судь­ба нас раз­лу­чи­ла, и вот по ка­ко­му слу­чаю.

(17)Прач­ка Па­лаш­ка, тол­стая и рябая девка, и кри­вая ко­ров­ни­ца Акуль­ка как-то со­гла­си­лись в одно время ки­нуть­ся ма­туш­ке в ноги, ви­нясь в пре­ступ­ной сла­бо­сти и с пла­чем жа­лу­ясь на мусье, обо­льстив­ше­го их не­опыт­ность. (18)Ма­туш­ка шу­тить этим не лю­би­ла и по­жа­ло­ва­лась ба­тюш­ке. (19)У него рас­пра­ва была ко­рот­ка. (20)Он тот­час по­тре­бо­вал ка­на­лью фран­цу­за. (21)До­ло­жи­ли, что месье давал мне свой урок. (22)Ба­тюш­ка пошел в мою ком­на­ту. (23)В это время Бопре спал на кро­ва­ти сном не­вин­но­сти. (24)Я был занят делом. (25)На­доб­но знать, что для меня вы­пи­са­на была из Моск­вы гео­гра­фи­че­ская карта. (26)Она ви­се­ла на стене безо вся­ко­го упо­треб­ле­ния и давно со­блаз­ня­ла меня ши­ро­тою и доб­ро­тою бу­ма­ги. (27)Я ре­шил­ся сде­лать из нее змей и, поль­зу­ясь сном Бопре, при­нял­ся за ра­бо­ту. (28)Ба­тюш­ка вошёл в то самое время, как я при­ла­жи­вал мо­чаль­ный хвост к Мысу Доб­рой На­деж­ды. (29)Увидя мои упраж­не­ния в гео­гра­фии, ба­тюш­ка дер­нул меня за ухо, потом под­бе­жал к Бопре, раз­бу­дил его очень не­осто­рож­но и стал осы­пать уко­риз­на­ми. (30)Бопре в смя­те­нии хотел было при­встать и не мог: не­счаст­ный фран­цуз был мерт­во пьян. (31)Семь бед, один ответ. (32)Ба­тюш­ка за ворот при­под­нял его с кро­ва­ти, вы­тол­кал из две­рей и в тот же день про­гнал его со двора, к не­опи­сан­ной ра­до­сти Са­ве­льи­ча. (33)Тем и кон­чи­лось мое вос­пи­та­ние.

(34)Я жил не­до­рос­лем, гоняя го­лу­бей и играя в че­хар­ду с дво­ро­вы­ми маль­чиш­ка­ми. (35)Между тем ми­ну­ло мне шест­на­дцать лет. (36)Тут судь­ба моя пе­ре­ме­ни­лась.

А. Пуш­кин «Ка­пи­тан­ская дочка», 1836 г.

(1)Я ехал на пе­ре­клад­ных из Ти­фли­са. (2)Вся по­кла­жа моей те­леж­ки со­сто­я­ла из од­но­го не­боль­шо­го че­мо­да­на, ко­то­рый до по­ло­ви­ны был набит пу­те­вы­ми за­мет­ка­ми о Гру­зии. (3)Боль­шая часть из них, к сча­стию для вас, по­те­ря­на, а че­мо­дан, с осталь­ны­ми ве­ща­ми, к сча­стию для меня, остал­ся цел.

(4)Уж солн­це на­чи­на­ло пря­тать­ся за сне­го­вой хре­бет, когда я въе­хал в Кой­ша­ур­скую до­ли­ну. (5)Осе­тин-из­воз­чик не­уто­ми­мо

по­го­нял ло­ша­дей, чтоб успеть до ночи взо­брать­ся на Кой­ша­ур­кую гору, и во всё горло рас­пе­вал песни. (6)Слав­ное место эта до­ли­на! (7)Со всех сто­рон горы не­при­ступ­ные, крас­но­ва­тые скалы, об­ве­шан­ные зелёным плю­щом и увен­чан­ные ку­па­ми чинар, жёлтые об­ры­вы, ис­чер­чен­ные про­мо­и­на­ми, а там вы­со­ко­вы­со­ко зо­ло­тая ба­хро­ма сне­гов, а внизу Араг­ва, об­няв­шись с дру­гой безы­мен­ной реч­кой, шумно

вы­ры­ва­ю­щей­ся из чёрного, пол­но­го мглою уще­лья, тя­нет­ся се­реб­ря­ной нитью и свер­ка­ет, как змея, своею че­шу­ею.

(8)Подъ­е­хав к по­дош­ве Кой­ша­ур­ской горы, мы оста­но­ви­лись возле ду­ха­на. (9)Тут тол­пи­лись шумно де­сят­ка два гру­зин и гор­цев; по­бли­зо­сти ка­ра­ван вер­блю­дов рас­по­ло­жил­ся для ноч­ле­га. (10)Я дол­жен был на­нять быков, чтоб вта­щить мою те­леж­ку на эту про­кля­тую гору, по­то­му что уже была осень и го­ло­ле­ди­ца, а эта гора имеет около двух вёрст длины. (11)Не­че­го де­лать, я нанял ше­сте­ро быков и не­сколь­ких осе­тин. (12)Один из них взва­лил себе на плечи мой че­мо­дан, дру­гие стали по­мо­гать быкам почти одним кри­ком. (13)За моею те­леж­кою четвёрка быков та­щи­ла дру­гую, как ни в чём не бы­ва­ло, не­смот­ря на то что была почти до­вер­ху на­кла­де­на. (14)Это об­сто­я­тель­ство меня уди­ви­ло. (15)За нею шел её хо­зя­ин, по­ку­ри­вая из ма­лень­кой ка­бар­дин­ской тру­боч­ки, об­де­лан­ной в се­реб­ро. (16)На нём был офи­цер­ский сюр­тук без эпо­лет и чер­кес­ская мох­на­тая шапка. (17)Он ка­зал­ся лет пя­ти­де­ся­ти; смуг­лый цвет лица его по­ка­зы­вал, что оно давно зна­ко­мо с за­кав­каз­ским солн­цем, и преж­де­вре­мен­но по­се­дев­шие усы не со­от­вет­ство­ва­ли его твёрдой по­ход­ке и бодро­му виду. (18)Я подошёл к нему и по­кло­нил­ся; он молча от­ве­чал мне на по­клон и пу­стил огром­ный клуб дыма.

М. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни», 1838 г.

(1)Я ехал на пе­ре­клад­ных из Ти­фли­са. (2)Вся по­кла­жа моей те­леж­ки со­сто­я­ла из од­но­го не­боль­шо­го че­мо­да­на, ко­то­рый до по­ло­ви­ны был набит пу­те­вы­ми за­мет­ка­ми о Гру­зии. (3)Боль­шая часть из них, к сча­стию для вас, по­те­ря­на, а че­мо­дан, с осталь­ны­ми ве­ща­ми, к сча­стию для меня, остал­ся цел.

(4)Уж солн­це на­чи­на­ло пря­тать­ся за сне­го­вой хре­бет, когда я въе­хал в Кой­ша­ур­скую до­ли­ну. (5)Осе­тин-из­воз­чик не­уто­ми­мо

по­го­нял ло­ша­дей, чтоб успеть до ночи взо­брать­ся на Кой­ша­ур­кую гору, и во всё горло рас­пе­вал песни. (6)Слав­ное место эта до­ли­на! (7)Со всех сто­рон горы не­при­ступ­ные, крас­но­ва­тые скалы, об­ве­шан­ные зелёным плю­щом и увен­чан­ные ку­па­ми чинар, жёлтые об­ры­вы, ис­чер­чен­ные про­мо­и­на­ми, а там вы­со­ко­вы­со­ко зо­ло­тая ба­хро­ма сне­гов, а внизу Араг­ва, об­няв­шись с дру­гой безы­мен­ной реч­кой, шумно

вы­ры­ва­ю­щей­ся из чёрного, пол­но­го мглою уще­лья, тя­нет­ся се­реб­ря­ной нитью и свер­ка­ет, как змея, своею че­шу­ею.

(8)Подъ­е­хав к по­дош­ве Кой­ша­ур­ской горы, мы оста­но­ви­лись возле ду­ха­на. (9)Тут тол­пи­лись шумно де­сят­ка два гру­зин и гор­цев; по­бли­зо­сти ка­ра­ван вер­блю­дов рас­по­ло­жил­ся для ноч­ле­га. (10)Я дол­жен был на­нять быков, чтоб вта­щить мою те­леж­ку на эту про­кля­тую гору, по­то­му что уже была осень и го­ло­ле­ди­ца, а эта гора имеет около двух вёрст длины. (11)Не­че­го де­лать, я нанял ше­сте­ро быков и не­сколь­ких осе­тин. (12)Один из них взва­лил себе на плечи мой че­мо­дан, дру­гие стали по­мо­гать быкам почти одним кри­ком. (13)За моею те­леж­кою четвёрка быков та­щи­ла дру­гую, как ни в чём не бы­ва­ло, не­смот­ря на то что была почти до­вер­ху на­кла­де­на. (14)Это об­сто­я­тель­ство меня уди­ви­ло. (15)За нею шел её хо­зя­ин, по­ку­ри­вая из ма­лень­кой ка­бар­дин­ской тру­боч­ки, об­де­лан­ной в се­реб­ро. (16)На нём был офи­цер­ский сюр­тук без эпо­лет и чер­кес­ская мох­на­тая шапка. (17)Он ка­зал­ся лет пя­ти­де­ся­ти; смуг­лый цвет лица его по­ка­зы­вал, что оно давно зна­ко­мо с за­кав­каз­ским солн­цем, и преж­де­вре­мен­но по­се­дев­шие усы не со­от­вет­ство­ва­ли его твёрдой по­ход­ке и бодро­му виду. (18)Я подошёл к нему и по­кло­нил­ся; он молча от­ве­чал мне на по­клон и пу­стил огром­ный клуб дыма.

М. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни», 1838 г.

(1)Я ехал на пе­ре­клад­ных из Ти­фли­са. (2)Вся по­кла­жа моей те­леж­ки со­сто­я­ла из од­но­го не­боль­шо­го че­мо­да­на, ко­то­рый до по­ло­ви­ны был набит пу­те­вы­ми за­мет­ка­ми о Гру­зии. (3)Боль­шая часть из них, к сча­стию для вас, по­те­ря­на, а че­мо­дан, с осталь­ны­ми ве­ща­ми, к сча­стию для меня, остал­ся цел.

(4)Уж солн­це на­чи­на­ло пря­тать­ся за сне­го­вой хре­бет, когда я въе­хал в Кой­ша­ур­скую до­ли­ну. (5)Осе­тин-из­воз­чик не­уто­ми­мо

по­го­нял ло­ша­дей, чтоб успеть до ночи взо­брать­ся на Кой­ша­ур­кую гору, и во всё горло рас­пе­вал песни. (6)Слав­ное место эта до­ли­на! (7)Со всех сто­рон горы не­при­ступ­ные, крас­но­ва­тые скалы, об­ве­шан­ные зелёным плю­щом и увен­чан­ные ку­па­ми чинар, жёлтые об­ры­вы, ис­чер­чен­ные про­мо­и­на­ми, а там вы­со­ко­вы­со­ко зо­ло­тая ба­хро­ма сне­гов, а внизу Араг­ва, об­няв­шись с дру­гой безы­мен­ной реч­кой, шумно

вы­ры­ва­ю­щей­ся из чёрного, пол­но­го мглою уще­лья, тя­нет­ся се­реб­ря­ной нитью и свер­ка­ет, как змея, своею че­шу­ею.

(8)Подъ­е­хав к по­дош­ве Кой­ша­ур­ской горы, мы оста­но­ви­лись возле ду­ха­на. (9)Тут тол­пи­лись шумно де­сят­ка два гру­зин и гор­цев; по­бли­зо­сти ка­ра­ван вер­блю­дов рас­по­ло­жил­ся для ноч­ле­га. (10)Я дол­жен был на­нять быков, чтоб вта­щить мою те­леж­ку на эту про­кля­тую гору, по­то­му что уже была осень и го­ло­ле­ди­ца, а эта гора имеет около двух вёрст длины. (11)Не­че­го де­лать, я нанял ше­сте­ро быков и не­сколь­ких осе­тин. (12)Один из них взва­лил себе на плечи мой че­мо­дан, дру­гие стали по­мо­гать быкам почти одним кри­ком. (13)За моею те­леж­кою четвёрка быков та­щи­ла дру­гую, как ни в чём не бы­ва­ло, не­смот­ря на то что была почти до­вер­ху на­кла­де­на. (14)Это об­сто­я­тель­ство меня уди­ви­ло. (15)За нею шел её хо­зя­ин, по­ку­ри­вая из ма­лень­кой ка­бар­дин­ской тру­боч­ки, об­де­лан­ной в се­реб­ро. (16)На нём был офи­цер­ский сюр­тук без эпо­лет и чер­кес­ская мох­на­тая шапка. (17)Он ка­зал­ся лет пя­ти­де­ся­ти; смуг­лый цвет лица его по­ка­зы­вал, что оно давно зна­ко­мо с за­кав­каз­ским солн­цем, и преж­де­вре­мен­но по­се­дев­шие усы не со­от­вет­ство­ва­ли его твёрдой по­ход­ке и бодро­му виду. (18)Я подошёл к нему и по­кло­нил­ся; он молча от­ве­чал мне на по­клон и пу­стил огром­ный клуб дыма.

М. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни», 1838 г.

(1)Я ехал на пе­ре­клад­ных из Ти­фли­са. (2)Вся по­кла­жа моей те­леж­ки со­сто­я­ла из од­но­го не­боль­шо­го че­мо­да­на, ко­то­рый до по­ло­ви­ны был набит пу­те­вы­ми за­мет­ка­ми о Гру­зии. (3)Боль­шая часть из них, к сча­стию для вас, по­те­ря­на, а че­мо­дан, с осталь­ны­ми ве­ща­ми, к сча­стию для меня, остал­ся цел.

(4)Уж солн­це на­чи­на­ло пря­тать­ся за сне­го­вой хре­бет, когда я въе­хал в Кой­ша­ур­скую до­ли­ну. (5)Осе­тин-из­воз­чик не­уто­ми­мо

по­го­нял ло­ша­дей, чтоб успеть до ночи взо­брать­ся на Кой­ша­ур­кую гору, и во всё горло рас­пе­вал песни. (6)Слав­ное место эта до­ли­на! (7)Со всех сто­рон горы не­при­ступ­ные, крас­но­ва­тые скалы, об­ве­шан­ные зелёным плю­щом и увен­чан­ные ку­па­ми чинар, жёлтые об­ры­вы, ис­чер­чен­ные про­мо­и­на­ми, а там вы­со­ко­вы­со­ко зо­ло­тая ба­хро­ма сне­гов, а внизу Араг­ва, об­няв­шись с дру­гой безы­мен­ной реч­кой, шумно

вы­ры­ва­ю­щей­ся из чёрного, пол­но­го мглою уще­лья, тя­нет­ся се­реб­ря­ной нитью и свер­ка­ет, как змея, своею че­шу­ею.

(8)Подъ­е­хав к по­дош­ве Кой­ша­ур­ской горы, мы оста­но­ви­лись возле ду­ха­на. (9)Тут тол­пи­лись шумно де­сят­ка два гру­зин и гор­цев; по­бли­зо­сти ка­ра­ван вер­блю­дов рас­по­ло­жил­ся для ноч­ле­га. (10)Я дол­жен был на­нять быков, чтоб вта­щить мою те­леж­ку на эту про­кля­тую гору, по­то­му что уже была осень и го­ло­ле­ди­ца, а эта гора имеет около двух вёрст длины. (11)Не­че­го де­лать, я нанял ше­сте­ро быков и не­сколь­ких осе­тин. (12)Один из них взва­лил себе на плечи мой че­мо­дан, дру­гие стали по­мо­гать быкам почти одним кри­ком. (13)За моею те­леж­кою четвёрка быков та­щи­ла дру­гую, как ни в чём не бы­ва­ло, не­смот­ря на то что была почти до­вер­ху на­кла­де­на. (14)Это об­сто­я­тель­ство меня уди­ви­ло. (15)За нею шел её хо­зя­ин, по­ку­ри­вая из ма­лень­кой ка­бар­дин­ской тру­боч­ки, об­де­лан­ной в се­реб­ро. (16)На нём был офи­цер­ский сюр­тук без эпо­лет и чер­кес­ская мох­на­тая шапка. (17)Он ка­зал­ся лет пя­ти­де­ся­ти; смуг­лый цвет лица его по­ка­зы­вал, что оно давно зна­ко­мо с за­кав­каз­ским солн­цем, и преж­де­вре­мен­но по­се­дев­шие усы не со­от­вет­ство­ва­ли его твёрдой по­ход­ке и бодро­му виду. (18)Я подошёл к нему и по­кло­нил­ся; он молча от­ве­чал мне на по­клон и пу­стил огром­ный клуб дыма.

М. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни», 1838 г.

(1)Я ехал на пе­ре­клад­ных из Ти­фли­са. (2)Вся по­кла­жа моей те­леж­ки со­сто­я­ла из од­но­го не­боль­шо­го че­мо­да­на, ко­то­рый до по­ло­ви­ны был набит пу­те­вы­ми за­мет­ка­ми о Гру­зии. (3)Боль­шая часть из них, к сча­стию для вас, по­те­ря­на, а че­мо­дан, с осталь­ны­ми ве­ща­ми, к сча­стию для меня, остал­ся цел.

(4)Уж солн­це на­чи­на­ло пря­тать­ся за сне­го­вой хре­бет, когда я въе­хал в Кой­ша­ур­скую до­ли­ну. (5)Осе­тин-из­воз­чик не­уто­ми­мо

по­го­нял ло­ша­дей, чтоб успеть до ночи взо­брать­ся на Кой­ша­ур­кую гору, и во всё горло рас­пе­вал песни. (6)Слав­ное место эта до­ли­на! (7)Со всех сто­рон горы не­при­ступ­ные, крас­но­ва­тые скалы, об­ве­шан­ные зелёным плю­щом и увен­чан­ные ку­па­ми чинар, жёлтые об­ры­вы, ис­чер­чен­ные про­мо­и­на­ми, а там вы­со­ко­вы­со­ко зо­ло­тая ба­хро­ма сне­гов, а внизу Араг­ва, об­няв­шись с дру­гой безы­мен­ной реч­кой, шумно

вы­ры­ва­ю­щей­ся из чёрного, пол­но­го мглою уще­лья, тя­нет­ся се­реб­ря­ной нитью и свер­ка­ет, как змея, своею че­шу­ею.

(8)Подъ­е­хав к по­дош­ве Кой­ша­ур­ской горы, мы оста­но­ви­лись возле ду­ха­на. (9)Тут тол­пи­лись шумно де­сят­ка два гру­зин и гор­цев; по­бли­зо­сти ка­ра­ван вер­блю­дов рас­по­ло­жил­ся для ноч­ле­га. (10)Я дол­жен был на­нять быков, чтоб вта­щить мою те­леж­ку на эту про­кля­тую гору, по­то­му что уже была осень и го­ло­ле­ди­ца, а эта гора имеет около двух вёрст длины. (11)Не­че­го де­лать, я нанял ше­сте­ро быков и не­сколь­ких осе­тин. (12)Один из них взва­лил себе на плечи мой че­мо­дан, дру­гие стали по­мо­гать быкам почти одним кри­ком. (13)За моею те­леж­кою четвёрка быков та­щи­ла дру­гую, как ни в чём не бы­ва­ло, не­смот­ря на то что была почти до­вер­ху на­кла­де­на. (14)Это об­сто­я­тель­ство меня уди­ви­ло. (15)За нею шел её хо­зя­ин, по­ку­ри­вая из ма­лень­кой ка­бар­дин­ской тру­боч­ки, об­де­лан­ной в се­реб­ро. (16)На нём был офи­цер­ский сюр­тук без эпо­лет и чер­кес­ская мох­на­тая шапка. (17)Он ка­зал­ся лет пя­ти­де­ся­ти; смуг­лый цвет лица его по­ка­зы­вал, что оно давно зна­ко­мо с за­кав­каз­ским солн­цем, и преж­де­вре­мен­но по­се­дев­шие усы не со­от­вет­ство­ва­ли его твёрдой по­ход­ке и бодро­му виду. (18)Я подошёл к нему и по­кло­нил­ся; он молча от­ве­чал мне на по­клон и пу­стил огром­ный клуб дыма.

М. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни», 1838 г.

(1)Я ехал на пе­ре­клад­ных из Ти­фли­са. (2)Вся по­кла­жа моей те­леж­ки со­сто­я­ла из од­но­го не­боль­шо­го че­мо­да­на, ко­то­рый до по­ло­ви­ны был набит пу­те­вы­ми за­мет­ка­ми о Гру­зии. (3)Боль­шая часть из них, к сча­стию для вас, по­те­ря­на, а че­мо­дан, с осталь­ны­ми ве­ща­ми, к сча­стию для меня, остал­ся цел.

(4)Уж солн­це на­чи­на­ло пря­тать­ся за сне­го­вой хре­бет, когда я въе­хал в Кой­ша­ур­скую до­ли­ну. (5)Осе­тин-из­воз­чик не­уто­ми­мо

по­го­нял ло­ша­дей, чтоб успеть до ночи взо­брать­ся на Кой­ша­ур­кую гору, и во всё горло рас­пе­вал песни. (6)Слав­ное место эта до­ли­на! (7)Со всех сто­рон горы не­при­ступ­ные, крас­но­ва­тые скалы, об­ве­шан­ные зелёным плю­щом и увен­чан­ные ку­па­ми чинар, жёлтые об­ры­вы, ис­чер­чен­ные про­мо­и­на­ми, а там вы­со­ко­вы­со­ко зо­ло­тая ба­хро­ма сне­гов, а внизу Араг­ва, об­няв­шись с дру­гой безы­мен­ной реч­кой, шумно

вы­ры­ва­ю­щей­ся из чёрного, пол­но­го мглою уще­лья, тя­нет­ся се­реб­ря­ной нитью и свер­ка­ет, как змея, своею че­шу­ею.

(8)Подъ­е­хав к по­дош­ве Кой­ша­ур­ской горы, мы оста­но­ви­лись возле ду­ха­на. (9)Тут тол­пи­лись шумно де­сят­ка два гру­зин и гор­цев; по­бли­зо­сти ка­ра­ван вер­блю­дов рас­по­ло­жил­ся для ноч­ле­га. (10)Я дол­жен был на­нять быков, чтоб вта­щить мою те­леж­ку на эту про­кля­тую гору, по­то­му что уже была осень и го­ло­ле­ди­ца, а эта гора имеет около двух вёрст длины. (11)Не­че­го де­лать, я нанял ше­сте­ро быков и не­сколь­ких осе­тин. (12)Один из них взва­лил себе на плечи мой че­мо­дан, дру­гие стали по­мо­гать быкам почти одним кри­ком. (13)За моею те­леж­кою четвёрка быков та­щи­ла дру­гую, как ни в чём не бы­ва­ло, не­смот­ря на то что была почти до­вер­ху на­кла­де­на. (14)Это об­сто­я­тель­ство меня уди­ви­ло. (15)За нею шел её хо­зя­ин, по­ку­ри­вая из ма­лень­кой ка­бар­дин­ской тру­боч­ки, об­де­лан­ной в се­реб­ро. (16)На нём был офи­цер­ский сюр­тук без эпо­лет и чер­кес­ская мох­на­тая шапка. (17)Он ка­зал­ся лет пя­ти­де­ся­ти; смуг­лый цвет лица его по­ка­зы­вал, что оно давно зна­ко­мо с за­кав­каз­ским солн­цем, и преж­де­вре­мен­но по­се­дев­шие усы не со­от­вет­ство­ва­ли его твёрдой по­ход­ке и бодро­му виду. (18)Я подошёл к нему и по­кло­нил­ся; он молча от­ве­чал мне на по­клон и пу­стил огром­ный клуб дыма.

М. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни», 1838 г.

(1)Я ехал на пе­ре­клад­ных из Ти­фли­са. (2)Вся по­кла­жа моей те­леж­ки со­сто­я­ла из од­но­го не­боль­шо­го че­мо­да­на, ко­то­рый до по­ло­ви­ны был набит пу­те­вы­ми за­мет­ка­ми о Гру­зии. (3)Боль­шая часть из них, к сча­стию для вас, по­те­ря­на, а че­мо­дан, с осталь­ны­ми ве­ща­ми, к сча­стию для меня, остал­ся цел.

(4)Уж солн­це на­чи­на­ло пря­тать­ся за сне­го­вой хре­бет, когда я въе­хал в Кой­ша­ур­скую до­ли­ну. (5)Осе­тин-из­воз­чик не­уто­ми­мо

по­го­нял ло­ша­дей, чтоб успеть до ночи взо­брать­ся на Кой­ша­ур­кую гору, и во всё горло рас­пе­вал песни. (6)Слав­ное место эта до­ли­на! (7)Со всех сто­рон горы не­при­ступ­ные, крас­но­ва­тые скалы, об­ве­шан­ные зелёным плю­щом и увен­чан­ные ку­па­ми чинар, жёлтые об­ры­вы, ис­чер­чен­ные про­мо­и­на­ми, а там вы­со­ко­вы­со­ко зо­ло­тая ба­хро­ма сне­гов, а внизу Араг­ва, об­няв­шись с дру­гой безы­мен­ной реч­кой, шумно

вы­ры­ва­ю­щей­ся из чёрного, пол­но­го мглою уще­лья, тя­нет­ся се­реб­ря­ной нитью и свер­ка­ет, как змея, своею че­шу­ею.

(8)Подъ­е­хав к по­дош­ве Кой­ша­ур­ской горы, мы оста­но­ви­лись возле ду­ха­на. (9)Тут тол­пи­лись шумно де­сят­ка два гру­зин и гор­цев; по­бли­зо­сти ка­ра­ван вер­блю­дов рас­по­ло­жил­ся для ноч­ле­га. (10)Я дол­жен был на­нять быков, чтоб вта­щить мою те­леж­ку на эту про­кля­тую гору, по­то­му что уже была осень и го­ло­ле­ди­ца, а эта гора имеет около двух вёрст длины. (11)Не­че­го де­лать, я нанял ше­сте­ро быков и не­сколь­ких осе­тин. (12)Один из них взва­лил себе на плечи мой че­мо­дан, дру­гие стали по­мо­гать быкам почти одним кри­ком. (13)За моею те­леж­кою четвёрка быков та­щи­ла дру­гую, как ни в чём не бы­ва­ло, не­смот­ря на то что была почти до­вер­ху на­кла­де­на. (14)Это об­сто­я­тель­ство меня уди­ви­ло. (15)За нею шел её хо­зя­ин, по­ку­ри­вая из ма­лень­кой ка­бар­дин­ской тру­боч­ки, об­де­лан­ной в се­реб­ро. (16)На нём был офи­цер­ский сюр­тук без эпо­лет и чер­кес­ская мох­на­тая шапка. (17)Он ка­зал­ся лет пя­ти­де­ся­ти; смуг­лый цвет лица его по­ка­зы­вал, что оно давно зна­ко­мо с за­кав­каз­ским солн­цем, и преж­де­вре­мен­но по­се­дев­шие усы не со­от­вет­ство­ва­ли его твёрдой по­ход­ке и бодро­му виду. (18)Я подошёл к нему и по­кло­нил­ся; он молча от­ве­чал мне на по­клон и пу­стил огром­ный клуб дыма.

М. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни», 1838 г.

(1)Я ехал на пе­ре­клад­ных из Ти­фли­са. (2)Вся по­кла­жа моей те­леж­ки со­сто­я­ла из од­но­го не­боль­шо­го че­мо­да­на, ко­то­рый до по­ло­ви­ны был набит пу­те­вы­ми за­мет­ка­ми о Гру­зии. (3)Боль­шая часть из них, к сча­стию для вас, по­те­ря­на, а че­мо­дан, с осталь­ны­ми ве­ща­ми, к сча­стию для меня, остал­ся цел.

(4)Уж солн­це на­чи­на­ло пря­тать­ся за сне­го­вой хре­бет, когда я въе­хал в Кой­ша­ур­скую до­ли­ну. (5)Осе­тин-из­воз­чик не­уто­ми­мо

по­го­нял ло­ша­дей, чтоб успеть до ночи взо­брать­ся на Кой­ша­ур­кую гору, и во всё горло рас­пе­вал песни. (6)Слав­ное место эта до­ли­на! (7)Со всех сто­рон горы не­при­ступ­ные, крас­но­ва­тые скалы, об­ве­шан­ные зелёным плю­щом и увен­чан­ные ку­па­ми чинар, жёлтые об­ры­вы, ис­чер­чен­ные про­мо­и­на­ми, а там вы­со­ко­вы­со­ко зо­ло­тая ба­хро­ма сне­гов, а внизу Араг­ва, об­няв­шись с дру­гой безы­мен­ной реч­кой, шумно

вы­ры­ва­ю­щей­ся из чёрного, пол­но­го мглою уще­лья, тя­нет­ся се­реб­ря­ной нитью и свер­ка­ет, как змея, своею че­шу­ею.

(8)Подъ­е­хав к по­дош­ве Кой­ша­ур­ской горы, мы оста­но­ви­лись возле ду­ха­на. (9)Тут тол­пи­лись шумно де­сят­ка два гру­зин и гор­цев; по­бли­зо­сти ка­ра­ван вер­блю­дов рас­по­ло­жил­ся для ноч­ле­га. (10)Я дол­жен был на­нять быков, чтоб вта­щить мою те­леж­ку на эту про­кля­тую гору, по­то­му что уже была осень и го­ло­ле­ди­ца, а эта гора имеет около двух вёрст длины. (11)Не­че­го де­лать, я нанял ше­сте­ро быков и не­сколь­ких осе­тин. (12)Один из них взва­лил себе на плечи мой че­мо­дан, дру­гие стали по­мо­гать быкам почти одним кри­ком. (13)За моею те­леж­кою четвёрка быков та­щи­ла дру­гую, как ни в чём не бы­ва­ло, не­смот­ря на то что была почти до­вер­ху на­кла­де­на. (14)Это об­сто­я­тель­ство меня уди­ви­ло. (15)За нею шел её хо­зя­ин, по­ку­ри­вая из ма­лень­кой ка­бар­дин­ской тру­боч­ки, об­де­лан­ной в се­реб­ро. (16)На нём был офи­цер­ский сюр­тук без эпо­лет и чер­кес­ская мох­на­тая шапка. (17)Он ка­зал­ся лет пя­ти­де­ся­ти; смуг­лый цвет лица его по­ка­зы­вал, что оно давно зна­ко­мо с за­кав­каз­ским солн­цем, и преж­де­вре­мен­но по­се­дев­шие усы не со­от­вет­ство­ва­ли его твёрдой по­ход­ке и бодро­му виду. (18)Я подошёл к нему и по­кло­нил­ся; он молча от­ве­чал мне на по­клон и пу­стил огром­ный клуб дыма.

М. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни», 1838 г.

(1)Я ехал на пе­ре­клад­ных из Ти­фли­са. (2)Вся по­кла­жа моей те­леж­ки со­сто­я­ла из од­но­го не­боль­шо­го че­мо­да­на, ко­то­рый до по­ло­ви­ны был набит пу­те­вы­ми за­мет­ка­ми о Гру­зии. (3)Боль­шая часть из них, к сча­стию для вас, по­те­ря­на, а че­мо­дан, с осталь­ны­ми ве­ща­ми, к сча­стию для меня, остал­ся цел.

(4)Уж солн­це на­чи­на­ло пря­тать­ся за сне­го­вой хре­бет, когда я въе­хал в Кой­ша­ур­скую до­ли­ну. (5)Осе­тин-из­воз­чик не­уто­ми­мо

по­го­нял ло­ша­дей, чтоб успеть до ночи взо­брать­ся на Кой­ша­ур­кую гору, и во всё горло рас­пе­вал песни. (6)Слав­ное место эта до­ли­на! (7)Со всех сто­рон горы не­при­ступ­ные, крас­но­ва­тые скалы, об­ве­шан­ные зелёным плю­щом и увен­чан­ные ку­па­ми чинар, жёлтые об­ры­вы, ис­чер­чен­ные про­мо­и­на­ми, а там вы­со­ко­вы­со­ко зо­ло­тая ба­хро­ма сне­гов, а внизу Араг­ва, об­няв­шись с дру­гой безы­мен­ной реч­кой, шумно

вы­ры­ва­ю­щей­ся из чёрного, пол­но­го мглою уще­лья, тя­нет­ся се­реб­ря­ной нитью и свер­ка­ет, как змея, своею че­шу­ею.

(8)Подъ­е­хав к по­дош­ве Кой­ша­ур­ской горы, мы оста­но­ви­лись возле ду­ха­на. (9)Тут тол­пи­лись шумно де­сят­ка два гру­зин и гор­цев; по­бли­зо­сти ка­ра­ван вер­блю­дов рас­по­ло­жил­ся для ноч­ле­га. (10)Я дол­жен был на­нять быков, чтоб вта­щить мою те­леж­ку на эту про­кля­тую гору, по­то­му что уже была осень и го­ло­ле­ди­ца, а эта гора имеет около двух вёрст длины. (11)Не­че­го де­лать, я нанял ше­сте­ро быков и не­сколь­ких осе­тин. (12)Один из них взва­лил себе на плечи мой че­мо­дан, дру­гие стали по­мо­гать быкам почти одним кри­ком. (13)За моею те­леж­кою четвёрка быков та­щи­ла дру­гую, как ни в чём не бы­ва­ло, не­смот­ря на то что была почти до­вер­ху на­кла­де­на. (14)Это об­сто­я­тель­ство меня уди­ви­ло. (15)За нею шел её хо­зя­ин, по­ку­ри­вая из ма­лень­кой ка­бар­дин­ской тру­боч­ки, об­де­лан­ной в се­реб­ро. (16)На нём был офи­цер­ский сюр­тук без эпо­лет и чер­кес­ская мох­на­тая шапка. (17)Он ка­зал­ся лет пя­ти­де­ся­ти; смуг­лый цвет лица его по­ка­зы­вал, что оно давно зна­ко­мо с за­кав­каз­ским солн­цем, и преж­де­вре­мен­но по­се­дев­шие усы не со­от­вет­ство­ва­ли его твёрдой по­ход­ке и бодро­му виду. (18)Я подошёл к нему и по­кло­нил­ся; он молча от­ве­чал мне на по­клон и пу­стил огром­ный клуб дыма.

М. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни», 1838 г.

(1)Итак, в одном де­пар­та­мен­те слу­жил один чи­нов­ник; чи­нов­ник нель­зя ска­зать чтобы очень за­ме­ча­тель ный, ни­зень­ко­го роста, не­сколь­ко ря­бо­ват, не­сколь­ко ры­же­ват, не­сколь­ко на вид даже под­сле­по­ват, с не­боль­шой лы­си­ной на лбу, с мор­щи­на­ми по обеим сто­ро­нам щек и цве­том лица, что на­зы­ва­ет­ся ге­мор­ро­и­даль­ным… (2)Что ж де­лать! (3)Ви­но­ват пе­тер­бург­ский кли­мат. (4)Что ка­са­ет­ся до чина (ибо у нас пре­жде всего нужно объ­явить чин), то он был то, что на­зы­ва­ют веч­ный ти­ту­ляр­ный со­вет­ник, над ко­то­рым на­тру­ни­лись и на­ост­ри­лись вдо­воль раз­ные пи­са­те­ли, име­ю­щие по­хваль­ное обык­но­ве­нье на­ле­гать на тех, ко­то­рые не могут ку­сать­ся. (5)Фа­ми­лия чи­нов­ни­ка была Баш­мач­кин. (6)Уже по са­мо­му имени видно, что она когда-то про­изо­шла от баш­ма­ка; но когда, в какое время и каким об­ра­зом про­изо­шла она от баш­ма­ка, ни­че­го этого не из­вест­но. (7)И отец, и дед, и даже шурин, и все со­вер­шен­но Баш­мач­ки­ны хо­ди­ли в са­по­гах, пе­ре­ме­няя толь­ко раза три в год под­мет­ки. (8)Имя его было Ака­кий Ака­ки­е­вич.

(9)Когда и в какое время он по­сту­пил в де­пар­та­мент и кто опре­де­лил его, этого никто не мог при­пом­нить. (10)Сколь­ко ни пе­ре­ме­ня­лось ди­рек­то­ров и вся­ких на­чаль­ни­ков, его ви­де­ли всё на одном и том же месте, в том же по­ло­же­нии, в той же долж­но­сти, тем же чи­нов­ни­ком для пись­ма, так что потом уве­ри­лись, что он, видно, так и ро­дил­ся на свет уже со­вер­шен­но го­то­вым, в виц­мун­ди­ре и с лы­си­ной на го­ло­ве. (11)В де­пар­та­мен­те не ока­зы­ва­лось к нему ни­ка­ко­го ува­же­ния. (12)Сто­ро­жа не толь­ко не вста­ва­ли с мест, когда он про­хо­дил, но даже не гля­де­ли на него, как будто бы через приёмную про­ле­те­ла про­стая муха. (13)На­чаль­ни­ки как-то по­сту­па­ли с ним хо­лод­но-дес­по­ти­че­ски. (14)Какой-ни­будь по­мощ­ник сто­ло­на­чаль­ни­ка прямо совал ему под нос бу­ма­ги, не ска­зав даже «пе­ре­пи­ши­те», или «вот ин­те­рес­ное, хо­ро­шень­кое дель­це», или что-ни­будь при­ят­ное, как упо­треб­ля­ет­ся в бла­го­вос­пи­тан­ных служ­бах. (15)И он брал, по­смот­рев толь­ко на бу­ма­гу, не глядя, кто ему под­ло­жил и имел ли на то право. (16)Он брал и тут же при­стра­и­вал­ся пи­сать её. (17)Мо­ло­дые чи­нов­ни­ки под­сме­и­ва­лись и ост­ри­лись над ним, во сколь­ко хва­та­ло кан­це­ляр­ско­го ост­ро­умия, рас­ска­зы­вая тут же пред ним раз­ные со­став­лен­ные про него ис­то­рии; про его хо­зяй­ку, се­ми­де­ся­ти­лет­нюю ста­ру­ху, го­во­ри­ли, что она бьёт его, спра­ши­ва­ли, когда будет их сва­дьба, сы­па­ли на го­ло­ву ему бу­маж­ки, на­зы­вая это сне­гом. (18)Но ни од­но­го слова не от­ве­чал на это Ака­кий Ака­ки­е­вич, как будто ни­ко­го и не было перед ним. (19)Это не имело даже вли­я­ния на за­ня­тия его: среди всех этих докук он не делал ни одной ошиб­ки в пись­ме. (20)Толь­ко если уж слиш­ком была не­вы­но­си­ма шутка, когда тол­ка­ли его под руку, мешая за­ни­мать­ся своим делом, он про­из­но­сил: (21)«Оставь­те меня, зачем вы меня оби­жа­е­те?» (22)И что-то стран­ное за­клю­ча­лось в сло­вах и в го­ло­се, с каким они были про­из­не­се­ны.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Итак, в одном де­пар­та­мен­те слу­жил один чи­нов­ник; чи­нов­ник нель­зя ска­зать чтобы очень за­ме­ча­тель ный, ни­зень­ко­го роста, не­сколь­ко ря­бо­ват, не­сколь­ко ры­же­ват, не­сколь­ко на вид даже под­сле­по­ват, с не­боль­шой лы­си­ной на лбу, с мор­щи­на­ми по обеим сто­ро­нам щек и цве­том лица, что на­зы­ва­ет­ся ге­мор­ро­и­даль­ным… (2)Что ж де­лать! (3)Ви­но­ват пе­тер­бург­ский кли­мат. (4)Что ка­са­ет­ся до чина (ибо у нас пре­жде всего нужно объ­явить чин), то он был то, что на­зы­ва­ют веч­ный ти­ту­ляр­ный со­вет­ник, над ко­то­рым на­тру­ни­лись и на­ост­ри­лись вдо­воль раз­ные пи­са­те­ли, име­ю­щие по­хваль­ное обык­но­ве­нье на­ле­гать на тех, ко­то­рые не могут ку­сать­ся. (5)Фа­ми­лия чи­нов­ни­ка была Баш­мач­кин. (6)Уже по са­мо­му имени видно, что она когда-то про­изо­шла от баш­ма­ка; но когда, в какое время и каким об­ра­зом про­изо­шла она от баш­ма­ка, ни­че­го этого не из­вест­но. (7)И отец, и дед, и даже шурин, и все со­вер­шен­но Баш­мач­ки­ны хо­ди­ли в са­по­гах, пе­ре­ме­няя толь­ко раза три в год под­мет­ки. (8)Имя его было Ака­кий Ака­ки­е­вич.

(9)Когда и в какое время он по­сту­пил в де­пар­та­мент и кто опре­де­лил его, этого никто не мог при­пом­нить. (10)Сколь­ко ни пе­ре­ме­ня­лось ди­рек­то­ров и вся­ких на­чаль­ни­ков, его ви­де­ли всё на одном и том же месте, в том же по­ло­же­нии, в той же долж­но­сти, тем же чи­нов­ни­ком для пись­ма, так что потом уве­ри­лись, что он, видно, так и ро­дил­ся на свет уже со­вер­шен­но го­то­вым, в виц­мун­ди­ре и с лы­си­ной на го­ло­ве. (11)В де­пар­та­мен­те не ока­зы­ва­лось к нему ни­ка­ко­го ува­же­ния. (12)Сто­ро­жа не толь­ко не вста­ва­ли с мест, когда он про­хо­дил, но даже не гля­де­ли на него, как будто бы через приёмную про­ле­те­ла про­стая муха. (13)На­чаль­ни­ки как-то по­сту­па­ли с ним хо­лод­но-дес­по­ти­че­ски. (14)Какой-ни­будь по­мощ­ник сто­ло­на­чаль­ни­ка прямо совал ему под нос бу­ма­ги, не ска­зав даже «пе­ре­пи­ши­те», или «вот ин­те­рес­ное, хо­ро­шень­кое дель­це», или что-ни­будь при­ят­ное, как упо­треб­ля­ет­ся в бла­го­вос­пи­тан­ных служ­бах. (15)И он брал, по­смот­рев толь­ко на бу­ма­гу, не глядя, кто ему под­ло­жил и имел ли на то право. (16)Он брал и тут же при­стра­и­вал­ся пи­сать её. (17)Мо­ло­дые чи­нов­ни­ки под­сме­и­ва­лись и ост­ри­лись над ним, во сколь­ко хва­та­ло кан­це­ляр­ско­го ост­ро­умия, рас­ска­зы­вая тут же пред ним раз­ные со­став­лен­ные про него ис­то­рии; про его хо­зяй­ку, се­ми­де­ся­ти­лет­нюю ста­ру­ху, го­во­ри­ли, что она бьёт его, спра­ши­ва­ли, когда будет их сва­дьба, сы­па­ли на го­ло­ву ему бу­маж­ки, на­зы­вая это сне­гом. (18)Но ни од­но­го слова не от­ве­чал на это Ака­кий Ака­ки­е­вич, как будто ни­ко­го и не было перед ним. (19)Это не имело даже вли­я­ния на за­ня­тия его: среди всех этих докук он не делал ни одной ошиб­ки в пись­ме. (20)Толь­ко если уж слиш­ком была не­вы­но­си­ма шутка, когда тол­ка­ли его под руку, мешая за­ни­мать­ся своим делом, он про­из­но­сил: (21)«Оставь­те меня, зачем вы меня оби­жа­е­те?» (22)И что-то стран­ное за­клю­ча­лось в сло­вах и в го­ло­се, с каким они были про­из­не­се­ны.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Итак, в одном де­пар­та­мен­те слу­жил один чи­нов­ник; чи­нов­ник нель­зя ска­зать чтобы очень за­ме­ча­тель ный, ни­зень­ко­го роста, не­сколь­ко ря­бо­ват, не­сколь­ко ры­же­ват, не­сколь­ко на вид даже под­сле­по­ват, с не­боль­шой лы­си­ной на лбу, с мор­щи­на­ми по обеим сто­ро­нам щек и цве­том лица, что на­зы­ва­ет­ся ге­мор­ро­и­даль­ным… (2)Что ж де­лать! (3)Ви­но­ват пе­тер­бург­ский кли­мат. (4)Что ка­са­ет­ся до чина (ибо у нас пре­жде всего нужно объ­явить чин), то он был то, что на­зы­ва­ют веч­ный ти­ту­ляр­ный со­вет­ник, над ко­то­рым на­тру­ни­лись и на­ост­ри­лись вдо­воль раз­ные пи­са­те­ли, име­ю­щие по­хваль­ное обык­но­ве­нье на­ле­гать на тех, ко­то­рые не могут ку­сать­ся. (5)Фа­ми­лия чи­нов­ни­ка была Баш­мач­кин. (6)Уже по са­мо­му имени видно, что она когда-то про­изо­шла от баш­ма­ка; но когда, в какое время и каким об­ра­зом про­изо­шла она от баш­ма­ка, ни­че­го этого не из­вест­но. (7)И отец, и дед, и даже шурин, и все со­вер­шен­но Баш­мач­ки­ны хо­ди­ли в са­по­гах, пе­ре­ме­няя толь­ко раза три в год под­мет­ки. (8)Имя его было Ака­кий Ака­ки­е­вич.

(9)Когда и в какое время он по­сту­пил в де­пар­та­мент и кто опре­де­лил его, этого никто не мог при­пом­нить. (10)Сколь­ко ни пе­ре­ме­ня­лось ди­рек­то­ров и вся­ких на­чаль­ни­ков, его ви­де­ли всё на одном и том же месте, в том же по­ло­же­нии, в той же долж­но­сти, тем же чи­нов­ни­ком для пись­ма, так что потом уве­ри­лись, что он, видно, так и ро­дил­ся на свет уже со­вер­шен­но го­то­вым, в виц­мун­ди­ре и с лы­си­ной на го­ло­ве. (11)В де­пар­та­мен­те не ока­зы­ва­лось к нему ни­ка­ко­го ува­же­ния. (12)Сто­ро­жа не толь­ко не вста­ва­ли с мест, когда он про­хо­дил, но даже не гля­де­ли на него, как будто бы через приёмную про­ле­те­ла про­стая муха. (13)На­чаль­ни­ки как-то по­сту­па­ли с ним хо­лод­но-дес­по­ти­че­ски. (14)Какой-ни­будь по­мощ­ник сто­ло­на­чаль­ни­ка прямо совал ему под нос бу­ма­ги, не ска­зав даже «пе­ре­пи­ши­те», или «вот ин­те­рес­ное, хо­ро­шень­кое дель­це», или что-ни­будь при­ят­ное, как упо­треб­ля­ет­ся в бла­го­вос­пи­тан­ных служ­бах. (15)И он брал, по­смот­рев толь­ко на бу­ма­гу, не глядя, кто ему под­ло­жил и имел ли на то право. (16)Он брал и тут же при­стра­и­вал­ся пи­сать её. (17)Мо­ло­дые чи­нов­ни­ки под­сме­и­ва­лись и ост­ри­лись над ним, во сколь­ко хва­та­ло кан­це­ляр­ско­го ост­ро­умия, рас­ска­зы­вая тут же пред ним раз­ные со­став­лен­ные про него ис­то­рии; про его хо­зяй­ку, се­ми­де­ся­ти­лет­нюю ста­ру­ху, го­во­ри­ли, что она бьёт его, спра­ши­ва­ли, когда будет их сва­дьба, сы­па­ли на го­ло­ву ему бу­маж­ки, на­зы­вая это сне­гом. (18)Но ни од­но­го слова не от­ве­чал на это Ака­кий Ака­ки­е­вич, как будто ни­ко­го и не было перед ним. (19)Это не имело даже вли­я­ния на за­ня­тия его: среди всех этих докук он не делал ни одной ошиб­ки в пись­ме. (20)Толь­ко если уж слиш­ком была не­вы­но­си­ма шутка, когда тол­ка­ли его под руку, мешая за­ни­мать­ся своим делом, он про­из­но­сил: (21)«Оставь­те меня, зачем вы меня оби­жа­е­те?» (22)И что-то стран­ное за­клю­ча­лось в сло­вах и в го­ло­се, с каким они были про­из­не­се­ны.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Итак, в одном де­пар­та­мен­те слу­жил один чи­нов­ник; чи­нов­ник нель­зя ска­зать чтобы очень за­ме­ча­тель ный, ни­зень­ко­го роста, не­сколь­ко ря­бо­ват, не­сколь­ко ры­же­ват, не­сколь­ко на вид даже под­сле­по­ват, с не­боль­шой лы­си­ной на лбу, с мор­щи­на­ми по обеим сто­ро­нам щек и цве­том лица, что на­зы­ва­ет­ся ге­мор­ро­и­даль­ным… (2)Что ж де­лать! (3)Ви­но­ват пе­тер­бург­ский кли­мат. (4)Что ка­са­ет­ся до чина (ибо у нас пре­жде всего нужно объ­явить чин), то он был то, что на­зы­ва­ют веч­ный ти­ту­ляр­ный со­вет­ник, над ко­то­рым на­тру­ни­лись и на­ост­ри­лись вдо­воль раз­ные пи­са­те­ли, име­ю­щие по­хваль­ное обык­но­ве­нье на­ле­гать на тех, ко­то­рые не могут ку­сать­ся. (5)Фа­ми­лия чи­нов­ни­ка была Баш­мач­кин. (6)Уже по са­мо­му имени видно, что она когда-то про­изо­шла от баш­ма­ка; но когда, в какое время и каким об­ра­зом про­изо­шла она от баш­ма­ка, ни­че­го этого не из­вест­но. (7)И отец, и дед, и даже шурин, и все со­вер­шен­но Баш­мач­ки­ны хо­ди­ли в са­по­гах, пе­ре­ме­няя толь­ко раза три в год под­мет­ки. (8)Имя его было Ака­кий Ака­ки­е­вич.

(9)Когда и в какое время он по­сту­пил в де­пар­та­мент и кто опре­де­лил его, этого никто не мог при­пом­нить. (10)Сколь­ко ни пе­ре­ме­ня­лось ди­рек­то­ров и вся­ких на­чаль­ни­ков, его ви­де­ли всё на одном и том же месте, в том же по­ло­же­нии, в той же долж­но­сти, тем же чи­нов­ни­ком для пись­ма, так что потом уве­ри­лись, что он, видно, так и ро­дил­ся на свет уже со­вер­шен­но го­то­вым, в виц­мун­ди­ре и с лы­си­ной на го­ло­ве. (11)В де­пар­та­мен­те не ока­зы­ва­лось к нему ни­ка­ко­го ува­же­ния. (12)Сто­ро­жа не толь­ко не вста­ва­ли с мест, когда он про­хо­дил, но даже не гля­де­ли на него, как будто бы через приёмную про­ле­те­ла про­стая муха. (13)На­чаль­ни­ки как-то по­сту­па­ли с ним хо­лод­но-дес­по­ти­че­ски. (14)Какой-ни­будь по­мощ­ник сто­ло­на­чаль­ни­ка прямо совал ему под нос бу­ма­ги, не ска­зав даже «пе­ре­пи­ши­те», или «вот ин­те­рес­ное, хо­ро­шень­кое дель­це», или что-ни­будь при­ят­ное, как упо­треб­ля­ет­ся в бла­го­вос­пи­тан­ных служ­бах. (15)И он брал, по­смот­рев толь­ко на бу­ма­гу, не глядя, кто ему под­ло­жил и имел ли на то право. (16)Он брал и тут же при­стра­и­вал­ся пи­сать её. (17)Мо­ло­дые чи­нов­ни­ки под­сме­и­ва­лись и ост­ри­лись над ним, во сколь­ко хва­та­ло кан­це­ляр­ско­го ост­ро­умия, рас­ска­зы­вая тут же пред ним раз­ные со­став­лен­ные про него ис­то­рии; про его хо­зяй­ку, се­ми­де­ся­ти­лет­нюю ста­ру­ху, го­во­ри­ли, что она бьёт его, спра­ши­ва­ли, когда будет их сва­дьба, сы­па­ли на го­ло­ву ему бу­маж­ки, на­зы­вая это сне­гом. (18)Но ни од­но­го слова не от­ве­чал на это Ака­кий Ака­ки­е­вич, как будто ни­ко­го и не было перед ним. (19)Это не имело даже вли­я­ния на за­ня­тия его: среди всех этих докук он не делал ни одной ошиб­ки в пись­ме. (20)Толь­ко если уж слиш­ком была не­вы­но­си­ма шутка, когда тол­ка­ли его под руку, мешая за­ни­мать­ся своим делом, он про­из­но­сил: (21)«Оставь­те меня, зачем вы меня оби­жа­е­те?» (22)И что-то стран­ное за­клю­ча­лось в сло­вах и в го­ло­се, с каким они были про­из­не­се­ны.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Итак, в одном де­пар­та­мен­те слу­жил один чи­нов­ник; чи­нов­ник нель­зя ска­зать чтобы очень за­ме­ча­тель ный, ни­зень­ко­го роста, не­сколь­ко ря­бо­ват, не­сколь­ко ры­же­ват, не­сколь­ко на вид даже под­сле­по­ват, с не­боль­шой лы­си­ной на лбу, с мор­щи­на­ми по обеим сто­ро­нам щек и цве­том лица, что на­зы­ва­ет­ся ге­мор­ро­и­даль­ным… (2)Что ж де­лать! (3)Ви­но­ват пе­тер­бург­ский кли­мат. (4)Что ка­са­ет­ся до чина (ибо у нас пре­жде всего нужно объ­явить чин), то он был то, что на­зы­ва­ют веч­ный ти­ту­ляр­ный со­вет­ник, над ко­то­рым на­тру­ни­лись и на­ост­ри­лись вдо­воль раз­ные пи­са­те­ли, име­ю­щие по­хваль­ное обык­но­ве­нье на­ле­гать на тех, ко­то­рые не могут ку­сать­ся. (5)Фа­ми­лия чи­нов­ни­ка была Баш­мач­кин. (6)Уже по са­мо­му имени видно, что она когда-то про­изо­шла от баш­ма­ка; но когда, в какое время и каким об­ра­зом про­изо­шла она от баш­ма­ка, ни­че­го этого не из­вест­но. (7)И отец, и дед, и даже шурин, и все со­вер­шен­но Баш­мач­ки­ны хо­ди­ли в са­по­гах, пе­ре­ме­няя толь­ко раза три в год под­мет­ки. (8)Имя его было Ака­кий Ака­ки­е­вич.

(9)Когда и в какое время он по­сту­пил в де­пар­та­мент и кто опре­де­лил его, этого никто не мог при­пом­нить. (10)Сколь­ко ни пе­ре­ме­ня­лось ди­рек­то­ров и вся­ких на­чаль­ни­ков, его ви­де­ли всё на одном и том же месте, в том же по­ло­же­нии, в той же долж­но­сти, тем же чи­нов­ни­ком для пись­ма, так что потом уве­ри­лись, что он, видно, так и ро­дил­ся на свет уже со­вер­шен­но го­то­вым, в виц­мун­ди­ре и с лы­си­ной на го­ло­ве. (11)В де­пар­та­мен­те не ока­зы­ва­лось к нему ни­ка­ко­го ува­же­ния. (12)Сто­ро­жа не толь­ко не вста­ва­ли с мест, когда он про­хо­дил, но даже не гля­де­ли на него, как будто бы через приёмную про­ле­те­ла про­стая муха. (13)На­чаль­ни­ки как-то по­сту­па­ли с ним хо­лод­но-дес­по­ти­че­ски. (14)Какой-ни­будь по­мощ­ник сто­ло­на­чаль­ни­ка прямо совал ему под нос бу­ма­ги, не ска­зав даже «пе­ре­пи­ши­те», или «вот ин­те­рес­ное, хо­ро­шень­кое дель­це», или что-ни­будь при­ят­ное, как упо­треб­ля­ет­ся в бла­го­вос­пи­тан­ных служ­бах. (15)И он брал, по­смот­рев толь­ко на бу­ма­гу, не глядя, кто ему под­ло­жил и имел ли на то право. (16)Он брал и тут же при­стра­и­вал­ся пи­сать её. (17)Мо­ло­дые чи­нов­ни­ки под­сме­и­ва­лись и ост­ри­лись над ним, во сколь­ко хва­та­ло кан­це­ляр­ско­го ост­ро­умия, рас­ска­зы­вая тут же пред ним раз­ные со­став­лен­ные про него ис­то­рии; про его хо­зяй­ку, се­ми­де­ся­ти­лет­нюю ста­ру­ху, го­во­ри­ли, что она бьёт его, спра­ши­ва­ли, когда будет их сва­дьба, сы­па­ли на го­ло­ву ему бу­маж­ки, на­зы­вая это сне­гом. (18)Но ни од­но­го слова не от­ве­чал на это Ака­кий Ака­ки­е­вич, как будто ни­ко­го и не было перед ним. (19)Это не имело даже вли­я­ния на за­ня­тия его: среди всех этих докук он не делал ни одной ошиб­ки в пись­ме. (20)Толь­ко если уж слиш­ком была не­вы­но­си­ма шутка, когда тол­ка­ли его под руку, мешая за­ни­мать­ся своим делом, он про­из­но­сил: (21)«Оставь­те меня, зачем вы меня оби­жа­е­те?» (22)И что-то стран­ное за­клю­ча­лось в сло­вах и в го­ло­се, с каким они были про­из­не­се­ны.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Итак, в одном де­пар­та­мен­те слу­жил один чи­нов­ник; чи­нов­ник нель­зя ска­зать чтобы очень за­ме­ча­тель ный, ни­зень­ко­го роста, не­сколь­ко ря­бо­ват, не­сколь­ко ры­же­ват, не­сколь­ко на вид даже под­сле­по­ват, с не­боль­шой лы­си­ной на лбу, с мор­щи­на­ми по обеим сто­ро­нам щек и цве­том лица, что на­зы­ва­ет­ся ге­мор­ро­и­даль­ным… (2)Что ж де­лать! (3)Ви­но­ват пе­тер­бург­ский кли­мат. (4)Что ка­са­ет­ся до чина (ибо у нас пре­жде всего нужно объ­явить чин), то он был то, что на­зы­ва­ют веч­ный ти­ту­ляр­ный со­вет­ник, над ко­то­рым на­тру­ни­лись и на­ост­ри­лись вдо­воль раз­ные пи­са­те­ли, име­ю­щие по­хваль­ное обык­но­ве­нье на­ле­гать на тех, ко­то­рые не могут ку­сать­ся. (5)Фа­ми­лия чи­нов­ни­ка была Баш­мач­кин. (6)Уже по са­мо­му имени видно, что она когда-то про­изо­шла от баш­ма­ка; но когда, в какое время и каким об­ра­зом про­изо­шла она от баш­ма­ка, ни­че­го этого не из­вест­но. (7)И отец, и дед, и даже шурин, и все со­вер­шен­но Баш­мач­ки­ны хо­ди­ли в са­по­гах, пе­ре­ме­няя толь­ко раза три в год под­мет­ки. (8)Имя его было Ака­кий Ака­ки­е­вич.

(9)Когда и в какое время он по­сту­пил в де­пар­та­мент и кто опре­де­лил его, этого никто не мог при­пом­нить. (10)Сколь­ко ни пе­ре­ме­ня­лось ди­рек­то­ров и вся­ких на­чаль­ни­ков, его ви­де­ли всё на одном и том же месте, в том же по­ло­же­нии, в той же долж­но­сти, тем же чи­нов­ни­ком для пись­ма, так что потом уве­ри­лись, что он, видно, так и ро­дил­ся на свет уже со­вер­шен­но го­то­вым, в виц­мун­ди­ре и с лы­си­ной на го­ло­ве. (11)В де­пар­та­мен­те не ока­зы­ва­лось к нему ни­ка­ко­го ува­же­ния. (12)Сто­ро­жа не толь­ко не вста­ва­ли с мест, когда он про­хо­дил, но даже не гля­де­ли на него, как будто бы через приёмную про­ле­те­ла про­стая муха. (13)На­чаль­ни­ки как-то по­сту­па­ли с ним хо­лод­но-дес­по­ти­че­ски. (14)Какой-ни­будь по­мощ­ник сто­ло­на­чаль­ни­ка прямо совал ему под нос бу­ма­ги, не ска­зав даже «пе­ре­пи­ши­те», или «вот ин­те­рес­ное, хо­ро­шень­кое дель­це», или что-ни­будь при­ят­ное, как упо­треб­ля­ет­ся в бла­го­вос­пи­тан­ных служ­бах. (15)И он брал, по­смот­рев толь­ко на бу­ма­гу, не глядя, кто ему под­ло­жил и имел ли на то право. (16)Он брал и тут же при­стра­и­вал­ся пи­сать её. (17)Мо­ло­дые чи­нов­ни­ки под­сме­и­ва­лись и ост­ри­лись над ним, во сколь­ко хва­та­ло кан­це­ляр­ско­го ост­ро­умия, рас­ска­зы­вая тут же пред ним раз­ные со­став­лен­ные про него ис­то­рии; про его хо­зяй­ку, се­ми­де­ся­ти­лет­нюю ста­ру­ху, го­во­ри­ли, что она бьёт его, спра­ши­ва­ли, когда будет их сва­дьба, сы­па­ли на го­ло­ву ему бу­маж­ки, на­зы­вая это сне­гом. (18)Но ни од­но­го слова не от­ве­чал на это Ака­кий Ака­ки­е­вич, как будто ни­ко­го и не было перед ним. (19)Это не имело даже вли­я­ния на за­ня­тия его: среди всех этих докук он не делал ни одной ошиб­ки в пись­ме. (20)Толь­ко если уж слиш­ком была не­вы­но­си­ма шутка, когда тол­ка­ли его под руку, мешая за­ни­мать­ся своим делом, он про­из­но­сил: (21)«Оставь­те меня, зачем вы меня оби­жа­е­те?» (22)И что-то стран­ное за­клю­ча­лось в сло­вах и в го­ло­се, с каким они были про­из­не­се­ны.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Итак, в одном де­пар­та­мен­те слу­жил один чи­нов­ник; чи­нов­ник нель­зя ска­зать чтобы очень за­ме­ча­тель ный, ни­зень­ко­го роста, не­сколь­ко ря­бо­ват, не­сколь­ко ры­же­ват, не­сколь­ко на вид даже под­сле­по­ват, с не­боль­шой лы­си­ной на лбу, с мор­щи­на­ми по обеим сто­ро­нам щек и цве­том лица, что на­зы­ва­ет­ся ге­мор­ро­и­даль­ным… (2)Что ж де­лать! (3)Ви­но­ват пе­тер­бург­ский кли­мат. (4)Что ка­са­ет­ся до чина (ибо у нас пре­жде всего нужно объ­явить чин), то он был то, что на­зы­ва­ют веч­ный ти­ту­ляр­ный со­вет­ник, над ко­то­рым на­тру­ни­лись и на­ост­ри­лись вдо­воль раз­ные пи­са­те­ли, име­ю­щие по­хваль­ное обык­но­ве­нье на­ле­гать на тех, ко­то­рые не могут ку­сать­ся. (5)Фа­ми­лия чи­нов­ни­ка была Баш­мач­кин. (6)Уже по са­мо­му имени видно, что она когда-то про­изо­шла от баш­ма­ка; но когда, в какое время и каким об­ра­зом про­изо­шла она от баш­ма­ка, ни­че­го этого не из­вест­но. (7)И отец, и дед, и даже шурин, и все со­вер­шен­но Баш­мач­ки­ны хо­ди­ли в са­по­гах, пе­ре­ме­няя толь­ко раза три в год под­мет­ки. (8)Имя его было Ака­кий Ака­ки­е­вич.

(9)Когда и в какое время он по­сту­пил в де­пар­та­мент и кто опре­де­лил его, этого никто не мог при­пом­нить. (10)Сколь­ко ни пе­ре­ме­ня­лось ди­рек­то­ров и вся­ких на­чаль­ни­ков, его ви­де­ли всё на одном и том же месте, в том же по­ло­же­нии, в той же долж­но­сти, тем же чи­нов­ни­ком для пись­ма, так что потом уве­ри­лись, что он, видно, так и ро­дил­ся на свет уже со­вер­шен­но го­то­вым, в виц­мун­ди­ре и с лы­си­ной на го­ло­ве. (11)В де­пар­та­мен­те не ока­зы­ва­лось к нему ни­ка­ко­го ува­же­ния. (12)Сто­ро­жа не толь­ко не вста­ва­ли с мест, когда он про­хо­дил, но даже не гля­де­ли на него, как будто бы через приёмную про­ле­те­ла про­стая муха. (13)На­чаль­ни­ки как-то по­сту­па­ли с ним хо­лод­но-дес­по­ти­че­ски. (14)Какой-ни­будь по­мощ­ник сто­ло­на­чаль­ни­ка прямо совал ему под нос бу­ма­ги, не ска­зав даже «пе­ре­пи­ши­те», или «вот ин­те­рес­ное, хо­ро­шень­кое дель­це», или что-ни­будь при­ят­ное, как упо­треб­ля­ет­ся в бла­го­вос­пи­тан­ных служ­бах. (15)И он брал, по­смот­рев толь­ко на бу­ма­гу, не глядя, кто ему под­ло­жил и имел ли на то право. (16)Он брал и тут же при­стра­и­вал­ся пи­сать её. (17)Мо­ло­дые чи­нов­ни­ки под­сме­и­ва­лись и ост­ри­лись над ним, во сколь­ко хва­та­ло кан­це­ляр­ско­го ост­ро­умия, рас­ска­зы­вая тут же пред ним раз­ные со­став­лен­ные про него ис­то­рии; про его хо­зяй­ку, се­ми­де­ся­ти­лет­нюю ста­ру­ху, го­во­ри­ли, что она бьёт его, спра­ши­ва­ли, когда будет их сва­дьба, сы­па­ли на го­ло­ву ему бу­маж­ки, на­зы­вая это сне­гом. (18)Но ни од­но­го слова не от­ве­чал на это Ака­кий Ака­ки­е­вич, как будто ни­ко­го и не было перед ним. (19)Это не имело даже вли­я­ния на за­ня­тия его: среди всех этих докук он не делал ни одной ошиб­ки в пись­ме. (20)Толь­ко если уж слиш­ком была не­вы­но­си­ма шутка, когда тол­ка­ли его под руку, мешая за­ни­мать­ся своим делом, он про­из­но­сил: (21)«Оставь­те меня, зачем вы меня оби­жа­е­те?» (22)И что-то стран­ное за­клю­ча­лось в сло­вах и в го­ло­се, с каким они были про­из­не­се­ны.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Итак, в одном де­пар­та­мен­те слу­жил один чи­нов­ник; чи­нов­ник нель­зя ска­зать чтобы очень за­ме­ча­тель ный, ни­зень­ко­го роста, не­сколь­ко ря­бо­ват, не­сколь­ко ры­же­ват, не­сколь­ко на вид даже под­сле­по­ват, с не­боль­шой лы­си­ной на лбу, с мор­щи­на­ми по обеим сто­ро­нам щек и цве­том лица, что на­зы­ва­ет­ся ге­мор­ро­и­даль­ным… (2)Что ж де­лать! (3)Ви­но­ват пе­тер­бург­ский кли­мат. (4)Что ка­са­ет­ся до чина (ибо у нас пре­жде всего нужно объ­явить чин), то он был то, что на­зы­ва­ют веч­ный ти­ту­ляр­ный со­вет­ник, над ко­то­рым на­тру­ни­лись и на­ост­ри­лись вдо­воль раз­ные пи­са­те­ли, име­ю­щие по­хваль­ное обык­но­ве­нье на­ле­гать на тех, ко­то­рые не могут ку­сать­ся. (5)Фа­ми­лия чи­нов­ни­ка была Баш­мач­кин. (6)Уже по са­мо­му имени видно, что она когда-то про­изо­шла от баш­ма­ка; но когда, в какое время и каким об­ра­зом про­изо­шла она от баш­ма­ка, ни­че­го этого не из­вест­но. (7)И отец, и дед, и даже шурин, и все со­вер­шен­но Баш­мач­ки­ны хо­ди­ли в са­по­гах, пе­ре­ме­няя толь­ко раза три в год под­мет­ки. (8)Имя его было Ака­кий Ака­ки­е­вич.

(9)Когда и в какое время он по­сту­пил в де­пар­та­мент и кто опре­де­лил его, этого никто не мог при­пом­нить. (10)Сколь­ко ни пе­ре­ме­ня­лось ди­рек­то­ров и вся­ких на­чаль­ни­ков, его ви­де­ли всё на одном и том же месте, в том же по­ло­же­нии, в той же долж­но­сти, тем же чи­нов­ни­ком для пись­ма, так что потом уве­ри­лись, что он, видно, так и ро­дил­ся на свет уже со­вер­шен­но го­то­вым, в виц­мун­ди­ре и с лы­си­ной на го­ло­ве. (11)В де­пар­та­мен­те не ока­зы­ва­лось к нему ни­ка­ко­го ува­же­ния. (12)Сто­ро­жа не толь­ко не вста­ва­ли с мест, когда он про­хо­дил, но даже не гля­де­ли на него, как будто бы через приёмную про­ле­те­ла про­стая муха. (13)На­чаль­ни­ки как-то по­сту­па­ли с ним хо­лод­но-дес­по­ти­че­ски. (14)Какой-ни­будь по­мощ­ник сто­ло­на­чаль­ни­ка прямо совал ему под нос бу­ма­ги, не ска­зав даже «пе­ре­пи­ши­те», или «вот ин­те­рес­ное, хо­ро­шень­кое дель­це», или что-ни­будь при­ят­ное, как упо­треб­ля­ет­ся в бла­го­вос­пи­тан­ных служ­бах. (15)И он брал, по­смот­рев толь­ко на бу­ма­гу, не глядя, кто ему под­ло­жил и имел ли на то право. (16)Он брал и тут же при­стра­и­вал­ся пи­сать её. (17)Мо­ло­дые чи­нов­ни­ки под­сме­и­ва­лись и ост­ри­лись над ним, во сколь­ко хва­та­ло кан­це­ляр­ско­го ост­ро­умия, рас­ска­зы­вая тут же пред ним раз­ные со­став­лен­ные про него ис­то­рии; про его хо­зяй­ку, се­ми­де­ся­ти­лет­нюю ста­ру­ху, го­во­ри­ли, что она бьёт его, спра­ши­ва­ли, когда будет их сва­дьба, сы­па­ли на го­ло­ву ему бу­маж­ки, на­зы­вая это сне­гом. (18)Но ни од­но­го слова не от­ве­чал на это Ака­кий Ака­ки­е­вич, как будто ни­ко­го и не было перед ним. (19)Это не имело даже вли­я­ния на за­ня­тия его: среди всех этих докук он не делал ни одной ошиб­ки в пись­ме. (20)Толь­ко если уж слиш­ком была не­вы­но­си­ма шутка, когда тол­ка­ли его под руку, мешая за­ни­мать­ся своим делом, он про­из­но­сил: (21)«Оставь­те меня, зачем вы меня оби­жа­е­те?» (22)И что-то стран­ное за­клю­ча­лось в сло­вах и в го­ло­се, с каким они были про­из­не­се­ны.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Вряд ли можно было найти че­ло­ве­ка, ко­то­рый так жил бы в своей долж­но­сти. (2)Мало ска­зать: он слу­жил рев­ност­но, – нет, он слу­жил с лю­бо­вью. (3)Там, в этом пе­ре­пи­сы­ва­ньи, ему ви­дел­ся какой-то свой раз­но­об­раз­ный и при­ят­ный мир. (4)На­сла­жде­ние вы­ра­жа­лось на лице его; не­ко­то­рые буквы были у него фа­во­ри­ты, до ко­то­рых если он до­би­рал­ся, то был сам не свой: и под­сме­и­вал­ся, и под­ми­ги­вал, и по­мо­гал гу­ба­ми, так что в лице его, ка­за­лось, можно было про­честь вся­кую букву, ко­то­рую вы­во­ди­ло перо его. (5)Если бы со­раз­мер­но его рве­нию да­ва­ли ему на­гра­ды, он, к изум­ле­нию сво­е­му, может быть, попал бы в стат­ские со­вет­ни­ки; но вы­слу­жил он, как вы­ра­жа­лись ост­ря­ки, его то­ва­ри­щи, пряж­ку в пет­ли­цу да нажил ге­мор­рой в по­яс­ни­цу. (6)Впро­чем, нель­зя ска­зать, чтобы не было к нему ни­ка­ко­го вни­ма­ния. (7)Один ди­рек­тор, бу­дучи доб­рый че­ло­век и желая воз­на­гра­дить его за дол­гую служ­бу, при­ка­зал дать ему что-ни­будь по­важ­нее, чем обык­но­вен­ное пе­ре­пи­сы­ва­нье. (8)Имен­но из го­то­во­го уже дела ве­ле­но было ему сде­лать какое-то от­но­ше­ние в дру­гое при­сут­ствен­ное место. (9)Дело со­сто­я­ло толь­ко в том, чтобы пе­ре­ме­нить за­глав­ный титул да пе­ре­ме­нить кое-где гла­го­лы из пер­во­го лица в тре­тье. (10)Это за­да­ло ему такую ра­бо­ту, что он вспо­тел со­вер­шен­но, тёр лоб и на­ко­нец ска­зал: (11)«Нет, лучше дайте я пе­ре­пи­шу что-ни­будь». (12)С тех пор оста­ви­ли его на­все­гда пе­ре­пи­сы­вать. (13)Вне этого пе­ре­пи­сы­ва­нья, ка­за­лось, для него ни­че­го не су­ще­ство­ва­ло. (14)Он не думал вовсе о своем пла­тье: виц­мун­дир у него был не зелёного, а ка­ко­го-то ры­же­ва­то-муч­ни­сто­го цвета. (15)И все­гда что-ни­будь да при­ли­па­ло к его виц­мун­ди­ру: или сенца ку­со­чек, или какая-ни­будь ни­точ­ка. (16)К тому же он имел осо­бен­ное ис­кус­ство, ходя по улице, по­спе­вать под окно имен­но в то самое время, когда из него вы­бра­сы­ва­ли вся­кую дрянь, и от­то­го вечно уно­сил на своей шляпе ар­буз­ные и дын­ные корки и тому по­доб­ный вздор. (17)Ни один раз в жизни не об­ра­тил он вни­ма­ния на то, что де­ла­ет­ся и про­ис­хо­дит вся­кий день на улице, на что, как из­вест­но, все­гда по­смот­рит его же брат, мо­ло­дой чи­нов­ник. (18)Ака­кий Ака­ки­е­вич если и гля­дел на что, то видел на всём свои чи­стые, ров­ным по­чер­ком вы­пи­сан­ные стро­ки. (19)И толь­ко разве если, не­из­вест­но от­ку­да взяв­шись, ло­ша­ди­ная морда по­ме­ща­лась ему на плечо и на­пус­ка­ла нозд­ря­ми целый ветер в щёку, тогда толь­ко за­ме­чал он, что он не на се­ре­ди­не стро­ки, а ско­рее на се­ре­ди­не улицы.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Вряд ли можно было найти че­ло­ве­ка, ко­то­рый так жил бы в своей долж­но­сти. (2)Мало ска­зать: он слу­жил рев­ност­но, – нет, он слу­жил с лю­бо­вью. (3)Там, в этом пе­ре­пи­сы­ва­ньи, ему ви­дел­ся какой-то свой раз­но­об­раз­ный и при­ят­ный мир. (4)На­сла­жде­ние вы­ра­жа­лось на лице его; не­ко­то­рые буквы были у него фа­во­ри­ты, до ко­то­рых если он до­би­рал­ся, то был сам не свой: и под­сме­и­вал­ся, и под­ми­ги­вал, и по­мо­гал гу­ба­ми, так что в лице его, ка­за­лось, можно было про­честь вся­кую букву, ко­то­рую вы­во­ди­ло перо его. (5)Если бы со­раз­мер­но его рве­нию да­ва­ли ему на­гра­ды, он, к изум­ле­нию сво­е­му, может быть, попал бы в стат­ские со­вет­ни­ки; но вы­слу­жил он, как вы­ра­жа­лись ост­ря­ки, его то­ва­ри­щи, пряж­ку в пет­ли­цу да нажил ге­мор­рой в по­яс­ни­цу. (6)Впро­чем, нель­зя ска­зать, чтобы не было к нему ни­ка­ко­го вни­ма­ния. (7)Один ди­рек­тор, бу­дучи доб­рый че­ло­век и желая воз­на­гра­дить его за дол­гую служ­бу, при­ка­зал дать ему что-ни­будь по­важ­нее, чем обык­но­вен­ное пе­ре­пи­сы­ва­нье. (8)Имен­но из го­то­во­го уже дела ве­ле­но было ему сде­лать какое-то от­но­ше­ние в дру­гое при­сут­ствен­ное место. (9)Дело со­сто­я­ло толь­ко в том, чтобы пе­ре­ме­нить за­глав­ный титул да пе­ре­ме­нить кое-где гла­го­лы из пер­во­го лица в тре­тье. (10)Это за­да­ло ему такую ра­бо­ту, что он вспо­тел со­вер­шен­но, тёр лоб и на­ко­нец ска­зал: (11)«Нет, лучше дайте я пе­ре­пи­шу что-ни­будь». (12)С тех пор оста­ви­ли его на­все­гда пе­ре­пи­сы­вать. (13)Вне этого пе­ре­пи­сы­ва­нья, ка­за­лось, для него ни­че­го не су­ще­ство­ва­ло. (14)Он не думал вовсе о своем пла­тье: виц­мун­дир у него был не зелёного, а ка­ко­го-то ры­же­ва­то-муч­ни­сто­го цвета. (15)И все­гда что-ни­будь да при­ли­па­ло к его виц­мун­ди­ру: или сенца ку­со­чек, или какая-ни­будь ни­точ­ка. (16)К тому же он имел осо­бен­ное ис­кус­ство, ходя по улице, по­спе­вать под окно имен­но в то самое время, когда из него вы­бра­сы­ва­ли вся­кую дрянь, и от­то­го вечно уно­сил на своей шляпе ар­буз­ные и дын­ные корки и тому по­доб­ный вздор. (17)Ни один раз в жизни не об­ра­тил он вни­ма­ния на то, что де­ла­ет­ся и про­ис­хо­дит вся­кий день на улице, на что, как из­вест­но, все­гда по­смот­рит его же брат, мо­ло­дой чи­нов­ник. (18)Ака­кий Ака­ки­е­вич если и гля­дел на что, то видел на всём свои чи­стые, ров­ным по­чер­ком вы­пи­сан­ные стро­ки. (19)И толь­ко разве если, не­из­вест­но от­ку­да взяв­шись, ло­ша­ди­ная морда по­ме­ща­лась ему на плечо и на­пус­ка­ла нозд­ря­ми целый ветер в щёку, тогда толь­ко за­ме­чал он, что он не на се­ре­ди­не стро­ки, а ско­рее на се­ре­ди­не улицы.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Вряд ли можно было найти че­ло­ве­ка, ко­то­рый так жил бы в своей долж­но­сти. (2)Мало ска­зать: он слу­жил рев­ност­но, – нет, он слу­жил с лю­бо­вью. (3)Там, в этом пе­ре­пи­сы­ва­ньи, ему ви­дел­ся какой-то свой раз­но­об­раз­ный и при­ят­ный мир. (4)На­сла­жде­ние вы­ра­жа­лось на лице его; не­ко­то­рые буквы были у него фа­во­ри­ты, до ко­то­рых если он до­би­рал­ся, то был сам не свой: и под­сме­и­вал­ся, и под­ми­ги­вал, и по­мо­гал гу­ба­ми, так что в лице его, ка­за­лось, можно было про­честь вся­кую букву, ко­то­рую вы­во­ди­ло перо его. (5)Если бы со­раз­мер­но его рве­нию да­ва­ли ему на­гра­ды, он, к изум­ле­нию сво­е­му, может быть, попал бы в стат­ские со­вет­ни­ки; но вы­слу­жил он, как вы­ра­жа­лись ост­ря­ки, его то­ва­ри­щи, пряж­ку в пет­ли­цу да нажил ге­мор­рой в по­яс­ни­цу. (6)Впро­чем, нель­зя ска­зать, чтобы не было к нему ни­ка­ко­го вни­ма­ния. (7)Один ди­рек­тор, бу­дучи доб­рый че­ло­век и желая воз­на­гра­дить его за дол­гую служ­бу, при­ка­зал дать ему что-ни­будь по­важ­нее, чем обык­но­вен­ное пе­ре­пи­сы­ва­нье. (8)Имен­но из го­то­во­го уже дела ве­ле­но было ему сде­лать какое-то от­но­ше­ние в дру­гое при­сут­ствен­ное место. (9)Дело со­сто­я­ло толь­ко в том, чтобы пе­ре­ме­нить за­глав­ный титул да пе­ре­ме­нить кое-где гла­го­лы из пер­во­го лица в тре­тье. (10)Это за­да­ло ему такую ра­бо­ту, что он вспо­тел со­вер­шен­но, тёр лоб и на­ко­нец ска­зал: (11)«Нет, лучше дайте я пе­ре­пи­шу что-ни­будь». (12)С тех пор оста­ви­ли его на­все­гда пе­ре­пи­сы­вать. (13)Вне этого пе­ре­пи­сы­ва­нья, ка­за­лось, для него ни­че­го не су­ще­ство­ва­ло. (14)Он не думал вовсе о своем пла­тье: виц­мун­дир у него был не зелёного, а ка­ко­го-то ры­же­ва­то-муч­ни­сто­го цвета. (15)И все­гда что-ни­будь да при­ли­па­ло к его виц­мун­ди­ру: или сенца ку­со­чек, или какая-ни­будь ни­точ­ка. (16)К тому же он имел осо­бен­ное ис­кус­ство, ходя по улице, по­спе­вать под окно имен­но в то самое время, когда из него вы­бра­сы­ва­ли вся­кую дрянь, и от­то­го вечно уно­сил на своей шляпе ар­буз­ные и дын­ные корки и тому по­доб­ный вздор. (17)Ни один раз в жизни не об­ра­тил он вни­ма­ния на то, что де­ла­ет­ся и про­ис­хо­дит вся­кий день на улице, на что, как из­вест­но, все­гда по­смот­рит его же брат, мо­ло­дой чи­нов­ник. (18)Ака­кий Ака­ки­е­вич если и гля­дел на что, то видел на всём свои чи­стые, ров­ным по­чер­ком вы­пи­сан­ные стро­ки. (19)И толь­ко разве если, не­из­вест­но от­ку­да взяв­шись, ло­ша­ди­ная морда по­ме­ща­лась ему на плечо и на­пус­ка­ла нозд­ря­ми целый ветер в щёку, тогда толь­ко за­ме­чал он, что он не на се­ре­ди­не стро­ки, а ско­рее на се­ре­ди­не улицы.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Вряд ли можно было найти че­ло­ве­ка, ко­то­рый так жил бы в своей долж­но­сти. (2)Мало ска­зать: он слу­жил рев­ност­но, – нет, он слу­жил с лю­бо­вью. (3)Там, в этом пе­ре­пи­сы­ва­ньи, ему ви­дел­ся какой-то свой раз­но­об­раз­ный и при­ят­ный мир. (4)На­сла­жде­ние вы­ра­жа­лось на лице его; не­ко­то­рые буквы были у него фа­во­ри­ты, до ко­то­рых если он до­би­рал­ся, то был сам не свой: и под­сме­и­вал­ся, и под­ми­ги­вал, и по­мо­гал гу­ба­ми, так что в лице его, ка­за­лось, можно было про­честь вся­кую букву, ко­то­рую вы­во­ди­ло перо его. (5)Если бы со­раз­мер­но его рве­нию да­ва­ли ему на­гра­ды, он, к изум­ле­нию сво­е­му, может быть, попал бы в стат­ские со­вет­ни­ки; но вы­слу­жил он, как вы­ра­жа­лись ост­ря­ки, его то­ва­ри­щи, пряж­ку в пет­ли­цу да нажил ге­мор­рой в по­яс­ни­цу. (6)Впро­чем, нель­зя ска­зать, чтобы не было к нему ни­ка­ко­го вни­ма­ния. (7)Один ди­рек­тор, бу­дучи доб­рый че­ло­век и желая воз­на­гра­дить его за дол­гую служ­бу, при­ка­зал дать ему что-ни­будь по­важ­нее, чем обык­но­вен­ное пе­ре­пи­сы­ва­нье. (8)Имен­но из го­то­во­го уже дела ве­ле­но было ему сде­лать какое-то от­но­ше­ние в дру­гое при­сут­ствен­ное место. (9)Дело со­сто­я­ло толь­ко в том, чтобы пе­ре­ме­нить за­глав­ный титул да пе­ре­ме­нить кое-где гла­го­лы из пер­во­го лица в тре­тье. (10)Это за­да­ло ему такую ра­бо­ту, что он вспо­тел со­вер­шен­но, тёр лоб и на­ко­нец ска­зал: (11)«Нет, лучше дайте я пе­ре­пи­шу что-ни­будь». (12)С тех пор оста­ви­ли его на­все­гда пе­ре­пи­сы­вать. (13)Вне этого пе­ре­пи­сы­ва­нья, ка­за­лось, для него ни­че­го не су­ще­ство­ва­ло. (14)Он не думал вовсе о своем пла­тье: виц­мун­дир у него был не зелёного, а ка­ко­го-то ры­же­ва­то-муч­ни­сто­го цвета. (15)И все­гда что-ни­будь да при­ли­па­ло к его виц­мун­ди­ру: или сенца ку­со­чек, или какая-ни­будь ни­точ­ка. (16)К тому же он имел осо­бен­ное ис­кус­ство, ходя по улице, по­спе­вать под окно имен­но в то самое время, когда из него вы­бра­сы­ва­ли вся­кую дрянь, и от­то­го вечно уно­сил на своей шляпе ар­буз­ные и дын­ные корки и тому по­доб­ный вздор. (17)Ни один раз в жизни не об­ра­тил он вни­ма­ния на то, что де­ла­ет­ся и про­ис­хо­дит вся­кий день на улице, на что, как из­вест­но, все­гда по­смот­рит его же брат, мо­ло­дой чи­нов­ник. (18)Ака­кий Ака­ки­е­вич если и гля­дел на что, то видел на всём свои чи­стые, ров­ным по­чер­ком вы­пи­сан­ные стро­ки. (19)И толь­ко разве если, не­из­вест­но от­ку­да взяв­шись, ло­ша­ди­ная морда по­ме­ща­лась ему на плечо и на­пус­ка­ла нозд­ря­ми целый ветер в щёку, тогда толь­ко за­ме­чал он, что он не на се­ре­ди­не стро­ки, а ско­рее на се­ре­ди­не улицы.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Вряд ли можно было найти че­ло­ве­ка, ко­то­рый так жил бы в своей долж­но­сти. (2)Мало ска­зать: он слу­жил рев­ност­но, – нет, он слу­жил с лю­бо­вью. (3)Там, в этом пе­ре­пи­сы­ва­ньи, ему ви­дел­ся какой-то свой раз­но­об­раз­ный и при­ят­ный мир. (4)На­сла­жде­ние вы­ра­жа­лось на лице его; не­ко­то­рые буквы были у него фа­во­ри­ты, до ко­то­рых если он до­би­рал­ся, то был сам не свой: и под­сме­и­вал­ся, и под­ми­ги­вал, и по­мо­гал гу­ба­ми, так что в лице его, ка­за­лось, можно было про­честь вся­кую букву, ко­то­рую вы­во­ди­ло перо его. (5)Если бы со­раз­мер­но его рве­нию да­ва­ли ему на­гра­ды, он, к изум­ле­нию сво­е­му, может быть, попал бы в стат­ские со­вет­ни­ки; но вы­слу­жил он, как вы­ра­жа­лись ост­ря­ки, его то­ва­ри­щи, пряж­ку в пет­ли­цу да нажил ге­мор­рой в по­яс­ни­цу. (6)Впро­чем, нель­зя ска­зать, чтобы не было к нему ни­ка­ко­го вни­ма­ния. (7)Один ди­рек­тор, бу­дучи доб­рый че­ло­век и желая воз­на­гра­дить его за дол­гую служ­бу, при­ка­зал дать ему что-ни­будь по­важ­нее, чем обык­но­вен­ное пе­ре­пи­сы­ва­нье. (8)Имен­но из го­то­во­го уже дела ве­ле­но было ему сде­лать какое-то от­но­ше­ние в дру­гое при­сут­ствен­ное место. (9)Дело со­сто­я­ло толь­ко в том, чтобы пе­ре­ме­нить за­глав­ный титул да пе­ре­ме­нить кое-где гла­го­лы из пер­во­го лица в тре­тье. (10)Это за­да­ло ему такую ра­бо­ту, что он вспо­тел со­вер­шен­но, тёр лоб и на­ко­нец ска­зал: (11)«Нет, лучше дайте я пе­ре­пи­шу что-ни­будь». (12)С тех пор оста­ви­ли его на­все­гда пе­ре­пи­сы­вать. (13)Вне этого пе­ре­пи­сы­ва­нья, ка­за­лось, для него ни­че­го не су­ще­ство­ва­ло. (14)Он не думал вовсе о своем пла­тье: виц­мун­дир у него был не зелёного, а ка­ко­го-то ры­же­ва­то-муч­ни­сто­го цвета. (15)И все­гда что-ни­будь да при­ли­па­ло к его виц­мун­ди­ру: или сенца ку­со­чек, или какая-ни­будь ни­точ­ка. (16)К тому же он имел осо­бен­ное ис­кус­ство, ходя по улице, по­спе­вать под окно имен­но в то самое время, когда из него вы­бра­сы­ва­ли вся­кую дрянь, и от­то­го вечно уно­сил на своей шляпе ар­буз­ные и дын­ные корки и тому по­доб­ный вздор. (17)Ни один раз в жизни не об­ра­тил он вни­ма­ния на то, что де­ла­ет­ся и про­ис­хо­дит вся­кий день на улице, на что, как из­вест­но, все­гда по­смот­рит его же брат, мо­ло­дой чи­нов­ник. (18)Ака­кий Ака­ки­е­вич если и гля­дел на что, то видел на всём свои чи­стые, ров­ным по­чер­ком вы­пи­сан­ные стро­ки. (19)И толь­ко разве если, не­из­вест­но от­ку­да взяв­шись, ло­ша­ди­ная морда по­ме­ща­лась ему на плечо и на­пус­ка­ла нозд­ря­ми целый ветер в щёку, тогда толь­ко за­ме­чал он, что он не на се­ре­ди­не стро­ки, а ско­рее на се­ре­ди­не улицы.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Вряд ли можно было найти че­ло­ве­ка, ко­то­рый так жил бы в своей долж­но­сти. (2)Мало ска­зать: он слу­жил рев­ност­но, – нет, он слу­жил с лю­бо­вью. (3)Там, в этом пе­ре­пи­сы­ва­ньи, ему ви­дел­ся какой-то свой раз­но­об­раз­ный и при­ят­ный мир. (4)На­сла­жде­ние вы­ра­жа­лось на лице его; не­ко­то­рые буквы были у него фа­во­ри­ты, до ко­то­рых если он до­би­рал­ся, то был сам не свой: и под­сме­и­вал­ся, и под­ми­ги­вал, и по­мо­гал гу­ба­ми, так что в лице его, ка­за­лось, можно было про­честь вся­кую букву, ко­то­рую вы­во­ди­ло перо его. (5)Если бы со­раз­мер­но его рве­нию да­ва­ли ему на­гра­ды, он, к изум­ле­нию сво­е­му, может быть, попал бы в стат­ские со­вет­ни­ки; но вы­слу­жил он, как вы­ра­жа­лись ост­ря­ки, его то­ва­ри­щи, пряж­ку в пет­ли­цу да нажил ге­мор­рой в по­яс­ни­цу. (6)Впро­чем, нель­зя ска­зать, чтобы не было к нему ни­ка­ко­го вни­ма­ния. (7)Один ди­рек­тор, бу­дучи доб­рый че­ло­век и желая воз­на­гра­дить его за дол­гую служ­бу, при­ка­зал дать ему что-ни­будь по­важ­нее, чем обык­но­вен­ное пе­ре­пи­сы­ва­нье. (8)Имен­но из го­то­во­го уже дела ве­ле­но было ему сде­лать какое-то от­но­ше­ние в дру­гое при­сут­ствен­ное место. (9)Дело со­сто­я­ло толь­ко в том, чтобы пе­ре­ме­нить за­глав­ный титул да пе­ре­ме­нить кое-где гла­го­лы из пер­во­го лица в тре­тье. (10)Это за­да­ло ему такую ра­бо­ту, что он вспо­тел со­вер­шен­но, тёр лоб и на­ко­нец ска­зал: (11)«Нет, лучше дайте я пе­ре­пи­шу что-ни­будь». (12)С тех пор оста­ви­ли его на­все­гда пе­ре­пи­сы­вать. (13)Вне этого пе­ре­пи­сы­ва­нья, ка­за­лось, для него ни­че­го не су­ще­ство­ва­ло. (14)Он не думал вовсе о своем пла­тье: виц­мун­дир у него был не зелёного, а ка­ко­го-то ры­же­ва­то-муч­ни­сто­го цвета. (15)И все­гда что-ни­будь да при­ли­па­ло к его виц­мун­ди­ру: или сенца ку­со­чек, или какая-ни­будь ни­точ­ка. (16)К тому же он имел осо­бен­ное ис­кус­ство, ходя по улице, по­спе­вать под окно имен­но в то самое время, когда из него вы­бра­сы­ва­ли вся­кую дрянь, и от­то­го вечно уно­сил на своей шляпе ар­буз­ные и дын­ные корки и тому по­доб­ный вздор. (17)Ни один раз в жизни не об­ра­тил он вни­ма­ния на то, что де­ла­ет­ся и про­ис­хо­дит вся­кий день на улице, на что, как из­вест­но, все­гда по­смот­рит его же брат, мо­ло­дой чи­нов­ник. (18)Ака­кий Ака­ки­е­вич если и гля­дел на что, то видел на всём свои чи­стые, ров­ным по­чер­ком вы­пи­сан­ные стро­ки. (19)И толь­ко разве если, не­из­вест­но от­ку­да взяв­шись, ло­ша­ди­ная морда по­ме­ща­лась ему на плечо и на­пус­ка­ла нозд­ря­ми целый ветер в щёку, тогда толь­ко за­ме­чал он, что он не на се­ре­ди­не стро­ки, а ско­рее на се­ре­ди­не улицы.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Вряд ли можно было найти че­ло­ве­ка, ко­то­рый так жил бы в своей долж­но­сти. (2)Мало ска­зать: он слу­жил рев­ност­но, – нет, он слу­жил с лю­бо­вью. (3)Там, в этом пе­ре­пи­сы­ва­ньи, ему ви­дел­ся какой-то свой раз­но­об­раз­ный и при­ят­ный мир. (4)На­сла­жде­ние вы­ра­жа­лось на лице его; не­ко­то­рые буквы были у него фа­во­ри­ты, до ко­то­рых если он до­би­рал­ся, то был сам не свой: и под­сме­и­вал­ся, и под­ми­ги­вал, и по­мо­гал гу­ба­ми, так что в лице его, ка­за­лось, можно было про­честь вся­кую букву, ко­то­рую вы­во­ди­ло перо его. (5)Если бы со­раз­мер­но его рве­нию да­ва­ли ему на­гра­ды, он, к изум­ле­нию сво­е­му, может быть, попал бы в стат­ские со­вет­ни­ки; но вы­слу­жил он, как вы­ра­жа­лись ост­ря­ки, его то­ва­ри­щи, пряж­ку в пет­ли­цу да нажил ге­мор­рой в по­яс­ни­цу. (6)Впро­чем, нель­зя ска­зать, чтобы не было к нему ни­ка­ко­го вни­ма­ния. (7)Один ди­рек­тор, бу­дучи доб­рый че­ло­век и желая воз­на­гра­дить его за дол­гую служ­бу, при­ка­зал дать ему что-ни­будь по­важ­нее, чем обык­но­вен­ное пе­ре­пи­сы­ва­нье. (8)Имен­но из го­то­во­го уже дела ве­ле­но было ему сде­лать какое-то от­но­ше­ние в дру­гое при­сут­ствен­ное место. (9)Дело со­сто­я­ло толь­ко в том, чтобы пе­ре­ме­нить за­глав­ный титул да пе­ре­ме­нить кое-где гла­го­лы из пер­во­го лица в тре­тье. (10)Это за­да­ло ему такую ра­бо­ту, что он вспо­тел со­вер­шен­но, тёр лоб и на­ко­нец ска­зал: (11)«Нет, лучше дайте я пе­ре­пи­шу что-ни­будь». (12)С тех пор оста­ви­ли его на­все­гда пе­ре­пи­сы­вать. (13)Вне этого пе­ре­пи­сы­ва­нья, ка­за­лось, для него ни­че­го не су­ще­ство­ва­ло. (14)Он не думал вовсе о своем пла­тье: виц­мун­дир у него был не зелёного, а ка­ко­го-то ры­же­ва­то-муч­ни­сто­го цвета. (15)И все­гда что-ни­будь да при­ли­па­ло к его виц­мун­ди­ру: или сенца ку­со­чек, или какая-ни­будь ни­точ­ка. (16)К тому же он имел осо­бен­ное ис­кус­ство, ходя по улице, по­спе­вать под окно имен­но в то самое время, когда из него вы­бра­сы­ва­ли вся­кую дрянь, и от­то­го вечно уно­сил на своей шляпе ар­буз­ные и дын­ные корки и тому по­доб­ный вздор. (17)Ни один раз в жизни не об­ра­тил он вни­ма­ния на то, что де­ла­ет­ся и про­ис­хо­дит вся­кий день на улице, на что, как из­вест­но, все­гда по­смот­рит его же брат, мо­ло­дой чи­нов­ник. (18)Ака­кий Ака­ки­е­вич если и гля­дел на что, то видел на всём свои чи­стые, ров­ным по­чер­ком вы­пи­сан­ные стро­ки. (19)И толь­ко разве если, не­из­вест­но от­ку­да взяв­шись, ло­ша­ди­ная морда по­ме­ща­лась ему на плечо и на­пус­ка­ла нозд­ря­ми целый ветер в щёку, тогда толь­ко за­ме­чал он, что он не на се­ре­ди­не стро­ки, а ско­рее на се­ре­ди­не улицы.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Вряд ли можно было найти че­ло­ве­ка, ко­то­рый так жил бы в своей долж­но­сти. (2)Мало ска­зать: он слу­жил рев­ност­но, – нет, он слу­жил с лю­бо­вью. (3)Там, в этом пе­ре­пи­сы­ва­ньи, ему ви­дел­ся какой-то свой раз­но­об­раз­ный и при­ят­ный мир. (4)На­сла­жде­ние вы­ра­жа­лось на лице его; не­ко­то­рые буквы были у него фа­во­ри­ты, до ко­то­рых если он до­би­рал­ся, то был сам не свой: и под­сме­и­вал­ся, и под­ми­ги­вал, и по­мо­гал гу­ба­ми, так что в лице его, ка­за­лось, можно было про­честь вся­кую букву, ко­то­рую вы­во­ди­ло перо его. (5)Если бы со­раз­мер­но его рве­нию да­ва­ли ему на­гра­ды, он, к изум­ле­нию сво­е­му, может быть, попал бы в стат­ские со­вет­ни­ки; но вы­слу­жил он, как вы­ра­жа­лись ост­ря­ки, его то­ва­ри­щи, пряж­ку в пет­ли­цу да нажил ге­мор­рой в по­яс­ни­цу. (6)Впро­чем, нель­зя ска­зать, чтобы не было к нему ни­ка­ко­го вни­ма­ния. (7)Один ди­рек­тор, бу­дучи доб­рый че­ло­век и желая воз­на­гра­дить его за дол­гую служ­бу, при­ка­зал дать ему что-ни­будь по­важ­нее, чем обык­но­вен­ное пе­ре­пи­сы­ва­нье. (8)Имен­но из го­то­во­го уже дела ве­ле­но было ему сде­лать какое-то от­но­ше­ние в дру­гое при­сут­ствен­ное место. (9)Дело со­сто­я­ло толь­ко в том, чтобы пе­ре­ме­нить за­глав­ный титул да пе­ре­ме­нить кое-где гла­го­лы из пер­во­го лица в тре­тье. (10)Это за­да­ло ему такую ра­бо­ту, что он вспо­тел со­вер­шен­но, тёр лоб и на­ко­нец ска­зал: (11)«Нет, лучше дайте я пе­ре­пи­шу что-ни­будь». (12)С тех пор оста­ви­ли его на­все­гда пе­ре­пи­сы­вать. (13)Вне этого пе­ре­пи­сы­ва­нья, ка­за­лось, для него ни­че­го не су­ще­ство­ва­ло. (14)Он не думал вовсе о своем пла­тье: виц­мун­дир у него был не зелёного, а ка­ко­го-то ры­же­ва­то-муч­ни­сто­го цвета. (15)И все­гда что-ни­будь да при­ли­па­ло к его виц­мун­ди­ру: или сенца ку­со­чек, или какая-ни­будь ни­точ­ка. (16)К тому же он имел осо­бен­ное ис­кус­ство, ходя по улице, по­спе­вать под окно имен­но в то самое время, когда из него вы­бра­сы­ва­ли вся­кую дрянь, и от­то­го вечно уно­сил на своей шляпе ар­буз­ные и дын­ные корки и тому по­доб­ный вздор. (17)Ни один раз в жизни не об­ра­тил он вни­ма­ния на то, что де­ла­ет­ся и про­ис­хо­дит вся­кий день на улице, на что, как из­вест­но, все­гда по­смот­рит его же брат, мо­ло­дой чи­нов­ник. (18)Ака­кий Ака­ки­е­вич если и гля­дел на что, то видел на всём свои чи­стые, ров­ным по­чер­ком вы­пи­сан­ные стро­ки. (19)И толь­ко разве если, не­из­вест­но от­ку­да взяв­шись, ло­ша­ди­ная морда по­ме­ща­лась ему на плечо и на­пус­ка­ла нозд­ря­ми целый ветер в щёку, тогда толь­ко за­ме­чал он, что он не на се­ре­ди­не стро­ки, а ско­рее на се­ре­ди­не улицы.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Вряд ли можно было найти че­ло­ве­ка, ко­то­рый так жил бы в своей долж­но­сти. (2)Мало ска­зать: он слу­жил рев­ност­но, – нет, он слу­жил с лю­бо­вью. (3)Там, в этом пе­ре­пи­сы­ва­ньи, ему ви­дел­ся какой-то свой раз­но­об­раз­ный и при­ят­ный мир. (4)На­сла­жде­ние вы­ра­жа­лось на лице его; не­ко­то­рые буквы были у него фа­во­ри­ты, до ко­то­рых если он до­би­рал­ся, то был сам не свой: и под­сме­и­вал­ся, и под­ми­ги­вал, и по­мо­гал гу­ба­ми, так что в лице его, ка­за­лось, можно было про­честь вся­кую букву, ко­то­рую вы­во­ди­ло перо его. (5)Если бы со­раз­мер­но его рве­нию да­ва­ли ему на­гра­ды, он, к изум­ле­нию сво­е­му, может быть, попал бы в стат­ские со­вет­ни­ки; но вы­слу­жил он, как вы­ра­жа­лись ост­ря­ки, его то­ва­ри­щи, пряж­ку в пет­ли­цу да нажил ге­мор­рой в по­яс­ни­цу. (6)Впро­чем, нель­зя ска­зать, чтобы не было к нему ни­ка­ко­го вни­ма­ния. (7)Один ди­рек­тор, бу­дучи доб­рый че­ло­век и желая воз­на­гра­дить его за дол­гую служ­бу, при­ка­зал дать ему что-ни­будь по­важ­нее, чем обык­но­вен­ное пе­ре­пи­сы­ва­нье. (8)Имен­но из го­то­во­го уже дела ве­ле­но было ему сде­лать какое-то от­но­ше­ние в дру­гое при­сут­ствен­ное место. (9)Дело со­сто­я­ло толь­ко в том, чтобы пе­ре­ме­нить за­глав­ный титул да пе­ре­ме­нить кое-где гла­го­лы из пер­во­го лица в тре­тье. (10)Это за­да­ло ему такую ра­бо­ту, что он вспо­тел со­вер­шен­но, тёр лоб и на­ко­нец ска­зал: (11)«Нет, лучше дайте я пе­ре­пи­шу что-ни­будь». (12)С тех пор оста­ви­ли его на­все­гда пе­ре­пи­сы­вать. (13)Вне этого пе­ре­пи­сы­ва­нья, ка­за­лось, для него ни­че­го не су­ще­ство­ва­ло. (14)Он не думал вовсе о своем пла­тье: виц­мун­дир у него был не зелёного, а ка­ко­го-то ры­же­ва­то-муч­ни­сто­го цвета. (15)И все­гда что-ни­будь да при­ли­па­ло к его виц­мун­ди­ру: или сенца ку­со­чек, или какая-ни­будь ни­точ­ка. (16)К тому же он имел осо­бен­ное ис­кус­ство, ходя по улице, по­спе­вать под окно имен­но в то самое время, когда из него вы­бра­сы­ва­ли вся­кую дрянь, и от­то­го вечно уно­сил на своей шляпе ар­буз­ные и дын­ные корки и тому по­доб­ный вздор. (17)Ни один раз в жизни не об­ра­тил он вни­ма­ния на то, что де­ла­ет­ся и про­ис­хо­дит вся­кий день на улице, на что, как из­вест­но, все­гда по­смот­рит его же брат, мо­ло­дой чи­нов­ник. (18)Ака­кий Ака­ки­е­вич если и гля­дел на что, то видел на всём свои чи­стые, ров­ным по­чер­ком вы­пи­сан­ные стро­ки. (19)И толь­ко разве если, не­из­вест­но от­ку­да взяв­шись, ло­ша­ди­ная морда по­ме­ща­лась ему на плечо и на­пус­ка­ла нозд­ря­ми целый ветер в щёку, тогда толь­ко за­ме­чал он, что он не на се­ре­ди­не стро­ки, а ско­рее на се­ре­ди­не улицы.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)«Я хотел бы ку­пить кре­стьян…», – ска­зал Чи­чи­ков, за­ик­нул­ся и не кон­чил речи. (2)«Но поз­воль­те спро­сить вас, – ска­зал Ма­ни­лов, – как же: лаете вы ку­пить кре­стьян, с землёю или про­сто на вывод, то есть без земли?» (3)«Нет, я не то, чтобы со­вер­шен­но кре­стьян, – ска­зал Чи­чи­ков, – я желаю иметь мёртвых...»

(4)«Как-с? Из­ви­ни­те… я не­сколь­ко туг на ухо, мне по­слы­ша­лось пре­стран­ное слово...» (5)«Я по­ла­гаю при­об­ресть мёртвых, ко­то­рые, впро­чем, зна­чи­лись бы по ре­ви­зии, как живые», – ска­зал Чи­чи­ков. (6)Ма­ни­лов тут же вы­ро­нил чубук с труб­кою на пол и как ра­зи­нул рот, так и остал­ся с ра­зи­ну­тым ртом в про­дол­же­ние не­сколь­ких минут. (7)Оба при­я­те­ля, рас­суж­дав­шие о при­ят­но­стях дру­же­ской жизни, оста­лись не­дви­жи­мы, впе­ряя друг в друга глаза, как те порт­ре­ты, ко­то­рые ве­ша­лись в ста­ри­ну один про­тив дру­го­го по обеим сто­ро­нам зер­ка­ла. (8)На­ко­нец Ма­ни­лов под­нял труб­ку с чу­бу­ком и по­гля­дел снизу ему в лицо, ста­ра­ясь вы­смот­реть, не видно ли какой усмеш­ки на губах его, не по­шу­тил ли он, но ни­че­го не было видно та­ко­го, на­про­тив, лицо даже ка­за­лось сте­пен­нее обык­но­вен­но­го. (9)Потом Ма­ни­лов по­ду­мал, не спя­тил ли его гость не­взна­чай с ума, и со стра­хом по­смот­рел на него при­сталь­но. (10)Но глаза гостя были со­вер­шен­но ясны, не было в них ди­ко­го, бес­по­кой­но­го огня, какой бе­га­ет в гла­зах су­ма­сшед­ше­го че­ло­ве­ка, всё было при­лич­но и в по­ряд­ке. (11)Как ни при­ду­мы­вал Ма­ни­лов, как ему быть и что ему сде­лать, но ни­че­го дру­го­го не мог при­ду­мать, как толь­ко вы­пу­стить изо рта остав­ший­ся дым очень тон­кою струёю.

(12)«Мне ка­жет­ся, вы за­труд­ня­е­тесь?» – за­ме­тил Чи­чи­ков. (13)Ма­ни­лов со­вер­шен­но рас­те­рял­ся. (14)Он чув­ство­вал, что ему нужно что-то сде­лать, пред­ло­жить во­прос, а какой во­прос – чёрт его знает. (15)Кон­чил он на­ко­нец тем, что вы­пу­стил опять дым, но толь­ко уже не ртом, а чрез но­со­вые нозд­ри.

(16)«Итак, если нет пре­пят­ствий, то с богом, можно при­сту­пить к со­вер­ше­нию куп­чей кре­по­сти», – ска­зал Чи­чи­ков. (17)«Как, на мёртвые души куп­чую?» (18)«А, нет! – ска­зал Чи­чи­ков. – (19)Мы на­пи­шем, что они живые, так, как стоит дей­стви­тель­но в ре­виз­ской сказ­ке. (20)Я при­вык ни в чём не от­сту­пать от граж­дан­ских за­ко­нов, хотя за это и по­тер­пел на служ­бе, но уж из­ви­ни­те: обя­зан­ность для меня – дело свя­щен­ное, закон – я немею перед за­ко­ном».

(21)По­след­ние слова по­нра­ви­лись Ма­ни­ло­ву, но в толк са­мо­го дела он всё-таки никак не вник и вме­сто от­ве­та при­нял­ся на­са­сы­вать свой чубук так силь­но, что тот на­ко­нец начал хри­петь, как фагот. (22)Ка­за­лось, как будто он хотел вы­тя­нуть из него мне­ние от­но­си­тель­но та­ко­го не­слы­хан­но­го об­сто­я­тель­ства. (23)Но чубук хри­пел и боль­ше ни­че­го.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Я хотел бы ку­пить кре­стьян…», – ска­зал Чи­чи­ков, за­ик­нул­ся и не кон­чил речи. (2)«Но поз­воль­те спро­сить вас, – ска­зал Ма­ни­лов, – как же: лаете вы ку­пить кре­стьян, с землёю или про­сто на вывод, то есть без земли?» (3)«Нет, я не то, чтобы со­вер­шен­но кре­стьян, – ска­зал Чи­чи­ков, – я желаю иметь мёртвых...»

(4)«Как-с? Из­ви­ни­те… я не­сколь­ко туг на ухо, мне по­слы­ша­лось пре­стран­ное слово...» (5)«Я по­ла­гаю при­об­ресть мёртвых, ко­то­рые, впро­чем, зна­чи­лись бы по ре­ви­зии, как живые», – ска­зал Чи­чи­ков. (6)Ма­ни­лов тут же вы­ро­нил чубук с труб­кою на пол и как ра­зи­нул рот, так и остал­ся с ра­зи­ну­тым ртом в про­дол­же­ние не­сколь­ких минут. (7)Оба при­я­те­ля, рас­суж­дав­шие о при­ят­но­стях дру­же­ской жизни, оста­лись не­дви­жи­мы, впе­ряя друг в друга глаза, как те порт­ре­ты, ко­то­рые ве­ша­лись в ста­ри­ну один про­тив дру­го­го по обеим сто­ро­нам зер­ка­ла. (8)На­ко­нец Ма­ни­лов под­нял труб­ку с чу­бу­ком и по­гля­дел снизу ему в лицо, ста­ра­ясь вы­смот­реть, не видно ли какой усмеш­ки на губах его, не по­шу­тил ли он, но ни­че­го не было видно та­ко­го, на­про­тив, лицо даже ка­за­лось сте­пен­нее обык­но­вен­но­го. (9)Потом Ма­ни­лов по­ду­мал, не спя­тил ли его гость не­взна­чай с ума, и со стра­хом по­смот­рел на него при­сталь­но. (10)Но глаза гостя были со­вер­шен­но ясны, не было в них ди­ко­го, бес­по­кой­но­го огня, какой бе­га­ет в гла­зах су­ма­сшед­ше­го че­ло­ве­ка, всё было при­лич­но и в по­ряд­ке. (11)Как ни при­ду­мы­вал Ма­ни­лов, как ему быть и что ему сде­лать, но ни­че­го дру­го­го не мог при­ду­мать, как толь­ко вы­пу­стить изо рта остав­ший­ся дым очень тон­кою струёю.

(12)«Мне ка­жет­ся, вы за­труд­ня­е­тесь?» – за­ме­тил Чи­чи­ков. (13)Ма­ни­лов со­вер­шен­но рас­те­рял­ся. (14)Он чув­ство­вал, что ему нужно что-то сде­лать, пред­ло­жить во­прос, а какой во­прос – чёрт его знает. (15)Кон­чил он на­ко­нец тем, что вы­пу­стил опять дым, но толь­ко уже не ртом, а чрез но­со­вые нозд­ри.

(16)«Итак, если нет пре­пят­ствий, то с богом, можно при­сту­пить к со­вер­ше­нию куп­чей кре­по­сти», – ска­зал Чи­чи­ков. (17)«Как, на мёртвые души куп­чую?» (18)«А, нет! – ска­зал Чи­чи­ков. – (19)Мы на­пи­шем, что они живые, так, как стоит дей­стви­тель­но в ре­виз­ской сказ­ке. (20)Я при­вык ни в чём не от­сту­пать от граж­дан­ских за­ко­нов, хотя за это и по­тер­пел на служ­бе, но уж из­ви­ни­те: обя­зан­ность для меня – дело свя­щен­ное, закон – я немею перед за­ко­ном».

(21)По­след­ние слова по­нра­ви­лись Ма­ни­ло­ву, но в толк са­мо­го дела он всё-таки никак не вник и вме­сто от­ве­та при­нял­ся на­са­сы­вать свой чубук так силь­но, что тот на­ко­нец начал хри­петь, как фагот. (22)Ка­за­лось, как будто он хотел вы­тя­нуть из него мне­ние от­но­си­тель­но та­ко­го не­слы­хан­но­го об­сто­я­тель­ства. (23)Но чубук хри­пел и боль­ше ни­че­го.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Я хотел бы ку­пить кре­стьян…», – ска­зал Чи­чи­ков, за­ик­нул­ся и не кон­чил речи. (2)«Но поз­воль­те спро­сить вас, – ска­зал Ма­ни­лов, – как же: лаете вы ку­пить кре­стьян, с землёю или про­сто на вывод, то есть без земли?» (3)«Нет, я не то, чтобы со­вер­шен­но кре­стьян, – ска­зал Чи­чи­ков, – я желаю иметь мёртвых...»

(4)«Как-с? Из­ви­ни­те… я не­сколь­ко туг на ухо, мне по­слы­ша­лось пре­стран­ное слово...» (5)«Я по­ла­гаю при­об­ресть мёртвых, ко­то­рые, впро­чем, зна­чи­лись бы по ре­ви­зии, как живые», – ска­зал Чи­чи­ков. (6)Ма­ни­лов тут же вы­ро­нил чубук с труб­кою на пол и как ра­зи­нул рот, так и остал­ся с ра­зи­ну­тым ртом в про­дол­же­ние не­сколь­ких минут. (7)Оба при­я­те­ля, рас­суж­дав­шие о при­ят­но­стях дру­же­ской жизни, оста­лись не­дви­жи­мы, впе­ряя друг в друга глаза, как те порт­ре­ты, ко­то­рые ве­ша­лись в ста­ри­ну один про­тив дру­го­го по обеим сто­ро­нам зер­ка­ла. (8)На­ко­нец Ма­ни­лов под­нял труб­ку с чу­бу­ком и по­гля­дел снизу ему в лицо, ста­ра­ясь вы­смот­реть, не видно ли какой усмеш­ки на губах его, не по­шу­тил ли он, но ни­че­го не было видно та­ко­го, на­про­тив, лицо даже ка­за­лось сте­пен­нее обык­но­вен­но­го. (9)Потом Ма­ни­лов по­ду­мал, не спя­тил ли его гость не­взна­чай с ума, и со стра­хом по­смот­рел на него при­сталь­но. (10)Но глаза гостя были со­вер­шен­но ясны, не было в них ди­ко­го, бес­по­кой­но­го огня, какой бе­га­ет в гла­зах су­ма­сшед­ше­го че­ло­ве­ка, всё было при­лич­но и в по­ряд­ке. (11)Как ни при­ду­мы­вал Ма­ни­лов, как ему быть и что ему сде­лать, но ни­че­го дру­го­го не мог при­ду­мать, как толь­ко вы­пу­стить изо рта остав­ший­ся дым очень тон­кою струёю.

(12)«Мне ка­жет­ся, вы за­труд­ня­е­тесь?» – за­ме­тил Чи­чи­ков. (13)Ма­ни­лов со­вер­шен­но рас­те­рял­ся. (14)Он чув­ство­вал, что ему нужно что-то сде­лать, пред­ло­жить во­прос, а какой во­прос – чёрт его знает. (15)Кон­чил он на­ко­нец тем, что вы­пу­стил опять дым, но толь­ко уже не ртом, а чрез но­со­вые нозд­ри.

(16)«Итак, если нет пре­пят­ствий, то с богом, можно при­сту­пить к со­вер­ше­нию куп­чей кре­по­сти», – ска­зал Чи­чи­ков. (17)«Как, на мёртвые души куп­чую?» (18)«А, нет! – ска­зал Чи­чи­ков. – (19)Мы на­пи­шем, что они живые, так, как стоит дей­стви­тель­но в ре­виз­ской сказ­ке. (20)Я при­вык ни в чём не от­сту­пать от граж­дан­ских за­ко­нов, хотя за это и по­тер­пел на служ­бе, но уж из­ви­ни­те: обя­зан­ность для меня – дело свя­щен­ное, закон – я немею перед за­ко­ном».

(21)По­след­ние слова по­нра­ви­лись Ма­ни­ло­ву, но в толк са­мо­го дела он всё-таки никак не вник и вме­сто от­ве­та при­нял­ся на­са­сы­вать свой чубук так силь­но, что тот на­ко­нец начал хри­петь, как фагот. (22)Ка­за­лось, как будто он хотел вы­тя­нуть из него мне­ние от­но­си­тель­но та­ко­го не­слы­хан­но­го об­сто­я­тель­ства. (23)Но чубук хри­пел и боль­ше ни­че­го.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Я хотел бы ку­пить кре­стьян…», – ска­зал Чи­чи­ков, за­ик­нул­ся и не кон­чил речи. (2)«Но поз­воль­те спро­сить вас, – ска­зал Ма­ни­лов, – как же: лаете вы ку­пить кре­стьян, с землёю или про­сто на вывод, то есть без земли?» (3)«Нет, я не то, чтобы со­вер­шен­но кре­стьян, – ска­зал Чи­чи­ков, – я желаю иметь мёртвых...»

(4)«Как-с? Из­ви­ни­те… я не­сколь­ко туг на ухо, мне по­слы­ша­лось пре­стран­ное слово...» (5)«Я по­ла­гаю при­об­ресть мёртвых, ко­то­рые, впро­чем, зна­чи­лись бы по ре­ви­зии, как живые», – ска­зал Чи­чи­ков. (6)Ма­ни­лов тут же вы­ро­нил чубук с труб­кою на пол и как ра­зи­нул рот, так и остал­ся с ра­зи­ну­тым ртом в про­дол­же­ние не­сколь­ких минут. (7)Оба при­я­те­ля, рас­суж­дав­шие о при­ят­но­стях дру­же­ской жизни, оста­лись не­дви­жи­мы, впе­ряя друг в друга глаза, как те порт­ре­ты, ко­то­рые ве­ша­лись в ста­ри­ну один про­тив дру­го­го по обеим сто­ро­нам зер­ка­ла. (8)На­ко­нец Ма­ни­лов под­нял труб­ку с чу­бу­ком и по­гля­дел снизу ему в лицо, ста­ра­ясь вы­смот­реть, не видно ли какой усмеш­ки на губах его, не по­шу­тил ли он, но ни­че­го не было видно та­ко­го, на­про­тив, лицо даже ка­за­лось сте­пен­нее обык­но­вен­но­го. (9)Потом Ма­ни­лов по­ду­мал, не спя­тил ли его гость не­взна­чай с ума, и со стра­хом по­смот­рел на него при­сталь­но. (10)Но глаза гостя были со­вер­шен­но ясны, не было в них ди­ко­го, бес­по­кой­но­го огня, какой бе­га­ет в гла­зах су­ма­сшед­ше­го че­ло­ве­ка, всё было при­лич­но и в по­ряд­ке. (11)Как ни при­ду­мы­вал Ма­ни­лов, как ему быть и что ему сде­лать, но ни­че­го дру­го­го не мог при­ду­мать, как толь­ко вы­пу­стить изо рта остав­ший­ся дым очень тон­кою струёю.

(12)«Мне ка­жет­ся, вы за­труд­ня­е­тесь?» – за­ме­тил Чи­чи­ков. (13)Ма­ни­лов со­вер­шен­но рас­те­рял­ся. (14)Он чув­ство­вал, что ему нужно что-то сде­лать, пред­ло­жить во­прос, а какой во­прос – чёрт его знает. (15)Кон­чил он на­ко­нец тем, что вы­пу­стил опять дым, но толь­ко уже не ртом, а чрез но­со­вые нозд­ри.

(16)«Итак, если нет пре­пят­ствий, то с богом, можно при­сту­пить к со­вер­ше­нию куп­чей кре­по­сти», – ска­зал Чи­чи­ков. (17)«Как, на мёртвые души куп­чую?» (18)«А, нет! – ска­зал Чи­чи­ков. – (19)Мы на­пи­шем, что они живые, так, как стоит дей­стви­тель­но в ре­виз­ской сказ­ке. (20)Я при­вык ни в чём не от­сту­пать от граж­дан­ских за­ко­нов, хотя за это и по­тер­пел на служ­бе, но уж из­ви­ни­те: обя­зан­ность для меня – дело свя­щен­ное, закон – я немею перед за­ко­ном».

(21)По­след­ние слова по­нра­ви­лись Ма­ни­ло­ву, но в толк са­мо­го дела он всё-таки никак не вник и вме­сто от­ве­та при­нял­ся на­са­сы­вать свой чубук так силь­но, что тот на­ко­нец начал хри­петь, как фагот. (22)Ка­за­лось, как будто он хотел вы­тя­нуть из него мне­ние от­но­си­тель­но та­ко­го не­слы­хан­но­го об­сто­я­тель­ства. (23)Но чубук хри­пел и боль­ше ни­че­го.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Я хотел бы ку­пить кре­стьян…», – ска­зал Чи­чи­ков, за­ик­нул­ся и не кон­чил речи. (2)«Но поз­воль­те спро­сить вас, – ска­зал Ма­ни­лов, – как же: лаете вы ку­пить кре­стьян, с землёю или про­сто на вывод, то есть без земли?» (3)«Нет, я не то, чтобы со­вер­шен­но кре­стьян, – ска­зал Чи­чи­ков, – я желаю иметь мёртвых...»

(4)«Как-с? Из­ви­ни­те… я не­сколь­ко туг на ухо, мне по­слы­ша­лось пре­стран­ное слово...» (5)«Я по­ла­гаю при­об­ресть мёртвых, ко­то­рые, впро­чем, зна­чи­лись бы по ре­ви­зии, как живые», – ска­зал Чи­чи­ков. (6)Ма­ни­лов тут же вы­ро­нил чубук с труб­кою на пол и как ра­зи­нул рот, так и остал­ся с ра­зи­ну­тым ртом в про­дол­же­ние не­сколь­ких минут. (7)Оба при­я­те­ля, рас­суж­дав­шие о при­ят­но­стях дру­же­ской жизни, оста­лись не­дви­жи­мы, впе­ряя друг в друга глаза, как те порт­ре­ты, ко­то­рые ве­ша­лись в ста­ри­ну один про­тив дру­го­го по обеим сто­ро­нам зер­ка­ла. (8)На­ко­нец Ма­ни­лов под­нял труб­ку с чу­бу­ком и по­гля­дел снизу ему в лицо, ста­ра­ясь вы­смот­реть, не видно ли какой усмеш­ки на губах его, не по­шу­тил ли он, но ни­че­го не было видно та­ко­го, на­про­тив, лицо даже ка­за­лось сте­пен­нее обык­но­вен­но­го. (9)Потом Ма­ни­лов по­ду­мал, не спя­тил ли его гость не­взна­чай с ума, и со стра­хом по­смот­рел на него при­сталь­но. (10)Но глаза гостя были со­вер­шен­но ясны, не было в них ди­ко­го, бес­по­кой­но­го огня, какой бе­га­ет в гла­зах су­ма­сшед­ше­го че­ло­ве­ка, всё было при­лич­но и в по­ряд­ке. (11)Как ни при­ду­мы­вал Ма­ни­лов, как ему быть и что ему сде­лать, но ни­че­го дру­го­го не мог при­ду­мать, как толь­ко вы­пу­стить изо рта остав­ший­ся дым очень тон­кою струёю.

(12)«Мне ка­жет­ся, вы за­труд­ня­е­тесь?» – за­ме­тил Чи­чи­ков. (13)Ма­ни­лов со­вер­шен­но рас­те­рял­ся. (14)Он чув­ство­вал, что ему нужно что-то сде­лать, пред­ло­жить во­прос, а какой во­прос – чёрт его знает. (15)Кон­чил он на­ко­нец тем, что вы­пу­стил опять дым, но толь­ко уже не ртом, а чрез но­со­вые нозд­ри.

(16)«Итак, если нет пре­пят­ствий, то с богом, можно при­сту­пить к со­вер­ше­нию куп­чей кре­по­сти», – ска­зал Чи­чи­ков. (17)«Как, на мёртвые души куп­чую?» (18)«А, нет! – ска­зал Чи­чи­ков. – (19)Мы на­пи­шем, что они живые, так, как стоит дей­стви­тель­но в ре­виз­ской сказ­ке. (20)Я при­вык ни в чём не от­сту­пать от граж­дан­ских за­ко­нов, хотя за это и по­тер­пел на служ­бе, но уж из­ви­ни­те: обя­зан­ность для меня – дело свя­щен­ное, закон – я немею перед за­ко­ном».

(21)По­след­ние слова по­нра­ви­лись Ма­ни­ло­ву, но в толк са­мо­го дела он всё-таки никак не вник и вме­сто от­ве­та при­нял­ся на­са­сы­вать свой чубук так силь­но, что тот на­ко­нец начал хри­петь, как фагот. (22)Ка­за­лось, как будто он хотел вы­тя­нуть из него мне­ние от­но­си­тель­но та­ко­го не­слы­хан­но­го об­сто­я­тель­ства. (23)Но чубук хри­пел и боль­ше ни­че­го.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Я хотел бы ку­пить кре­стьян…», – ска­зал Чи­чи­ков, за­ик­нул­ся и не кон­чил речи. (2)«Но поз­воль­те спро­сить вас, – ска­зал Ма­ни­лов, – как же: лаете вы ку­пить кре­стьян, с землёю или про­сто на вывод, то есть без земли?» (3)«Нет, я не то, чтобы со­вер­шен­но кре­стьян, – ска­зал Чи­чи­ков, – я желаю иметь мёртвых...»

(4)«Как-с? Из­ви­ни­те… я не­сколь­ко туг на ухо, мне по­слы­ша­лось пре­стран­ное слово...» (5)«Я по­ла­гаю при­об­ресть мёртвых, ко­то­рые, впро­чем, зна­чи­лись бы по ре­ви­зии, как живые», – ска­зал Чи­чи­ков. (6)Ма­ни­лов тут же вы­ро­нил чубук с труб­кою на пол и как ра­зи­нул рот, так и остал­ся с ра­зи­ну­тым ртом в про­дол­же­ние не­сколь­ких минут. (7)Оба при­я­те­ля, рас­суж­дав­шие о при­ят­но­стях дру­же­ской жизни, оста­лись не­дви­жи­мы, впе­ряя друг в друга глаза, как те порт­ре­ты, ко­то­рые ве­ша­лись в ста­ри­ну один про­тив дру­го­го по обеим сто­ро­нам зер­ка­ла. (8)На­ко­нец Ма­ни­лов под­нял труб­ку с чу­бу­ком и по­гля­дел снизу ему в лицо, ста­ра­ясь вы­смот­реть, не видно ли какой усмеш­ки на губах его, не по­шу­тил ли он, но ни­че­го не было видно та­ко­го, на­про­тив, лицо даже ка­за­лось сте­пен­нее обык­но­вен­но­го. (9)Потом Ма­ни­лов по­ду­мал, не спя­тил ли его гость не­взна­чай с ума, и со стра­хом по­смот­рел на него при­сталь­но. (10)Но глаза гостя были со­вер­шен­но ясны, не было в них ди­ко­го, бес­по­кой­но­го огня, какой бе­га­ет в гла­зах су­ма­сшед­ше­го че­ло­ве­ка, всё было при­лич­но и в по­ряд­ке. (11)Как ни при­ду­мы­вал Ма­ни­лов, как ему быть и что ему сде­лать, но ни­че­го дру­го­го не мог при­ду­мать, как толь­ко вы­пу­стить изо рта остав­ший­ся дым очень тон­кою струёю.

(12)«Мне ка­жет­ся, вы за­труд­ня­е­тесь?» – за­ме­тил Чи­чи­ков. (13)Ма­ни­лов со­вер­шен­но рас­те­рял­ся. (14)Он чув­ство­вал, что ему нужно что-то сде­лать, пред­ло­жить во­прос, а какой во­прос – чёрт его знает. (15)Кон­чил он на­ко­нец тем, что вы­пу­стил опять дым, но толь­ко уже не ртом, а чрез но­со­вые нозд­ри.

(16)«Итак, если нет пре­пят­ствий, то с богом, можно при­сту­пить к со­вер­ше­нию куп­чей кре­по­сти», – ска­зал Чи­чи­ков. (17)«Как, на мёртвые души куп­чую?» (18)«А, нет! – ска­зал Чи­чи­ков. – (19)Мы на­пи­шем, что они живые, так, как стоит дей­стви­тель­но в ре­виз­ской сказ­ке. (20)Я при­вык ни в чём не от­сту­пать от граж­дан­ских за­ко­нов, хотя за это и по­тер­пел на служ­бе, но уж из­ви­ни­те: обя­зан­ность для меня – дело свя­щен­ное, закон – я немею перед за­ко­ном».

(21)По­след­ние слова по­нра­ви­лись Ма­ни­ло­ву, но в толк са­мо­го дела он всё-таки никак не вник и вме­сто от­ве­та при­нял­ся на­са­сы­вать свой чубук так силь­но, что тот на­ко­нец начал хри­петь, как фагот. (22)Ка­за­лось, как будто он хотел вы­тя­нуть из него мне­ние от­но­си­тель­но та­ко­го не­слы­хан­но­го об­сто­я­тель­ства. (23)Но чубук хри­пел и боль­ше ни­че­го.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Я хотел бы ку­пить кре­стьян…», – ска­зал Чи­чи­ков, за­ик­нул­ся и не кон­чил речи. (2)«Но поз­воль­те спро­сить вас, – ска­зал Ма­ни­лов, – как же: лаете вы ку­пить кре­стьян, с землёю или про­сто на вывод, то есть без земли?» (3)«Нет, я не то, чтобы со­вер­шен­но кре­стьян, – ска­зал Чи­чи­ков, – я желаю иметь мёртвых...»

(4)«Как-с? Из­ви­ни­те… я не­сколь­ко туг на ухо, мне по­слы­ша­лось пре­стран­ное слово...» (5)«Я по­ла­гаю при­об­ресть мёртвых, ко­то­рые, впро­чем, зна­чи­лись бы по ре­ви­зии, как живые», – ска­зал Чи­чи­ков. (6)Ма­ни­лов тут же вы­ро­нил чубук с труб­кою на пол и как ра­зи­нул рот, так и остал­ся с ра­зи­ну­тым ртом в про­дол­же­ние не­сколь­ких минут. (7)Оба при­я­те­ля, рас­суж­дав­шие о при­ят­но­стях дру­же­ской жизни, оста­лись не­дви­жи­мы, впе­ряя друг в друга глаза, как те порт­ре­ты, ко­то­рые ве­ша­лись в ста­ри­ну один про­тив дру­го­го по обеим сто­ро­нам зер­ка­ла. (8)На­ко­нец Ма­ни­лов под­нял труб­ку с чу­бу­ком и по­гля­дел снизу ему в лицо, ста­ра­ясь вы­смот­реть, не видно ли какой усмеш­ки на губах его, не по­шу­тил ли он, но ни­че­го не было видно та­ко­го, на­про­тив, лицо даже ка­за­лось сте­пен­нее обык­но­вен­но­го. (9)Потом Ма­ни­лов по­ду­мал, не спя­тил ли его гость не­взна­чай с ума, и со стра­хом по­смот­рел на него при­сталь­но. (10)Но глаза гостя были со­вер­шен­но ясны, не было в них ди­ко­го, бес­по­кой­но­го огня, какой бе­га­ет в гла­зах су­ма­сшед­ше­го че­ло­ве­ка, всё было при­лич­но и в по­ряд­ке. (11)Как ни при­ду­мы­вал Ма­ни­лов, как ему быть и что ему сде­лать, но ни­че­го дру­го­го не мог при­ду­мать, как толь­ко вы­пу­стить изо рта остав­ший­ся дым очень тон­кою струёю.

(12)«Мне ка­жет­ся, вы за­труд­ня­е­тесь?» – за­ме­тил Чи­чи­ков. (13)Ма­ни­лов со­вер­шен­но рас­те­рял­ся. (14)Он чув­ство­вал, что ему нужно что-то сде­лать, пред­ло­жить во­прос, а какой во­прос – чёрт его знает. (15)Кон­чил он на­ко­нец тем, что вы­пу­стил опять дым, но толь­ко уже не ртом, а чрез но­со­вые нозд­ри.

(16)«Итак, если нет пре­пят­ствий, то с богом, можно при­сту­пить к со­вер­ше­нию куп­чей кре­по­сти», – ска­зал Чи­чи­ков. (17)«Как, на мёртвые души куп­чую?» (18)«А, нет! – ска­зал Чи­чи­ков. – (19)Мы на­пи­шем, что они живые, так, как стоит дей­стви­тель­но в ре­виз­ской сказ­ке. (20)Я при­вык ни в чём не от­сту­пать от граж­дан­ских за­ко­нов, хотя за это и по­тер­пел на служ­бе, но уж из­ви­ни­те: обя­зан­ность для меня – дело свя­щен­ное, закон – я немею перед за­ко­ном».

(21)По­след­ние слова по­нра­ви­лись Ма­ни­ло­ву, но в толк са­мо­го дела он всё-таки никак не вник и вме­сто от­ве­та при­нял­ся на­са­сы­вать свой чубук так силь­но, что тот на­ко­нец начал хри­петь, как фагот. (22)Ка­за­лось, как будто он хотел вы­тя­нуть из него мне­ние от­но­си­тель­но та­ко­го не­слы­хан­но­го об­сто­я­тель­ства. (23)Но чубук хри­пел и боль­ше ни­че­го.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Я хотел бы ку­пить кре­стьян…», – ска­зал Чи­чи­ков, за­ик­нул­ся и не кон­чил речи. (2)«Но поз­воль­те спро­сить вас, – ска­зал Ма­ни­лов, – как же: лаете вы ку­пить кре­стьян, с землёю или про­сто на вывод, то есть без земли?» (3)«Нет, я не то, чтобы со­вер­шен­но кре­стьян, – ска­зал Чи­чи­ков, – я желаю иметь мёртвых...»

(4)«Как-с? Из­ви­ни­те… я не­сколь­ко туг на ухо, мне по­слы­ша­лось пре­стран­ное слово...» (5)«Я по­ла­гаю при­об­ресть мёртвых, ко­то­рые, впро­чем, зна­чи­лись бы по ре­ви­зии, как живые», – ска­зал Чи­чи­ков. (6)Ма­ни­лов тут же вы­ро­нил чубук с труб­кою на пол и как ра­зи­нул рот, так и остал­ся с ра­зи­ну­тым ртом в про­дол­же­ние не­сколь­ких минут. (7)Оба при­я­те­ля, рас­суж­дав­шие о при­ят­но­стях дру­же­ской жизни, оста­лись не­дви­жи­мы, впе­ряя друг в друга глаза, как те порт­ре­ты, ко­то­рые ве­ша­лись в ста­ри­ну один про­тив дру­го­го по обеим сто­ро­нам зер­ка­ла. (8)На­ко­нец Ма­ни­лов под­нял труб­ку с чу­бу­ком и по­гля­дел снизу ему в лицо, ста­ра­ясь вы­смот­реть, не видно ли какой усмеш­ки на губах его, не по­шу­тил ли он, но ни­че­го не было видно та­ко­го, на­про­тив, лицо даже ка­за­лось сте­пен­нее обык­но­вен­но­го. (9)Потом Ма­ни­лов по­ду­мал, не спя­тил ли его гость не­взна­чай с ума, и со стра­хом по­смот­рел на него при­сталь­но. (10)Но глаза гостя были со­вер­шен­но ясны, не было в них ди­ко­го, бес­по­кой­но­го огня, какой бе­га­ет в гла­зах су­ма­сшед­ше­го че­ло­ве­ка, всё было при­лич­но и в по­ряд­ке. (11)Как ни при­ду­мы­вал Ма­ни­лов, как ему быть и что ему сде­лать, но ни­че­го дру­го­го не мог при­ду­мать, как толь­ко вы­пу­стить изо рта остав­ший­ся дым очень тон­кою струёю.

(12)«Мне ка­жет­ся, вы за­труд­ня­е­тесь?» – за­ме­тил Чи­чи­ков. (13)Ма­ни­лов со­вер­шен­но рас­те­рял­ся. (14)Он чув­ство­вал, что ему нужно что-то сде­лать, пред­ло­жить во­прос, а какой во­прос – чёрт его знает. (15)Кон­чил он на­ко­нец тем, что вы­пу­стил опять дым, но толь­ко уже не ртом, а чрез но­со­вые нозд­ри.

(16)«Итак, если нет пре­пят­ствий, то с богом, можно при­сту­пить к со­вер­ше­нию куп­чей кре­по­сти», – ска­зал Чи­чи­ков. (17)«Как, на мёртвые души куп­чую?» (18)«А, нет! – ска­зал Чи­чи­ков. – (19)Мы на­пи­шем, что они живые, так, как стоит дей­стви­тель­но в ре­виз­ской сказ­ке. (20)Я при­вык ни в чём не от­сту­пать от граж­дан­ских за­ко­нов, хотя за это и по­тер­пел на служ­бе, но уж из­ви­ни­те: обя­зан­ность для меня – дело свя­щен­ное, закон – я немею перед за­ко­ном».

(21)По­след­ние слова по­нра­ви­лись Ма­ни­ло­ву, но в толк са­мо­го дела он всё-таки никак не вник и вме­сто от­ве­та при­нял­ся на­са­сы­вать свой чубук так силь­но, что тот на­ко­нец начал хри­петь, как фагот. (22)Ка­за­лось, как будто он хотел вы­тя­нуть из него мне­ние от­но­си­тель­но та­ко­го не­слы­хан­но­го об­сто­я­тель­ства. (23)Но чубук хри­пел и боль­ше ни­че­го.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Зна­е­те ли что, гос­по­да! (2)По­ка­мест что, а мы вот как сде­ла­ем: от­пра­вим­тесь-ка все, так как есть, к по­лиц­мей­сте­ру. (3)Он у нас чу­до­тво­рец: ему стоит толь­ко миг­нуть, про­хо­дя мимо рыб­но­го ряда или по­гре­ба, так мы, зна­е­те ли, как за­ку­сим! (4)Да при этой ока­зии и в ви­стиш­ку». (5)По­лиц­мей­стер точно был чу­до­тво­рец: как толь­ко услы­шал он, в чём дело, в ту ж ми­ну­ту клик­нул квар­таль­но­го, бой­ко­го ма­ло­го в ла­ки­ро­ван­ных бот­фор­тах, и, ка­жет­ся, всего два слова шеп­нул ему на ухо да при­ба­вил толь­ко: «по­ни­ма­ешь!», а уж там в дру­гой ком­на­те в про­дол­же­ние того вре­ме­ни, как гости ре­за­ли­ся в вист, по­яви­лись на столе бе­лу­га, осётры, сёмга, икра па­юс­ная, икра све­же­про­соль­ная, селёдки, се­врюж­ки, сыры, копчёные языки и ба­лы­ки.

(6)По­лиц­мей­стер был не­ко­то­рым об­ра­зом отец и бла­го­тво­ри­тель в го­ро­де. (7)Он был среди граж­дан со­вер­шен­но как в род­ной семье, а в лавки и го­сти­ный двор на­ве­ды­вал­ся, как в соб­ствен­ную кла­до­вую.

(8)Во­об­ще, он сидел, как го­во­рит­ся, на своём месте и долж­ность свою по­стиг­нул в со­вер­шен­стве. (9)Труд­но было даже и ре­шить, он ли был со­здан для места или место для него. (10)Дело по­ве­де­но так умно, что он по­лу­чал вдвое боль­ше до­хо­дов про­ти­ву всех своих пред­ше­ствен­ни­ков, а между тем за­слу­жил лю­бовь всего го­ро­да. (11)Купцы пер­вые его очень лю­би­ли, имен­но за то, что не горд. (12)И точно, он кре­стил у них детей, ку­мил­ся с ними и хоть драл под­час с них силь­но, но как-то чрез­вы­чай­но ловко: и по плечу по­треп­лет, и засмеётся, и чаем на­по­ит, по­обе­ща­ет­ся и сам прий­ти по­иг­рать в шашки, рас­спро­сит обо всём: как де­лиш­ки, что и как.

(13)Сло­вом, он успел при­об­ресть со­вер­шен­ную на­род­ность, и мне­ние куп­цов было такое, что Алек­сей Ива­но­вич «хоть оно и возьмёт, но зато уж никак тебя не вы­даст».

(14)За­ме­тив, что за­кус­ка была го­то­ва, по­лиц­мей­стер пред­ло­жил го­стям окон­чить вист после зав­тра­ка, и все пошли в ту ком­на­ту, от­ку­да нёсший­ся запах на­чи­нал при­ят­ным об­ра­зом ще­ко­тать нозд­ри го­стей и куда Со­ба­ке­вич давно за­гля­ды­вал в дверь, на­ме­тив из­да­ли осет­ра, ле­жав­ше­го в сто­рон­ке на боль­шом блюде. (15)Гости, вы­пив­ши по рюмке водки тёмного, олив­ко­во­го цвета, какой бы­ва­ет толь­ко на си­бир­ских про­зрач­ных кам­нях, из ко­то­рых режут на Руси пе­ча­ти, при­сту­пи­ли со всех сто­рон с вил­ка­ми к столу и стали об­на­ру­жи­вать, как го­во­рит­ся, каж­дый свой ха­рак­тер и склон­но­сти, на­ле­гая кто на икру, кто на сёмгу, кто на сыр. (16)Со­ба­ке­вич, оста­вив без вся­ко­го вни­ма­ния все эти ме­ло­чи, при­стро­ил­ся к осет­ру, и, по­ка­мест те пили, раз­го­ва­ри­ва­ли и ели, он в чет­верть часа с не­боль­шим до­е­хал его всего. (17)Когда по­лиц­мей­стер вспом­нил было о нём и, ска­зав­ши: «А ка­ко­во вам, гос­по­да, по­ка­жет­ся вот это про­из­ве­де­нье при­ро­ды?», – подошёл было к нему с вил­кою вме­сте с дру­ги­ми, то уви­дел, что от про­из­ве­де­нья при­ро­ды остал­ся один хвост, а Со­ба­ке­вич при­ши­пил­ся так, как будто и не он, и, по­до­шед­ши к та­рел­ке, ко­то­рая была по­даль­ше про­чих, тыкал вил­кою в какую-то сушёную, ма­лень­кую рыбку.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Зна­е­те ли что, гос­по­да! (2)По­ка­мест что, а мы вот как сде­ла­ем: от­пра­вим­тесь-ка все, так как есть, к по­лиц­мей­сте­ру. (3)Он у нас чу­до­тво­рец: ему стоит толь­ко миг­нуть, про­хо­дя мимо рыб­но­го ряда или по­гре­ба, так мы, зна­е­те ли, как за­ку­сим! (4)Да при этой ока­зии и в ви­стиш­ку». (5)По­лиц­мей­стер точно был чу­до­тво­рец: как толь­ко услы­шал он, в чём дело, в ту ж ми­ну­ту клик­нул квар­таль­но­го, бой­ко­го ма­ло­го в ла­ки­ро­ван­ных бот­фор­тах, и, ка­жет­ся, всего два слова шеп­нул ему на ухо да при­ба­вил толь­ко: «по­ни­ма­ешь!», а уж там в дру­гой ком­на­те в про­дол­же­ние того вре­ме­ни, как гости ре­за­ли­ся в вист, по­яви­лись на столе бе­лу­га, осётры, сёмга, икра па­юс­ная, икра све­же­про­соль­ная, селёдки, се­врюж­ки, сыры, копчёные языки и ба­лы­ки.

(6)По­лиц­мей­стер был не­ко­то­рым об­ра­зом отец и бла­го­тво­ри­тель в го­ро­де. (7)Он был среди граж­дан со­вер­шен­но как в род­ной семье, а в лавки и го­сти­ный двор на­ве­ды­вал­ся, как в соб­ствен­ную кла­до­вую.

(8)Во­об­ще, он сидел, как го­во­рит­ся, на своём месте и долж­ность свою по­стиг­нул в со­вер­шен­стве. (9)Труд­но было даже и ре­шить, он ли был со­здан для места или место для него. (10)Дело по­ве­де­но так умно, что он по­лу­чал вдвое боль­ше до­хо­дов про­ти­ву всех своих пред­ше­ствен­ни­ков, а между тем за­слу­жил лю­бовь всего го­ро­да. (11)Купцы пер­вые его очень лю­би­ли, имен­но за то, что не горд. (12)И точно, он кре­стил у них детей, ку­мил­ся с ними и хоть драл под­час с них силь­но, но как-то чрез­вы­чай­но ловко: и по плечу по­треп­лет, и засмеётся, и чаем на­по­ит, по­обе­ща­ет­ся и сам прий­ти по­иг­рать в шашки, рас­спро­сит обо всём: как де­лиш­ки, что и как.

(13)Сло­вом, он успел при­об­ресть со­вер­шен­ную на­род­ность, и мне­ние куп­цов было такое, что Алек­сей Ива­но­вич «хоть оно и возьмёт, но зато уж никак тебя не вы­даст».

(14)За­ме­тив, что за­кус­ка была го­то­ва, по­лиц­мей­стер пред­ло­жил го­стям окон­чить вист после зав­тра­ка, и все пошли в ту ком­на­ту, от­ку­да нёсший­ся запах на­чи­нал при­ят­ным об­ра­зом ще­ко­тать нозд­ри го­стей и куда Со­ба­ке­вич давно за­гля­ды­вал в дверь, на­ме­тив из­да­ли осет­ра, ле­жав­ше­го в сто­рон­ке на боль­шом блюде. (15)Гости, вы­пив­ши по рюмке водки тёмного, олив­ко­во­го цвета, какой бы­ва­ет толь­ко на си­бир­ских про­зрач­ных кам­нях, из ко­то­рых режут на Руси пе­ча­ти, при­сту­пи­ли со всех сто­рон с вил­ка­ми к столу и стали об­на­ру­жи­вать, как го­во­рит­ся, каж­дый свой ха­рак­тер и склон­но­сти, на­ле­гая кто на икру, кто на сёмгу, кто на сыр. (16)Со­ба­ке­вич, оста­вив без вся­ко­го вни­ма­ния все эти ме­ло­чи, при­стро­ил­ся к осет­ру, и, по­ка­мест те пили, раз­го­ва­ри­ва­ли и ели, он в чет­верть часа с не­боль­шим до­е­хал его всего. (17)Когда по­лиц­мей­стер вспом­нил было о нём и, ска­зав­ши: «А ка­ко­во вам, гос­по­да, по­ка­жет­ся вот это про­из­ве­де­нье при­ро­ды?», – подошёл было к нему с вил­кою вме­сте с дру­ги­ми, то уви­дел, что от про­из­ве­де­нья при­ро­ды остал­ся один хвост, а Со­ба­ке­вич при­ши­пил­ся так, как будто и не он, и, по­до­шед­ши к та­рел­ке, ко­то­рая была по­даль­ше про­чих, тыкал вил­кою в какую-то сушёную, ма­лень­кую рыбку.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Зна­е­те ли что, гос­по­да! (2)По­ка­мест что, а мы вот как сде­ла­ем: от­пра­вим­тесь-ка все, так как есть, к по­лиц­мей­сте­ру. (3)Он у нас чу­до­тво­рец: ему стоит толь­ко миг­нуть, про­хо­дя мимо рыб­но­го ряда или по­гре­ба, так мы, зна­е­те ли, как за­ку­сим! (4)Да при этой ока­зии и в ви­стиш­ку». (5)По­лиц­мей­стер точно был чу­до­тво­рец: как толь­ко услы­шал он, в чём дело, в ту ж ми­ну­ту клик­нул квар­таль­но­го, бой­ко­го ма­ло­го в ла­ки­ро­ван­ных бот­фор­тах, и, ка­жет­ся, всего два слова шеп­нул ему на ухо да при­ба­вил толь­ко: «по­ни­ма­ешь!», а уж там в дру­гой ком­на­те в про­дол­же­ние того вре­ме­ни, как гости ре­за­ли­ся в вист, по­яви­лись на столе бе­лу­га, осётры, сёмга, икра па­юс­ная, икра све­же­про­соль­ная, селёдки, се­врюж­ки, сыры, копчёные языки и ба­лы­ки.

(6)По­лиц­мей­стер был не­ко­то­рым об­ра­зом отец и бла­го­тво­ри­тель в го­ро­де. (7)Он был среди граж­дан со­вер­шен­но как в род­ной семье, а в лавки и го­сти­ный двор на­ве­ды­вал­ся, как в соб­ствен­ную кла­до­вую.

(8)Во­об­ще, он сидел, как го­во­рит­ся, на своём месте и долж­ность свою по­стиг­нул в со­вер­шен­стве. (9)Труд­но было даже и ре­шить, он ли был со­здан для места или место для него. (10)Дело по­ве­де­но так умно, что он по­лу­чал вдвое боль­ше до­хо­дов про­ти­ву всех своих пред­ше­ствен­ни­ков, а между тем за­слу­жил лю­бовь всего го­ро­да. (11)Купцы пер­вые его очень лю­би­ли, имен­но за то, что не горд. (12)И точно, он кре­стил у них детей, ку­мил­ся с ними и хоть драл под­час с них силь­но, но как-то чрез­вы­чай­но ловко: и по плечу по­треп­лет, и засмеётся, и чаем на­по­ит, по­обе­ща­ет­ся и сам прий­ти по­иг­рать в шашки, рас­спро­сит обо всём: как де­лиш­ки, что и как.

(13)Сло­вом, он успел при­об­ресть со­вер­шен­ную на­род­ность, и мне­ние куп­цов было такое, что Алек­сей Ива­но­вич «хоть оно и возьмёт, но зато уж никак тебя не вы­даст».

(14)За­ме­тив, что за­кус­ка была го­то­ва, по­лиц­мей­стер пред­ло­жил го­стям окон­чить вист после зав­тра­ка, и все пошли в ту ком­на­ту, от­ку­да нёсший­ся запах на­чи­нал при­ят­ным об­ра­зом ще­ко­тать нозд­ри го­стей и куда Со­ба­ке­вич давно за­гля­ды­вал в дверь, на­ме­тив из­да­ли осет­ра, ле­жав­ше­го в сто­рон­ке на боль­шом блюде. (15)Гости, вы­пив­ши по рюмке водки тёмного, олив­ко­во­го цвета, какой бы­ва­ет толь­ко на си­бир­ских про­зрач­ных кам­нях, из ко­то­рых режут на Руси пе­ча­ти, при­сту­пи­ли со всех сто­рон с вил­ка­ми к столу и стали об­на­ру­жи­вать, как го­во­рит­ся, каж­дый свой ха­рак­тер и склон­но­сти, на­ле­гая кто на икру, кто на сёмгу, кто на сыр. (16)Со­ба­ке­вич, оста­вив без вся­ко­го вни­ма­ния все эти ме­ло­чи, при­стро­ил­ся к осет­ру, и, по­ка­мест те пили, раз­го­ва­ри­ва­ли и ели, он в чет­верть часа с не­боль­шим до­е­хал его всего. (17)Когда по­лиц­мей­стер вспом­нил было о нём и, ска­зав­ши: «А ка­ко­во вам, гос­по­да, по­ка­жет­ся вот это про­из­ве­де­нье при­ро­ды?», – подошёл было к нему с вил­кою вме­сте с дру­ги­ми, то уви­дел, что от про­из­ве­де­нья при­ро­ды остал­ся один хвост, а Со­ба­ке­вич при­ши­пил­ся так, как будто и не он, и, по­до­шед­ши к та­рел­ке, ко­то­рая была по­даль­ше про­чих, тыкал вил­кою в какую-то сушёную, ма­лень­кую рыбку.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Зна­е­те ли что, гос­по­да! (2)По­ка­мест что, а мы вот как сде­ла­ем: от­пра­вим­тесь-ка все, так как есть, к по­лиц­мей­сте­ру. (3)Он у нас чу­до­тво­рец: ему стоит толь­ко миг­нуть, про­хо­дя мимо рыб­но­го ряда или по­гре­ба, так мы, зна­е­те ли, как за­ку­сим! (4)Да при этой ока­зии и в ви­стиш­ку». (5)По­лиц­мей­стер точно был чу­до­тво­рец: как толь­ко услы­шал он, в чём дело, в ту ж ми­ну­ту клик­нул квар­таль­но­го, бой­ко­го ма­ло­го в ла­ки­ро­ван­ных бот­фор­тах, и, ка­жет­ся, всего два слова шеп­нул ему на ухо да при­ба­вил толь­ко: «по­ни­ма­ешь!», а уж там в дру­гой ком­на­те в про­дол­же­ние того вре­ме­ни, как гости ре­за­ли­ся в вист, по­яви­лись на столе бе­лу­га, осётры, сёмга, икра па­юс­ная, икра све­же­про­соль­ная, селёдки, се­врюж­ки, сыры, копчёные языки и ба­лы­ки.

(6)По­лиц­мей­стер был не­ко­то­рым об­ра­зом отец и бла­го­тво­ри­тель в го­ро­де. (7)Он был среди граж­дан со­вер­шен­но как в род­ной семье, а в лавки и го­сти­ный двор на­ве­ды­вал­ся, как в соб­ствен­ную кла­до­вую.

(8)Во­об­ще, он сидел, как го­во­рит­ся, на своём месте и долж­ность свою по­стиг­нул в со­вер­шен­стве. (9)Труд­но было даже и ре­шить, он ли был со­здан для места или место для него. (10)Дело по­ве­де­но так умно, что он по­лу­чал вдвое боль­ше до­хо­дов про­ти­ву всех своих пред­ше­ствен­ни­ков, а между тем за­слу­жил лю­бовь всего го­ро­да. (11)Купцы пер­вые его очень лю­би­ли, имен­но за то, что не горд. (12)И точно, он кре­стил у них детей, ку­мил­ся с ними и хоть драл под­час с них силь­но, но как-то чрез­вы­чай­но ловко: и по плечу по­треп­лет, и засмеётся, и чаем на­по­ит, по­обе­ща­ет­ся и сам прий­ти по­иг­рать в шашки, рас­спро­сит обо всём: как де­лиш­ки, что и как.

(13)Сло­вом, он успел при­об­ресть со­вер­шен­ную на­род­ность, и мне­ние куп­цов было такое, что Алек­сей Ива­но­вич «хоть оно и возьмёт, но зато уж никак тебя не вы­даст».

(14)За­ме­тив, что за­кус­ка была го­то­ва, по­лиц­мей­стер пред­ло­жил го­стям окон­чить вист после зав­тра­ка, и все пошли в ту ком­на­ту, от­ку­да нёсший­ся запах на­чи­нал при­ят­ным об­ра­зом ще­ко­тать нозд­ри го­стей и куда Со­ба­ке­вич давно за­гля­ды­вал в дверь, на­ме­тив из­да­ли осет­ра, ле­жав­ше­го в сто­рон­ке на боль­шом блюде. (15)Гости, вы­пив­ши по рюмке водки тёмного, олив­ко­во­го цвета, какой бы­ва­ет толь­ко на си­бир­ских про­зрач­ных кам­нях, из ко­то­рых режут на Руси пе­ча­ти, при­сту­пи­ли со всех сто­рон с вил­ка­ми к столу и стали об­на­ру­жи­вать, как го­во­рит­ся, каж­дый свой ха­рак­тер и склон­но­сти, на­ле­гая кто на икру, кто на сёмгу, кто на сыр. (16)Со­ба­ке­вич, оста­вив без вся­ко­го вни­ма­ния все эти ме­ло­чи, при­стро­ил­ся к осет­ру, и, по­ка­мест те пили, раз­го­ва­ри­ва­ли и ели, он в чет­верть часа с не­боль­шим до­е­хал его всего. (17)Когда по­лиц­мей­стер вспом­нил было о нём и, ска­зав­ши: «А ка­ко­во вам, гос­по­да, по­ка­жет­ся вот это про­из­ве­де­нье при­ро­ды?», – подошёл было к нему с вил­кою вме­сте с дру­ги­ми, то уви­дел, что от про­из­ве­де­нья при­ро­ды остал­ся один хвост, а Со­ба­ке­вич при­ши­пил­ся так, как будто и не он, и, по­до­шед­ши к та­рел­ке, ко­то­рая была по­даль­ше про­чих, тыкал вил­кою в какую-то сушёную, ма­лень­кую рыбку.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Зна­е­те ли что, гос­по­да! (2)По­ка­мест что, а мы вот как сде­ла­ем: от­пра­вим­тесь-ка все, так как есть, к по­лиц­мей­сте­ру. (3)Он у нас чу­до­тво­рец: ему стоит толь­ко миг­нуть, про­хо­дя мимо рыб­но­го ряда или по­гре­ба, так мы, зна­е­те ли, как за­ку­сим! (4)Да при этой ока­зии и в ви­стиш­ку». (5)По­лиц­мей­стер точно был чу­до­тво­рец: как толь­ко услы­шал он, в чём дело, в ту ж ми­ну­ту клик­нул квар­таль­но­го, бой­ко­го ма­ло­го в ла­ки­ро­ван­ных бот­фор­тах, и, ка­жет­ся, всего два слова шеп­нул ему на ухо да при­ба­вил толь­ко: «по­ни­ма­ешь!», а уж там в дру­гой ком­на­те в про­дол­же­ние того вре­ме­ни, как гости ре­за­ли­ся в вист, по­яви­лись на столе бе­лу­га, осётры, сёмга, икра па­юс­ная, икра све­же­про­соль­ная, селёдки, се­врюж­ки, сыры, копчёные языки и ба­лы­ки.

(6)По­лиц­мей­стер был не­ко­то­рым об­ра­зом отец и бла­го­тво­ри­тель в го­ро­де. (7)Он был среди граж­дан со­вер­шен­но как в род­ной семье, а в лавки и го­сти­ный двор на­ве­ды­вал­ся, как в соб­ствен­ную кла­до­вую.

(8)Во­об­ще, он сидел, как го­во­рит­ся, на своём месте и долж­ность свою по­стиг­нул в со­вер­шен­стве. (9)Труд­но было даже и ре­шить, он ли был со­здан для места или место для него. (10)Дело по­ве­де­но так умно, что он по­лу­чал вдвое боль­ше до­хо­дов про­ти­ву всех своих пред­ше­ствен­ни­ков, а между тем за­слу­жил лю­бовь всего го­ро­да. (11)Купцы пер­вые его очень лю­би­ли, имен­но за то, что не горд. (12)И точно, он кре­стил у них детей, ку­мил­ся с ними и хоть драл под­час с них силь­но, но как-то чрез­вы­чай­но ловко: и по плечу по­треп­лет, и засмеётся, и чаем на­по­ит, по­обе­ща­ет­ся и сам прий­ти по­иг­рать в шашки, рас­спро­сит обо всём: как де­лиш­ки, что и как.

(13)Сло­вом, он успел при­об­ресть со­вер­шен­ную на­род­ность, и мне­ние куп­цов было такое, что Алек­сей Ива­но­вич «хоть оно и возьмёт, но зато уж никак тебя не вы­даст».

(14)За­ме­тив, что за­кус­ка была го­то­ва, по­лиц­мей­стер пред­ло­жил го­стям окон­чить вист после зав­тра­ка, и все пошли в ту ком­на­ту, от­ку­да нёсший­ся запах на­чи­нал при­ят­ным об­ра­зом ще­ко­тать нозд­ри го­стей и куда Со­ба­ке­вич давно за­гля­ды­вал в дверь, на­ме­тив из­да­ли осет­ра, ле­жав­ше­го в сто­рон­ке на боль­шом блюде. (15)Гости, вы­пив­ши по рюмке водки тёмного, олив­ко­во­го цвета, какой бы­ва­ет толь­ко на си­бир­ских про­зрач­ных кам­нях, из ко­то­рых режут на Руси пе­ча­ти, при­сту­пи­ли со всех сто­рон с вил­ка­ми к столу и стали об­на­ру­жи­вать, как го­во­рит­ся, каж­дый свой ха­рак­тер и склон­но­сти, на­ле­гая кто на икру, кто на сёмгу, кто на сыр. (16)Со­ба­ке­вич, оста­вив без вся­ко­го вни­ма­ния все эти ме­ло­чи, при­стро­ил­ся к осет­ру, и, по­ка­мест те пили, раз­го­ва­ри­ва­ли и ели, он в чет­верть часа с не­боль­шим до­е­хал его всего. (17)Когда по­лиц­мей­стер вспом­нил было о нём и, ска­зав­ши: «А ка­ко­во вам, гос­по­да, по­ка­жет­ся вот это про­из­ве­де­нье при­ро­ды?», – подошёл было к нему с вил­кою вме­сте с дру­ги­ми, то уви­дел, что от про­из­ве­де­нья при­ро­ды остал­ся один хвост, а Со­ба­ке­вич при­ши­пил­ся так, как будто и не он, и, по­до­шед­ши к та­рел­ке, ко­то­рая была по­даль­ше про­чих, тыкал вил­кою в какую-то сушёную, ма­лень­кую рыбку.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Зна­е­те ли что, гос­по­да! (2)По­ка­мест что, а мы вот как сде­ла­ем: от­пра­вим­тесь-ка все, так как есть, к по­лиц­мей­сте­ру. (3)Он у нас чу­до­тво­рец: ему стоит толь­ко миг­нуть, про­хо­дя мимо рыб­но­го ряда или по­гре­ба, так мы, зна­е­те ли, как за­ку­сим! (4)Да при этой ока­зии и в ви­стиш­ку». (5)По­лиц­мей­стер точно был чу­до­тво­рец: как толь­ко услы­шал он, в чём дело, в ту ж ми­ну­ту клик­нул квар­таль­но­го, бой­ко­го ма­ло­го в ла­ки­ро­ван­ных бот­фор­тах, и, ка­жет­ся, всего два слова шеп­нул ему на ухо да при­ба­вил толь­ко: «по­ни­ма­ешь!», а уж там в дру­гой ком­на­те в про­дол­же­ние того вре­ме­ни, как гости ре­за­ли­ся в вист, по­яви­лись на столе бе­лу­га, осётры, сёмга, икра па­юс­ная, икра све­же­про­соль­ная, селёдки, се­врюж­ки, сыры, копчёные языки и ба­лы­ки.

(6)По­лиц­мей­стер был не­ко­то­рым об­ра­зом отец и бла­го­тво­ри­тель в го­ро­де. (7)Он был среди граж­дан со­вер­шен­но как в род­ной семье, а в лавки и го­сти­ный двор на­ве­ды­вал­ся, как в соб­ствен­ную кла­до­вую.

(8)Во­об­ще, он сидел, как го­во­рит­ся, на своём месте и долж­ность свою по­стиг­нул в со­вер­шен­стве. (9)Труд­но было даже и ре­шить, он ли был со­здан для места или место для него. (10)Дело по­ве­де­но так умно, что он по­лу­чал вдвое боль­ше до­хо­дов про­ти­ву всех своих пред­ше­ствен­ни­ков, а между тем за­слу­жил лю­бовь всего го­ро­да. (11)Купцы пер­вые его очень лю­би­ли, имен­но за то, что не горд. (12)И точно, он кре­стил у них детей, ку­мил­ся с ними и хоть драл под­час с них силь­но, но как-то чрез­вы­чай­но ловко: и по плечу по­треп­лет, и засмеётся, и чаем на­по­ит, по­обе­ща­ет­ся и сам прий­ти по­иг­рать в шашки, рас­спро­сит обо всём: как де­лиш­ки, что и как.

(13)Сло­вом, он успел при­об­ресть со­вер­шен­ную на­род­ность, и мне­ние куп­цов было такое, что Алек­сей Ива­но­вич «хоть оно и возьмёт, но зато уж никак тебя не вы­даст».

(14)За­ме­тив, что за­кус­ка была го­то­ва, по­лиц­мей­стер пред­ло­жил го­стям окон­чить вист после зав­тра­ка, и все пошли в ту ком­на­ту, от­ку­да нёсший­ся запах на­чи­нал при­ят­ным об­ра­зом ще­ко­тать нозд­ри го­стей и куда Со­ба­ке­вич давно за­гля­ды­вал в дверь, на­ме­тив из­да­ли осет­ра, ле­жав­ше­го в сто­рон­ке на боль­шом блюде. (15)Гости, вы­пив­ши по рюмке водки тёмного, олив­ко­во­го цвета, какой бы­ва­ет толь­ко на си­бир­ских про­зрач­ных кам­нях, из ко­то­рых режут на Руси пе­ча­ти, при­сту­пи­ли со всех сто­рон с вил­ка­ми к столу и стали об­на­ру­жи­вать, как го­во­рит­ся, каж­дый свой ха­рак­тер и склон­но­сти, на­ле­гая кто на икру, кто на сёмгу, кто на сыр. (16)Со­ба­ке­вич, оста­вив без вся­ко­го вни­ма­ния все эти ме­ло­чи, при­стро­ил­ся к осет­ру, и, по­ка­мест те пили, раз­го­ва­ри­ва­ли и ели, он в чет­верть часа с не­боль­шим до­е­хал его всего. (17)Когда по­лиц­мей­стер вспом­нил было о нём и, ска­зав­ши: «А ка­ко­во вам, гос­по­да, по­ка­жет­ся вот это про­из­ве­де­нье при­ро­ды?», – подошёл было к нему с вил­кою вме­сте с дру­ги­ми, то уви­дел, что от про­из­ве­де­нья при­ро­ды остал­ся один хвост, а Со­ба­ке­вич при­ши­пил­ся так, как будто и не он, и, по­до­шед­ши к та­рел­ке, ко­то­рая была по­даль­ше про­чих, тыкал вил­кою в какую-то сушёную, ма­лень­кую рыбку.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Зна­е­те ли что, гос­по­да! (2)По­ка­мест что, а мы вот как сде­ла­ем: от­пра­вим­тесь-ка все, так как есть, к по­лиц­мей­сте­ру. (3)Он у нас чу­до­тво­рец: ему стоит толь­ко миг­нуть, про­хо­дя мимо рыб­но­го ряда или по­гре­ба, так мы, зна­е­те ли, как за­ку­сим! (4)Да при этой ока­зии и в ви­стиш­ку». (5)По­лиц­мей­стер точно был чу­до­тво­рец: как толь­ко услы­шал он, в чём дело, в ту ж ми­ну­ту клик­нул квар­таль­но­го, бой­ко­го ма­ло­го в ла­ки­ро­ван­ных бот­фор­тах, и, ка­жет­ся, всего два слова шеп­нул ему на ухо да при­ба­вил толь­ко: «по­ни­ма­ешь!», а уж там в дру­гой ком­на­те в про­дол­же­ние того вре­ме­ни, как гости ре­за­ли­ся в вист, по­яви­лись на столе бе­лу­га, осётры, сёмга, икра па­юс­ная, икра све­же­про­соль­ная, селёдки, се­врюж­ки, сыры, копчёные языки и ба­лы­ки.

(6)По­лиц­мей­стер был не­ко­то­рым об­ра­зом отец и бла­го­тво­ри­тель в го­ро­де. (7)Он был среди граж­дан со­вер­шен­но как в род­ной семье, а в лавки и го­сти­ный двор на­ве­ды­вал­ся, как в соб­ствен­ную кла­до­вую.

(8)Во­об­ще, он сидел, как го­во­рит­ся, на своём месте и долж­ность свою по­стиг­нул в со­вер­шен­стве. (9)Труд­но было даже и ре­шить, он ли был со­здан для места или место для него. (10)Дело по­ве­де­но так умно, что он по­лу­чал вдвое боль­ше до­хо­дов про­ти­ву всех своих пред­ше­ствен­ни­ков, а между тем за­слу­жил лю­бовь всего го­ро­да. (11)Купцы пер­вые его очень лю­би­ли, имен­но за то, что не горд. (12)И точно, он кре­стил у них детей, ку­мил­ся с ними и хоть драл под­час с них силь­но, но как-то чрез­вы­чай­но ловко: и по плечу по­треп­лет, и засмеётся, и чаем на­по­ит, по­обе­ща­ет­ся и сам прий­ти по­иг­рать в шашки, рас­спро­сит обо всём: как де­лиш­ки, что и как.

(13)Сло­вом, он успел при­об­ресть со­вер­шен­ную на­род­ность, и мне­ние куп­цов было такое, что Алек­сей Ива­но­вич «хоть оно и возьмёт, но зато уж никак тебя не вы­даст».

(14)За­ме­тив, что за­кус­ка была го­то­ва, по­лиц­мей­стер пред­ло­жил го­стям окон­чить вист после зав­тра­ка, и все пошли в ту ком­на­ту, от­ку­да нёсший­ся запах на­чи­нал при­ят­ным об­ра­зом ще­ко­тать нозд­ри го­стей и куда Со­ба­ке­вич давно за­гля­ды­вал в дверь, на­ме­тив из­да­ли осет­ра, ле­жав­ше­го в сто­рон­ке на боль­шом блюде. (15)Гости, вы­пив­ши по рюмке водки тёмного, олив­ко­во­го цвета, какой бы­ва­ет толь­ко на си­бир­ских про­зрач­ных кам­нях, из ко­то­рых режут на Руси пе­ча­ти, при­сту­пи­ли со всех сто­рон с вил­ка­ми к столу и стали об­на­ру­жи­вать, как го­во­рит­ся, каж­дый свой ха­рак­тер и склон­но­сти, на­ле­гая кто на икру, кто на сёмгу, кто на сыр. (16)Со­ба­ке­вич, оста­вив без вся­ко­го вни­ма­ния все эти ме­ло­чи, при­стро­ил­ся к осет­ру, и, по­ка­мест те пили, раз­го­ва­ри­ва­ли и ели, он в чет­верть часа с не­боль­шим до­е­хал его всего. (17)Когда по­лиц­мей­стер вспом­нил было о нём и, ска­зав­ши: «А ка­ко­во вам, гос­по­да, по­ка­жет­ся вот это про­из­ве­де­нье при­ро­ды?», – подошёл было к нему с вил­кою вме­сте с дру­ги­ми, то уви­дел, что от про­из­ве­де­нья при­ро­ды остал­ся один хвост, а Со­ба­ке­вич при­ши­пил­ся так, как будто и не он, и, по­до­шед­ши к та­рел­ке, ко­то­рая была по­даль­ше про­чих, тыкал вил­кою в какую-то сушёную, ма­лень­кую рыбку.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Зна­е­те ли что, гос­по­да! (2)По­ка­мест что, а мы вот как сде­ла­ем: от­пра­вим­тесь-ка все, так как есть, к по­лиц­мей­сте­ру. (3)Он у нас чу­до­тво­рец: ему стоит толь­ко миг­нуть, про­хо­дя мимо рыб­но­го ряда или по­гре­ба, так мы, зна­е­те ли, как за­ку­сим! (4)Да при этой ока­зии и в ви­стиш­ку». (5)По­лиц­мей­стер точно был чу­до­тво­рец: как толь­ко услы­шал он, в чём дело, в ту ж ми­ну­ту клик­нул квар­таль­но­го, бой­ко­го ма­ло­го в ла­ки­ро­ван­ных бот­фор­тах, и, ка­жет­ся, всего два слова шеп­нул ему на ухо да при­ба­вил толь­ко: «по­ни­ма­ешь!», а уж там в дру­гой ком­на­те в про­дол­же­ние того вре­ме­ни, как гости ре­за­ли­ся в вист, по­яви­лись на столе бе­лу­га, осётры, сёмга, икра па­юс­ная, икра све­же­про­соль­ная, селёдки, се­врюж­ки, сыры, копчёные языки и ба­лы­ки.

(6)По­лиц­мей­стер был не­ко­то­рым об­ра­зом отец и бла­го­тво­ри­тель в го­ро­де. (7)Он был среди граж­дан со­вер­шен­но как в род­ной семье, а в лавки и го­сти­ный двор на­ве­ды­вал­ся, как в соб­ствен­ную кла­до­вую.

(8)Во­об­ще, он сидел, как го­во­рит­ся, на своём месте и долж­ность свою по­стиг­нул в со­вер­шен­стве. (9)Труд­но было даже и ре­шить, он ли был со­здан для места или место для него. (10)Дело по­ве­де­но так умно, что он по­лу­чал вдвое боль­ше до­хо­дов про­ти­ву всех своих пред­ше­ствен­ни­ков, а между тем за­слу­жил лю­бовь всего го­ро­да. (11)Купцы пер­вые его очень лю­би­ли, имен­но за то, что не горд. (12)И точно, он кре­стил у них детей, ку­мил­ся с ними и хоть драл под­час с них силь­но, но как-то чрез­вы­чай­но ловко: и по плечу по­треп­лет, и засмеётся, и чаем на­по­ит, по­обе­ща­ет­ся и сам прий­ти по­иг­рать в шашки, рас­спро­сит обо всём: как де­лиш­ки, что и как.

(13)Сло­вом, он успел при­об­ресть со­вер­шен­ную на­род­ность, и мне­ние куп­цов было такое, что Алек­сей Ива­но­вич «хоть оно и возьмёт, но зато уж никак тебя не вы­даст».

(14)За­ме­тив, что за­кус­ка была го­то­ва, по­лиц­мей­стер пред­ло­жил го­стям окон­чить вист после зав­тра­ка, и все пошли в ту ком­на­ту, от­ку­да нёсший­ся запах на­чи­нал при­ят­ным об­ра­зом ще­ко­тать нозд­ри го­стей и куда Со­ба­ке­вич давно за­гля­ды­вал в дверь, на­ме­тив из­да­ли осет­ра, ле­жав­ше­го в сто­рон­ке на боль­шом блюде. (15)Гости, вы­пив­ши по рюмке водки тёмного, олив­ко­во­го цвета, какой бы­ва­ет толь­ко на си­бир­ских про­зрач­ных кам­нях, из ко­то­рых режут на Руси пе­ча­ти, при­сту­пи­ли со всех сто­рон с вил­ка­ми к столу и стали об­на­ру­жи­вать, как го­во­рит­ся, каж­дый свой ха­рак­тер и склон­но­сти, на­ле­гая кто на икру, кто на сёмгу, кто на сыр. (16)Со­ба­ке­вич, оста­вив без вся­ко­го вни­ма­ния все эти ме­ло­чи, при­стро­ил­ся к осет­ру, и, по­ка­мест те пили, раз­го­ва­ри­ва­ли и ели, он в чет­верть часа с не­боль­шим до­е­хал его всего. (17)Когда по­лиц­мей­стер вспом­нил было о нём и, ска­зав­ши: «А ка­ко­во вам, гос­по­да, по­ка­жет­ся вот это про­из­ве­де­нье при­ро­ды?», – подошёл было к нему с вил­кою вме­сте с дру­ги­ми, то уви­дел, что от про­из­ве­де­нья при­ро­ды остал­ся один хвост, а Со­ба­ке­вич при­ши­пил­ся так, как будто и не он, и, по­до­шед­ши к та­рел­ке, ко­то­рая была по­даль­ше про­чих, тыкал вил­кою в какую-то сушёную, ма­лень­кую рыбку.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)Чи­чи­ков ни­ко­гда не чув­ство­вал себя в таком весёлом рас­по­ло­же­нии духа, во­об­ра­жал себя уже на­сто­я­щим хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (2)Про­ку­рор­ский кучер, как ока­за­лось в до­ро­ге, был малый опыт­ный, по­то­му что пра­вил одной толь­ко рукой, а дру­гою, за­су­нув её назад, при­дер­жи­вал ба­ри­на. (3)Таким об­ра­зом уже на про­ку­рор­ских дрож­ках до­е­хал он к себе в го­сти­ни­цу, где долго ещё у него вер­тел­ся на языке вся­кий вздор: бе­ло­ку­рая не­ве­ста с ру­мян­цем и ямоч­кой на пра­вой щеке, хер­сон­ские де­рев­ни, ка­пи­та­лы. (4)Се­ли­фа­ну даже были даны кое-какие хо­зяй­ствен­ные при­ка­за­ния со­брать всех вновь пе­ре­се­лив­ших­ся му­жи­ков, чтобы сде­лать всем лично по­го­лов­ную пе­ре­клич­ку. (5)Се­ли­фан молча слу­шал очень долго и потом вышел из ком­на­ты, ска­зав­ши Пет­руш­ке: (6)«Сту­пай раз­де­вать ба­ри­на!» (7)Пет­руш­ка при­нял­ся сни­мать с него са­по­ги и чуть не ста­щил вме­сте с ними на пол и са­мо­го ба­ри­на. (8)Но на­ко­нец са­по­ги были сняты, барин раз­дел­ся как сле­ду­ет и, по­во­ро­чав­шись не­сколь­ко вре­ме­ни на по­сте­ли, ко­то­рая скри­пе­ла не­ми­ло­серд­но, за­снул ре­ши­тель­но хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (9)А Пет­руш­ка вынес на ко­ри­дор пан­та­ло­ны и фрак брус­нич­но­го цвета с ис­крой, ко­то­рый, рас­то­пы­рив­ши на де­ре­вян­ную ве­шал­ку, начал бить хлы­стом и щёткой, на­пу­стив­ши пыли на весь ко­ри­дор. (10)Го­то­вясь уже снять их, он взгля­нул с га­ле­реи вниз и уви­дел Се­ли­фа­на, воз­вра­щав­ше­го­ся с ко­нюш­ни. (11)Они встре­ти­лись взгля­да­ми и чутьём по­ня­ли друг друга: барин-де за­ва­лил­ся спать, можно и за­гля­нуть кое-куда. (12)Тот же час, от­нес­ши в ком­на­ту фрак и пан­та­ло­ны, Пет­руш­ка сошёл вниз, и оба пошли вме­сте, не го­во­ря друг другу ни­че­го о цели пу­те­ше­ствия и ба­ла­гу­ря до­ро­гою о чём-то по­сто­рон­нем. (13)Про­гул­ку сде­ла­ли они недалёкую: имен­но пе­ре­шли толь­ко на дру­гую сто­ро­ну улицы, к дому, быв­ше­му на­су­про­тив го­сти­ни­цы, и вошли в ни­зень­кую стек­лян­ную за­коп­тив­шу­ю­ся дверь, при­во­див­шую в под­вал, где уже си­де­ло за де­ре­вян­ны­ми сто­ла­ми много вся­ких: и брив­ших, и не брив­ших бо­ро­ды, и в на­голь­ных ту­лу­пах, и про­сто в ру­ба­хе, а кое-кто и во фри­зо­вой ши­не­ли. (14)Что де­ла­ли там Пет­руш­ка с Се­ли­фа­ном, бог их ве­да­ет, но вышли они от­ту­да через час, взяв­шись за руки, со­хра­няя со­вер­шен­ное мол­ча­ние, ока­зы­вая друг другу боль­шое вни­ма­ние и предо­сте­ре­гая вза­им­но от вся­ких углов. (15)Рука в руку, не вы­пус­кая друг друга, они целые чет­верть часа взби­ра­лись на лест­ни­цу, на­ко­нец одо­ле­ли её и взо­шли. (16)Пет­руш­ка оста­но­вил­ся с ми­ну­ту перед ни­зень­кою своею кро­ва­тью, при­ду­мы­вая, как бы лечь по­при­лич­нее, и лёг со­вер­шен­но поперёк, так что ноги его упи­ра­лись в пол. (17)Се­ли­фан лёг и сам на той же кро­ва­ти, по­ме­стив го­ло­ву у Пет­руш­ки на брюхе и по­за­быв о том, что ему сле­до­ва­ло спать вовсе не здесь, а, может быть, в люд­ской, если не в ко­нюш­не, близ ло­ша­дей. (18)Оба за­сну­ли в ту же ми­ну­ту, под­няв­ши храп не­слы­хан­ной гу­сто­ты, на ко­то­рый барин из дру­гой ком­на­ты от­ве­чал тон­ким, но­со­вым сви­стом. (19)Скоро вслед за ними всё уго­мо­ни­лось, и го­сти­ни­ца объ­ялась не­про­буд­ным сном. (20)Толь­ко в одном око­шеч­ке виден ещё был свет, где жил какой-то при­е­хав­ший из Ря­за­ни по­ру­чик, боль­шой, по-ви­ди­мо­му, охот­ник до сапог, по­то­му что за­ка­зал уже че­ты­ре пары и бес­пре­стан­но при­ме­ри­вал пятую. (21)Не­сколь­ко раз под­хо­дил он к по­сте­ли с тем, чтобы их ски­нуть и лечь, но никак не мог: са­по­ги, точно, были хо­ро­шо сшиты, и долго ещё под­ни­мал он ногу и об­смат­ри­вал бойко и на диво ста­чан­ный каб­лук.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)Чи­чи­ков ни­ко­гда не чув­ство­вал себя в таком весёлом рас­по­ло­же­нии духа, во­об­ра­жал себя уже на­сто­я­щим хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (2)Про­ку­рор­ский кучер, как ока­за­лось в до­ро­ге, был малый опыт­ный, по­то­му что пра­вил одной толь­ко рукой, а дру­гою, за­су­нув её назад, при­дер­жи­вал ба­ри­на. (3)Таким об­ра­зом уже на про­ку­рор­ских дрож­ках до­е­хал он к себе в го­сти­ни­цу, где долго ещё у него вер­тел­ся на языке вся­кий вздор: бе­ло­ку­рая не­ве­ста с ру­мян­цем и ямоч­кой на пра­вой щеке, хер­сон­ские де­рев­ни, ка­пи­та­лы. (4)Се­ли­фа­ну даже были даны кое-какие хо­зяй­ствен­ные при­ка­за­ния со­брать всех вновь пе­ре­се­лив­ших­ся му­жи­ков, чтобы сде­лать всем лично по­го­лов­ную пе­ре­клич­ку. (5)Се­ли­фан молча слу­шал очень долго и потом вышел из ком­на­ты, ска­зав­ши Пет­руш­ке: (6)«Сту­пай раз­де­вать ба­ри­на!» (7)Пет­руш­ка при­нял­ся сни­мать с него са­по­ги и чуть не ста­щил вме­сте с ними на пол и са­мо­го ба­ри­на. (8)Но на­ко­нец са­по­ги были сняты, барин раз­дел­ся как сле­ду­ет и, по­во­ро­чав­шись не­сколь­ко вре­ме­ни на по­сте­ли, ко­то­рая скри­пе­ла не­ми­ло­серд­но, за­снул ре­ши­тель­но хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (9)А Пет­руш­ка вынес на ко­ри­дор пан­та­ло­ны и фрак брус­нич­но­го цвета с ис­крой, ко­то­рый, рас­то­пы­рив­ши на де­ре­вян­ную ве­шал­ку, начал бить хлы­стом и щёткой, на­пу­стив­ши пыли на весь ко­ри­дор. (10)Го­то­вясь уже снять их, он взгля­нул с га­ле­реи вниз и уви­дел Се­ли­фа­на, воз­вра­щав­ше­го­ся с ко­нюш­ни. (11)Они встре­ти­лись взгля­да­ми и чутьём по­ня­ли друг друга: барин-де за­ва­лил­ся спать, можно и за­гля­нуть кое-куда. (12)Тот же час, от­нес­ши в ком­на­ту фрак и пан­та­ло­ны, Пет­руш­ка сошёл вниз, и оба пошли вме­сте, не го­во­ря друг другу ни­че­го о цели пу­те­ше­ствия и ба­ла­гу­ря до­ро­гою о чём-то по­сто­рон­нем. (13)Про­гул­ку сде­ла­ли они недалёкую: имен­но пе­ре­шли толь­ко на дру­гую сто­ро­ну улицы, к дому, быв­ше­му на­су­про­тив го­сти­ни­цы, и вошли в ни­зень­кую стек­лян­ную за­коп­тив­шу­ю­ся дверь, при­во­див­шую в под­вал, где уже си­де­ло за де­ре­вян­ны­ми сто­ла­ми много вся­ких: и брив­ших, и не брив­ших бо­ро­ды, и в на­голь­ных ту­лу­пах, и про­сто в ру­ба­хе, а кое-кто и во фри­зо­вой ши­не­ли. (14)Что де­ла­ли там Пет­руш­ка с Се­ли­фа­ном, бог их ве­да­ет, но вышли они от­ту­да через час, взяв­шись за руки, со­хра­няя со­вер­шен­ное мол­ча­ние, ока­зы­вая друг другу боль­шое вни­ма­ние и предо­сте­ре­гая вза­им­но от вся­ких углов. (15)Рука в руку, не вы­пус­кая друг друга, они целые чет­верть часа взби­ра­лись на лест­ни­цу, на­ко­нец одо­ле­ли её и взо­шли. (16)Пет­руш­ка оста­но­вил­ся с ми­ну­ту перед ни­зень­кою своею кро­ва­тью, при­ду­мы­вая, как бы лечь по­при­лич­нее, и лёг со­вер­шен­но поперёк, так что ноги его упи­ра­лись в пол. (17)Се­ли­фан лёг и сам на той же кро­ва­ти, по­ме­стив го­ло­ву у Пет­руш­ки на брюхе и по­за­быв о том, что ему сле­до­ва­ло спать вовсе не здесь, а, может быть, в люд­ской, если не в ко­нюш­не, близ ло­ша­дей. (18)Оба за­сну­ли в ту же ми­ну­ту, под­няв­ши храп не­слы­хан­ной гу­сто­ты, на ко­то­рый барин из дру­гой ком­на­ты от­ве­чал тон­ким, но­со­вым сви­стом. (19)Скоро вслед за ними всё уго­мо­ни­лось, и го­сти­ни­ца объ­ялась не­про­буд­ным сном. (20)Толь­ко в одном око­шеч­ке виден ещё был свет, где жил какой-то при­е­хав­ший из Ря­за­ни по­ру­чик, боль­шой, по-ви­ди­мо­му, охот­ник до сапог, по­то­му что за­ка­зал уже че­ты­ре пары и бес­пре­стан­но при­ме­ри­вал пятую. (21)Не­сколь­ко раз под­хо­дил он к по­сте­ли с тем, чтобы их ски­нуть и лечь, но никак не мог: са­по­ги, точно, были хо­ро­шо сшиты, и долго ещё под­ни­мал он ногу и об­смат­ри­вал бойко и на диво ста­чан­ный каб­лук.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)Чи­чи­ков ни­ко­гда не чув­ство­вал себя в таком весёлом рас­по­ло­же­нии духа, во­об­ра­жал себя уже на­сто­я­щим хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (2)Про­ку­рор­ский кучер, как ока­за­лось в до­ро­ге, был малый опыт­ный, по­то­му что пра­вил одной толь­ко рукой, а дру­гою, за­су­нув её назад, при­дер­жи­вал ба­ри­на. (3)Таким об­ра­зом уже на про­ку­рор­ских дрож­ках до­е­хал он к себе в го­сти­ни­цу, где долго ещё у него вер­тел­ся на языке вся­кий вздор: бе­ло­ку­рая не­ве­ста с ру­мян­цем и ямоч­кой на пра­вой щеке, хер­сон­ские де­рев­ни, ка­пи­та­лы. (4)Се­ли­фа­ну даже были даны кое-какие хо­зяй­ствен­ные при­ка­за­ния со­брать всех вновь пе­ре­се­лив­ших­ся му­жи­ков, чтобы сде­лать всем лично по­го­лов­ную пе­ре­клич­ку. (5)Се­ли­фан молча слу­шал очень долго и потом вышел из ком­на­ты, ска­зав­ши Пет­руш­ке: (6)«Сту­пай раз­де­вать ба­ри­на!» (7)Пет­руш­ка при­нял­ся сни­мать с него са­по­ги и чуть не ста­щил вме­сте с ними на пол и са­мо­го ба­ри­на. (8)Но на­ко­нец са­по­ги были сняты, барин раз­дел­ся как сле­ду­ет и, по­во­ро­чав­шись не­сколь­ко вре­ме­ни на по­сте­ли, ко­то­рая скри­пе­ла не­ми­ло­серд­но, за­снул ре­ши­тель­но хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (9)А Пет­руш­ка вынес на ко­ри­дор пан­та­ло­ны и фрак брус­нич­но­го цвета с ис­крой, ко­то­рый, рас­то­пы­рив­ши на де­ре­вян­ную ве­шал­ку, начал бить хлы­стом и щёткой, на­пу­стив­ши пыли на весь ко­ри­дор. (10)Го­то­вясь уже снять их, он взгля­нул с га­ле­реи вниз и уви­дел Се­ли­фа­на, воз­вра­щав­ше­го­ся с ко­нюш­ни. (11)Они встре­ти­лись взгля­да­ми и чутьём по­ня­ли друг друга: барин-де за­ва­лил­ся спать, можно и за­гля­нуть кое-куда. (12)Тот же час, от­нес­ши в ком­на­ту фрак и пан­та­ло­ны, Пет­руш­ка сошёл вниз, и оба пошли вме­сте, не го­во­ря друг другу ни­че­го о цели пу­те­ше­ствия и ба­ла­гу­ря до­ро­гою о чём-то по­сто­рон­нем. (13)Про­гул­ку сде­ла­ли они недалёкую: имен­но пе­ре­шли толь­ко на дру­гую сто­ро­ну улицы, к дому, быв­ше­му на­су­про­тив го­сти­ни­цы, и вошли в ни­зень­кую стек­лян­ную за­коп­тив­шу­ю­ся дверь, при­во­див­шую в под­вал, где уже си­де­ло за де­ре­вян­ны­ми сто­ла­ми много вся­ких: и брив­ших, и не брив­ших бо­ро­ды, и в на­голь­ных ту­лу­пах, и про­сто в ру­ба­хе, а кое-кто и во фри­зо­вой ши­не­ли. (14)Что де­ла­ли там Пет­руш­ка с Се­ли­фа­ном, бог их ве­да­ет, но вышли они от­ту­да через час, взяв­шись за руки, со­хра­няя со­вер­шен­ное мол­ча­ние, ока­зы­вая друг другу боль­шое вни­ма­ние и предо­сте­ре­гая вза­им­но от вся­ких углов. (15)Рука в руку, не вы­пус­кая друг друга, они целые чет­верть часа взби­ра­лись на лест­ни­цу, на­ко­нец одо­ле­ли её и взо­шли. (16)Пет­руш­ка оста­но­вил­ся с ми­ну­ту перед ни­зень­кою своею кро­ва­тью, при­ду­мы­вая, как бы лечь по­при­лич­нее, и лёг со­вер­шен­но поперёк, так что ноги его упи­ра­лись в пол. (17)Се­ли­фан лёг и сам на той же кро­ва­ти, по­ме­стив го­ло­ву у Пет­руш­ки на брюхе и по­за­быв о том, что ему сле­до­ва­ло спать вовсе не здесь, а, может быть, в люд­ской, если не в ко­нюш­не, близ ло­ша­дей. (18)Оба за­сну­ли в ту же ми­ну­ту, под­няв­ши храп не­слы­хан­ной гу­сто­ты, на ко­то­рый барин из дру­гой ком­на­ты от­ве­чал тон­ким, но­со­вым сви­стом. (19)Скоро вслед за ними всё уго­мо­ни­лось, и го­сти­ни­ца объ­ялась не­про­буд­ным сном. (20)Толь­ко в одном око­шеч­ке виден ещё был свет, где жил какой-то при­е­хав­ший из Ря­за­ни по­ру­чик, боль­шой, по-ви­ди­мо­му, охот­ник до сапог, по­то­му что за­ка­зал уже че­ты­ре пары и бес­пре­стан­но при­ме­ри­вал пятую. (21)Не­сколь­ко раз под­хо­дил он к по­сте­ли с тем, чтобы их ски­нуть и лечь, но никак не мог: са­по­ги, точно, были хо­ро­шо сшиты, и долго ещё под­ни­мал он ногу и об­смат­ри­вал бойко и на диво ста­чан­ный каб­лук.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)Чи­чи­ков ни­ко­гда не чув­ство­вал себя в таком весёлом рас­по­ло­же­нии духа, во­об­ра­жал себя уже на­сто­я­щим хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (2)Про­ку­рор­ский кучер, как ока­за­лось в до­ро­ге, был малый опыт­ный, по­то­му что пра­вил одной толь­ко рукой, а дру­гою, за­су­нув её назад, при­дер­жи­вал ба­ри­на. (3)Таким об­ра­зом уже на про­ку­рор­ских дрож­ках до­е­хал он к себе в го­сти­ни­цу, где долго ещё у него вер­тел­ся на языке вся­кий вздор: бе­ло­ку­рая не­ве­ста с ру­мян­цем и ямоч­кой на пра­вой щеке, хер­сон­ские де­рев­ни, ка­пи­та­лы. (4)Се­ли­фа­ну даже были даны кое-какие хо­зяй­ствен­ные при­ка­за­ния со­брать всех вновь пе­ре­се­лив­ших­ся му­жи­ков, чтобы сде­лать всем лично по­го­лов­ную пе­ре­клич­ку. (5)Се­ли­фан молча слу­шал очень долго и потом вышел из ком­на­ты, ска­зав­ши Пет­руш­ке: (6)«Сту­пай раз­де­вать ба­ри­на!» (7)Пет­руш­ка при­нял­ся сни­мать с него са­по­ги и чуть не ста­щил вме­сте с ними на пол и са­мо­го ба­ри­на. (8)Но на­ко­нец са­по­ги были сняты, барин раз­дел­ся как сле­ду­ет и, по­во­ро­чав­шись не­сколь­ко вре­ме­ни на по­сте­ли, ко­то­рая скри­пе­ла не­ми­ло­серд­но, за­снул ре­ши­тель­но хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (9)А Пет­руш­ка вынес на ко­ри­дор пан­та­ло­ны и фрак брус­нич­но­го цвета с ис­крой, ко­то­рый, рас­то­пы­рив­ши на де­ре­вян­ную ве­шал­ку, начал бить хлы­стом и щёткой, на­пу­стив­ши пыли на весь ко­ри­дор. (10)Го­то­вясь уже снять их, он взгля­нул с га­ле­реи вниз и уви­дел Се­ли­фа­на, воз­вра­щав­ше­го­ся с ко­нюш­ни. (11)Они встре­ти­лись взгля­да­ми и чутьём по­ня­ли друг друга: барин-де за­ва­лил­ся спать, можно и за­гля­нуть кое-куда. (12)Тот же час, от­нес­ши в ком­на­ту фрак и пан­та­ло­ны, Пет­руш­ка сошёл вниз, и оба пошли вме­сте, не го­во­ря друг другу ни­че­го о цели пу­те­ше­ствия и ба­ла­гу­ря до­ро­гою о чём-то по­сто­рон­нем. (13)Про­гул­ку сде­ла­ли они недалёкую: имен­но пе­ре­шли толь­ко на дру­гую сто­ро­ну улицы, к дому, быв­ше­му на­су­про­тив го­сти­ни­цы, и вошли в ни­зень­кую стек­лян­ную за­коп­тив­шу­ю­ся дверь, при­во­див­шую в под­вал, где уже си­де­ло за де­ре­вян­ны­ми сто­ла­ми много вся­ких: и брив­ших, и не брив­ших бо­ро­ды, и в на­голь­ных ту­лу­пах, и про­сто в ру­ба­хе, а кое-кто и во фри­зо­вой ши­не­ли. (14)Что де­ла­ли там Пет­руш­ка с Се­ли­фа­ном, бог их ве­да­ет, но вышли они от­ту­да через час, взяв­шись за руки, со­хра­няя со­вер­шен­ное мол­ча­ние, ока­зы­вая друг другу боль­шое вни­ма­ние и предо­сте­ре­гая вза­им­но от вся­ких углов. (15)Рука в руку, не вы­пус­кая друг друга, они целые чет­верть часа взби­ра­лись на лест­ни­цу, на­ко­нец одо­ле­ли её и взо­шли. (16)Пет­руш­ка оста­но­вил­ся с ми­ну­ту перед ни­зень­кою своею кро­ва­тью, при­ду­мы­вая, как бы лечь по­при­лич­нее, и лёг со­вер­шен­но поперёк, так что ноги его упи­ра­лись в пол. (17)Се­ли­фан лёг и сам на той же кро­ва­ти, по­ме­стив го­ло­ву у Пет­руш­ки на брюхе и по­за­быв о том, что ему сле­до­ва­ло спать вовсе не здесь, а, может быть, в люд­ской, если не в ко­нюш­не, близ ло­ша­дей. (18)Оба за­сну­ли в ту же ми­ну­ту, под­няв­ши храп не­слы­хан­ной гу­сто­ты, на ко­то­рый барин из дру­гой ком­на­ты от­ве­чал тон­ким, но­со­вым сви­стом. (19)Скоро вслед за ними всё уго­мо­ни­лось, и го­сти­ни­ца объ­ялась не­про­буд­ным сном. (20)Толь­ко в одном око­шеч­ке виден ещё был свет, где жил какой-то при­е­хав­ший из Ря­за­ни по­ру­чик, боль­шой, по-ви­ди­мо­му, охот­ник до сапог, по­то­му что за­ка­зал уже че­ты­ре пары и бес­пре­стан­но при­ме­ри­вал пятую. (21)Не­сколь­ко раз под­хо­дил он к по­сте­ли с тем, чтобы их ски­нуть и лечь, но никак не мог: са­по­ги, точно, были хо­ро­шо сшиты, и долго ещё под­ни­мал он ногу и об­смат­ри­вал бойко и на диво ста­чан­ный каб­лук.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)Чи­чи­ков ни­ко­гда не чув­ство­вал себя в таком весёлом рас­по­ло­же­нии духа, во­об­ра­жал себя уже на­сто­я­щим хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (2)Про­ку­рор­ский кучер, как ока­за­лось в до­ро­ге, был малый опыт­ный, по­то­му что пра­вил одной толь­ко рукой, а дру­гою, за­су­нув её назад, при­дер­жи­вал ба­ри­на. (3)Таким об­ра­зом уже на про­ку­рор­ских дрож­ках до­е­хал он к себе в го­сти­ни­цу, где долго ещё у него вер­тел­ся на языке вся­кий вздор: бе­ло­ку­рая не­ве­ста с ру­мян­цем и ямоч­кой на пра­вой щеке, хер­сон­ские де­рев­ни, ка­пи­та­лы. (4)Се­ли­фа­ну даже были даны кое-какие хо­зяй­ствен­ные при­ка­за­ния со­брать всех вновь пе­ре­се­лив­ших­ся му­жи­ков, чтобы сде­лать всем лично по­го­лов­ную пе­ре­клич­ку. (5)Се­ли­фан молча слу­шал очень долго и потом вышел из ком­на­ты, ска­зав­ши Пет­руш­ке: (6)«Сту­пай раз­де­вать ба­ри­на!» (7)Пет­руш­ка при­нял­ся сни­мать с него са­по­ги и чуть не ста­щил вме­сте с ними на пол и са­мо­го ба­ри­на. (8)Но на­ко­нец са­по­ги были сняты, барин раз­дел­ся как сле­ду­ет и, по­во­ро­чав­шись не­сколь­ко вре­ме­ни на по­сте­ли, ко­то­рая скри­пе­ла не­ми­ло­серд­но, за­снул ре­ши­тель­но хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (9)А Пет­руш­ка вынес на ко­ри­дор пан­та­ло­ны и фрак брус­нич­но­го цвета с ис­крой, ко­то­рый, рас­то­пы­рив­ши на де­ре­вян­ную ве­шал­ку, начал бить хлы­стом и щёткой, на­пу­стив­ши пыли на весь ко­ри­дор. (10)Го­то­вясь уже снять их, он взгля­нул с га­ле­реи вниз и уви­дел Се­ли­фа­на, воз­вра­щав­ше­го­ся с ко­нюш­ни. (11)Они встре­ти­лись взгля­да­ми и чутьём по­ня­ли друг друга: барин-де за­ва­лил­ся спать, можно и за­гля­нуть кое-куда. (12)Тот же час, от­нес­ши в ком­на­ту фрак и пан­та­ло­ны, Пет­руш­ка сошёл вниз, и оба пошли вме­сте, не го­во­ря друг другу ни­че­го о цели пу­те­ше­ствия и ба­ла­гу­ря до­ро­гою о чём-то по­сто­рон­нем. (13)Про­гул­ку сде­ла­ли они недалёкую: имен­но пе­ре­шли толь­ко на дру­гую сто­ро­ну улицы, к дому, быв­ше­му на­су­про­тив го­сти­ни­цы, и вошли в ни­зень­кую стек­лян­ную за­коп­тив­шу­ю­ся дверь, при­во­див­шую в под­вал, где уже си­де­ло за де­ре­вян­ны­ми сто­ла­ми много вся­ких: и брив­ших, и не брив­ших бо­ро­ды, и в на­голь­ных ту­лу­пах, и про­сто в ру­ба­хе, а кое-кто и во фри­зо­вой ши­не­ли. (14)Что де­ла­ли там Пет­руш­ка с Се­ли­фа­ном, бог их ве­да­ет, но вышли они от­ту­да через час, взяв­шись за руки, со­хра­няя со­вер­шен­ное мол­ча­ние, ока­зы­вая друг другу боль­шое вни­ма­ние и предо­сте­ре­гая вза­им­но от вся­ких углов. (15)Рука в руку, не вы­пус­кая друг друга, они целые чет­верть часа взби­ра­лись на лест­ни­цу, на­ко­нец одо­ле­ли её и взо­шли. (16)Пет­руш­ка оста­но­вил­ся с ми­ну­ту перед ни­зень­кою своею кро­ва­тью, при­ду­мы­вая, как бы лечь по­при­лич­нее, и лёг со­вер­шен­но поперёк, так что ноги его упи­ра­лись в пол. (17)Се­ли­фан лёг и сам на той же кро­ва­ти, по­ме­стив го­ло­ву у Пет­руш­ки на брюхе и по­за­быв о том, что ему сле­до­ва­ло спать вовсе не здесь, а, может быть, в люд­ской, если не в ко­нюш­не, близ ло­ша­дей. (18)Оба за­сну­ли в ту же ми­ну­ту, под­няв­ши храп не­слы­хан­ной гу­сто­ты, на ко­то­рый барин из дру­гой ком­на­ты от­ве­чал тон­ким, но­со­вым сви­стом. (19)Скоро вслед за ними всё уго­мо­ни­лось, и го­сти­ни­ца объ­ялась не­про­буд­ным сном. (20)Толь­ко в одном око­шеч­ке виден ещё был свет, где жил какой-то при­е­хав­ший из Ря­за­ни по­ру­чик, боль­шой, по-ви­ди­мо­му, охот­ник до сапог, по­то­му что за­ка­зал уже че­ты­ре пары и бес­пре­стан­но при­ме­ри­вал пятую. (21)Не­сколь­ко раз под­хо­дил он к по­сте­ли с тем, чтобы их ски­нуть и лечь, но никак не мог: са­по­ги, точно, были хо­ро­шо сшиты, и долго ещё под­ни­мал он ногу и об­смат­ри­вал бойко и на диво ста­чан­ный каб­лук.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)Чи­чи­ков ни­ко­гда не чув­ство­вал себя в таком весёлом рас­по­ло­же­нии духа, во­об­ра­жал себя уже на­сто­я­щим хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (2)Про­ку­рор­ский кучер, как ока­за­лось в до­ро­ге, был малый опыт­ный, по­то­му что пра­вил одной толь­ко рукой, а дру­гою, за­су­нув её назад, при­дер­жи­вал ба­ри­на. (3)Таким об­ра­зом уже на про­ку­рор­ских дрож­ках до­е­хал он к себе в го­сти­ни­цу, где долго ещё у него вер­тел­ся на языке вся­кий вздор: бе­ло­ку­рая не­ве­ста с ру­мян­цем и ямоч­кой на пра­вой щеке, хер­сон­ские де­рев­ни, ка­пи­та­лы. (4)Се­ли­фа­ну даже были даны кое-какие хо­зяй­ствен­ные при­ка­за­ния со­брать всех вновь пе­ре­се­лив­ших­ся му­жи­ков, чтобы сде­лать всем лично по­го­лов­ную пе­ре­клич­ку. (5)Се­ли­фан молча слу­шал очень долго и потом вышел из ком­на­ты, ска­зав­ши Пет­руш­ке: (6)«Сту­пай раз­де­вать ба­ри­на!» (7)Пет­руш­ка при­нял­ся сни­мать с него са­по­ги и чуть не ста­щил вме­сте с ними на пол и са­мо­го ба­ри­на. (8)Но на­ко­нец са­по­ги были сняты, барин раз­дел­ся как сле­ду­ет и, по­во­ро­чав­шись не­сколь­ко вре­ме­ни на по­сте­ли, ко­то­рая скри­пе­ла не­ми­ло­серд­но, за­снул ре­ши­тель­но хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (9)А Пет­руш­ка вынес на ко­ри­дор пан­та­ло­ны и фрак брус­нич­но­го цвета с ис­крой, ко­то­рый, рас­то­пы­рив­ши на де­ре­вян­ную ве­шал­ку, начал бить хлы­стом и щёткой, на­пу­стив­ши пыли на весь ко­ри­дор. (10)Го­то­вясь уже снять их, он взгля­нул с га­ле­реи вниз и уви­дел Се­ли­фа­на, воз­вра­щав­ше­го­ся с ко­нюш­ни. (11)Они встре­ти­лись взгля­да­ми и чутьём по­ня­ли друг друга: барин-де за­ва­лил­ся спать, можно и за­гля­нуть кое-куда. (12)Тот же час, от­нес­ши в ком­на­ту фрак и пан­та­ло­ны, Пет­руш­ка сошёл вниз, и оба пошли вме­сте, не го­во­ря друг другу ни­че­го о цели пу­те­ше­ствия и ба­ла­гу­ря до­ро­гою о чём-то по­сто­рон­нем. (13)Про­гул­ку сде­ла­ли они недалёкую: имен­но пе­ре­шли толь­ко на дру­гую сто­ро­ну улицы, к дому, быв­ше­му на­су­про­тив го­сти­ни­цы, и вошли в ни­зень­кую стек­лян­ную за­коп­тив­шу­ю­ся дверь, при­во­див­шую в под­вал, где уже си­де­ло за де­ре­вян­ны­ми сто­ла­ми много вся­ких: и брив­ших, и не брив­ших бо­ро­ды, и в на­голь­ных ту­лу­пах, и про­сто в ру­ба­хе, а кое-кто и во фри­зо­вой ши­не­ли. (14)Что де­ла­ли там Пет­руш­ка с Се­ли­фа­ном, бог их ве­да­ет, но вышли они от­ту­да через час, взяв­шись за руки, со­хра­няя со­вер­шен­ное мол­ча­ние, ока­зы­вая друг другу боль­шое вни­ма­ние и предо­сте­ре­гая вза­им­но от вся­ких углов. (15)Рука в руку, не вы­пус­кая друг друга, они целые чет­верть часа взби­ра­лись на лест­ни­цу, на­ко­нец одо­ле­ли её и взо­шли. (16)Пет­руш­ка оста­но­вил­ся с ми­ну­ту перед ни­зень­кою своею кро­ва­тью, при­ду­мы­вая, как бы лечь по­при­лич­нее, и лёг со­вер­шен­но поперёк, так что ноги его упи­ра­лись в пол. (17)Се­ли­фан лёг и сам на той же кро­ва­ти, по­ме­стив го­ло­ву у Пет­руш­ки на брюхе и по­за­быв о том, что ему сле­до­ва­ло спать вовсе не здесь, а, может быть, в люд­ской, если не в ко­нюш­не, близ ло­ша­дей. (18)Оба за­сну­ли в ту же ми­ну­ту, под­няв­ши храп не­слы­хан­ной гу­сто­ты, на ко­то­рый барин из дру­гой ком­на­ты от­ве­чал тон­ким, но­со­вым сви­стом. (19)Скоро вслед за ними всё уго­мо­ни­лось, и го­сти­ни­ца объ­ялась не­про­буд­ным сном. (20)Толь­ко в одном око­шеч­ке виден ещё был свет, где жил какой-то при­е­хав­ший из Ря­за­ни по­ру­чик, боль­шой, по-ви­ди­мо­му, охот­ник до сапог, по­то­му что за­ка­зал уже че­ты­ре пары и бес­пре­стан­но при­ме­ри­вал пятую. (21)Не­сколь­ко раз под­хо­дил он к по­сте­ли с тем, чтобы их ски­нуть и лечь, но никак не мог: са­по­ги, точно, были хо­ро­шо сшиты, и долго ещё под­ни­мал он ногу и об­смат­ри­вал бойко и на диво ста­чан­ный каб­лук.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)Чи­чи­ков ни­ко­гда не чув­ство­вал себя в таком весёлом рас­по­ло­же­нии духа, во­об­ра­жал себя уже на­сто­я­щим хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (2)Про­ку­рор­ский кучер, как ока­за­лось в до­ро­ге, был малый опыт­ный, по­то­му что пра­вил одной толь­ко рукой, а дру­гою, за­су­нув её назад, при­дер­жи­вал ба­ри­на. (3)Таким об­ра­зом уже на про­ку­рор­ских дрож­ках до­е­хал он к себе в го­сти­ни­цу, где долго ещё у него вер­тел­ся на языке вся­кий вздор: бе­ло­ку­рая не­ве­ста с ру­мян­цем и ямоч­кой на пра­вой щеке, хер­сон­ские де­рев­ни, ка­пи­та­лы. (4)Се­ли­фа­ну даже были даны кое-какие хо­зяй­ствен­ные при­ка­за­ния со­брать всех вновь пе­ре­се­лив­ших­ся му­жи­ков, чтобы сде­лать всем лично по­го­лов­ную пе­ре­клич­ку. (5)Се­ли­фан молча слу­шал очень долго и потом вышел из ком­на­ты, ска­зав­ши Пет­руш­ке: (6)«Сту­пай раз­де­вать ба­ри­на!» (7)Пет­руш­ка при­нял­ся сни­мать с него са­по­ги и чуть не ста­щил вме­сте с ними на пол и са­мо­го ба­ри­на. (8)Но на­ко­нец са­по­ги были сняты, барин раз­дел­ся как сле­ду­ет и, по­во­ро­чав­шись не­сколь­ко вре­ме­ни на по­сте­ли, ко­то­рая скри­пе­ла не­ми­ло­серд­но, за­снул ре­ши­тель­но хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (9)А Пет­руш­ка вынес на ко­ри­дор пан­та­ло­ны и фрак брус­нич­но­го цвета с ис­крой, ко­то­рый, рас­то­пы­рив­ши на де­ре­вян­ную ве­шал­ку, начал бить хлы­стом и щёткой, на­пу­стив­ши пыли на весь ко­ри­дор. (10)Го­то­вясь уже снять их, он взгля­нул с га­ле­реи вниз и уви­дел Се­ли­фа­на, воз­вра­щав­ше­го­ся с ко­нюш­ни. (11)Они встре­ти­лись взгля­да­ми и чутьём по­ня­ли друг друга: барин-де за­ва­лил­ся спать, можно и за­гля­нуть кое-куда. (12)Тот же час, от­нес­ши в ком­на­ту фрак и пан­та­ло­ны, Пет­руш­ка сошёл вниз, и оба пошли вме­сте, не го­во­ря друг другу ни­че­го о цели пу­те­ше­ствия и ба­ла­гу­ря до­ро­гою о чём-то по­сто­рон­нем. (13)Про­гул­ку сде­ла­ли они недалёкую: имен­но пе­ре­шли толь­ко на дру­гую сто­ро­ну улицы, к дому, быв­ше­му на­су­про­тив го­сти­ни­цы, и вошли в ни­зень­кую стек­лян­ную за­коп­тив­шу­ю­ся дверь, при­во­див­шую в под­вал, где уже си­де­ло за де­ре­вян­ны­ми сто­ла­ми много вся­ких: и брив­ших, и не брив­ших бо­ро­ды, и в на­голь­ных ту­лу­пах, и про­сто в ру­ба­хе, а кое-кто и во фри­зо­вой ши­не­ли. (14)Что де­ла­ли там Пет­руш­ка с Се­ли­фа­ном, бог их ве­да­ет, но вышли они от­ту­да через час, взяв­шись за руки, со­хра­няя со­вер­шен­ное мол­ча­ние, ока­зы­вая друг другу боль­шое вни­ма­ние и предо­сте­ре­гая вза­им­но от вся­ких углов. (15)Рука в руку, не вы­пус­кая друг друга, они целые чет­верть часа взби­ра­лись на лест­ни­цу, на­ко­нец одо­ле­ли её и взо­шли. (16)Пет­руш­ка оста­но­вил­ся с ми­ну­ту перед ни­зень­кою своею кро­ва­тью, при­ду­мы­вая, как бы лечь по­при­лич­нее, и лёг со­вер­шен­но поперёк, так что ноги его упи­ра­лись в пол. (17)Се­ли­фан лёг и сам на той же кро­ва­ти, по­ме­стив го­ло­ву у Пет­руш­ки на брюхе и по­за­быв о том, что ему сле­до­ва­ло спать вовсе не здесь, а, может быть, в люд­ской, если не в ко­нюш­не, близ ло­ша­дей. (18)Оба за­сну­ли в ту же ми­ну­ту, под­няв­ши храп не­слы­хан­ной гу­сто­ты, на ко­то­рый барин из дру­гой ком­на­ты от­ве­чал тон­ким, но­со­вым сви­стом. (19)Скоро вслед за ними всё уго­мо­ни­лось, и го­сти­ни­ца объ­ялась не­про­буд­ным сном. (20)Толь­ко в одном око­шеч­ке виден ещё был свет, где жил какой-то при­е­хав­ший из Ря­за­ни по­ру­чик, боль­шой, по-ви­ди­мо­му, охот­ник до сапог, по­то­му что за­ка­зал уже че­ты­ре пары и бес­пре­стан­но при­ме­ри­вал пятую. (21)Не­сколь­ко раз под­хо­дил он к по­сте­ли с тем, чтобы их ски­нуть и лечь, но никак не мог: са­по­ги, точно, были хо­ро­шо сшиты, и долго ещё под­ни­мал он ногу и об­смат­ри­вал бойко и на диво ста­чан­ный каб­лук.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)Чи­чи­ков ни­ко­гда не чув­ство­вал себя в таком весёлом рас­по­ло­же­нии духа, во­об­ра­жал себя уже на­сто­я­щим хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (2)Про­ку­рор­ский кучер, как ока­за­лось в до­ро­ге, был малый опыт­ный, по­то­му что пра­вил одной толь­ко рукой, а дру­гою, за­су­нув её назад, при­дер­жи­вал ба­ри­на. (3)Таким об­ра­зом уже на про­ку­рор­ских дрож­ках до­е­хал он к себе в го­сти­ни­цу, где долго ещё у него вер­тел­ся на языке вся­кий вздор: бе­ло­ку­рая не­ве­ста с ру­мян­цем и ямоч­кой на пра­вой щеке, хер­сон­ские де­рев­ни, ка­пи­та­лы. (4)Се­ли­фа­ну даже были даны кое-какие хо­зяй­ствен­ные при­ка­за­ния со­брать всех вновь пе­ре­се­лив­ших­ся му­жи­ков, чтобы сде­лать всем лично по­го­лов­ную пе­ре­клич­ку. (5)Се­ли­фан молча слу­шал очень долго и потом вышел из ком­на­ты, ска­зав­ши Пет­руш­ке: (6)«Сту­пай раз­де­вать ба­ри­на!» (7)Пет­руш­ка при­нял­ся сни­мать с него са­по­ги и чуть не ста­щил вме­сте с ними на пол и са­мо­го ба­ри­на. (8)Но на­ко­нец са­по­ги были сняты, барин раз­дел­ся как сле­ду­ет и, по­во­ро­чав­шись не­сколь­ко вре­ме­ни на по­сте­ли, ко­то­рая скри­пе­ла не­ми­ло­серд­но, за­снул ре­ши­тель­но хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (9)А Пет­руш­ка вынес на ко­ри­дор пан­та­ло­ны и фрак брус­нич­но­го цвета с ис­крой, ко­то­рый, рас­то­пы­рив­ши на де­ре­вян­ную ве­шал­ку, начал бить хлы­стом и щёткой, на­пу­стив­ши пыли на весь ко­ри­дор. (10)Го­то­вясь уже снять их, он взгля­нул с га­ле­реи вниз и уви­дел Се­ли­фа­на, воз­вра­щав­ше­го­ся с ко­нюш­ни. (11)Они встре­ти­лись взгля­да­ми и чутьём по­ня­ли друг друга: барин-де за­ва­лил­ся спать, можно и за­гля­нуть кое-куда. (12)Тот же час, от­нес­ши в ком­на­ту фрак и пан­та­ло­ны, Пет­руш­ка сошёл вниз, и оба пошли вме­сте, не го­во­ря друг другу ни­че­го о цели пу­те­ше­ствия и ба­ла­гу­ря до­ро­гою о чём-то по­сто­рон­нем. (13)Про­гул­ку сде­ла­ли они недалёкую: имен­но пе­ре­шли толь­ко на дру­гую сто­ро­ну улицы, к дому, быв­ше­му на­су­про­тив го­сти­ни­цы, и вошли в ни­зень­кую стек­лян­ную за­коп­тив­шу­ю­ся дверь, при­во­див­шую в под­вал, где уже си­де­ло за де­ре­вян­ны­ми сто­ла­ми много вся­ких: и брив­ших, и не брив­ших бо­ро­ды, и в на­голь­ных ту­лу­пах, и про­сто в ру­ба­хе, а кое-кто и во фри­зо­вой ши­не­ли. (14)Что де­ла­ли там Пет­руш­ка с Се­ли­фа­ном, бог их ве­да­ет, но вышли они от­ту­да через час, взяв­шись за руки, со­хра­няя со­вер­шен­ное мол­ча­ние, ока­зы­вая друг другу боль­шое вни­ма­ние и предо­сте­ре­гая вза­им­но от вся­ких углов. (15)Рука в руку, не вы­пус­кая друг друга, они целые чет­верть часа взби­ра­лись на лест­ни­цу, на­ко­нец одо­ле­ли её и взо­шли. (16)Пет­руш­ка оста­но­вил­ся с ми­ну­ту перед ни­зень­кою своею кро­ва­тью, при­ду­мы­вая, как бы лечь по­при­лич­нее, и лёг со­вер­шен­но поперёк, так что ноги его упи­ра­лись в пол. (17)Се­ли­фан лёг и сам на той же кро­ва­ти, по­ме­стив го­ло­ву у Пет­руш­ки на брюхе и по­за­быв о том, что ему сле­до­ва­ло спать вовсе не здесь, а, может быть, в люд­ской, если не в ко­нюш­не, близ ло­ша­дей. (18)Оба за­сну­ли в ту же ми­ну­ту, под­няв­ши храп не­слы­хан­ной гу­сто­ты, на ко­то­рый барин из дру­гой ком­на­ты от­ве­чал тон­ким, но­со­вым сви­стом. (19)Скоро вслед за ними всё уго­мо­ни­лось, и го­сти­ни­ца объ­ялась не­про­буд­ным сном. (20)Толь­ко в одном око­шеч­ке виден ещё был свет, где жил какой-то при­е­хав­ший из Ря­за­ни по­ру­чик, боль­шой, по-ви­ди­мо­му, охот­ник до сапог, по­то­му что за­ка­зал уже че­ты­ре пары и бес­пре­стан­но при­ме­ри­вал пятую. (21)Не­сколь­ко раз под­хо­дил он к по­сте­ли с тем, чтобы их ски­нуть и лечь, но никак не мог: са­по­ги, точно, были хо­ро­шо сшиты, и долго ещё под­ни­мал он ногу и об­смат­ри­вал бойко и на диво ста­чан­ный каб­лук.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)Ве­че­ром мы с охот­ни­ком Ер­мо­ла­ем от­пра­ви­лись на «тягу»… (2)Но, может быть, не все мои чи­та­те­ли знают, что такое тяга. (3)Слу­шай­те же, гос­по­да.

(4)За чет­верть часа до за­хож­де­ния солн­ца, вес­ной, вы вхо­ди­те в рощу с ружьём, без со­ба­ки. (5)Вы отыс­ки­ва­е­те себе место где-ни­будь подле опуш­ки, огля­ды­ва­е­тесь, осмат­ри­ва­е­те пи­стон, пе­ре­ми­ги­ва­е­тесь с то­ва­ри­щем. (6)Чет­верть часа про­шло. (7)Солн­це село, но в лесу ещё свет­ло; воз­дух чист и про­зра­чен; птицы болт­ли­во ле­пе­чут; мо­ло­дая трава бле­стит весёлым блес­ком изу­мру­да… вы ждёте. (8)Внут­рен­ность леса по­сте­пен­но тем­не­ет; алый свет ве­чер­ней зари мед­лен­но сколь­зит по кор­ням и ство­лам де­ре­вьев, под­ни­ма­ет­ся всё выше и выше, пе­ре­хо­дит от ниж­них, почти ещё голых веток к не­по­движ­ным, за­сы­па­ю­щим вер­хуш­кам… (9)Вот и самые вер­хуш­ки по­туск­не­ли; ру­мя­ное небо си­не­ет. (10)Лес­ной запах уси­ли­ва­ет­ся, слег­ка по­ве­я­ло тёплой сы­ро­стью; вле­тев­ший ветер около вас за­ми­ра­ет. (11)Птицы за­сы­па­ют – не все вдруг – по по­ро­дам: вот за­тих­ли зяб­ли­ки, через не­сколь­ко мгно­ве­ний ма­ли­нов­ки, за ними ов­сян­ки. (12)В лесу всё тем­ней да тем­ней. (13)Де­ре­вья сли­ва­ют­ся в боль­шие чер­не­ю­щие массы; на синем небе робко вы­сту­па­ют пер­вые звёздоч­ки. (14)Все птицы спят. (15)Го­ри­хвост­ки, ма­лень­кие дятлы одни ещё сон­ли­во по­сви­сты­ва­ют… (16)Вот и они умолк­ли. (17)Вот ещё раз про­зве­нел над вами звон­кий голос пе­ноч­ки; где-то пе­чаль­но про­кри­ча­ла ивол­га, со­ло­вей щёлкнул в пер­вый раз. (18)Серд­це ваше то­мит­ся ожи­да­ньем, и вдруг – но одни охот­ни­ки пой­мут меня, – вдруг в глу­бо­кой ти­ши­не раздаётся осо­бо­го рода кар­ка­нье и ши­пе­нье, слы­шит­ся мер­ный взмах про­вор­ных крыл – и вальд­шнеп, кра­си­во на­кло­нив свой длин­ный клюв, плав­но вы­ле­та­ет из-за тёмной берёзы нав­стре­чу ва­ше­му вы­стре­лу. (19)Вот что зна­чит «сто­ять на тяге».

И. Тур­ге­нев. «Ер­мо­лай и мель­ни­чи­ха», 1847 г.

(1)Ве­че­ром мы с охот­ни­ком Ер­мо­ла­ем от­пра­ви­лись на «тягу»… (2)Но, может быть, не все мои чи­та­те­ли знают, что такое тяга. (3)Слу­шай­те же, гос­по­да.

(4)За чет­верть часа до за­хож­де­ния солн­ца, вес­ной, вы вхо­ди­те в рощу с ружьём, без со­ба­ки. (5)Вы отыс­ки­ва­е­те себе место где-ни­будь подле опуш­ки, огля­ды­ва­е­тесь, осмат­ри­ва­е­те пи­стон, пе­ре­ми­ги­ва­е­тесь с то­ва­ри­щем. (6)Чет­верть часа про­шло. (7)Солн­це село, но в лесу ещё свет­ло; воз­дух чист и про­зра­чен; птицы болт­ли­во ле­пе­чут; мо­ло­дая трава бле­стит весёлым блес­ком изу­мру­да… вы ждёте. (8)Внут­рен­ность леса по­сте­пен­но тем­не­ет; алый свет ве­чер­ней зари мед­лен­но сколь­зит по кор­ням и ство­лам де­ре­вьев, под­ни­ма­ет­ся всё выше и выше, пе­ре­хо­дит от ниж­них, почти ещё голых веток к не­по­движ­ным, за­сы­па­ю­щим вер­хуш­кам… (9)Вот и самые вер­хуш­ки по­туск­не­ли; ру­мя­ное небо си­не­ет. (10)Лес­ной запах уси­ли­ва­ет­ся, слег­ка по­ве­я­ло тёплой сы­ро­стью; вле­тев­ший ветер около вас за­ми­ра­ет. (11)Птицы за­сы­па­ют – не все вдруг – по по­ро­дам: вот за­тих­ли зяб­ли­ки, через не­сколь­ко мгно­ве­ний ма­ли­нов­ки, за ними ов­сян­ки. (12)В лесу всё тем­ней да тем­ней. (13)Де­ре­вья сли­ва­ют­ся в боль­шие чер­не­ю­щие массы; на синем небе робко вы­сту­па­ют пер­вые звёздоч­ки. (14)Все птицы спят. (15)Го­ри­хвост­ки, ма­лень­кие дятлы одни ещё сон­ли­во по­сви­сты­ва­ют… (16)Вот и они умолк­ли. (17)Вот ещё раз про­зве­нел над вами звон­кий голос пе­ноч­ки; где-то пе­чаль­но про­кри­ча­ла ивол­га, со­ло­вей щёлкнул в пер­вый раз. (18)Серд­це ваше то­мит­ся ожи­да­ньем, и вдруг – но одни охот­ни­ки пой­мут меня, – вдруг в глу­бо­кой ти­ши­не раздаётся осо­бо­го рода кар­ка­нье и ши­пе­нье, слы­шит­ся мер­ный взмах про­вор­ных крыл – и вальд­шнеп, кра­си­во на­кло­нив свой длин­ный клюв, плав­но вы­ле­та­ет из-за тёмной берёзы нав­стре­чу ва­ше­му вы­стре­лу. (19)Вот что зна­чит «сто­ять на тяге».

И. Тур­ге­нев. «Ер­мо­лай и мель­ни­чи­ха», 1847 г.

(1)Ве­че­ром мы с охот­ни­ком Ер­мо­ла­ем от­пра­ви­лись на «тягу»… (2)Но, может быть, не все мои чи­та­те­ли знают, что такое тяга. (3)Слу­шай­те же, гос­по­да.

(4)За чет­верть часа до за­хож­де­ния солн­ца, вес­ной, вы вхо­ди­те в рощу с ружьём, без со­ба­ки. (5)Вы отыс­ки­ва­е­те себе место где-ни­будь подле опуш­ки, огля­ды­ва­е­тесь, осмат­ри­ва­е­те пи­стон, пе­ре­ми­ги­ва­е­тесь с то­ва­ри­щем. (6)Чет­верть часа про­шло. (7)Солн­це село, но в лесу ещё свет­ло; воз­дух чист и про­зра­чен; птицы болт­ли­во ле­пе­чут; мо­ло­дая трава бле­стит весёлым блес­ком изу­мру­да… вы ждёте. (8)Внут­рен­ность леса по­сте­пен­но тем­не­ет; алый свет ве­чер­ней зари мед­лен­но сколь­зит по кор­ням и ство­лам де­ре­вьев, под­ни­ма­ет­ся всё выше и выше, пе­ре­хо­дит от ниж­них, почти ещё голых веток к не­по­движ­ным, за­сы­па­ю­щим вер­хуш­кам… (9)Вот и самые вер­хуш­ки по­туск­не­ли; ру­мя­ное небо си­не­ет. (10)Лес­ной запах уси­ли­ва­ет­ся, слег­ка по­ве­я­ло тёплой сы­ро­стью; вле­тев­ший ветер около вас за­ми­ра­ет. (11)Птицы за­сы­па­ют – не все вдруг – по по­ро­дам: вот за­тих­ли зяб­ли­ки, через не­сколь­ко мгно­ве­ний ма­ли­нов­ки, за ними ов­сян­ки. (12)В лесу всё тем­ней да тем­ней. (13)Де­ре­вья сли­ва­ют­ся в боль­шие чер­не­ю­щие массы; на синем небе робко вы­сту­па­ют пер­вые звёздоч­ки. (14)Все птицы спят. (15)Го­ри­хвост­ки, ма­лень­кие дятлы одни ещё сон­ли­во по­сви­сты­ва­ют… (16)Вот и они умолк­ли. (17)Вот ещё раз про­зве­нел над вами звон­кий голос пе­ноч­ки; где-то пе­чаль­но про­кри­ча­ла ивол­га, со­ло­вей щёлкнул в пер­вый раз. (18)Серд­це ваше то­мит­ся ожи­да­ньем, и вдруг – но одни охот­ни­ки пой­мут меня, – вдруг в глу­бо­кой ти­ши­не раздаётся осо­бо­го рода кар­ка­нье и ши­пе­нье, слы­шит­ся мер­ный взмах про­вор­ных крыл – и вальд­шнеп, кра­си­во на­кло­нив свой длин­ный клюв, плав­но вы­ле­та­ет из-за тёмной берёзы нав­стре­чу ва­ше­му вы­стре­лу. (19)Вот что зна­чит «сто­ять на тяге».

И. Тур­ге­нев. «Ер­мо­лай и мель­ни­чи­ха», 1847 г.

(1)Ве­че­ром мы с охот­ни­ком Ер­мо­ла­ем от­пра­ви­лись на «тягу»… (2)Но, может быть, не все мои чи­та­те­ли знают, что такое тяга. (3)Слу­шай­те же, гос­по­да.

(4)За чет­верть часа до за­хож­де­ния солн­ца, вес­ной, вы вхо­ди­те в рощу с ружьём, без со­ба­ки. (5)Вы отыс­ки­ва­е­те себе место где-ни­будь подле опуш­ки, огля­ды­ва­е­тесь, осмат­ри­ва­е­те пи­стон, пе­ре­ми­ги­ва­е­тесь с то­ва­ри­щем. (6)Чет­верть часа про­шло. (7)Солн­це село, но в лесу ещё свет­ло; воз­дух чист и про­зра­чен; птицы болт­ли­во ле­пе­чут; мо­ло­дая трава бле­стит весёлым блес­ком изу­мру­да… вы ждёте. (8)Внут­рен­ность леса по­сте­пен­но тем­не­ет; алый свет ве­чер­ней зари мед­лен­но сколь­зит по кор­ням и ство­лам де­ре­вьев, под­ни­ма­ет­ся всё выше и выше, пе­ре­хо­дит от ниж­них, почти ещё голых веток к не­по­движ­ным, за­сы­па­ю­щим вер­хуш­кам… (9)Вот и самые вер­хуш­ки по­туск­не­ли; ру­мя­ное небо си­не­ет. (10)Лес­ной запах уси­ли­ва­ет­ся, слег­ка по­ве­я­ло тёплой сы­ро­стью; вле­тев­ший ветер около вас за­ми­ра­ет. (11)Птицы за­сы­па­ют – не все вдруг – по по­ро­дам: вот за­тих­ли зяб­ли­ки, через не­сколь­ко мгно­ве­ний ма­ли­нов­ки, за ними ов­сян­ки. (12)В лесу всё тем­ней да тем­ней. (13)Де­ре­вья сли­ва­ют­ся в боль­шие чер­не­ю­щие массы; на синем небе робко вы­сту­па­ют пер­вые звёздоч­ки. (14)Все птицы спят. (15)Го­ри­хвост­ки, ма­лень­кие дятлы одни ещё сон­ли­во по­сви­сты­ва­ют… (16)Вот и они умолк­ли. (17)Вот ещё раз про­зве­нел над вами звон­кий голос пе­ноч­ки; где-то пе­чаль­но про­кри­ча­ла ивол­га, со­ло­вей щёлкнул в пер­вый раз. (18)Серд­це ваше то­мит­ся ожи­да­ньем, и вдруг – но одни охот­ни­ки пой­мут меня, – вдруг в глу­бо­кой ти­ши­не раздаётся осо­бо­го рода кар­ка­нье и ши­пе­нье, слы­шит­ся мер­ный взмах про­вор­ных крыл – и вальд­шнеп, кра­си­во на­кло­нив свой длин­ный клюв, плав­но вы­ле­та­ет из-за тёмной берёзы нав­стре­чу ва­ше­му вы­стре­лу. (19)Вот что зна­чит «сто­ять на тяге».

И. Тур­ге­нев. «Ер­мо­лай и мель­ни­чи­ха», 1847 г.

(1)Ве­че­ром мы с охот­ни­ком Ер­мо­ла­ем от­пра­ви­лись на «тягу»… (2)Но, может быть, не все мои чи­та­те­ли знают, что такое тяга. (3)Слу­шай­те же, гос­по­да.

(4)За чет­верть часа до за­хож­де­ния солн­ца, вес­ной, вы вхо­ди­те в рощу с ружьём, без со­ба­ки. (5)Вы отыс­ки­ва­е­те себе место где-ни­будь подле опуш­ки, огля­ды­ва­е­тесь, осмат­ри­ва­е­те пи­стон, пе­ре­ми­ги­ва­е­тесь с то­ва­ри­щем. (6)Чет­верть часа про­шло. (7)Солн­це село, но в лесу ещё свет­ло; воз­дух чист и про­зра­чен; птицы болт­ли­во ле­пе­чут; мо­ло­дая трава бле­стит весёлым блес­ком изу­мру­да… вы ждёте. (8)Внут­рен­ность леса по­сте­пен­но тем­не­ет; алый свет ве­чер­ней зари мед­лен­но сколь­зит по кор­ням и ство­лам де­ре­вьев, под­ни­ма­ет­ся всё выше и выше, пе­ре­хо­дит от ниж­них, почти ещё голых веток к не­по­движ­ным, за­сы­па­ю­щим вер­хуш­кам… (9)Вот и самые вер­хуш­ки по­туск­не­ли; ру­мя­ное небо си­не­ет. (10)Лес­ной запах уси­ли­ва­ет­ся, слег­ка по­ве­я­ло тёплой сы­ро­стью; вле­тев­ший ветер около вас за­ми­ра­ет. (11)Птицы за­сы­па­ют – не все вдруг – по по­ро­дам: вот за­тих­ли зяб­ли­ки, через не­сколь­ко мгно­ве­ний ма­ли­нов­ки, за ними ов­сян­ки. (12)В лесу всё тем­ней да тем­ней. (13)Де­ре­вья сли­ва­ют­ся в боль­шие чер­не­ю­щие массы; на синем небе робко вы­сту­па­ют пер­вые звёздоч­ки. (14)Все птицы спят. (15)Го­ри­хвост­ки, ма­лень­кие дятлы одни ещё сон­ли­во по­сви­сты­ва­ют… (16)Вот и они умолк­ли. (17)Вот ещё раз про­зве­нел над вами звон­кий голос пе­ноч­ки; где-то пе­чаль­но про­кри­ча­ла ивол­га, со­ло­вей щёлкнул в пер­вый раз. (18)Серд­це ваше то­мит­ся ожи­да­ньем, и вдруг – но одни охот­ни­ки пой­мут меня, – вдруг в глу­бо­кой ти­ши­не раздаётся осо­бо­го рода кар­ка­нье и ши­пе­нье, слы­шит­ся мер­ный взмах про­вор­ных крыл – и вальд­шнеп, кра­си­во на­кло­нив свой длин­ный клюв, плав­но вы­ле­та­ет из-за тёмной берёзы нав­стре­чу ва­ше­му вы­стре­лу. (19)Вот что зна­чит «сто­ять на тяге».

И. Тур­ге­нев. «Ер­мо­лай и мель­ни­чи­ха», 1847 г.

(1)Ве­че­ром мы с охот­ни­ком Ер­мо­ла­ем от­пра­ви­лись на «тягу»… (2)Но, может быть, не все мои чи­та­те­ли знают, что такое тяга. (3)Слу­шай­те же, гос­по­да.

(4)За чет­верть часа до за­хож­де­ния солн­ца, вес­ной, вы вхо­ди­те в рощу с ружьём, без со­ба­ки. (5)Вы отыс­ки­ва­е­те себе место где-ни­будь подле опуш­ки, огля­ды­ва­е­тесь, осмат­ри­ва­е­те пи­стон, пе­ре­ми­ги­ва­е­тесь с то­ва­ри­щем. (6)Чет­верть часа про­шло. (7)Солн­це село, но в лесу ещё свет­ло; воз­дух чист и про­зра­чен; птицы болт­ли­во ле­пе­чут; мо­ло­дая трава бле­стит весёлым блес­ком изу­мру­да… вы ждёте. (8)Внут­рен­ность леса по­сте­пен­но тем­не­ет; алый свет ве­чер­ней зари мед­лен­но сколь­зит по кор­ням и ство­лам де­ре­вьев, под­ни­ма­ет­ся всё выше и выше, пе­ре­хо­дит от ниж­них, почти ещё голых веток к не­по­движ­ным, за­сы­па­ю­щим вер­хуш­кам… (9)Вот и самые вер­хуш­ки по­туск­не­ли; ру­мя­ное небо си­не­ет. (10)Лес­ной запах уси­ли­ва­ет­ся, слег­ка по­ве­я­ло тёплой сы­ро­стью; вле­тев­ший ветер около вас за­ми­ра­ет. (11)Птицы за­сы­па­ют – не все вдруг – по по­ро­дам: вот за­тих­ли зяб­ли­ки, через не­сколь­ко мгно­ве­ний ма­ли­нов­ки, за ними ов­сян­ки. (12)В лесу всё тем­ней да тем­ней. (13)Де­ре­вья сли­ва­ют­ся в боль­шие чер­не­ю­щие массы; на синем небе робко вы­сту­па­ют пер­вые звёздоч­ки. (14)Все птицы спят. (15)Го­ри­хвост­ки, ма­лень­кие дятлы одни ещё сон­ли­во по­сви­сты­ва­ют… (16)Вот и они умолк­ли. (17)Вот ещё раз про­зве­нел над вами звон­кий голос пе­ноч­ки; где-то пе­чаль­но про­кри­ча­ла ивол­га, со­ло­вей щёлкнул в пер­вый раз. (18)Серд­це ваше то­мит­ся ожи­да­ньем, и вдруг – но одни охот­ни­ки пой­мут меня, – вдруг в глу­бо­кой ти­ши­не раздаётся осо­бо­го рода кар­ка­нье и ши­пе­нье, слы­шит­ся мер­ный взмах про­вор­ных крыл – и вальд­шнеп, кра­си­во на­кло­нив свой длин­ный клюв, плав­но вы­ле­та­ет из-за тёмной берёзы нав­стре­чу ва­ше­му вы­стре­лу. (19)Вот что зна­чит «сто­ять на тяге».

И. Тур­ге­нев. «Ер­мо­лай и мель­ни­чи­ха», 1847 г.

(1)Ве­че­ром мы с охот­ни­ком Ер­мо­ла­ем от­пра­ви­лись на «тягу»… (2)Но, может быть, не все мои чи­та­те­ли знают, что такое тяга. (3)Слу­шай­те же, гос­по­да.

(4)За чет­верть часа до за­хож­де­ния солн­ца, вес­ной, вы вхо­ди­те в рощу с ружьём, без со­ба­ки. (5)Вы отыс­ки­ва­е­те себе место где-ни­будь подле опуш­ки, огля­ды­ва­е­тесь, осмат­ри­ва­е­те пи­стон, пе­ре­ми­ги­ва­е­тесь с то­ва­ри­щем. (6)Чет­верть часа про­шло. (7)Солн­це село, но в лесу ещё свет­ло; воз­дух чист и про­зра­чен; птицы болт­ли­во ле­пе­чут; мо­ло­дая трава бле­стит весёлым блес­ком изу­мру­да… вы ждёте. (8)Внут­рен­ность леса по­сте­пен­но тем­не­ет; алый свет ве­чер­ней зари мед­лен­но сколь­зит по кор­ням и ство­лам де­ре­вьев, под­ни­ма­ет­ся всё выше и выше, пе­ре­хо­дит от ниж­них, почти ещё голых веток к не­по­движ­ным, за­сы­па­ю­щим вер­хуш­кам… (9)Вот и самые вер­хуш­ки по­туск­не­ли; ру­мя­ное небо си­не­ет. (10)Лес­ной запах уси­ли­ва­ет­ся, слег­ка по­ве­я­ло тёплой сы­ро­стью; вле­тев­ший ветер около вас за­ми­ра­ет. (11)Птицы за­сы­па­ют – не все вдруг – по по­ро­дам: вот за­тих­ли зяб­ли­ки, через не­сколь­ко мгно­ве­ний ма­ли­нов­ки, за ними ов­сян­ки. (12)В лесу всё тем­ней да тем­ней. (13)Де­ре­вья сли­ва­ют­ся в боль­шие чер­не­ю­щие массы; на синем небе робко вы­сту­па­ют пер­вые звёздоч­ки. (14)Все птицы спят. (15)Го­ри­хвост­ки, ма­лень­кие дятлы одни ещё сон­ли­во по­сви­сты­ва­ют… (16)Вот и они умолк­ли. (17)Вот ещё раз про­зве­нел над вами звон­кий голос пе­ноч­ки; где-то пе­чаль­но про­кри­ча­ла ивол­га, со­ло­вей щёлкнул в пер­вый раз. (18)Серд­це ваше то­мит­ся ожи­да­ньем, и вдруг – но одни охот­ни­ки пой­мут меня, – вдруг в глу­бо­кой ти­ши­не раздаётся осо­бо­го рода кар­ка­нье и ши­пе­нье, слы­шит­ся мер­ный взмах про­вор­ных крыл – и вальд­шнеп, кра­си­во на­кло­нив свой длин­ный клюв, плав­но вы­ле­та­ет из-за тёмной берёзы нав­стре­чу ва­ше­му вы­стре­лу. (19)Вот что зна­чит «сто­ять на тяге».

И. Тур­ге­нев. «Ер­мо­лай и мель­ни­чи­ха», 1847 г.

(1)Ве­че­ром мы с охот­ни­ком Ер­мо­ла­ем от­пра­ви­лись на «тягу»… (2)Но, может быть, не все мои чи­та­те­ли знают, что такое тяга. (3)Слу­шай­те же, гос­по­да.

(4)За чет­верть часа до за­хож­де­ния солн­ца, вес­ной, вы вхо­ди­те в рощу с ружьём, без со­ба­ки. (5)Вы отыс­ки­ва­е­те себе место где-ни­будь подле опуш­ки, огля­ды­ва­е­тесь, осмат­ри­ва­е­те пи­стон, пе­ре­ми­ги­ва­е­тесь с то­ва­ри­щем. (6)Чет­верть часа про­шло. (7)Солн­це село, но в лесу ещё свет­ло; воз­дух чист и про­зра­чен; птицы болт­ли­во ле­пе­чут; мо­ло­дая трава бле­стит весёлым блес­ком изу­мру­да… вы ждёте. (8)Внут­рен­ность леса по­сте­пен­но тем­не­ет; алый свет ве­чер­ней зари мед­лен­но сколь­зит по кор­ням и ство­лам де­ре­вьев, под­ни­ма­ет­ся всё выше и выше, пе­ре­хо­дит от ниж­них, почти ещё голых веток к не­по­движ­ным, за­сы­па­ю­щим вер­хуш­кам… (9)Вот и самые вер­хуш­ки по­туск­не­ли; ру­мя­ное небо си­не­ет. (10)Лес­ной запах уси­ли­ва­ет­ся, слег­ка по­ве­я­ло тёплой сы­ро­стью; вле­тев­ший ветер около вас за­ми­ра­ет. (11)Птицы за­сы­па­ют – не все вдруг – по по­ро­дам: вот за­тих­ли зяб­ли­ки, через не­сколь­ко мгно­ве­ний ма­ли­нов­ки, за ними ов­сян­ки. (12)В лесу всё тем­ней да тем­ней. (13)Де­ре­вья сли­ва­ют­ся в боль­шие чер­не­ю­щие массы; на синем небе робко вы­сту­па­ют пер­вые звёздоч­ки. (14)Все птицы спят. (15)Го­ри­хвост­ки, ма­лень­кие дятлы одни ещё сон­ли­во по­сви­сты­ва­ют… (16)Вот и они умолк­ли. (17)Вот ещё раз про­зве­нел над вами звон­кий голос пе­ноч­ки; где-то пе­чаль­но про­кри­ча­ла ивол­га, со­ло­вей щёлкнул в пер­вый раз. (18)Серд­це ваше то­мит­ся ожи­да­ньем, и вдруг – но одни охот­ни­ки пой­мут меня, – вдруг в глу­бо­кой ти­ши­не раздаётся осо­бо­го рода кар­ка­нье и ши­пе­нье, слы­шит­ся мер­ный взмах про­вор­ных крыл – и вальд­шнеп, кра­си­во на­кло­нив свой длин­ный клюв, плав­но вы­ле­та­ет из-за тёмной берёзы нав­стре­чу ва­ше­му вы­стре­лу. (19)Вот что зна­чит «сто­ять на тяге».

И. Тур­ге­нев. «Ер­мо­лай и мель­ни­чи­ха», 1847 г.

(1)Ве­че­ром мы с охот­ни­ком Ер­мо­ла­ем от­пра­ви­лись на «тягу»… (2)Но, может быть, не все мои чи­та­те­ли знают, что такое тяга. (3)Слу­шай­те же, гос­по­да.

(4)За чет­верть часа до за­хож­де­ния солн­ца, вес­ной, вы вхо­ди­те в рощу с ружьём, без со­ба­ки. (5)Вы отыс­ки­ва­е­те себе место где-ни­будь подле опуш­ки, огля­ды­ва­е­тесь, осмат­ри­ва­е­те пи­стон, пе­ре­ми­ги­ва­е­тесь с то­ва­ри­щем. (6)Чет­верть часа про­шло. (7)Солн­це село, но в лесу ещё свет­ло; воз­дух чист и про­зра­чен; птицы болт­ли­во ле­пе­чут; мо­ло­дая трава бле­стит весёлым блес­ком изу­мру­да… вы ждёте. (8)Внут­рен­ность леса по­сте­пен­но тем­не­ет; алый свет ве­чер­ней зари мед­лен­но сколь­зит по кор­ням и ство­лам де­ре­вьев, под­ни­ма­ет­ся всё выше и выше, пе­ре­хо­дит от ниж­них, почти ещё голых веток к не­по­движ­ным, за­сы­па­ю­щим вер­хуш­кам… (9)Вот и самые вер­хуш­ки по­туск­не­ли; ру­мя­ное небо си­не­ет. (10)Лес­ной запах уси­ли­ва­ет­ся, слег­ка по­ве­я­ло тёплой сы­ро­стью; вле­тев­ший ветер около вас за­ми­ра­ет. (11)Птицы за­сы­па­ют – не все вдруг – по по­ро­дам: вот за­тих­ли зяб­ли­ки, через не­сколь­ко мгно­ве­ний ма­ли­нов­ки, за ними ов­сян­ки. (12)В лесу всё тем­ней да тем­ней. (13)Де­ре­вья сли­ва­ют­ся в боль­шие чер­не­ю­щие массы; на синем небе робко вы­сту­па­ют пер­вые звёздоч­ки. (14)Все птицы спят. (15)Го­ри­хвост­ки, ма­лень­кие дятлы одни ещё сон­ли­во по­сви­сты­ва­ют… (16)Вот и они умолк­ли. (17)Вот ещё раз про­зве­нел над вами звон­кий голос пе­ноч­ки; где-то пе­чаль­но про­кри­ча­ла ивол­га, со­ло­вей щёлкнул в пер­вый раз. (18)Серд­це ваше то­мит­ся ожи­да­ньем, и вдруг – но одни охот­ни­ки пой­мут меня, – вдруг в глу­бо­кой ти­ши­не раздаётся осо­бо­го рода кар­ка­нье и ши­пе­нье, слы­шит­ся мер­ный взмах про­вор­ных крыл – и вальд­шнеп, кра­си­во на­кло­нив свой длин­ный клюв, плав­но вы­ле­та­ет из-за тёмной берёзы нав­стре­чу ва­ше­му вы­стре­лу. (19)Вот что зна­чит «сто­ять на тяге».

И. Тур­ге­нев. «Ер­мо­лай и мель­ни­чи­ха», 1847 г.

(1)Ве­че­ром мы с охот­ни­ком Ер­мо­ла­ем от­пра­ви­лись на «тягу»… (2)Но, может быть, не все мои чи­та­те­ли знают, что такое тяга. (3)Слу­шай­те же, гос­по­да.

(4)За чет­верть часа до за­хож­де­ния солн­ца, вес­ной, вы вхо­ди­те в рощу с ружьём, без со­ба­ки. (5)Вы отыс­ки­ва­е­те себе место где-ни­будь подле опуш­ки, огля­ды­ва­е­тесь, осмат­ри­ва­е­те пи­стон, пе­ре­ми­ги­ва­е­тесь с то­ва­ри­щем. (6)Чет­верть часа про­шло. (7)Солн­це село, но в лесу ещё свет­ло; воз­дух чист и про­зра­чен; птицы болт­ли­во ле­пе­чут; мо­ло­дая трава бле­стит весёлым блес­ком изу­мру­да… вы ждёте. (8)Внут­рен­ность леса по­сте­пен­но тем­не­ет; алый свет ве­чер­ней зари мед­лен­но сколь­зит по кор­ням и ство­лам де­ре­вьев, под­ни­ма­ет­ся всё выше и выше, пе­ре­хо­дит от ниж­них, почти ещё голых веток к не­по­движ­ным, за­сы­па­ю­щим вер­хуш­кам… (9)Вот и самые вер­хуш­ки по­туск­не­ли; ру­мя­ное небо си­не­ет. (10)Лес­ной запах уси­ли­ва­ет­ся, слег­ка по­ве­я­ло тёплой сы­ро­стью; вле­тев­ший ветер около вас за­ми­ра­ет. (11)Птицы за­сы­па­ют – не все вдруг – по по­ро­дам: вот за­тих­ли зяб­ли­ки, через не­сколь­ко мгно­ве­ний ма­ли­нов­ки, за ними ов­сян­ки. (12)В лесу всё тем­ней да тем­ней. (13)Де­ре­вья сли­ва­ют­ся в боль­шие чер­не­ю­щие массы; на синем небе робко вы­сту­па­ют пер­вые звёздоч­ки. (14)Все птицы спят. (15)Го­ри­хвост­ки, ма­лень­кие дятлы одни ещё сон­ли­во по­сви­сты­ва­ют… (16)Вот и они умолк­ли. (17)Вот ещё раз про­зве­нел над вами звон­кий голос пе­ноч­ки; где-то пе­чаль­но про­кри­ча­ла ивол­га, со­ло­вей щёлкнул в пер­вый раз. (18)Серд­це ваше то­мит­ся ожи­да­ньем, и вдруг – но одни охот­ни­ки пой­мут меня, – вдруг в глу­бо­кой ти­ши­не раздаётся осо­бо­го рода кар­ка­нье и ши­пе­нье, слы­шит­ся мер­ный взмах про­вор­ных крыл – и вальд­шнеп, кра­си­во на­кло­нив свой длин­ный клюв, плав­но вы­ле­та­ет из-за тёмной берёзы нав­стре­чу ва­ше­му вы­стре­лу. (19)Вот что зна­чит «сто­ять на тяге».

И. Тур­ге­нев. «Ер­мо­лай и мель­ни­чи­ха», 1847 г.

(1)Ве­че­ром мы с охот­ни­ком Ер­мо­ла­ем от­пра­ви­лись на «тягу»… (2)Но, может быть, не все мои чи­та­те­ли знают, что такое тяга. (3)Слу­шай­те же, гос­по­да.

(4)За чет­верть часа до за­хож­де­ния солн­ца, вес­ной, вы вхо­ди­те в рощу с ружьём, без со­ба­ки. (5)Вы отыс­ки­ва­е­те себе место где-ни­будь подле опуш­ки, огля­ды­ва­е­тесь, осмат­ри­ва­е­те пи­стон, пе­ре­ми­ги­ва­е­тесь с то­ва­ри­щем. (6)Чет­верть часа про­шло. (7)Солн­це село, но в лесу ещё свет­ло; воз­дух чист и про­зра­чен; птицы болт­ли­во ле­пе­чут; мо­ло­дая трава бле­стит весёлым блес­ком изу­мру­да… вы ждёте. (8)Внут­рен­ность леса по­сте­пен­но тем­не­ет; алый свет ве­чер­ней зари мед­лен­но сколь­зит по кор­ням и ство­лам де­ре­вьев, под­ни­ма­ет­ся всё выше и выше, пе­ре­хо­дит от ниж­них, почти ещё голых веток к не­по­движ­ным, за­сы­па­ю­щим вер­хуш­кам… (9)Вот и самые вер­хуш­ки по­туск­не­ли; ру­мя­ное небо си­не­ет. (10)Лес­ной запах уси­ли­ва­ет­ся, слег­ка по­ве­я­ло тёплой сы­ро­стью; вле­тев­ший ветер около вас за­ми­ра­ет. (11)Птицы за­сы­па­ют – не все вдруг – по по­ро­дам: вот за­тих­ли зяб­ли­ки, через не­сколь­ко мгно­ве­ний ма­ли­нов­ки, за ними ов­сян­ки. (12)В лесу всё тем­ней да тем­ней. (13)Де­ре­вья сли­ва­ют­ся в боль­шие чер­не­ю­щие массы; на синем небе робко вы­сту­па­ют пер­вые звёздоч­ки. (14)Все птицы спят. (15)Го­ри­хвост­ки, ма­лень­кие дятлы одни ещё сон­ли­во по­сви­сты­ва­ют… (16)Вот и они умолк­ли. (17)Вот ещё раз про­зве­нел над вами звон­кий голос пе­ноч­ки; где-то пе­чаль­но про­кри­ча­ла ивол­га, со­ло­вей щёлкнул в пер­вый раз. (18)Серд­це ваше то­мит­ся ожи­да­ньем, и вдруг – но одни охот­ни­ки пой­мут меня, – вдруг в глу­бо­кой ти­ши­не раздаётся осо­бо­го рода кар­ка­нье и ши­пе­нье, слы­шит­ся мер­ный взмах про­вор­ных крыл – и вальд­шнеп, кра­си­во на­кло­нив свой длин­ный клюв, плав­но вы­ле­та­ет из-за тёмной берёзы нав­стре­чу ва­ше­му вы­стре­лу. (19)Вот что зна­чит «сто­ять на тяге».

И. Тур­ге­нев. «Ер­мо­лай и мель­ни­чи­ха», 1847 г.

(1)Ве­че­ром мы с охот­ни­ком Ер­мо­ла­ем от­пра­ви­лись на «тягу»… (2)Но, может быть, не все мои чи­та­те­ли знают, что такое тяга. (3)Слу­шай­те же, гос­по­да.

(4)За чет­верть часа до за­хож­де­ния солн­ца, вес­ной, вы вхо­ди­те в рощу с ружьём, без со­ба­ки. (5)Вы отыс­ки­ва­е­те себе место где-ни­будь подле опуш­ки, огля­ды­ва­е­тесь, осмат­ри­ва­е­те пи­стон, пе­ре­ми­ги­ва­е­тесь с то­ва­ри­щем. (6)Чет­верть часа про­шло. (7)Солн­це село, но в лесу ещё свет­ло; воз­дух чист и про­зра­чен; птицы болт­ли­во ле­пе­чут; мо­ло­дая трава бле­стит весёлым блес­ком изу­мру­да… вы ждёте. (8)Внут­рен­ность леса по­сте­пен­но тем­не­ет; алый свет ве­чер­ней зари мед­лен­но сколь­зит по кор­ням и ство­лам де­ре­вьев, под­ни­ма­ет­ся всё выше и выше, пе­ре­хо­дит от ниж­них, почти ещё голых веток к не­по­движ­ным, за­сы­па­ю­щим вер­хуш­кам… (9)Вот и самые вер­хуш­ки по­туск­не­ли; ру­мя­ное небо си­не­ет. (10)Лес­ной запах уси­ли­ва­ет­ся, слег­ка по­ве­я­ло тёплой сы­ро­стью; вле­тев­ший ветер около вас за­ми­ра­ет. (11)Птицы за­сы­па­ют – не все вдруг – по по­ро­дам: вот за­тих­ли зяб­ли­ки, через не­сколь­ко мгно­ве­ний ма­ли­нов­ки, за ними ов­сян­ки. (12)В лесу всё тем­ней да тем­ней. (13)Де­ре­вья сли­ва­ют­ся в боль­шие чер­не­ю­щие массы; на синем небе робко вы­сту­па­ют пер­вые звёздоч­ки. (14)Все птицы спят. (15)Го­ри­хвост­ки, ма­лень­кие дятлы одни ещё сон­ли­во по­сви­сты­ва­ют… (16)Вот и они умолк­ли. (17)Вот ещё раз про­зве­нел над вами звон­кий голос пе­ноч­ки; где-то пе­чаль­но про­кри­ча­ла ивол­га, со­ло­вей щёлкнул в пер­вый раз. (18)Серд­це ваше то­мит­ся ожи­да­ньем, и вдруг – но одни охот­ни­ки пой­мут меня, – вдруг в глу­бо­кой ти­ши­не раздаётся осо­бо­го рода кар­ка­нье и ши­пе­нье, слы­шит­ся мер­ный взмах про­вор­ных крыл – и вальд­шнеп, кра­си­во на­кло­нив свой длин­ный клюв, плав­но вы­ле­та­ет из-за тёмной берёзы нав­стре­чу ва­ше­му вы­стре­лу. (19)Вот что зна­чит «сто­ять на тяге».

И. Тур­ге­нев. «Ер­мо­лай и мель­ни­чи­ха», 1847 г.

(1)В ка­че­стве охот­ни­ка по­се­щая Жизд­рин­ский уезд, сошёлся я в поле и по­зна­ко­мил­ся с одним ка­луж­ским мел­ким по­ме­щи­ком, По­лу­ты­ки­ным, страст­ным охот­ни­ком и, сле­до­ва­тель­но, от­лич­ным че­ло­ве­ком. (2)Во­ди­лись за ним, прав­да, не­ко­то­рые сла­бо­сти: он, на­при­мер, сва­тал­ся за всех бо­га­тых не­вест в гу­бер­нии и, по­лу­чив отказ от руки и от дому, с со­крушённым серд­цем до­ве­рял своё горе всем дру­зьям и зна­ко­мым, а ро­ди­те­лям не­вест про­дол­жал по­сы­лать в по­да­рок кис­лые пер­си­ки и дру­гие сырые про­из­ве­де­ния сво­е­го сада. (3)Любил по­вто­рять один и тот же анек­дот, ко­то­рый, не­смот­ря на ува­же­ние г-на По­лу­ты­ки­на к его до­сто­ин­ствам, ре­ши­тель­но ни­ко­гда ни­ко­го не сме­шил; за­и­кал­ся; на­зы­вал свою со­ба­ку Аст­ро­но­мом. (4)Вме­сто од­на­ко го­во­рил од­на­че и завёл у себя в доме фран­цуз­скую кухню, тайна ко­то­рой, по по­ня­ти­ям его по­ва­ра, со­сто­я­ла в пол­ном из­ме­не­нии есте­ствен­но­го вкуса каж­до­го ку­ша­нья: мясо у этого ис­кус­ни­ка от­да­ва­ло рыбой, рыба – гри­ба­ми, ма­ка­ро­ны – по­ро­хом. (5)За­од­но ни одна мор­ков­ка не по­па­да­ла в суп, не при­няв форму ромба или тра­пе­ции. (6)Но за ис­клю­че­ни­ем этих не­мно­гих и не­зна­чи­тель­ных не­до­стат­ков г-н По­лу­ты­кин был, как уже было ска­за­но, от­лич­ный че­ло­век.

(7)В пер­вый же день моего зна­ком­ства с г. По­лу­ты­ки­ным он при­гла­сил меня на ночь к себе. (8)– До меня верст пять будет, – при­ба­вил он, – пеш­ком идти да­ле­ко; зайдёмте сна­ча­ла к Хорю.

(9)– А кто такой Хорь?

(10)– А мой мужик… (11)Он от­сю­да близёхонь­ко.

(12)Мы от­пра­ви­лись к нему. (13)По­сре­ди леса, на рас­чи­щен­ной и раз­ра­бо­тан­ной по­ля­не, воз­вы­ша­лась оди­но­кая усадь­ба Хоря. (14)Она со­сто­я­ла из не­сколь­ких сос­но­вых сру­бов, со­единённых за­бо­ра­ми; перед глав­ной избой тя­нул­ся навес, подпёртый то­нень­ки­ми стол­би­ка­ми. (15)Мы вошли. (16)Нас встре­тил мо­ло­дой па­рень, лет два­дца­ти, вы­со­кий и кра­си­вый.

(17)– А, Федя! (18)Дома Хорь? – спро­сил его г-н По­лу­ты­кин. (19)– Нет, Хорь в город уехал, – от­ве­чал па­рень, улы­ба­ясь и по­ка­зы­вая ряд белых, как снег, зубов. – (20)Те­леж­ку за­ло­жить при­ка­же­те? (21)– Да, брат, те­леж­ку. (22)Да при­не­си нам квасу.

(23)Мы вошли в избу. (24)Ни одна суз­даль­ская кар­ти­на не за­леп­ля­ла чи­стых бре­вен­ча­тых стен; в углу перед тяжёлым об­ра­зом в се­реб­ря­ном окла­де теп­ли­лась лам­пад­ка; ли­по­вый стол не­дав­но был вы­скоб­лен и вымыт; между брёвнами и по ко­ся­кам окон не ски­та­лось рез­вых пру­са­ков, не скры­ва­лось за­дум­чи­вых та­ра­ка­нов. (25)Мо­ло­дой па­рень скоро по­явил­ся с боль­шой белой круж­кой, на­пол­нен­ной хо­ро­шим ква­сом, с огром­ным ломтём пше­нич­но­го хлеба и с дю­жи­ной солёных огур­цов в де­ре­вян­ной миске. (26)Он по­ста­вил все эти при­па­сы на стол, при­сло­нил­ся к двери и начал с улыб­кой на нас по­гля­ды­вать. (27)Не успе­ли мы до­есть нашей за­кус­ки, как уже те­ле­га за­сту­ча­ла перед нашим крыль­цом. (28)Мы вышли. (29)Маль­чик лет пят­на­дца­ти, куд­ря­вый и крас­нощёкий, сидел ку­че­ром и с тру­дом удер­жи­вал сы­то­го пе­го­го же­реб­ца. (30)«По­са­дить Аст­ро­но­ма!» –тор­же­ствен­но вос­клик­нул г-н По­лу­ты­кин. (31)Федя, не без удо­воль­ствия, под­нял на воз­дух при­нуждённо улы­бав­шу­ю­ся со­ба­ку и по­ло­жил её на дно те­ле­ги. (32)Мы по­ка­ти­ли.

И. Тур­ге­нев. «Хорь и Ка­ли­ныч», 1847 г.

(1)В ка­че­стве охот­ни­ка по­се­щая Жизд­рин­ский уезд, сошёлся я в поле и по­зна­ко­мил­ся с одним ка­луж­ским мел­ким по­ме­щи­ком, По­лу­ты­ки­ным, страст­ным охот­ни­ком и, сле­до­ва­тель­но, от­лич­ным че­ло­ве­ком. (2)Во­ди­лись за ним, прав­да, не­ко­то­рые сла­бо­сти: он, на­при­мер, сва­тал­ся за всех бо­га­тых не­вест в гу­бер­нии и, по­лу­чив отказ от руки и от дому, с со­крушённым серд­цем до­ве­рял своё горе всем дру­зьям и зна­ко­мым, а ро­ди­те­лям не­вест про­дол­жал по­сы­лать в по­да­рок кис­лые пер­си­ки и дру­гие сырые про­из­ве­де­ния сво­е­го сада. (3)Любил по­вто­рять один и тот же анек­дот, ко­то­рый, не­смот­ря на ува­же­ние г-на По­лу­ты­ки­на к его до­сто­ин­ствам, ре­ши­тель­но ни­ко­гда ни­ко­го не сме­шил; за­и­кал­ся; на­зы­вал свою со­ба­ку Аст­ро­но­мом. (4)Вме­сто од­на­ко го­во­рил од­на­че и завёл у себя в доме фран­цуз­скую кухню, тайна ко­то­рой, по по­ня­ти­ям его по­ва­ра, со­сто­я­ла в пол­ном из­ме­не­нии есте­ствен­но­го вкуса каж­до­го ку­ша­нья: мясо у этого ис­кус­ни­ка от­да­ва­ло рыбой, рыба – гри­ба­ми, ма­ка­ро­ны – по­ро­хом. (5)За­од­но ни одна мор­ков­ка не по­па­да­ла в суп, не при­няв форму ромба или тра­пе­ции. (6)Но за ис­клю­че­ни­ем этих не­мно­гих и не­зна­чи­тель­ных не­до­стат­ков г-н По­лу­ты­кин был, как уже было ска­за­но, от­лич­ный че­ло­век.

(7)В пер­вый же день моего зна­ком­ства с г. По­лу­ты­ки­ным он при­гла­сил меня на ночь к себе. (8)– До меня верст пять будет, – при­ба­вил он, – пеш­ком идти да­ле­ко; зайдёмте сна­ча­ла к Хорю.

(9)– А кто такой Хорь?

(10)– А мой мужик… (11)Он от­сю­да близёхонь­ко.

(12)Мы от­пра­ви­лись к нему. (13)По­сре­ди леса, на рас­чи­щен­ной и раз­ра­бо­тан­ной по­ля­не, воз­вы­ша­лась оди­но­кая усадь­ба Хоря. (14)Она со­сто­я­ла из не­сколь­ких сос­но­вых сру­бов, со­единённых за­бо­ра­ми; перед глав­ной избой тя­нул­ся навес, подпёртый то­нень­ки­ми стол­би­ка­ми. (15)Мы вошли. (16)Нас встре­тил мо­ло­дой па­рень, лет два­дца­ти, вы­со­кий и кра­си­вый.

(17)– А, Федя! (18)Дома Хорь? – спро­сил его г-н По­лу­ты­кин. (19)– Нет, Хорь в город уехал, – от­ве­чал па­рень, улы­ба­ясь и по­ка­зы­вая ряд белых, как снег, зубов. – (20)Те­леж­ку за­ло­жить при­ка­же­те? (21)– Да, брат, те­леж­ку. (22)Да при­не­си нам квасу.

(23)Мы вошли в избу. (24)Ни одна суз­даль­ская кар­ти­на не за­леп­ля­ла чи­стых бре­вен­ча­тых стен; в углу перед тяжёлым об­ра­зом в се­реб­ря­ном окла­де теп­ли­лась лам­пад­ка; ли­по­вый стол не­дав­но был вы­скоб­лен и вымыт; между брёвнами и по ко­ся­кам окон не ски­та­лось рез­вых пру­са­ков, не скры­ва­лось за­дум­чи­вых та­ра­ка­нов. (25)Мо­ло­дой па­рень скоро по­явил­ся с боль­шой белой круж­кой, на­пол­нен­ной хо­ро­шим ква­сом, с огром­ным ломтём пше­нич­но­го хлеба и с дю­жи­ной солёных огур­цов в де­ре­вян­ной миске. (26)Он по­ста­вил все эти при­па­сы на стол, при­сло­нил­ся к двери и начал с улыб­кой на нас по­гля­ды­вать. (27)Не успе­ли мы до­есть нашей за­кус­ки, как уже те­ле­га за­сту­ча­ла перед нашим крыль­цом. (28)Мы вышли. (29)Маль­чик лет пят­на­дца­ти, куд­ря­вый и крас­нощёкий, сидел ку­че­ром и с тру­дом удер­жи­вал сы­то­го пе­го­го же­реб­ца. (30)«По­са­дить Аст­ро­но­ма!» –тор­же­ствен­но вос­клик­нул г-н По­лу­ты­кин. (31)Федя, не без удо­воль­ствия, под­нял на воз­дух при­нуждённо улы­бав­шу­ю­ся со­ба­ку и по­ло­жил её на дно те­ле­ги. (32)Мы по­ка­ти­ли.

И. Тур­ге­нев. «Хорь и Ка­ли­ныч», 1847 г.

(1)В ка­че­стве охот­ни­ка по­се­щая Жизд­рин­ский уезд, сошёлся я в поле и по­зна­ко­мил­ся с одним ка­луж­ским мел­ким по­ме­щи­ком, По­лу­ты­ки­ным, страст­ным охот­ни­ком и, сле­до­ва­тель­но, от­лич­ным че­ло­ве­ком. (2)Во­ди­лись за ним, прав­да, не­ко­то­рые сла­бо­сти: он, на­при­мер, сва­тал­ся за всех бо­га­тых не­вест в гу­бер­нии и, по­лу­чив отказ от руки и от дому, с со­крушённым серд­цем до­ве­рял своё горе всем дру­зьям и зна­ко­мым, а ро­ди­те­лям не­вест про­дол­жал по­сы­лать в по­да­рок кис­лые пер­си­ки и дру­гие сырые про­из­ве­де­ния сво­е­го сада. (3)Любил по­вто­рять один и тот же анек­дот, ко­то­рый, не­смот­ря на ува­же­ние г-на По­лу­ты­ки­на к его до­сто­ин­ствам, ре­ши­тель­но ни­ко­гда ни­ко­го не сме­шил; за­и­кал­ся; на­зы­вал свою со­ба­ку Аст­ро­но­мом. (4)Вме­сто од­на­ко го­во­рил од­на­че и завёл у себя в доме фран­цуз­скую кухню, тайна ко­то­рой, по по­ня­ти­ям его по­ва­ра, со­сто­я­ла в пол­ном из­ме­не­нии есте­ствен­но­го вкуса каж­до­го ку­ша­нья: мясо у этого ис­кус­ни­ка от­да­ва­ло рыбой, рыба – гри­ба­ми, ма­ка­ро­ны – по­ро­хом. (5)За­од­но ни одна мор­ков­ка не по­па­да­ла в суп, не при­няв форму ромба или тра­пе­ции. (6)Но за ис­клю­че­ни­ем этих не­мно­гих и не­зна­чи­тель­ных не­до­стат­ков г-н По­лу­ты­кин был, как уже было ска­за­но, от­лич­ный че­ло­век.

(7)В пер­вый же день моего зна­ком­ства с г. По­лу­ты­ки­ным он при­гла­сил меня на ночь к себе. (8)– До меня верст пять будет, – при­ба­вил он, – пеш­ком идти да­ле­ко; зайдёмте сна­ча­ла к Хорю.

(9)– А кто такой Хорь?

(10)– А мой мужик… (11)Он от­сю­да близёхонь­ко.

(12)Мы от­пра­ви­лись к нему. (13)По­сре­ди леса, на рас­чи­щен­ной и раз­ра­бо­тан­ной по­ля­не, воз­вы­ша­лась оди­но­кая усадь­ба Хоря. (14)Она со­сто­я­ла из не­сколь­ких сос­но­вых сру­бов, со­единённых за­бо­ра­ми; перед глав­ной избой тя­нул­ся навес, подпёртый то­нень­ки­ми стол­би­ка­ми. (15)Мы вошли. (16)Нас встре­тил мо­ло­дой па­рень, лет два­дца­ти, вы­со­кий и кра­си­вый.

(17)– А, Федя! (18)Дома Хорь? – спро­сил его г-н По­лу­ты­кин. (19)– Нет, Хорь в город уехал, – от­ве­чал па­рень, улы­ба­ясь и по­ка­зы­вая ряд белых, как снег, зубов. – (20)Те­леж­ку за­ло­жить при­ка­же­те? (21)– Да, брат, те­леж­ку. (22)Да при­не­си нам квасу.

(23)Мы вошли в избу. (24)Ни одна суз­даль­ская кар­ти­на не за­леп­ля­ла чи­стых бре­вен­ча­тых стен; в углу перед тяжёлым об­ра­зом в се­реб­ря­ном окла­де теп­ли­лась лам­пад­ка; ли­по­вый стол не­дав­но был вы­скоб­лен и вымыт; между брёвнами и по ко­ся­кам окон не ски­та­лось рез­вых пру­са­ков, не скры­ва­лось за­дум­чи­вых та­ра­ка­нов. (25)Мо­ло­дой па­рень скоро по­явил­ся с боль­шой белой круж­кой, на­пол­нен­ной хо­ро­шим ква­сом, с огром­ным ломтём пше­нич­но­го хлеба и с дю­жи­ной солёных огур­цов в де­ре­вян­ной миске. (26)Он по­ста­вил все эти при­па­сы на стол, при­сло­нил­ся к двери и начал с улыб­кой на нас по­гля­ды­вать. (27)Не успе­ли мы до­есть нашей за­кус­ки, как уже те­ле­га за­сту­ча­ла перед нашим крыль­цом. (28)Мы вышли. (29)Маль­чик лет пят­на­дца­ти, куд­ря­вый и крас­нощёкий, сидел ку­че­ром и с тру­дом удер­жи­вал сы­то­го пе­го­го же­реб­ца. (30)«По­са­дить Аст­ро­но­ма!» –тор­же­ствен­но вос­клик­нул г-н По­лу­ты­кин. (31)Федя, не без удо­воль­ствия, под­нял на воз­дух при­нуждённо улы­бав­шу­ю­ся со­ба­ку и по­ло­жил её на дно те­ле­ги. (32)Мы по­ка­ти­ли.

И. Тур­ге­нев. «Хорь и Ка­ли­ныч», 1847 г.

(1)В ка­че­стве охот­ни­ка по­се­щая Жизд­рин­ский уезд, сошёлся я в поле и по­зна­ко­мил­ся с одним ка­луж­ским мел­ким по­ме­щи­ком, По­лу­ты­ки­ным, страст­ным охот­ни­ком и, сле­до­ва­тель­но, от­лич­ным че­ло­ве­ком. (2)Во­ди­лись за ним, прав­да, не­ко­то­рые сла­бо­сти: он, на­при­мер, сва­тал­ся за всех бо­га­тых не­вест в гу­бер­нии и, по­лу­чив отказ от руки и от дому, с со­крушённым серд­цем до­ве­рял своё горе всем дру­зьям и зна­ко­мым, а ро­ди­те­лям не­вест про­дол­жал по­сы­лать в по­да­рок кис­лые пер­си­ки и дру­гие сырые про­из­ве­де­ния сво­е­го сада. (3)Любил по­вто­рять один и тот же анек­дот, ко­то­рый, не­смот­ря на ува­же­ние г-на По­лу­ты­ки­на к его до­сто­ин­ствам, ре­ши­тель­но ни­ко­гда ни­ко­го не сме­шил; за­и­кал­ся; на­зы­вал свою со­ба­ку Аст­ро­но­мом. (4)Вме­сто од­на­ко го­во­рил од­на­че и завёл у себя в доме фран­цуз­скую кухню, тайна ко­то­рой, по по­ня­ти­ям его по­ва­ра, со­сто­я­ла в пол­ном из­ме­не­нии есте­ствен­но­го вкуса каж­до­го ку­ша­нья: мясо у этого ис­кус­ни­ка от­да­ва­ло рыбой, рыба – гри­ба­ми, ма­ка­ро­ны – по­ро­хом. (5)За­од­но ни одна мор­ков­ка не по­па­да­ла в суп, не при­няв форму ромба или тра­пе­ции. (6)Но за ис­клю­че­ни­ем этих не­мно­гих и не­зна­чи­тель­ных не­до­стат­ков г-н По­лу­ты­кин был, как уже было ска­за­но, от­лич­ный че­ло­век.

(7)В пер­вый же день моего зна­ком­ства с г. По­лу­ты­ки­ным он при­гла­сил меня на ночь к себе. (8)– До меня верст пять будет, – при­ба­вил он, – пеш­ком идти да­ле­ко; зайдёмте сна­ча­ла к Хорю.

(9)– А кто такой Хорь?

(10)– А мой мужик… (11)Он от­сю­да близёхонь­ко.

(12)Мы от­пра­ви­лись к нему. (13)По­сре­ди леса, на рас­чи­щен­ной и раз­ра­бо­тан­ной по­ля­не, воз­вы­ша­лась оди­но­кая усадь­ба Хоря. (14)Она со­сто­я­ла из не­сколь­ких сос­но­вых сру­бов, со­единённых за­бо­ра­ми; перед глав­ной избой тя­нул­ся навес, подпёртый то­нень­ки­ми стол­би­ка­ми. (15)Мы вошли. (16)Нас встре­тил мо­ло­дой па­рень, лет два­дца­ти, вы­со­кий и кра­си­вый.

(17)– А, Федя! (18)Дома Хорь? – спро­сил его г-н По­лу­ты­кин. (19)– Нет, Хорь в город уехал, – от­ве­чал па­рень, улы­ба­ясь и по­ка­зы­вая ряд белых, как снег, зубов. – (20)Те­леж­ку за­ло­жить при­ка­же­те? (21)– Да, брат, те­леж­ку. (22)Да при­не­си нам квасу.

(23)Мы вошли в избу. (24)Ни одна суз­даль­ская кар­ти­на не за­леп­ля­ла чи­стых бре­вен­ча­тых стен; в углу перед тяжёлым об­ра­зом в се­реб­ря­ном окла­де теп­ли­лась лам­пад­ка; ли­по­вый стол не­дав­но был вы­скоб­лен и вымыт; между брёвнами и по ко­ся­кам окон не ски­та­лось рез­вых пру­са­ков, не скры­ва­лось за­дум­чи­вых та­ра­ка­нов. (25)Мо­ло­дой па­рень скоро по­явил­ся с боль­шой белой круж­кой, на­пол­нен­ной хо­ро­шим ква­сом, с огром­ным ломтём пше­нич­но­го хлеба и с дю­жи­ной солёных огур­цов в де­ре­вян­ной миске. (26)Он по­ста­вил все эти при­па­сы на стол, при­сло­нил­ся к двери и начал с улыб­кой на нас по­гля­ды­вать. (27)Не успе­ли мы до­есть нашей за­кус­ки, как уже те­ле­га за­сту­ча­ла перед нашим крыль­цом. (28)Мы вышли. (29)Маль­чик лет пят­на­дца­ти, куд­ря­вый и крас­нощёкий, сидел ку­че­ром и с тру­дом удер­жи­вал сы­то­го пе­го­го же­реб­ца. (30)«По­са­дить Аст­ро­но­ма!» –тор­же­ствен­но вос­клик­нул г-н По­лу­ты­кин. (31)Федя, не без удо­воль­ствия, под­нял на воз­дух при­нуждённо улы­бав­шу­ю­ся со­ба­ку и по­ло­жил её на дно те­ле­ги. (32)Мы по­ка­ти­ли.

И. Тур­ге­нев. «Хорь и Ка­ли­ныч», 1847 г.

(1)В ка­че­стве охот­ни­ка по­се­щая Жизд­рин­ский уезд, сошёлся я в поле и по­зна­ко­мил­ся с одним ка­луж­ским мел­ким по­ме­щи­ком, По­лу­ты­ки­ным, страст­ным охот­ни­ком и, сле­до­ва­тель­но, от­лич­ным че­ло­ве­ком. (2)Во­ди­лись за ним, прав­да, не­ко­то­рые сла­бо­сти: он, на­при­мер, сва­тал­ся за всех бо­га­тых не­вест в гу­бер­нии и, по­лу­чив отказ от руки и от дому, с со­крушённым серд­цем до­ве­рял своё горе всем дру­зьям и зна­ко­мым, а ро­ди­те­лям не­вест про­дол­жал по­сы­лать в по­да­рок кис­лые пер­си­ки и дру­гие сырые про­из­ве­де­ния сво­е­го сада. (3)Любил по­вто­рять один и тот же анек­дот, ко­то­рый, не­смот­ря на ува­же­ние г-на По­лу­ты­ки­на к его до­сто­ин­ствам, ре­ши­тель­но ни­ко­гда ни­ко­го не сме­шил; за­и­кал­ся; на­зы­вал свою со­ба­ку Аст­ро­но­мом. (4)Вме­сто од­на­ко го­во­рил од­на­че и завёл у себя в доме фран­цуз­скую кухню, тайна ко­то­рой, по по­ня­ти­ям его по­ва­ра, со­сто­я­ла в пол­ном из­ме­не­нии есте­ствен­но­го вкуса каж­до­го ку­ша­нья: мясо у этого ис­кус­ни­ка от­да­ва­ло рыбой, рыба – гри­ба­ми, ма­ка­ро­ны – по­ро­хом. (5)За­од­но ни одна мор­ков­ка не по­па­да­ла в суп, не при­няв форму ромба или тра­пе­ции. (6)Но за ис­клю­че­ни­ем этих не­мно­гих и не­зна­чи­тель­ных не­до­стат­ков г-н По­лу­ты­кин был, как уже было ска­за­но, от­лич­ный че­ло­век.

(7)В пер­вый же день моего зна­ком­ства с г. По­лу­ты­ки­ным он при­гла­сил меня на ночь к себе. (8)– До меня верст пять будет, – при­ба­вил он, – пеш­ком идти да­ле­ко; зайдёмте сна­ча­ла к Хорю.

(9)– А кто такой Хорь?

(10)– А мой мужик… (11)Он от­сю­да близёхонь­ко.

(12)Мы от­пра­ви­лись к нему. (13)По­сре­ди леса, на рас­чи­щен­ной и раз­ра­бо­тан­ной по­ля­не, воз­вы­ша­лась оди­но­кая усадь­ба Хоря. (14)Она со­сто­я­ла из не­сколь­ких сос­но­вых сру­бов, со­единённых за­бо­ра­ми; перед глав­ной избой тя­нул­ся навес, подпёртый то­нень­ки­ми стол­би­ка­ми. (15)Мы вошли. (16)Нас встре­тил мо­ло­дой па­рень, лет два­дца­ти, вы­со­кий и кра­си­вый.

(17)– А, Федя! (18)Дома Хорь? – спро­сил его г-н По­лу­ты­кин. (19)– Нет, Хорь в город уехал, – от­ве­чал па­рень, улы­ба­ясь и по­ка­зы­вая ряд белых, как снег, зубов. – (20)Те­леж­ку за­ло­жить при­ка­же­те? (21)– Да, брат, те­леж­ку. (22)Да при­не­си нам квасу.

(23)Мы вошли в избу. (24)Ни одна суз­даль­ская кар­ти­на не за­леп­ля­ла чи­стых бре­вен­ча­тых стен; в углу перед тяжёлым об­ра­зом в се­реб­ря­ном окла­де теп­ли­лась лам­пад­ка; ли­по­вый стол не­дав­но был вы­скоб­лен и вымыт; между брёвнами и по ко­ся­кам окон не ски­та­лось рез­вых пру­са­ков, не скры­ва­лось за­дум­чи­вых та­ра­ка­нов. (25)Мо­ло­дой па­рень скоро по­явил­ся с боль­шой белой круж­кой, на­пол­нен­ной хо­ро­шим ква­сом, с огром­ным ломтём пше­нич­но­го хлеба и с дю­жи­ной солёных огур­цов в де­ре­вян­ной миске. (26)Он по­ста­вил все эти при­па­сы на стол, при­сло­нил­ся к двери и начал с улыб­кой на нас по­гля­ды­вать. (27)Не успе­ли мы до­есть нашей за­кус­ки, как уже те­ле­га за­сту­ча­ла перед нашим крыль­цом. (28)Мы вышли. (29)Маль­чик лет пят­на­дца­ти, куд­ря­вый и крас­нощёкий, сидел ку­че­ром и с тру­дом удер­жи­вал сы­то­го пе­го­го же­реб­ца. (30)«По­са­дить Аст­ро­но­ма!» –тор­же­ствен­но вос­клик­нул г-н По­лу­ты­кин. (31)Федя, не без удо­воль­ствия, под­нял на воз­дух при­нуждённо улы­бав­шу­ю­ся со­ба­ку и по­ло­жил её на дно те­ле­ги. (32)Мы по­ка­ти­ли.

И. Тур­ге­нев. «Хорь и Ка­ли­ныч», 1847 г.

(1)В ка­че­стве охот­ни­ка по­се­щая Жизд­рин­ский уезд, сошёлся я в поле и по­зна­ко­мил­ся с одним ка­луж­ским мел­ким по­ме­щи­ком, По­лу­ты­ки­ным, страст­ным охот­ни­ком и, сле­до­ва­тель­но, от­лич­ным че­ло­ве­ком. (2)Во­ди­лись за ним, прав­да, не­ко­то­рые сла­бо­сти: он, на­при­мер, сва­тал­ся за всех бо­га­тых не­вест в гу­бер­нии и, по­лу­чив отказ от руки и от дому, с со­крушённым серд­цем до­ве­рял своё горе всем дру­зьям и зна­ко­мым, а ро­ди­те­лям не­вест про­дол­жал по­сы­лать в по­да­рок кис­лые пер­си­ки и дру­гие сырые про­из­ве­де­ния сво­е­го сада. (3)Любил по­вто­рять один и тот же анек­дот, ко­то­рый, не­смот­ря на ува­же­ние г-на По­лу­ты­ки­на к его до­сто­ин­ствам, ре­ши­тель­но ни­ко­гда ни­ко­го не сме­шил; за­и­кал­ся; на­зы­вал свою со­ба­ку Аст­ро­но­мом. (4)Вме­сто од­на­ко го­во­рил од­на­че и завёл у себя в доме фран­цуз­скую кухню, тайна ко­то­рой, по по­ня­ти­ям его по­ва­ра, со­сто­я­ла в пол­ном из­ме­не­нии есте­ствен­но­го вкуса каж­до­го ку­ша­нья: мясо у этого ис­кус­ни­ка от­да­ва­ло рыбой, рыба – гри­ба­ми, ма­ка­ро­ны – по­ро­хом. (5)За­од­но ни одна мор­ков­ка не по­па­да­ла в суп, не при­няв форму ромба или тра­пе­ции. (6)Но за ис­клю­че­ни­ем этих не­мно­гих и не­зна­чи­тель­ных не­до­стат­ков г-н По­лу­ты­кин был, как уже было ска­за­но, от­лич­ный че­ло­век.

(7)В пер­вый же день моего зна­ком­ства с г. По­лу­ты­ки­ным он при­гла­сил меня на ночь к себе. (8)– До меня верст пять будет, – при­ба­вил он, – пеш­ком идти да­ле­ко; зайдёмте сна­ча­ла к Хорю.

(9)– А кто такой Хорь?

(10)– А мой мужик… (11)Он от­сю­да близёхонь­ко.

(12)Мы от­пра­ви­лись к нему. (13)По­сре­ди леса, на рас­чи­щен­ной и раз­ра­бо­тан­ной по­ля­не, воз­вы­ша­лась оди­но­кая усадь­ба Хоря. (14)Она со­сто­я­ла из не­сколь­ких сос­но­вых сру­бов, со­единённых за­бо­ра­ми; перед глав­ной избой тя­нул­ся навес, подпёртый то­нень­ки­ми стол­би­ка­ми. (15)Мы вошли. (16)Нас встре­тил мо­ло­дой па­рень, лет два­дца­ти, вы­со­кий и кра­си­вый.

(17)– А, Федя! (18)Дома Хорь? – спро­сил его г-н По­лу­ты­кин. (19)– Нет, Хорь в город уехал, – от­ве­чал па­рень, улы­ба­ясь и по­ка­зы­вая ряд белых, как снег, зубов. – (20)Те­леж­ку за­ло­жить при­ка­же­те? (21)– Да, брат, те­леж­ку. (22)Да при­не­си нам квасу.

(23)Мы вошли в избу. (24)Ни одна суз­даль­ская кар­ти­на не за­леп­ля­ла чи­стых бре­вен­ча­тых стен; в углу перед тяжёлым об­ра­зом в се­реб­ря­ном окла­де теп­ли­лась лам­пад­ка; ли­по­вый стол не­дав­но был вы­скоб­лен и вымыт; между брёвнами и по ко­ся­кам окон не ски­та­лось рез­вых пру­са­ков, не скры­ва­лось за­дум­чи­вых та­ра­ка­нов. (25)Мо­ло­дой па­рень скоро по­явил­ся с боль­шой белой круж­кой, на­пол­нен­ной хо­ро­шим ква­сом, с огром­ным ломтём пше­нич­но­го хлеба и с дю­жи­ной солёных огур­цов в де­ре­вян­ной миске. (26)Он по­ста­вил все эти при­па­сы на стол, при­сло­нил­ся к двери и начал с улыб­кой на нас по­гля­ды­вать. (27)Не успе­ли мы до­есть нашей за­кус­ки, как уже те­ле­га за­сту­ча­ла перед нашим крыль­цом. (28)Мы вышли. (29)Маль­чик лет пят­на­дца­ти, куд­ря­вый и крас­нощёкий, сидел ку­че­ром и с тру­дом удер­жи­вал сы­то­го пе­го­го же­реб­ца. (30)«По­са­дить Аст­ро­но­ма!» –тор­же­ствен­но вос­клик­нул г-н По­лу­ты­кин. (31)Федя, не без удо­воль­ствия, под­нял на воз­дух при­нуждённо улы­бав­шу­ю­ся со­ба­ку и по­ло­жил её на дно те­ле­ги. (32)Мы по­ка­ти­ли.

И. Тур­ге­нев. «Хорь и Ка­ли­ныч», 1847 г.

(1)В ка­че­стве охот­ни­ка по­се­щая Жизд­рин­ский уезд, сошёлся я в поле и по­зна­ко­мил­ся с одним ка­луж­ским мел­ким по­ме­щи­ком, По­лу­ты­ки­ным, страст­ным охот­ни­ком и, сле­до­ва­тель­но, от­лич­ным че­ло­ве­ком. (2)Во­ди­лись за ним, прав­да, не­ко­то­рые сла­бо­сти: он, на­при­мер, сва­тал­ся за всех бо­га­тых не­вест в гу­бер­нии и, по­лу­чив отказ от руки и от дому, с со­крушённым серд­цем до­ве­рял своё горе всем дру­зьям и зна­ко­мым, а ро­ди­те­лям не­вест про­дол­жал по­сы­лать в по­да­рок кис­лые пер­си­ки и дру­гие сырые про­из­ве­де­ния сво­е­го сада. (3)Любил по­вто­рять один и тот же анек­дот, ко­то­рый, не­смот­ря на ува­же­ние г-на По­лу­ты­ки­на к его до­сто­ин­ствам, ре­ши­тель­но ни­ко­гда ни­ко­го не сме­шил; за­и­кал­ся; на­зы­вал свою со­ба­ку Аст­ро­но­мом. (4)Вме­сто од­на­ко го­во­рил од­на­че и завёл у себя в доме фран­цуз­скую кухню, тайна ко­то­рой, по по­ня­ти­ям его по­ва­ра, со­сто­я­ла в пол­ном из­ме­не­нии есте­ствен­но­го вкуса каж­до­го ку­ша­нья: мясо у этого ис­кус­ни­ка от­да­ва­ло рыбой, рыба – гри­ба­ми, ма­ка­ро­ны – по­ро­хом. (5)За­од­но ни одна мор­ков­ка не по­па­да­ла в суп, не при­няв форму ромба или тра­пе­ции. (6)Но за ис­клю­че­ни­ем этих не­мно­гих и не­зна­чи­тель­ных не­до­стат­ков г-н По­лу­ты­кин был, как уже было ска­за­но, от­лич­ный че­ло­век.

(7)В пер­вый же день моего зна­ком­ства с г. По­лу­ты­ки­ным он при­гла­сил меня на ночь к себе. (8)– До меня верст пять будет, – при­ба­вил он, – пеш­ком идти да­ле­ко; зайдёмте сна­ча­ла к Хорю.

(9)– А кто такой Хорь?

(10)– А мой мужик… (11)Он от­сю­да близёхонь­ко.

(12)Мы от­пра­ви­лись к нему. (13)По­сре­ди леса, на рас­чи­щен­ной и раз­ра­бо­тан­ной по­ля­не, воз­вы­ша­лась оди­но­кая усадь­ба Хоря. (14)Она со­сто­я­ла из не­сколь­ких сос­но­вых сру­бов, со­единённых за­бо­ра­ми; перед глав­ной избой тя­нул­ся навес, подпёртый то­нень­ки­ми стол­би­ка­ми. (15)Мы вошли. (16)Нас встре­тил мо­ло­дой па­рень, лет два­дца­ти, вы­со­кий и кра­си­вый.

(17)– А, Федя! (18)Дома Хорь? – спро­сил его г-н По­лу­ты­кин. (19)– Нет, Хорь в город уехал, – от­ве­чал па­рень, улы­ба­ясь и по­ка­зы­вая ряд белых, как снег, зубов. – (20)Те­леж­ку за­ло­жить при­ка­же­те? (21)– Да, брат, те­леж­ку. (22)Да при­не­си нам квасу.

(23)Мы вошли в избу. (24)Ни одна суз­даль­ская кар­ти­на не за­леп­ля­ла чи­стых бре­вен­ча­тых стен; в углу перед тяжёлым об­ра­зом в се­реб­ря­ном окла­де теп­ли­лась лам­пад­ка; ли­по­вый стол не­дав­но был вы­скоб­лен и вымыт; между брёвнами и по ко­ся­кам окон не ски­та­лось рез­вых пру­са­ков, не скры­ва­лось за­дум­чи­вых та­ра­ка­нов. (25)Мо­ло­дой па­рень скоро по­явил­ся с боль­шой белой круж­кой, на­пол­нен­ной хо­ро­шим ква­сом, с огром­ным ломтём пше­нич­но­го хлеба и с дю­жи­ной солёных огур­цов в де­ре­вян­ной миске. (26)Он по­ста­вил все эти при­па­сы на стол, при­сло­нил­ся к двери и начал с улыб­кой на нас по­гля­ды­вать. (27)Не успе­ли мы до­есть нашей за­кус­ки, как уже те­ле­га за­сту­ча­ла перед нашим крыль­цом. (28)Мы вышли. (29)Маль­чик лет пят­на­дца­ти, куд­ря­вый и крас­нощёкий, сидел ку­че­ром и с тру­дом удер­жи­вал сы­то­го пе­го­го же­реб­ца. (30)«По­са­дить Аст­ро­но­ма!» –тор­же­ствен­но вос­клик­нул г-н По­лу­ты­кин. (31)Федя, не без удо­воль­ствия, под­нял на воз­дух при­нуждённо улы­бав­шу­ю­ся со­ба­ку и по­ло­жил её на дно те­ле­ги. (32)Мы по­ка­ти­ли.

И. Тур­ге­нев. «Хорь и Ка­ли­ныч», 1847 г.

(1)В ка­че­стве охот­ни­ка по­се­щая Жизд­рин­ский уезд, сошёлся я в поле и по­зна­ко­мил­ся с одним ка­луж­ским мел­ким по­ме­щи­ком, По­лу­ты­ки­ным, страст­ным охот­ни­ком и, сле­до­ва­тель­но, от­лич­ным че­ло­ве­ком. (2)Во­ди­лись за ним, прав­да, не­ко­то­рые сла­бо­сти: он, на­при­мер, сва­тал­ся за всех бо­га­тых не­вест в гу­бер­нии и, по­лу­чив отказ от руки и от дому, с со­крушённым серд­цем до­ве­рял своё горе всем дру­зьям и зна­ко­мым, а ро­ди­те­лям не­вест про­дол­жал по­сы­лать в по­да­рок кис­лые пер­си­ки и дру­гие сырые про­из­ве­де­ния сво­е­го сада. (3)Любил по­вто­рять один и тот же анек­дот, ко­то­рый, не­смот­ря на ува­же­ние г-на По­лу­ты­ки­на к его до­сто­ин­ствам, ре­ши­тель­но ни­ко­гда ни­ко­го не сме­шил; за­и­кал­ся; на­зы­вал свою со­ба­ку Аст­ро­но­мом. (4)Вме­сто од­на­ко го­во­рил од­на­че и завёл у себя в доме фран­цуз­скую кухню, тайна ко­то­рой, по по­ня­ти­ям его по­ва­ра, со­сто­я­ла в пол­ном из­ме­не­нии есте­ствен­но­го вкуса каж­до­го ку­ша­нья: мясо у этого ис­кус­ни­ка от­да­ва­ло рыбой, рыба – гри­ба­ми, ма­ка­ро­ны – по­ро­хом. (5)За­од­но ни одна мор­ков­ка не по­па­да­ла в суп, не при­няв форму ромба или тра­пе­ции. (6)Но за ис­клю­че­ни­ем этих не­мно­гих и не­зна­чи­тель­ных не­до­стат­ков г-н По­лу­ты­кин был, как уже было ска­за­но, от­лич­ный че­ло­век.

(7)В пер­вый же день моего зна­ком­ства с г. По­лу­ты­ки­ным он при­гла­сил меня на ночь к себе. (8)– До меня верст пять будет, – при­ба­вил он, – пеш­ком идти да­ле­ко; зайдёмте сна­ча­ла к Хорю.

(9)– А кто такой Хорь?

(10)– А мой мужик… (11)Он от­сю­да близёхонь­ко.

(12)Мы от­пра­ви­лись к нему. (13)По­сре­ди леса, на рас­чи­щен­ной и раз­ра­бо­тан­ной по­ля­не, воз­вы­ша­лась оди­но­кая усадь­ба Хоря. (14)Она со­сто­я­ла из не­сколь­ких сос­но­вых сру­бов, со­единённых за­бо­ра­ми; перед глав­ной избой тя­нул­ся навес, подпёртый то­нень­ки­ми стол­би­ка­ми. (15)Мы вошли. (16)Нас встре­тил мо­ло­дой па­рень, лет два­дца­ти, вы­со­кий и кра­си­вый.

(17)– А, Федя! (18)Дома Хорь? – спро­сил его г-н По­лу­ты­кин. (19)– Нет, Хорь в город уехал, – от­ве­чал па­рень, улы­ба­ясь и по­ка­зы­вая ряд белых, как снег, зубов. – (20)Те­леж­ку за­ло­жить при­ка­же­те? (21)– Да, брат, те­леж­ку. (22)Да при­не­си нам квасу.

(23)Мы вошли в избу. (24)Ни одна суз­даль­ская кар­ти­на не за­леп­ля­ла чи­стых бре­вен­ча­тых стен; в углу перед тяжёлым об­ра­зом в се­реб­ря­ном окла­де теп­ли­лась лам­пад­ка; ли­по­вый стол не­дав­но был вы­скоб­лен и вымыт; между брёвнами и по ко­ся­кам окон не ски­та­лось рез­вых пру­са­ков, не скры­ва­лось за­дум­чи­вых та­ра­ка­нов. (25)Мо­ло­дой па­рень скоро по­явил­ся с боль­шой белой круж­кой, на­пол­нен­ной хо­ро­шим ква­сом, с огром­ным ломтём пше­нич­но­го хлеба и с дю­жи­ной солёных огур­цов в де­ре­вян­ной миске. (26)Он по­ста­вил все эти при­па­сы на стол, при­сло­нил­ся к двери и начал с улыб­кой на нас по­гля­ды­вать. (27)Не успе­ли мы до­есть нашей за­кус­ки, как уже те­ле­га за­сту­ча­ла перед нашим крыль­цом. (28)Мы вышли. (29)Маль­чик лет пят­на­дца­ти, куд­ря­вый и крас­нощёкий, сидел ку­че­ром и с тру­дом удер­жи­вал сы­то­го пе­го­го же­реб­ца. (30)«По­са­дить Аст­ро­но­ма!» –тор­же­ствен­но вос­клик­нул г-н По­лу­ты­кин. (31)Федя, не без удо­воль­ствия, под­нял на воз­дух при­нуждённо улы­бав­шу­ю­ся со­ба­ку и по­ло­жил её на дно те­ле­ги. (32)Мы по­ка­ти­ли.

И. Тур­ге­нев. «Хорь и Ка­ли­ныч», 1847 г.

(1)В ка­че­стве охот­ни­ка по­се­щая Жизд­рин­ский уезд, сошёлся я в поле и по­зна­ко­мил­ся с одним ка­луж­ским мел­ким по­ме­щи­ком, По­лу­ты­ки­ным, страст­ным охот­ни­ком и, сле­до­ва­тель­но, от­лич­ным че­ло­ве­ком. (2)Во­ди­лись за ним, прав­да, не­ко­то­рые сла­бо­сти: он, на­при­мер, сва­тал­ся за всех бо­га­тых не­вест в гу­бер­нии и, по­лу­чив отказ от руки и от дому, с со­крушённым серд­цем до­ве­рял своё горе всем дру­зьям и зна­ко­мым, а ро­ди­те­лям не­вест про­дол­жал по­сы­лать в по­да­рок кис­лые пер­си­ки и дру­гие сырые про­из­ве­де­ния сво­е­го сада. (3)Любил по­вто­рять один и тот же анек­дот, ко­то­рый, не­смот­ря на ува­же­ние г-на По­лу­ты­ки­на к его до­сто­ин­ствам, ре­ши­тель­но ни­ко­гда ни­ко­го не сме­шил; за­и­кал­ся; на­зы­вал свою со­ба­ку Аст­ро­но­мом. (4)Вме­сто од­на­ко го­во­рил од­на­че и завёл у себя в доме фран­цуз­скую кухню, тайна ко­то­рой, по по­ня­ти­ям его по­ва­ра, со­сто­я­ла в пол­ном из­ме­не­нии есте­ствен­но­го вкуса каж­до­го ку­ша­нья: мясо у этого ис­кус­ни­ка от­да­ва­ло рыбой, рыба – гри­ба­ми, ма­ка­ро­ны – по­ро­хом. (5)За­од­но ни одна мор­ков­ка не по­па­да­ла в суп, не при­няв форму ромба или тра­пе­ции. (6)Но за ис­клю­че­ни­ем этих не­мно­гих и не­зна­чи­тель­ных не­до­стат­ков г-н По­лу­ты­кин был, как уже было ска­за­но, от­лич­ный че­ло­век.

(7)В пер­вый же день моего зна­ком­ства с г. По­лу­ты­ки­ным он при­гла­сил меня на ночь к себе. (8)– До меня верст пять будет, – при­ба­вил он, – пеш­ком идти да­ле­ко; зайдёмте сна­ча­ла к Хорю.

(9)– А кто такой Хорь?

(10)– А мой мужик… (11)Он от­сю­да близёхонь­ко.

(12)Мы от­пра­ви­лись к нему. (13)По­сре­ди леса, на рас­чи­щен­ной и раз­ра­бо­тан­ной по­ля­не, воз­вы­ша­лась оди­но­кая усадь­ба Хоря. (14)Она со­сто­я­ла из не­сколь­ких сос­но­вых сру­бов, со­единённых за­бо­ра­ми; перед глав­ной избой тя­нул­ся навес, подпёртый то­нень­ки­ми стол­би­ка­ми. (15)Мы вошли. (16)Нас встре­тил мо­ло­дой па­рень, лет два­дца­ти, вы­со­кий и кра­си­вый.

(17)– А, Федя! (18)Дома Хорь? – спро­сил его г-н По­лу­ты­кин. (19)– Нет, Хорь в город уехал, – от­ве­чал па­рень, улы­ба­ясь и по­ка­зы­вая ряд белых, как снег, зубов. – (20)Те­леж­ку за­ло­жить при­ка­же­те? (21)– Да, брат, те­леж­ку. (22)Да при­не­си нам квасу.

(23)Мы вошли в избу. (24)Ни одна суз­даль­ская кар­ти­на не за­леп­ля­ла чи­стых бре­вен­ча­тых стен; в углу перед тяжёлым об­ра­зом в се­реб­ря­ном окла­де теп­ли­лась лам­пад­ка; ли­по­вый стол не­дав­но был вы­скоб­лен и вымыт; между брёвнами и по ко­ся­кам окон не ски­та­лось рез­вых пру­са­ков, не скры­ва­лось за­дум­чи­вых та­ра­ка­нов. (25)Мо­ло­дой па­рень скоро по­явил­ся с боль­шой белой круж­кой, на­пол­нен­ной хо­ро­шим ква­сом, с огром­ным ломтём пше­нич­но­го хлеба и с дю­жи­ной солёных огур­цов в де­ре­вян­ной миске. (26)Он по­ста­вил все эти при­па­сы на стол, при­сло­нил­ся к двери и начал с улыб­кой на нас по­гля­ды­вать. (27)Не успе­ли мы до­есть нашей за­кус­ки, как уже те­ле­га за­сту­ча­ла перед нашим крыль­цом. (28)Мы вышли. (29)Маль­чик лет пят­на­дца­ти, куд­ря­вый и крас­нощёкий, сидел ку­че­ром и с тру­дом удер­жи­вал сы­то­го пе­го­го же­реб­ца. (30)«По­са­дить Аст­ро­но­ма!» –тор­же­ствен­но вос­клик­нул г-н По­лу­ты­кин. (31)Федя, не без удо­воль­ствия, под­нял на воз­дух при­нуждённо улы­бав­шу­ю­ся со­ба­ку и по­ло­жил её на дно те­ле­ги. (32)Мы по­ка­ти­ли.

И. Тур­ге­нев. «Хорь и Ка­ли­ныч», 1847 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

(1)В на­ча­ле июля, в чрез­вы­чай­но жар­кое время, под вечер, один мо­ло­дой че­ло­век вышел из своей ка­мор­ки, ко­то­рую на­ни­мал от своих жиль­цов в С-м пе­ре­ул­ке, на улицу и мед­лен­но, как бы в не­ре­ши­мо­сти, от­пра­вил­ся к К-ну мосту.

(2)Он бла­го­по­луч­но из­бег­нул встре­чи со своею хо­зяй­кой на лест­ни­це. (3)Ка­мор­ка его при­хо­ди­лась под самою кров­лей вы­со­ко­го пя­ти­этаж­но­го дома и по­хо­ди­ла более на шкаф, чем на квар­ти­ру. (4)Квар­тир­ная же хо­зяй­ка его, у ко­то­рой он на­ни­мал эту ка­мор­ку с обе­дом и при­слу­гой, по­ме­ща­лась одною лест­ни­цею ниже, в от­дель­ной квар­ти­ре, и каж­дый раз, при вы­хо­де на улицу, ему не­пре­мен­но надо было про­хо­дить мимо хо­зяй­ки­ной кухни, почти все­гда на­стежь отворённой на лест­ни­цу. (5)И каж­дый раз мо­ло­дой че­ло­век, про­хо­дя мимо, чув­ство­вал какое-то бо­лез­нен­ное и трус­ли­вое ощу­ще­ние, ко­то­ро­го сты­дил­ся и от ко­то­ро­го мор­щил­ся. (6)Он был дол­жен кру­гом хо­зяй­ке и бо­ял­ся с нею встре­тить­ся.

(7)Не то чтоб он был так трус­лив и забит, со­всем даже на­про­тив; но с не­ко­то­ро­го вре­ме­ни он был в раз­дра­жи­тель­ном и на­пряжённом со­сто­я­нии, по­хо­жем на ипо­хон­дрию. (8)Он до того углу­бил­ся в себя и уеди­нил­ся от всех, что бо­ял­ся даже вся­кой встре­чи, не толь­ко встре­чи с хо­зяй­кой. (9)Он был за­дав­лен бед­но­стью; но даже стеснённое по­ло­же­ние пе­ре­ста­ло в по­след­нее время тя­го­тить его. (10)На­сущ­ны­ми де­ла­ми сво­и­ми он со­всем пе­ре­стал и не хотел за­ни­мать­ся. (11)Ни­ка­кой хо­зяй­ки, в сущ­но­сти, он не бо­ял­ся, что бы та ни за­мыш­ля­ла про­тив

него. (12)Но оста­нав­ли­вать­ся на лест­ни­це, слу­шать вся­кий вздор про всю эту обы­ден­ную дре­бе­день, до ко­то­рой ему нет ни­ка­ко­го дела, все эти при­ста­ва­ния о пла­те­же, угро­зы, жа­ло­бы, и при этом са­мо­му из­во­ра­чи­вать­ся, из­ви­нять­ся, лгать, – нет уж, лучше про­скольз­нуть как-ни­будь кош­кой по лест­ни­це и улиз­нуть, чтобы никто не видал.

(13)На улице жара сто­я­ла страш­ная, к тому же ду­хо­та, тол­кот­ня, всюду извёстка, леса, кир­пич, пыль и та осо­бен­ная лет­няя вонь, столь из­вест­ная каж­до­му пе­тер­бурж­цу, не име­ю­ще­му воз­мож­но­сти на­нять дачу, – всё это разом не­при­ят­но по­тряс­ло и без того уже рас­стро­ен­ные нервы юноши. (14)Не­стер­пи­мая же вонь из рас­пи­воч­ных, ко­то­рых в этой части го­ро­да осо­бен­ное мно­же­ство, и пья­ные, по­ми­нут­но по­па­дав­ши­е­ся, не­смот­ря на буд­нее время, до­вер­ши­ли от­вра­ти­тель­ный и груст­ный ко­ло­рит кар­ти­ны. (15)Чув­ство глу­бо­чай­ше­го омер­зе­ния мельк­ну­ло на

миг в тон­ких чер­тах мо­ло­до­го че­ло­ве­ка. (16)Кста­ти, он был за­ме­ча­тель­но хорош собою, с пре­крас­ны­ми тем­ны­ми гла­за­ми, тёмно-рус, ро­стом выше сред­не­го, тонок и стро­ен. (17)Но скоро он впал как бы в глу­бо­кую за­дум­чи­вость, даже, вер­нее ска­зать, как бы в какое-то за­бытьё, и пошёл, уже не за­ме­чая окру­жа­ю­ще­го, да и не желая его за­ме­чать. (18)Из­ред­ка толь­ко бор­мо­тал он что-то про себя, от своей при­выч­ки к мо­но­ло­гам, в ко­то­рой он сей­час сам себе при­знал­ся. (19)В эту же ми­ну­ту он и сам со­зна­вал, что мысли его порою ме­ша­ют­ся и что он очень слаб: вто­рой день как уж он почти со­всем ни­че­го не ел.

(20)Он был до того худо одет, что иной, даже и при­выч­ный че­ло­век, по­со­ве­стил­ся бы днём вы­хо­дить в таких лох­мо­тьях на улицу. (21)Впро­чем, квар­тал был таков, что ко­стю­мом здесь было труд­но кого-ни­будь уди­вить. (22)Бли­зость Сен­ной, оби­лие из­вест­ных за­ве­де­ний и, по пре­иму­ще­ству, це­хо­вое и ре­мес­лен­ное на­се­ле­ние, ску­чен­ное в этих се­ре­дин­ных пе­тер­бург­ских ули­цах и пе­ре­ул­ках, пест­ри­ли ино­гда общую па­но­ра­му та­ки­ми субъ­ек­та­ми, что стран­но было бы и удив­лять­ся при встре­че с иной фи­гу­рой. (23)А между тем, когда один пья­ный,

ко­то­ро­го не­из­вест­но по­че­му и куда про­во­зи­ли в это время по улице в огром­ной те­ле­ге, за­пряжённой огром­ною ло­мо­вою ло­ша­дью, крик­нул ему вдруг, про­ез­жая: (24)«Эй, ты, не­мец­кий шляп­ник!» – и за­орал во всё горло, ука­зы­вая на него рукой, – мо­ло­дой че­ло­век вдруг оста­но­вил­ся и су­до­рож­но схва­тил­ся за шляпу. (25)Шляпа эта была вы­со­кая, круг­лая, цим­мер­ма­нов­ская, но вся уже из­но­шен­ная, со­всем рыжая, вся в дырах и пят­нах, без полей и самым без­об­раз­ней­шим углом за­ло­мив­ша­я­ся на сто­ро­ну. (26)Но не стыд, а со­всем дру­гое чув­ство, по­хо­жее на испуг, охва­ти­ло его.

(27)– Я так и знал! – бор­мо­тал он в сму­ще­нии, – я так и думал! (28)Это уж всего сквер­нее! (29)Вот эда­кая какая-ни­будь глу­пость, какая-ни­будь пош­лей­шая ме­лочь, весь за­мы­сел может ис­пор­тить! (30)Да, слиш­ком при­мет­ная шляпа… (31)Смеш­ная, по­то­му и при­мет­ная… (32)К моим лох­мо­тьям не­пре­мен­но нужна фу­раж­ка, хотя бы ста­рый блин какой-ни­будь, а не этот урод. (33)Никто таких не носит, за вер­сту за­ме­тят, за­пом­нят… глав­ное – потом за­пом­нят, ан и улика. (34)Тут нужно быть как можно не­при­мет­нее… (35)Ме­ло­чи, ме­ло­чи глав­ное!.. (36)Вот

эти-то ме­ло­чи и губят все­гда и всё…

Ф. До­сто­ев­ский. «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние», 1866 г

(1)В на­ча­ле июля, в чрез­вы­чай­но жар­кое время, под вечер, один мо­ло­дой че­ло­век вышел из своей ка­мор­ки, ко­то­рую на­ни­мал от своих жиль­цов в С-м пе­ре­ул­ке, на улицу и мед­лен­но, как бы в не­ре­ши­мо­сти, от­пра­вил­ся к К-ну мосту.

(2)Он бла­го­по­луч­но из­бег­нул встре­чи со своею хо­зяй­кой на лест­ни­це. (3)Ка­мор­ка его при­хо­ди­лась под самою кров­лей вы­со­ко­го пя­ти­этаж­но­го дома и по­хо­ди­ла более на шкаф, чем на квар­ти­ру. (4)Квар­тир­ная же хо­зяй­ка его, у ко­то­рой он на­ни­мал эту ка­мор­ку с обе­дом и при­слу­гой, по­ме­ща­лась одною лест­ни­цею ниже, в от­дель­ной квар­ти­ре, и каж­дый раз, при вы­хо­де на улицу, ему не­пре­мен­но надо было про­хо­дить мимо хо­зяй­ки­ной кухни, почти все­гда на­стежь отворённой на лест­ни­цу. (5)И каж­дый раз мо­ло­дой че­ло­век, про­хо­дя мимо, чув­ство­вал какое-то бо­лез­нен­ное и трус­ли­вое ощу­ще­ние, ко­то­ро­го сты­дил­ся и от ко­то­ро­го мор­щил­ся. (6)Он был дол­жен кру­гом хо­зяй­ке и бо­ял­ся с нею встре­тить­ся.

(7)Не то чтоб он был так трус­лив и забит, со­всем даже на­про­тив; но с не­ко­то­ро­го вре­ме­ни он был в раз­дра­жи­тель­ном и на­пряжённом со­сто­я­нии, по­хо­жем на ипо­хон­дрию. (8)Он до того углу­бил­ся в себя и уеди­нил­ся от всех, что бо­ял­ся даже вся­кой встре­чи, не толь­ко встре­чи с хо­зяй­кой. (9)Он был за­дав­лен бед­но­стью; но даже стеснённое по­ло­же­ние пе­ре­ста­ло в по­след­нее время тя­го­тить его. (10)На­сущ­ны­ми де­ла­ми сво­и­ми он со­всем пе­ре­стал и не хотел за­ни­мать­ся. (11)Ни­ка­кой хо­зяй­ки, в сущ­но­сти, он не бо­ял­ся, что бы та ни за­мыш­ля­ла про­тив

него. (12)Но оста­нав­ли­вать­ся на лест­ни­це, слу­шать вся­кий вздор про всю эту обы­ден­ную дре­бе­день, до ко­то­рой ему нет ни­ка­ко­го дела, все эти при­ста­ва­ния о пла­те­же, угро­зы, жа­ло­бы, и при этом са­мо­му из­во­ра­чи­вать­ся, из­ви­нять­ся, лгать, – нет уж, лучше про­скольз­нуть как-ни­будь кош­кой по лест­ни­це и улиз­нуть, чтобы никто не видал.

(13)На улице жара сто­я­ла страш­ная, к тому же ду­хо­та, тол­кот­ня, всюду извёстка, леса, кир­пич, пыль и та осо­бен­ная лет­няя вонь, столь из­вест­ная каж­до­му пе­тер­бурж­цу, не име­ю­ще­му воз­мож­но­сти на­нять дачу, – всё это разом не­при­ят­но по­тряс­ло и без того уже рас­стро­ен­ные нервы юноши. (14)Не­стер­пи­мая же вонь из рас­пи­воч­ных, ко­то­рых в этой части го­ро­да осо­бен­ное мно­же­ство, и пья­ные, по­ми­нут­но по­па­дав­ши­е­ся, не­смот­ря на буд­нее время, до­вер­ши­ли от­вра­ти­тель­ный и груст­ный ко­ло­рит кар­ти­ны. (15)Чув­ство глу­бо­чай­ше­го омер­зе­ния мельк­ну­ло на

миг в тон­ких чер­тах мо­ло­до­го че­ло­ве­ка. (16)Кста­ти, он был за­ме­ча­тель­но хорош собою, с пре­крас­ны­ми тем­ны­ми гла­за­ми, тёмно-рус, ро­стом выше сред­не­го, тонок и стро­ен. (17)Но скоро он впал как бы в глу­бо­кую за­дум­чи­вость, даже, вер­нее ска­зать, как бы в какое-то за­бытьё, и пошёл, уже не за­ме­чая окру­жа­ю­ще­го, да и не желая его за­ме­чать. (18)Из­ред­ка толь­ко бор­мо­тал он что-то про себя, от своей при­выч­ки к мо­но­ло­гам, в ко­то­рой он сей­час сам себе при­знал­ся. (19)В эту же ми­ну­ту он и сам со­зна­вал, что мысли его порою ме­ша­ют­ся и что он очень слаб: вто­рой день как уж он почти со­всем ни­че­го не ел.

(20)Он был до того худо одет, что иной, даже и при­выч­ный че­ло­век, по­со­ве­стил­ся бы днём вы­хо­дить в таких лох­мо­тьях на улицу. (21)Впро­чем, квар­тал был таков, что ко­стю­мом здесь было труд­но кого-ни­будь уди­вить. (22)Бли­зость Сен­ной, оби­лие из­вест­ных за­ве­де­ний и, по пре­иму­ще­ству, це­хо­вое и ре­мес­лен­ное на­се­ле­ние, ску­чен­ное в этих се­ре­дин­ных пе­тер­бург­ских ули­цах и пе­ре­ул­ках, пест­ри­ли ино­гда общую па­но­ра­му та­ки­ми субъ­ек­та­ми, что стран­но было бы и удив­лять­ся при встре­че с иной фи­гу­рой. (23)А между тем, когда один пья­ный,

ко­то­ро­го не­из­вест­но по­че­му и куда про­во­зи­ли в это время по улице в огром­ной те­ле­ге, за­пряжённой огром­ною ло­мо­вою ло­ша­дью, крик­нул ему вдруг, про­ез­жая: (24)«Эй, ты, не­мец­кий шляп­ник!» – и за­орал во всё горло, ука­зы­вая на него рукой, – мо­ло­дой че­ло­век вдруг оста­но­вил­ся и су­до­рож­но схва­тил­ся за шляпу. (25)Шляпа эта была вы­со­кая, круг­лая, цим­мер­ма­нов­ская, но вся уже из­но­шен­ная, со­всем рыжая, вся в дырах и пят­нах, без полей и самым без­об­раз­ней­шим углом за­ло­мив­ша­я­ся на сто­ро­ну. (26)Но не стыд, а со­всем дру­гое чув­ство, по­хо­жее на испуг, охва­ти­ло его.

(27)– Я так и знал! – бор­мо­тал он в сму­ще­нии, – я так и думал! (28)Это уж всего сквер­нее! (29)Вот эда­кая какая-ни­будь глу­пость, какая-ни­будь пош­лей­шая ме­лочь, весь за­мы­сел может ис­пор­тить! (30)Да, слиш­ком при­мет­ная шляпа… (31)Смеш­ная, по­то­му и при­мет­ная… (32)К моим лох­мо­тьям не­пре­мен­но нужна фу­раж­ка, хотя бы ста­рый блин какой-ни­будь, а не этот урод. (33)Никто таких не носит, за вер­сту за­ме­тят, за­пом­нят… глав­ное – потом за­пом­нят, ан и улика. (34)Тут нужно быть как можно не­при­мет­нее… (35)Ме­ло­чи, ме­ло­чи глав­ное!.. (36)Вот

эти-то ме­ло­чи и губят все­гда и всё…

Ф. До­сто­ев­ский. «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние», 1866 г

(1)В на­ча­ле июля, в чрез­вы­чай­но жар­кое время, под вечер, один мо­ло­дой че­ло­век вышел из своей ка­мор­ки, ко­то­рую на­ни­мал от своих жиль­цов в С-м пе­ре­ул­ке, на улицу и мед­лен­но, как бы в не­ре­ши­мо­сти, от­пра­вил­ся к К-ну мосту.

(2)Он бла­го­по­луч­но из­бег­нул встре­чи со своею хо­зяй­кой на лест­ни­це. (3)Ка­мор­ка его при­хо­ди­лась под самою кров­лей вы­со­ко­го пя­ти­этаж­но­го дома и по­хо­ди­ла более на шкаф, чем на квар­ти­ру. (4)Квар­тир­ная же хо­зяй­ка его, у ко­то­рой он на­ни­мал эту ка­мор­ку с обе­дом и при­слу­гой, по­ме­ща­лась одною лест­ни­цею ниже, в от­дель­ной квар­ти­ре, и каж­дый раз, при вы­хо­де на улицу, ему не­пре­мен­но надо было про­хо­дить мимо хо­зяй­ки­ной кухни, почти все­гда на­стежь отворённой на лест­ни­цу. (5)И каж­дый раз мо­ло­дой че­ло­век, про­хо­дя мимо, чув­ство­вал какое-то бо­лез­нен­ное и трус­ли­вое ощу­ще­ние, ко­то­ро­го сты­дил­ся и от ко­то­ро­го мор­щил­ся. (6)Он был дол­жен кру­гом хо­зяй­ке и бо­ял­ся с нею встре­тить­ся.

(7)Не то чтоб он был так трус­лив и забит, со­всем даже на­про­тив; но с не­ко­то­ро­го вре­ме­ни он был в раз­дра­жи­тель­ном и на­пряжённом со­сто­я­нии, по­хо­жем на ипо­хон­дрию. (8)Он до того углу­бил­ся в себя и уеди­нил­ся от всех, что бо­ял­ся даже вся­кой встре­чи, не толь­ко встре­чи с хо­зяй­кой. (9)Он был за­дав­лен бед­но­стью; но даже стеснённое по­ло­же­ние пе­ре­ста­ло в по­след­нее время тя­го­тить его. (10)На­сущ­ны­ми де­ла­ми сво­и­ми он со­всем пе­ре­стал и не хотел за­ни­мать­ся. (11)Ни­ка­кой хо­зяй­ки, в сущ­но­сти, он не бо­ял­ся, что бы та ни за­мыш­ля­ла про­тив

него. (12)Но оста­нав­ли­вать­ся на лест­ни­це, слу­шать вся­кий вздор про всю эту обы­ден­ную дре­бе­день, до ко­то­рой ему нет ни­ка­ко­го дела, все эти при­ста­ва­ния о пла­те­же, угро­зы, жа­ло­бы, и при этом са­мо­му из­во­ра­чи­вать­ся, из­ви­нять­ся, лгать, – нет уж, лучше про­скольз­нуть как-ни­будь кош­кой по лест­ни­це и улиз­нуть, чтобы никто не видал.

(13)На улице жара сто­я­ла страш­ная, к тому же ду­хо­та, тол­кот­ня, всюду извёстка, леса, кир­пич, пыль и та осо­бен­ная лет­няя вонь, столь из­вест­ная каж­до­му пе­тер­бурж­цу, не име­ю­ще­му воз­мож­но­сти на­нять дачу, – всё это разом не­при­ят­но по­тряс­ло и без того уже рас­стро­ен­ные нервы юноши. (14)Не­стер­пи­мая же вонь из рас­пи­воч­ных, ко­то­рых в этой части го­ро­да осо­бен­ное мно­же­ство, и пья­ные, по­ми­нут­но по­па­дав­ши­е­ся, не­смот­ря на буд­нее время, до­вер­ши­ли от­вра­ти­тель­ный и груст­ный ко­ло­рит кар­ти­ны. (15)Чув­ство глу­бо­чай­ше­го омер­зе­ния мельк­ну­ло на

миг в тон­ких чер­тах мо­ло­до­го че­ло­ве­ка. (16)Кста­ти, он был за­ме­ча­тель­но хорош собою, с пре­крас­ны­ми тем­ны­ми гла­за­ми, тёмно-рус, ро­стом выше сред­не­го, тонок и стро­ен. (17)Но скоро он впал как бы в глу­бо­кую за­дум­чи­вость, даже, вер­нее ска­зать, как бы в какое-то за­бытьё, и пошёл, уже не за­ме­чая окру­жа­ю­ще­го, да и не желая его за­ме­чать. (18)Из­ред­ка толь­ко бор­мо­тал он что-то про себя, от своей при­выч­ки к мо­но­ло­гам, в ко­то­рой он сей­час сам себе при­знал­ся. (19)В эту же ми­ну­ту он и сам со­зна­вал, что мысли его порою ме­ша­ют­ся и что он очень слаб: вто­рой день как уж он почти со­всем ни­че­го не ел.

(20)Он был до того худо одет, что иной, даже и при­выч­ный че­ло­век, по­со­ве­стил­ся бы днём вы­хо­дить в таких лох­мо­тьях на улицу. (21)Впро­чем, квар­тал был таков, что ко­стю­мом здесь было труд­но кого-ни­будь уди­вить. (22)Бли­зость Сен­ной, оби­лие из­вест­ных за­ве­де­ний и, по пре­иму­ще­ству, це­хо­вое и ре­мес­лен­ное на­се­ле­ние, ску­чен­ное в этих се­ре­дин­ных пе­тер­бург­ских ули­цах и пе­ре­ул­ках, пест­ри­ли ино­гда общую па­но­ра­му та­ки­ми субъ­ек­та­ми, что стран­но было бы и удив­лять­ся при встре­че с иной фи­гу­рой. (23)А между тем, когда один пья­ный,

ко­то­ро­го не­из­вест­но по­че­му и куда про­во­зи­ли в это время по улице в огром­ной те­ле­ге, за­пряжённой огром­ною ло­мо­вою ло­ша­дью, крик­нул ему вдруг, про­ез­жая: (24)«Эй, ты, не­мец­кий шляп­ник!» – и за­орал во всё горло, ука­зы­вая на него рукой, – мо­ло­дой че­ло­век вдруг оста­но­вил­ся и су­до­рож­но схва­тил­ся за шляпу. (25)Шляпа эта была вы­со­кая, круг­лая, цим­мер­ма­нов­ская, но вся уже из­но­шен­ная, со­всем рыжая, вся в дырах и пят­нах, без полей и самым без­об­раз­ней­шим углом за­ло­мив­ша­я­ся на сто­ро­ну. (26)Но не стыд, а со­всем дру­гое чув­ство, по­хо­жее на испуг, охва­ти­ло его.

(27)– Я так и знал! – бор­мо­тал он в сму­ще­нии, – я так и думал! (28)Это уж всего сквер­нее! (29)Вот эда­кая какая-ни­будь глу­пость, какая-ни­будь пош­лей­шая ме­лочь, весь за­мы­сел может ис­пор­тить! (30)Да, слиш­ком при­мет­ная шляпа… (31)Смеш­ная, по­то­му и при­мет­ная… (32)К моим лох­мо­тьям не­пре­мен­но нужна фу­раж­ка, хотя бы ста­рый блин какой-ни­будь, а не этот урод. (33)Никто таких не носит, за вер­сту за­ме­тят, за­пом­нят… глав­ное – потом за­пом­нят, ан и улика. (34)Тут нужно быть как можно не­при­мет­нее… (35)Ме­ло­чи, ме­ло­чи глав­ное!.. (36)Вот

эти-то ме­ло­чи и губят все­гда и всё…

Ф. До­сто­ев­ский. «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние», 1866 г

(1)В на­ча­ле июля, в чрез­вы­чай­но жар­кое время, под вечер, один мо­ло­дой че­ло­век вышел из своей ка­мор­ки, ко­то­рую на­ни­мал от своих жиль­цов в С-м пе­ре­ул­ке, на улицу и мед­лен­но, как бы в не­ре­ши­мо­сти, от­пра­вил­ся к К-ну мосту.

(2)Он бла­го­по­луч­но из­бег­нул встре­чи со своею хо­зяй­кой на лест­ни­це. (3)Ка­мор­ка его при­хо­ди­лась под самою кров­лей вы­со­ко­го пя­ти­этаж­но­го дома и по­хо­ди­ла более на шкаф, чем на квар­ти­ру. (4)Квар­тир­ная же хо­зяй­ка его, у ко­то­рой он на­ни­мал эту ка­мор­ку с обе­дом и при­слу­гой, по­ме­ща­лась одною лест­ни­цею ниже, в от­дель­ной квар­ти­ре, и каж­дый раз, при вы­хо­де на улицу, ему не­пре­мен­но надо было про­хо­дить мимо хо­зяй­ки­ной кухни, почти все­гда на­стежь отворённой на лест­ни­цу. (5)И каж­дый раз мо­ло­дой че­ло­век, про­хо­дя мимо, чув­ство­вал какое-то бо­лез­нен­ное и трус­ли­вое ощу­ще­ние, ко­то­ро­го сты­дил­ся и от ко­то­ро­го мор­щил­ся. (6)Он был дол­жен кру­гом хо­зяй­ке и бо­ял­ся с нею встре­тить­ся.

(7)Не то чтоб он был так трус­лив и забит, со­всем даже на­про­тив; но с не­ко­то­ро­го вре­ме­ни он был в раз­дра­жи­тель­ном и на­пряжённом со­сто­я­нии, по­хо­жем на ипо­хон­дрию. (8)Он до того углу­бил­ся в себя и уеди­нил­ся от всех, что бо­ял­ся даже вся­кой встре­чи, не толь­ко встре­чи с хо­зяй­кой. (9)Он был за­дав­лен бед­но­стью; но даже стеснённое по­ло­же­ние пе­ре­ста­ло в по­след­нее время тя­го­тить его. (10)На­сущ­ны­ми де­ла­ми сво­и­ми он со­всем пе­ре­стал и не хотел за­ни­мать­ся. (11)Ни­ка­кой хо­зяй­ки, в сущ­но­сти, он не бо­ял­ся, что бы та ни за­мыш­ля­ла про­тив

него. (12)Но оста­нав­ли­вать­ся на лест­ни­це, слу­шать вся­кий вздор про всю эту обы­ден­ную дре­бе­день, до ко­то­рой ему нет ни­ка­ко­го дела, все эти при­ста­ва­ния о пла­те­же, угро­зы, жа­ло­бы, и при этом са­мо­му из­во­ра­чи­вать­ся, из­ви­нять­ся, лгать, – нет уж, лучше про­скольз­нуть как-ни­будь кош­кой по лест­ни­це и улиз­нуть, чтобы никто не видал.

(13)На улице жара сто­я­ла страш­ная, к тому же ду­хо­та, тол­кот­ня, всюду извёстка, леса, кир­пич, пыль и та осо­бен­ная лет­няя вонь, столь из­вест­ная каж­до­му пе­тер­бурж­цу, не име­ю­ще­му воз­мож­но­сти на­нять дачу, – всё это разом не­при­ят­но по­тряс­ло и без того уже рас­стро­ен­ные нервы юноши. (14)Не­стер­пи­мая же вонь из рас­пи­воч­ных, ко­то­рых в этой части го­ро­да осо­бен­ное мно­же­ство, и пья­ные, по­ми­нут­но по­па­дав­ши­е­ся, не­смот­ря на буд­нее время, до­вер­ши­ли от­вра­ти­тель­ный и груст­ный ко­ло­рит кар­ти­ны. (15)Чув­ство глу­бо­чай­ше­го омер­зе­ния мельк­ну­ло на

миг в тон­ких чер­тах мо­ло­до­го че­ло­ве­ка. (16)Кста­ти, он был за­ме­ча­тель­но хорош собою, с пре­крас­ны­ми тем­ны­ми гла­за­ми, тёмно-рус, ро­стом выше сред­не­го, тонок и стро­ен. (17)Но скоро он впал как бы в глу­бо­кую за­дум­чи­вость, даже, вер­нее ска­зать, как бы в какое-то за­бытьё, и пошёл, уже не за­ме­чая окру­жа­ю­ще­го, да и не желая его за­ме­чать. (18)Из­ред­ка толь­ко бор­мо­тал он что-то про себя, от своей при­выч­ки к мо­но­ло­гам, в ко­то­рой он сей­час сам себе при­знал­ся. (19)В эту же ми­ну­ту он и сам со­зна­вал, что мысли его порою ме­ша­ют­ся и что он очень слаб: вто­рой день как уж он почти со­всем ни­че­го не ел.

(20)Он был до того худо одет, что иной, даже и при­выч­ный че­ло­век, по­со­ве­стил­ся бы днём вы­хо­дить в таких лох­мо­тьях на улицу. (21)Впро­чем, квар­тал был таков, что ко­стю­мом здесь было труд­но кого-ни­будь уди­вить. (22)Бли­зость Сен­ной, оби­лие из­вест­ных за­ве­де­ний и, по пре­иму­ще­ству, це­хо­вое и ре­мес­лен­ное на­се­ле­ние, ску­чен­ное в этих се­ре­дин­ных пе­тер­бург­ских ули­цах и пе­ре­ул­ках, пест­ри­ли ино­гда общую па­но­ра­му та­ки­ми субъ­ек­та­ми, что стран­но было бы и удив­лять­ся при встре­че с иной фи­гу­рой. (23)А между тем, когда один пья­ный,

ко­то­ро­го не­из­вест­но по­че­му и куда про­во­зи­ли в это время по улице в огром­ной те­ле­ге, за­пряжённой огром­ною ло­мо­вою ло­ша­дью, крик­нул ему вдруг, про­ез­жая: (24)«Эй, ты, не­мец­кий шляп­ник!» – и за­орал во всё горло, ука­зы­вая на него рукой, – мо­ло­дой че­ло­век вдруг оста­но­вил­ся и су­до­рож­но схва­тил­ся за шляпу. (25)Шляпа эта была вы­со­кая, круг­лая, цим­мер­ма­нов­ская, но вся уже из­но­шен­ная, со­всем рыжая, вся в дырах и пят­нах, без полей и самым без­об­раз­ней­шим углом за­ло­мив­ша­я­ся на сто­ро­ну. (26)Но не стыд, а со­всем дру­гое чув­ство, по­хо­жее на испуг, охва­ти­ло его.

(27)– Я так и знал! – бор­мо­тал он в сму­ще­нии, – я так и думал! (28)Это уж всего сквер­нее! (29)Вот эда­кая какая-ни­будь глу­пость, какая-ни­будь пош­лей­шая ме­лочь, весь за­мы­сел может ис­пор­тить! (30)Да, слиш­ком при­мет­ная шляпа… (31)Смеш­ная, по­то­му и при­мет­ная… (32)К моим лох­мо­тьям не­пре­мен­но нужна фу­раж­ка, хотя бы ста­рый блин какой-ни­будь, а не этот урод. (33)Никто таких не носит, за вер­сту за­ме­тят, за­пом­нят… глав­ное – потом за­пом­нят, ан и улика. (34)Тут нужно быть как можно не­при­мет­нее… (35)Ме­ло­чи, ме­ло­чи глав­ное!.. (36)Вот

эти-то ме­ло­чи и губят все­гда и всё…

Ф. До­сто­ев­ский. «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние», 1866 г

(1)В на­ча­ле июля, в чрез­вы­чай­но жар­кое время, под вечер, один мо­ло­дой че­ло­век вышел из своей ка­мор­ки, ко­то­рую на­ни­мал от своих жиль­цов в С-м пе­ре­ул­ке, на улицу и мед­лен­но, как бы в не­ре­ши­мо­сти, от­пра­вил­ся к К-ну мосту.

(2)Он бла­го­по­луч­но из­бег­нул встре­чи со своею хо­зяй­кой на лест­ни­це. (3)Ка­мор­ка его при­хо­ди­лась под самою кров­лей вы­со­ко­го пя­ти­этаж­но­го дома и по­хо­ди­ла более на шкаф, чем на квар­ти­ру. (4)Квар­тир­ная же хо­зяй­ка его, у ко­то­рой он на­ни­мал эту ка­мор­ку с обе­дом и при­слу­гой, по­ме­ща­лась одною лест­ни­цею ниже, в от­дель­ной квар­ти­ре, и каж­дый раз, при вы­хо­де на улицу, ему не­пре­мен­но надо было про­хо­дить мимо хо­зяй­ки­ной кухни, почти все­гда на­стежь отворённой на лест­ни­цу. (5)И каж­дый раз мо­ло­дой че­ло­век, про­хо­дя мимо, чув­ство­вал какое-то бо­лез­нен­ное и трус­ли­вое ощу­ще­ние, ко­то­ро­го сты­дил­ся и от ко­то­ро­го мор­щил­ся. (6)Он был дол­жен кру­гом хо­зяй­ке и бо­ял­ся с нею встре­тить­ся.

(7)Не то чтоб он был так трус­лив и забит, со­всем даже на­про­тив; но с не­ко­то­ро­го вре­ме­ни он был в раз­дра­жи­тель­ном и на­пряжённом со­сто­я­нии, по­хо­жем на ипо­хон­дрию. (8)Он до того углу­бил­ся в себя и уеди­нил­ся от всех, что бо­ял­ся даже вся­кой встре­чи, не толь­ко встре­чи с хо­зяй­кой. (9)Он был за­дав­лен бед­но­стью; но даже стеснённое по­ло­же­ние пе­ре­ста­ло в по­след­нее время тя­го­тить его. (10)На­сущ­ны­ми де­ла­ми сво­и­ми он со­всем пе­ре­стал и не хотел за­ни­мать­ся. (11)Ни­ка­кой хо­зяй­ки, в сущ­но­сти, он не бо­ял­ся, что бы та ни за­мыш­ля­ла про­тив

него. (12)Но оста­нав­ли­вать­ся на лест­ни­це, слу­шать вся­кий вздор про всю эту обы­ден­ную дре­бе­день, до ко­то­рой ему нет ни­ка­ко­го дела, все эти при­ста­ва­ния о пла­те­же, угро­зы, жа­ло­бы, и при этом са­мо­му из­во­ра­чи­вать­ся, из­ви­нять­ся, лгать, – нет уж, лучше про­скольз­нуть как-ни­будь кош­кой по лест­ни­це и улиз­нуть, чтобы никто не видал.

(13)На улице жара сто­я­ла страш­ная, к тому же ду­хо­та, тол­кот­ня, всюду извёстка, леса, кир­пич, пыль и та осо­бен­ная лет­няя вонь, столь из­вест­ная каж­до­му пе­тер­бурж­цу, не име­ю­ще­му воз­мож­но­сти на­нять дачу, – всё это разом не­при­ят­но по­тряс­ло и без того уже рас­стро­ен­ные нервы юноши. (14)Не­стер­пи­мая же вонь из рас­пи­воч­ных, ко­то­рых в этой части го­ро­да осо­бен­ное мно­же­ство, и пья­ные, по­ми­нут­но по­па­дав­ши­е­ся, не­смот­ря на буд­нее время, до­вер­ши­ли от­вра­ти­тель­ный и груст­ный ко­ло­рит кар­ти­ны. (15)Чув­ство глу­бо­чай­ше­го омер­зе­ния мельк­ну­ло на

миг в тон­ких чер­тах мо­ло­до­го че­ло­ве­ка. (16)Кста­ти, он был за­ме­ча­тель­но хорош собою, с пре­крас­ны­ми тем­ны­ми гла­за­ми, тёмно-рус, ро­стом выше сред­не­го, тонок и стро­ен. (17)Но скоро он впал как бы в глу­бо­кую за­дум­чи­вость, даже, вер­нее ска­зать, как бы в какое-то за­бытьё, и пошёл, уже не за­ме­чая окру­жа­ю­ще­го, да и не желая его за­ме­чать. (18)Из­ред­ка толь­ко бор­мо­тал он что-то про себя, от своей при­выч­ки к мо­но­ло­гам, в ко­то­рой он сей­час сам себе при­знал­ся. (19)В эту же ми­ну­ту он и сам со­зна­вал, что мысли его порою ме­ша­ют­ся и что он очень слаб: вто­рой день как уж он почти со­всем ни­че­го не ел.

(20)Он был до того худо одет, что иной, даже и при­выч­ный че­ло­век, по­со­ве­стил­ся бы днём вы­хо­дить в таких лох­мо­тьях на улицу. (21)Впро­чем, квар­тал был таков, что ко­стю­мом здесь было труд­но кого-ни­будь уди­вить. (22)Бли­зость Сен­ной, оби­лие из­вест­ных за­ве­де­ний и, по пре­иму­ще­ству, це­хо­вое и ре­мес­лен­ное на­се­ле­ние, ску­чен­ное в этих се­ре­дин­ных пе­тер­бург­ских ули­цах и пе­ре­ул­ках, пест­ри­ли ино­гда общую па­но­ра­му та­ки­ми субъ­ек­та­ми, что стран­но было бы и удив­лять­ся при встре­че с иной фи­гу­рой. (23)А между тем, когда один пья­ный,

ко­то­ро­го не­из­вест­но по­че­му и куда про­во­зи­ли в это время по улице в огром­ной те­ле­ге, за­пряжённой огром­ною ло­мо­вою ло­ша­дью, крик­нул ему вдруг, про­ез­жая: (24)«Эй, ты, не­мец­кий шляп­ник!» – и за­орал во всё горло, ука­зы­вая на него рукой, – мо­ло­дой че­ло­век вдруг оста­но­вил­ся и су­до­рож­но схва­тил­ся за шляпу. (25)Шляпа эта была вы­со­кая, круг­лая, цим­мер­ма­нов­ская, но вся уже из­но­шен­ная, со­всем рыжая, вся в дырах и пят­нах, без полей и самым без­об­раз­ней­шим углом за­ло­мив­ша­я­ся на сто­ро­ну. (26)Но не стыд, а со­всем дру­гое чув­ство, по­хо­жее на испуг, охва­ти­ло его.

(27)– Я так и знал! – бор­мо­тал он в сму­ще­нии, – я так и думал! (28)Это уж всего сквер­нее! (29)Вот эда­кая какая-ни­будь глу­пость, какая-ни­будь пош­лей­шая ме­лочь, весь за­мы­сел может ис­пор­тить! (30)Да, слиш­ком при­мет­ная шляпа… (31)Смеш­ная, по­то­му и при­мет­ная… (32)К моим лох­мо­тьям не­пре­мен­но нужна фу­раж­ка, хотя бы ста­рый блин какой-ни­будь, а не этот урод. (33)Никто таких не носит, за вер­сту за­ме­тят, за­пом­нят… глав­ное – потом за­пом­нят, ан и улика. (34)Тут нужно быть как можно не­при­мет­нее… (35)Ме­ло­чи, ме­ло­чи глав­ное!.. (36)Вот

эти-то ме­ло­чи и губят все­гда и всё…

Ф. До­сто­ев­ский. «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние», 1866 г

(1)В на­ча­ле июля, в чрез­вы­чай­но жар­кое время, под вечер, один мо­ло­дой че­ло­век вышел из своей ка­мор­ки, ко­то­рую на­ни­мал от своих жиль­цов в С-м пе­ре­ул­ке, на улицу и мед­лен­но, как бы в не­ре­ши­мо­сти, от­пра­вил­ся к К-ну мосту.

(2)Он бла­го­по­луч­но из­бег­нул встре­чи со своею хо­зяй­кой на лест­ни­це. (3)Ка­мор­ка его при­хо­ди­лась под самою кров­лей вы­со­ко­го пя­ти­этаж­но­го дома и по­хо­ди­ла более на шкаф, чем на квар­ти­ру. (4)Квар­тир­ная же хо­зяй­ка его, у ко­то­рой он на­ни­мал эту ка­мор­ку с обе­дом и при­слу­гой, по­ме­ща­лась одною лест­ни­цею ниже, в от­дель­ной квар­ти­ре, и каж­дый раз, при вы­хо­де на улицу, ему не­пре­мен­но надо было про­хо­дить мимо хо­зяй­ки­ной кухни, почти все­гда на­стежь отворённой на лест­ни­цу. (5)И каж­дый раз мо­ло­дой че­ло­век, про­хо­дя мимо, чув­ство­вал какое-то бо­лез­нен­ное и трус­ли­вое ощу­ще­ние, ко­то­ро­го сты­дил­ся и от ко­то­ро­го мор­щил­ся. (6)Он был дол­жен кру­гом хо­зяй­ке и бо­ял­ся с нею встре­тить­ся.

(7)Не то чтоб он был так трус­лив и забит, со­всем даже на­про­тив; но с не­ко­то­ро­го вре­ме­ни он был в раз­дра­жи­тель­ном и на­пряжённом со­сто­я­нии, по­хо­жем на ипо­хон­дрию. (8)Он до того углу­бил­ся в себя и уеди­нил­ся от всех, что бо­ял­ся даже вся­кой встре­чи, не толь­ко встре­чи с хо­зяй­кой. (9)Он был за­дав­лен бед­но­стью; но даже стеснённое по­ло­же­ние пе­ре­ста­ло в по­след­нее время тя­го­тить его. (10)На­сущ­ны­ми де­ла­ми сво­и­ми он со­всем пе­ре­стал и не хотел за­ни­мать­ся. (11)Ни­ка­кой хо­зяй­ки, в сущ­но­сти, он не бо­ял­ся, что бы та ни за­мыш­ля­ла про­тив

него. (12)Но оста­нав­ли­вать­ся на лест­ни­це, слу­шать вся­кий вздор про всю эту обы­ден­ную дре­бе­день, до ко­то­рой ему нет ни­ка­ко­го дела, все эти при­ста­ва­ния о пла­те­же, угро­зы, жа­ло­бы, и при этом са­мо­му из­во­ра­чи­вать­ся, из­ви­нять­ся, лгать, – нет уж, лучше про­скольз­нуть как-ни­будь кош­кой по лест­ни­це и улиз­нуть, чтобы никто не видал.

(13)На улице жара сто­я­ла страш­ная, к тому же ду­хо­та, тол­кот­ня, всюду извёстка, леса, кир­пич, пыль и та осо­бен­ная лет­няя вонь, столь из­вест­ная каж­до­му пе­тер­бурж­цу, не име­ю­ще­му воз­мож­но­сти на­нять дачу, – всё это разом не­при­ят­но по­тряс­ло и без того уже рас­стро­ен­ные нервы юноши. (14)Не­стер­пи­мая же вонь из рас­пи­воч­ных, ко­то­рых в этой части го­ро­да осо­бен­ное мно­же­ство, и пья­ные, по­ми­нут­но по­па­дав­ши­е­ся, не­смот­ря на буд­нее время, до­вер­ши­ли от­вра­ти­тель­ный и груст­ный ко­ло­рит кар­ти­ны. (15)Чув­ство глу­бо­чай­ше­го омер­зе­ния мельк­ну­ло на

миг в тон­ких чер­тах мо­ло­до­го че­ло­ве­ка. (16)Кста­ти, он был за­ме­ча­тель­но хорош собою, с пре­крас­ны­ми тем­ны­ми гла­за­ми, тёмно-рус, ро­стом выше сред­не­го, тонок и стро­ен. (17)Но скоро он впал как бы в глу­бо­кую за­дум­чи­вость, даже, вер­нее ска­зать, как бы в какое-то за­бытьё, и пошёл, уже не за­ме­чая окру­жа­ю­ще­го, да и не желая его за­ме­чать. (18)Из­ред­ка толь­ко бор­мо­тал он что-то про себя, от своей при­выч­ки к мо­но­ло­гам, в ко­то­рой он сей­час сам себе при­знал­ся. (19)В эту же ми­ну­ту он и сам со­зна­вал, что мысли его порою ме­ша­ют­ся и что он очень слаб: вто­рой день как уж он почти со­всем ни­че­го не ел.

(20)Он был до того худо одет, что иной, даже и при­выч­ный че­ло­век, по­со­ве­стил­ся бы днём вы­хо­дить в таких лох­мо­тьях на улицу. (21)Впро­чем, квар­тал был таков, что ко­стю­мом здесь было труд­но кого-ни­будь уди­вить. (22)Бли­зость Сен­ной, оби­лие из­вест­ных за­ве­де­ний и, по пре­иму­ще­ству, це­хо­вое и ре­мес­лен­ное на­се­ле­ние, ску­чен­ное в этих се­ре­дин­ных пе­тер­бург­ских ули­цах и пе­ре­ул­ках, пест­ри­ли ино­гда общую па­но­ра­му та­ки­ми субъ­ек­та­ми, что стран­но было бы и удив­лять­ся при встре­че с иной фи­гу­рой. (23)А между тем, когда один пья­ный,

ко­то­ро­го не­из­вест­но по­че­му и куда про­во­зи­ли в это время по улице в огром­ной те­ле­ге, за­пряжённой огром­ною ло­мо­вою ло­ша­дью, крик­нул ему вдруг, про­ез­жая: (24)«Эй, ты, не­мец­кий шляп­ник!» – и за­орал во всё горло, ука­зы­вая на него рукой, – мо­ло­дой че­ло­век вдруг оста­но­вил­ся и су­до­рож­но схва­тил­ся за шляпу. (25)Шляпа эта была вы­со­кая, круг­лая, цим­мер­ма­нов­ская, но вся уже из­но­шен­ная, со­всем рыжая, вся в дырах и пят­нах, без полей и самым без­об­раз­ней­шим углом за­ло­мив­ша­я­ся на сто­ро­ну. (26)Но не стыд, а со­всем дру­гое чув­ство, по­хо­жее на испуг, охва­ти­ло его.

(27)– Я так и знал! – бор­мо­тал он в сму­ще­нии, – я так и думал! (28)Это уж всего сквер­нее! (29)Вот эда­кая какая-ни­будь глу­пость, какая-ни­будь пош­лей­шая ме­лочь, весь за­мы­сел может ис­пор­тить! (30)Да, слиш­ком при­мет­ная шляпа… (31)Смеш­ная, по­то­му и при­мет­ная… (32)К моим лох­мо­тьям не­пре­мен­но нужна фу­раж­ка, хотя бы ста­рый блин какой-ни­будь, а не этот урод. (33)Никто таких не носит, за вер­сту за­ме­тят, за­пом­нят… глав­ное – потом за­пом­нят, ан и улика. (34)Тут нужно быть как можно не­при­мет­нее… (35)Ме­ло­чи, ме­ло­чи глав­ное!.. (36)Вот

эти-то ме­ло­чи и губят все­гда и всё…

Ф. До­сто­ев­ский. «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние», 1866 г

(1)В на­ча­ле июля, в чрез­вы­чай­но жар­кое время, под вечер, один мо­ло­дой че­ло­век вышел из своей ка­мор­ки, ко­то­рую на­ни­мал от своих жиль­цов в С-м пе­ре­ул­ке, на улицу и мед­лен­но, как бы в не­ре­ши­мо­сти, от­пра­вил­ся к К-ну мосту.

(2)Он бла­го­по­луч­но из­бег­нул встре­чи со своею хо­зяй­кой на лест­ни­це. (3)Ка­мор­ка его при­хо­ди­лась под самою кров­лей вы­со­ко­го пя­ти­этаж­но­го дома и по­хо­ди­ла более на шкаф, чем на квар­ти­ру. (4)Квар­тир­ная же хо­зяй­ка его, у ко­то­рой он на­ни­мал эту ка­мор­ку с обе­дом и при­слу­гой, по­ме­ща­лась одною лест­ни­цею ниже, в от­дель­ной квар­ти­ре, и каж­дый раз, при вы­хо­де на улицу, ему не­пре­мен­но надо было про­хо­дить мимо хо­зяй­ки­ной кухни, почти все­гда на­стежь отворённой на лест­ни­цу. (5)И каж­дый раз мо­ло­дой че­ло­век, про­хо­дя мимо, чув­ство­вал какое-то бо­лез­нен­ное и трус­ли­вое ощу­ще­ние, ко­то­ро­го сты­дил­ся и от ко­то­ро­го мор­щил­ся. (6)Он был дол­жен кру­гом хо­зяй­ке и бо­ял­ся с нею встре­тить­ся.

(7)Не то чтоб он был так трус­лив и забит, со­всем даже на­про­тив; но с не­ко­то­ро­го вре­ме­ни он был в раз­дра­жи­тель­ном и на­пряжённом со­сто­я­нии, по­хо­жем на ипо­хон­дрию. (8)Он до того углу­бил­ся в себя и уеди­нил­ся от всех, что бо­ял­ся даже вся­кой встре­чи, не толь­ко встре­чи с хо­зяй­кой. (9)Он был за­дав­лен бед­но­стью; но даже стеснённое по­ло­же­ние пе­ре­ста­ло в по­след­нее время тя­го­тить его. (10)На­сущ­ны­ми де­ла­ми сво­и­ми он со­всем пе­ре­стал и не хотел за­ни­мать­ся. (11)Ни­ка­кой хо­зяй­ки, в сущ­но­сти, он не бо­ял­ся, что бы та ни за­мыш­ля­ла про­тив

него. (12)Но оста­нав­ли­вать­ся на лест­ни­це, слу­шать вся­кий вздор про всю эту обы­ден­ную дре­бе­день, до ко­то­рой ему нет ни­ка­ко­го дела, все эти при­ста­ва­ния о пла­те­же, угро­зы, жа­ло­бы, и при этом са­мо­му из­во­ра­чи­вать­ся, из­ви­нять­ся, лгать, – нет уж, лучше про­скольз­нуть как-ни­будь кош­кой по лест­ни­це и улиз­нуть, чтобы никто не видал.

(13)На улице жара сто­я­ла страш­ная, к тому же ду­хо­та, тол­кот­ня, всюду извёстка, леса, кир­пич, пыль и та осо­бен­ная лет­няя вонь, столь из­вест­ная каж­до­му пе­тер­бурж­цу, не име­ю­ще­му воз­мож­но­сти на­нять дачу, – всё это разом не­при­ят­но по­тряс­ло и без того уже рас­стро­ен­ные нервы юноши. (14)Не­стер­пи­мая же вонь из рас­пи­воч­ных, ко­то­рых в этой части го­ро­да осо­бен­ное мно­же­ство, и пья­ные, по­ми­нут­но по­па­дав­ши­е­ся, не­смот­ря на буд­нее время, до­вер­ши­ли от­вра­ти­тель­ный и груст­ный ко­ло­рит кар­ти­ны. (15)Чув­ство глу­бо­чай­ше­го омер­зе­ния мельк­ну­ло на

миг в тон­ких чер­тах мо­ло­до­го че­ло­ве­ка. (16)Кста­ти, он был за­ме­ча­тель­но хорош собою, с пре­крас­ны­ми тем­ны­ми гла­за­ми, тёмно-рус, ро­стом выше сред­не­го, тонок и стро­ен. (17)Но скоро он впал как бы в глу­бо­кую за­дум­чи­вость, даже, вер­нее ска­зать, как бы в какое-то за­бытьё, и пошёл, уже не за­ме­чая окру­жа­ю­ще­го, да и не желая его за­ме­чать. (18)Из­ред­ка толь­ко бор­мо­тал он что-то про себя, от своей при­выч­ки к мо­но­ло­гам, в ко­то­рой он сей­час сам себе при­знал­ся. (19)В эту же ми­ну­ту он и сам со­зна­вал, что мысли его порою ме­ша­ют­ся и что он очень слаб: вто­рой день как уж он почти со­всем ни­че­го не ел.

(20)Он был до того худо одет, что иной, даже и при­выч­ный че­ло­век, по­со­ве­стил­ся бы днём вы­хо­дить в таких лох­мо­тьях на улицу. (21)Впро­чем, квар­тал был таков, что ко­стю­мом здесь было труд­но кого-ни­будь уди­вить. (22)Бли­зость Сен­ной, оби­лие из­вест­ных за­ве­де­ний и, по пре­иму­ще­ству, це­хо­вое и ре­мес­лен­ное на­се­ле­ние, ску­чен­ное в этих се­ре­дин­ных пе­тер­бург­ских ули­цах и пе­ре­ул­ках, пест­ри­ли ино­гда общую па­но­ра­му та­ки­ми субъ­ек­та­ми, что стран­но было бы и удив­лять­ся при встре­че с иной фи­гу­рой. (23)А между тем, когда один пья­ный,

ко­то­ро­го не­из­вест­но по­че­му и куда про­во­зи­ли в это время по улице в огром­ной те­ле­ге, за­пряжённой огром­ною ло­мо­вою ло­ша­дью, крик­нул ему вдруг, про­ез­жая: (24)«Эй, ты, не­мец­кий шляп­ник!» – и за­орал во всё горло, ука­зы­вая на него рукой, – мо­ло­дой че­ло­век вдруг оста­но­вил­ся и су­до­рож­но схва­тил­ся за шляпу. (25)Шляпа эта была вы­со­кая, круг­лая, цим­мер­ма­нов­ская, но вся уже из­но­шен­ная, со­всем рыжая, вся в дырах и пят­нах, без полей и самым без­об­раз­ней­шим углом за­ло­мив­ша­я­ся на сто­ро­ну. (26)Но не стыд, а со­всем дру­гое чув­ство, по­хо­жее на испуг, охва­ти­ло его.

(27)– Я так и знал! – бор­мо­тал он в сму­ще­нии, – я так и думал! (28)Это уж всего сквер­нее! (29)Вот эда­кая какая-ни­будь глу­пость, какая-ни­будь пош­лей­шая ме­лочь, весь за­мы­сел может ис­пор­тить! (30)Да, слиш­ком при­мет­ная шляпа… (31)Смеш­ная, по­то­му и при­мет­ная… (32)К моим лох­мо­тьям не­пре­мен­но нужна фу­раж­ка, хотя бы ста­рый блин какой-ни­будь, а не этот урод. (33)Никто таких не носит, за вер­сту за­ме­тят, за­пом­нят… глав­ное – потом за­пом­нят, ан и улика. (34)Тут нужно быть как можно не­при­мет­нее… (35)Ме­ло­чи, ме­ло­чи глав­ное!.. (36)Вот

эти-то ме­ло­чи и губят все­гда и всё…

Ф. До­сто­ев­ский. «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние», 1866 г

(1)В на­ча­ле июля, в чрез­вы­чай­но жар­кое время, под вечер, один мо­ло­дой че­ло­век вышел из своей ка­мор­ки, ко­то­рую на­ни­мал от своих жиль­цов в С-м пе­ре­ул­ке, на улицу и мед­лен­но, как бы в не­ре­ши­мо­сти, от­пра­вил­ся к К-ну мосту.

(2)Он бла­го­по­луч­но из­бег­нул встре­чи со своею хо­зяй­кой на лест­ни­це. (3)Ка­мор­ка его при­хо­ди­лась под самою кров­лей вы­со­ко­го пя­ти­этаж­но­го дома и по­хо­ди­ла более на шкаф, чем на квар­ти­ру. (4)Квар­тир­ная же хо­зяй­ка его, у ко­то­рой он на­ни­мал эту ка­мор­ку с обе­дом и при­слу­гой, по­ме­ща­лась одною лест­ни­цею ниже, в от­дель­ной квар­ти­ре, и каж­дый раз, при вы­хо­де на улицу, ему не­пре­мен­но надо было про­хо­дить мимо хо­зяй­ки­ной кухни, почти все­гда на­стежь отворённой на лест­ни­цу. (5)И каж­дый раз мо­ло­дой че­ло­век, про­хо­дя мимо, чув­ство­вал какое-то бо­лез­нен­ное и трус­ли­вое ощу­ще­ние, ко­то­ро­го сты­дил­ся и от ко­то­ро­го мор­щил­ся. (6)Он был дол­жен кру­гом хо­зяй­ке и бо­ял­ся с нею встре­тить­ся.

(7)Не то чтоб он был так трус­лив и забит, со­всем даже на­про­тив; но с не­ко­то­ро­го вре­ме­ни он был в раз­дра­жи­тель­ном и на­пряжённом со­сто­я­нии, по­хо­жем на ипо­хон­дрию. (8)Он до того углу­бил­ся в себя и уеди­нил­ся от всех, что бо­ял­ся даже вся­кой встре­чи, не толь­ко встре­чи с хо­зяй­кой. (9)Он был за­дав­лен бед­но­стью; но даже стеснённое по­ло­же­ние пе­ре­ста­ло в по­след­нее время тя­го­тить его. (10)На­сущ­ны­ми де­ла­ми сво­и­ми он со­всем пе­ре­стал и не хотел за­ни­мать­ся. (11)Ни­ка­кой хо­зяй­ки, в сущ­но­сти, он не бо­ял­ся, что бы та ни за­мыш­ля­ла про­тив

него. (12)Но оста­нав­ли­вать­ся на лест­ни­це, слу­шать вся­кий вздор про всю эту обы­ден­ную дре­бе­день, до ко­то­рой ему нет ни­ка­ко­го дела, все эти при­ста­ва­ния о пла­те­же, угро­зы, жа­ло­бы, и при этом са­мо­му из­во­ра­чи­вать­ся, из­ви­нять­ся, лгать, – нет уж, лучше про­скольз­нуть как-ни­будь кош­кой по лест­ни­це и улиз­нуть, чтобы никто не видал.

(13)На улице жара сто­я­ла страш­ная, к тому же ду­хо­та, тол­кот­ня, всюду извёстка, леса, кир­пич, пыль и та осо­бен­ная лет­няя вонь, столь из­вест­ная каж­до­му пе­тер­бурж­цу, не име­ю­ще­му воз­мож­но­сти на­нять дачу, – всё это разом не­при­ят­но по­тряс­ло и без того уже рас­стро­ен­ные нервы юноши. (14)Не­стер­пи­мая же вонь из рас­пи­воч­ных, ко­то­рых в этой части го­ро­да осо­бен­ное мно­же­ство, и пья­ные, по­ми­нут­но по­па­дав­ши­е­ся, не­смот­ря на буд­нее время, до­вер­ши­ли от­вра­ти­тель­ный и груст­ный ко­ло­рит кар­ти­ны. (15)Чув­ство глу­бо­чай­ше­го омер­зе­ния мельк­ну­ло на

миг в тон­ких чер­тах мо­ло­до­го че­ло­ве­ка. (16)Кста­ти, он был за­ме­ча­тель­но хорош собою, с пре­крас­ны­ми тем­ны­ми гла­за­ми, тёмно-рус, ро­стом выше сред­не­го, тонок и стро­ен. (17)Но скоро он впал как бы в глу­бо­кую за­дум­чи­вость, даже, вер­нее ска­зать, как бы в какое-то за­бытьё, и пошёл, уже не за­ме­чая окру­жа­ю­ще­го, да и не желая его за­ме­чать. (18)Из­ред­ка толь­ко бор­мо­тал он что-то про себя, от своей при­выч­ки к мо­но­ло­гам, в ко­то­рой он сей­час сам себе при­знал­ся. (19)В эту же ми­ну­ту он и сам со­зна­вал, что мысли его порою ме­ша­ют­ся и что он очень слаб: вто­рой день как уж он почти со­всем ни­че­го не ел.

(20)Он был до того худо одет, что иной, даже и при­выч­ный че­ло­век, по­со­ве­стил­ся бы днём вы­хо­дить в таких лох­мо­тьях на улицу. (21)Впро­чем, квар­тал был таков, что ко­стю­мом здесь было труд­но кого-ни­будь уди­вить. (22)Бли­зость Сен­ной, оби­лие из­вест­ных за­ве­де­ний и, по пре­иму­ще­ству, це­хо­вое и ре­мес­лен­ное на­се­ле­ние, ску­чен­ное в этих се­ре­дин­ных пе­тер­бург­ских ули­цах и пе­ре­ул­ках, пест­ри­ли ино­гда общую па­но­ра­му та­ки­ми субъ­ек­та­ми, что стран­но было бы и удив­лять­ся при встре­че с иной фи­гу­рой. (23)А между тем, когда один пья­ный,

ко­то­ро­го не­из­вест­но по­че­му и куда про­во­зи­ли в это время по улице в огром­ной те­ле­ге, за­пряжённой огром­ною ло­мо­вою ло­ша­дью, крик­нул ему вдруг, про­ез­жая: (24)«Эй, ты, не­мец­кий шляп­ник!» – и за­орал во всё горло, ука­зы­вая на него рукой, – мо­ло­дой че­ло­век вдруг оста­но­вил­ся и су­до­рож­но схва­тил­ся за шляпу. (25)Шляпа эта была вы­со­кая, круг­лая, цим­мер­ма­нов­ская, но вся уже из­но­шен­ная, со­всем рыжая, вся в дырах и пят­нах, без полей и самым без­об­раз­ней­шим углом за­ло­мив­ша­я­ся на сто­ро­ну. (26)Но не стыд, а со­всем дру­гое чув­ство, по­хо­жее на испуг, охва­ти­ло его.

(27)– Я так и знал! – бор­мо­тал он в сму­ще­нии, – я так и думал! (28)Это уж всего сквер­нее! (29)Вот эда­кая какая-ни­будь глу­пость, какая-ни­будь пош­лей­шая ме­лочь, весь за­мы­сел может ис­пор­тить! (30)Да, слиш­ком при­мет­ная шляпа… (31)Смеш­ная, по­то­му и при­мет­ная… (32)К моим лох­мо­тьям не­пре­мен­но нужна фу­раж­ка, хотя бы ста­рый блин какой-ни­будь, а не этот урод. (33)Никто таких не носит, за вер­сту за­ме­тят, за­пом­нят… глав­ное – потом за­пом­нят, ан и улика. (34)Тут нужно быть как можно не­при­мет­нее… (35)Ме­ло­чи, ме­ло­чи глав­ное!.. (36)Вот

эти-то ме­ло­чи и губят все­гда и всё…

Ф. До­сто­ев­ский. «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние», 1866 г

(1)В на­ча­ле июля, в чрез­вы­чай­но жар­кое время, под вечер, один мо­ло­дой че­ло­век вышел из своей ка­мор­ки, ко­то­рую на­ни­мал от своих жиль­цов в С-м пе­ре­ул­ке, на улицу и мед­лен­но, как бы в не­ре­ши­мо­сти, от­пра­вил­ся к К-ну мосту.

(2)Он бла­го­по­луч­но из­бег­нул встре­чи со своею хо­зяй­кой на лест­ни­це. (3)Ка­мор­ка его при­хо­ди­лась под самою кров­лей вы­со­ко­го пя­ти­этаж­но­го дома и по­хо­ди­ла более на шкаф, чем на квар­ти­ру. (4)Квар­тир­ная же хо­зяй­ка его, у ко­то­рой он на­ни­мал эту ка­мор­ку с обе­дом и при­слу­гой, по­ме­ща­лась одною лест­ни­цею ниже, в от­дель­ной квар­ти­ре, и каж­дый раз, при вы­хо­де на улицу, ему не­пре­мен­но надо было про­хо­дить мимо хо­зяй­ки­ной кухни, почти все­гда на­стежь отворённой на лест­ни­цу. (5)И каж­дый раз мо­ло­дой че­ло­век, про­хо­дя мимо, чув­ство­вал какое-то бо­лез­нен­ное и трус­ли­вое ощу­ще­ние, ко­то­ро­го сты­дил­ся и от ко­то­ро­го мор­щил­ся. (6)Он был дол­жен кру­гом хо­зяй­ке и бо­ял­ся с нею встре­тить­ся.

(7)Не то чтоб он был так трус­лив и забит, со­всем даже на­про­тив; но с не­ко­то­ро­го вре­ме­ни он был в раз­дра­жи­тель­ном и на­пряжённом со­сто­я­нии, по­хо­жем на ипо­хон­дрию. (8)Он до того углу­бил­ся в себя и уеди­нил­ся от всех, что бо­ял­ся даже вся­кой встре­чи, не толь­ко встре­чи с хо­зяй­кой. (9)Он был за­дав­лен бед­но­стью; но даже стеснённое по­ло­же­ние пе­ре­ста­ло в по­след­нее время тя­го­тить его. (10)На­сущ­ны­ми де­ла­ми сво­и­ми он со­всем пе­ре­стал и не хотел за­ни­мать­ся. (11)Ни­ка­кой хо­зяй­ки, в сущ­но­сти, он не бо­ял­ся, что бы та ни за­мыш­ля­ла про­тив

него. (12)Но оста­нав­ли­вать­ся на лест­ни­це, слу­шать вся­кий вздор про всю эту обы­ден­ную дре­бе­день, до ко­то­рой ему нет ни­ка­ко­го дела, все эти при­ста­ва­ния о пла­те­же, угро­зы, жа­ло­бы, и при этом са­мо­му из­во­ра­чи­вать­ся, из­ви­нять­ся, лгать, – нет уж, лучше про­скольз­нуть как-ни­будь кош­кой по лест­ни­це и улиз­нуть, чтобы никто не видал.

(13)На улице жара сто­я­ла страш­ная, к тому же ду­хо­та, тол­кот­ня, всюду извёстка, леса, кир­пич, пыль и та осо­бен­ная лет­няя вонь, столь из­вест­ная каж­до­му пе­тер­бурж­цу, не име­ю­ще­му воз­мож­но­сти на­нять дачу, – всё это разом не­при­ят­но по­тряс­ло и без того уже рас­стро­ен­ные нервы юноши. (14)Не­стер­пи­мая же вонь из рас­пи­воч­ных, ко­то­рых в этой части го­ро­да осо­бен­ное мно­же­ство, и пья­ные, по­ми­нут­но по­па­дав­ши­е­ся, не­смот­ря на буд­нее время, до­вер­ши­ли от­вра­ти­тель­ный и груст­ный ко­ло­рит кар­ти­ны. (15)Чув­ство глу­бо­чай­ше­го омер­зе­ния мельк­ну­ло на

миг в тон­ких чер­тах мо­ло­до­го че­ло­ве­ка. (16)Кста­ти, он был за­ме­ча­тель­но хорош собою, с пре­крас­ны­ми тем­ны­ми гла­за­ми, тёмно-рус, ро­стом выше сред­не­го, тонок и стро­ен. (17)Но скоро он впал как бы в глу­бо­кую за­дум­чи­вость, даже, вер­нее ска­зать, как бы в какое-то за­бытьё, и пошёл, уже не за­ме­чая окру­жа­ю­ще­го, да и не желая его за­ме­чать. (18)Из­ред­ка толь­ко бор­мо­тал он что-то про себя, от своей при­выч­ки к мо­но­ло­гам, в ко­то­рой он сей­час сам себе при­знал­ся. (19)В эту же ми­ну­ту он и сам со­зна­вал, что мысли его порою ме­ша­ют­ся и что он очень слаб: вто­рой день как уж он почти со­всем ни­че­го не ел.

(20)Он был до того худо одет, что иной, даже и при­выч­ный че­ло­век, по­со­ве­стил­ся бы днём вы­хо­дить в таких лох­мо­тьях на улицу. (21)Впро­чем, квар­тал был таков, что ко­стю­мом здесь было труд­но кого-ни­будь уди­вить. (22)Бли­зость Сен­ной, оби­лие из­вест­ных за­ве­де­ний и, по пре­иму­ще­ству, це­хо­вое и ре­мес­лен­ное на­се­ле­ние, ску­чен­ное в этих се­ре­дин­ных пе­тер­бург­ских ули­цах и пе­ре­ул­ках, пест­ри­ли ино­гда общую па­но­ра­му та­ки­ми субъ­ек­та­ми, что стран­но было бы и удив­лять­ся при встре­че с иной фи­гу­рой. (23)А между тем, когда один пья­ный,

ко­то­ро­го не­из­вест­но по­че­му и куда про­во­зи­ли в это время по улице в огром­ной те­ле­ге, за­пряжённой огром­ною ло­мо­вою ло­ша­дью, крик­нул ему вдруг, про­ез­жая: (24)«Эй, ты, не­мец­кий шляп­ник!» – и за­орал во всё горло, ука­зы­вая на него рукой, – мо­ло­дой че­ло­век вдруг оста­но­вил­ся и су­до­рож­но схва­тил­ся за шляпу. (25)Шляпа эта была вы­со­кая, круг­лая, цим­мер­ма­нов­ская, но вся уже из­но­шен­ная, со­всем рыжая, вся в дырах и пят­нах, без полей и самым без­об­раз­ней­шим углом за­ло­мив­ша­я­ся на сто­ро­ну. (26)Но не стыд, а со­всем дру­гое чув­ство, по­хо­жее на испуг, охва­ти­ло его.

(27)– Я так и знал! – бор­мо­тал он в сму­ще­нии, – я так и думал! (28)Это уж всего сквер­нее! (29)Вот эда­кая какая-ни­будь глу­пость, какая-ни­будь пош­лей­шая ме­лочь, весь за­мы­сел может ис­пор­тить! (30)Да, слиш­ком при­мет­ная шляпа… (31)Смеш­ная, по­то­му и при­мет­ная… (32)К моим лох­мо­тьям не­пре­мен­но нужна фу­раж­ка, хотя бы ста­рый блин какой-ни­будь, а не этот урод. (33)Никто таких не носит, за вер­сту за­ме­тят, за­пом­нят… глав­ное – потом за­пом­нят, ан и улика. (34)Тут нужно быть как можно не­при­мет­нее… (35)Ме­ло­чи, ме­ло­чи глав­ное!.. (36)Вот

эти-то ме­ло­чи и губят все­гда и всё…

Ф. До­сто­ев­ский. «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние», 1866 г

(1)В на­ча­ле июля, в чрез­вы­чай­но жар­кое время, под вечер, один мо­ло­дой че­ло­век вышел из своей ка­мор­ки, ко­то­рую на­ни­мал от своих жиль­цов в С-м пе­ре­ул­ке, на улицу и мед­лен­но, как бы в не­ре­ши­мо­сти, от­пра­вил­ся к К-ну мосту.

(2)Он бла­го­по­луч­но из­бег­нул встре­чи со своею хо­зяй­кой на лест­ни­це. (3)Ка­мор­ка его при­хо­ди­лась под самою кров­лей вы­со­ко­го пя­ти­этаж­но­го дома и по­хо­ди­ла более на шкаф, чем на квар­ти­ру. (4)Квар­тир­ная же хо­зяй­ка его, у ко­то­рой он на­ни­мал эту ка­мор­ку с обе­дом и при­слу­гой, по­ме­ща­лась одною лест­ни­цею ниже, в от­дель­ной квар­ти­ре, и каж­дый раз, при вы­хо­де на улицу, ему не­пре­мен­но надо было про­хо­дить мимо хо­зяй­ки­ной кухни, почти все­гда на­стежь отворённой на лест­ни­цу. (5)И каж­дый раз мо­ло­дой че­ло­век, про­хо­дя мимо, чув­ство­вал какое-то бо­лез­нен­ное и трус­ли­вое ощу­ще­ние, ко­то­ро­го сты­дил­ся и от ко­то­ро­го мор­щил­ся. (6)Он был дол­жен кру­гом хо­зяй­ке и бо­ял­ся с нею встре­тить­ся.

(7)Не то чтоб он был так трус­лив и забит, со­всем даже на­про­тив; но с не­ко­то­ро­го вре­ме­ни он был в раз­дра­жи­тель­ном и на­пряжённом со­сто­я­нии, по­хо­жем на ипо­хон­дрию. (8)Он до того углу­бил­ся в себя и уеди­нил­ся от всех, что бо­ял­ся даже вся­кой встре­чи, не толь­ко встре­чи с хо­зяй­кой. (9)Он был за­дав­лен бед­но­стью; но даже стеснённое по­ло­же­ние пе­ре­ста­ло в по­след­нее время тя­го­тить его. (10)На­сущ­ны­ми де­ла­ми сво­и­ми он со­всем пе­ре­стал и не хотел за­ни­мать­ся. (11)Ни­ка­кой хо­зяй­ки, в сущ­но­сти, он не бо­ял­ся, что бы та ни за­мыш­ля­ла про­тив

него. (12)Но оста­нав­ли­вать­ся на лест­ни­це, слу­шать вся­кий вздор про всю эту обы­ден­ную дре­бе­день, до ко­то­рой ему нет ни­ка­ко­го дела, все эти при­ста­ва­ния о пла­те­же, угро­зы, жа­ло­бы, и при этом са­мо­му из­во­ра­чи­вать­ся, из­ви­нять­ся, лгать, – нет уж, лучше про­скольз­нуть как-ни­будь кош­кой по лест­ни­це и улиз­нуть, чтобы никто не видал.

(13)На улице жара сто­я­ла страш­ная, к тому же ду­хо­та, тол­кот­ня, всюду извёстка, леса, кир­пич, пыль и та осо­бен­ная лет­няя вонь, столь из­вест­ная каж­до­му пе­тер­бурж­цу, не име­ю­ще­му воз­мож­но­сти на­нять дачу, – всё это разом не­при­ят­но по­тряс­ло и без того уже рас­стро­ен­ные нервы юноши. (14)Не­стер­пи­мая же вонь из рас­пи­воч­ных, ко­то­рых в этой части го­ро­да осо­бен­ное мно­же­ство, и пья­ные, по­ми­нут­но по­па­дав­ши­е­ся, не­смот­ря на буд­нее время, до­вер­ши­ли от­вра­ти­тель­ный и груст­ный ко­ло­рит кар­ти­ны. (15)Чув­ство глу­бо­чай­ше­го омер­зе­ния мельк­ну­ло на

миг в тон­ких чер­тах мо­ло­до­го че­ло­ве­ка. (16)Кста­ти, он был за­ме­ча­тель­но хорош собою, с пре­крас­ны­ми тем­ны­ми гла­за­ми, тёмно-рус, ро­стом выше сред­не­го, тонок и стро­ен. (17)Но скоро он впал как бы в глу­бо­кую за­дум­чи­вость, даже, вер­нее ска­зать, как бы в какое-то за­бытьё, и пошёл, уже не за­ме­чая окру­жа­ю­ще­го, да и не желая его за­ме­чать. (18)Из­ред­ка толь­ко бор­мо­тал он что-то про себя, от своей при­выч­ки к мо­но­ло­гам, в ко­то­рой он сей­час сам себе при­знал­ся. (19)В эту же ми­ну­ту он и сам со­зна­вал, что мысли его порою ме­ша­ют­ся и что он очень слаб: вто­рой день как уж он почти со­всем ни­че­го не ел.

(20)Он был до того худо одет, что иной, даже и при­выч­ный че­ло­век, по­со­ве­стил­ся бы днём вы­хо­дить в таких лох­мо­тьях на улицу. (21)Впро­чем, квар­тал был таков, что ко­стю­мом здесь было труд­но кого-ни­будь уди­вить. (22)Бли­зость Сен­ной, оби­лие из­вест­ных за­ве­де­ний и, по пре­иму­ще­ству, це­хо­вое и ре­мес­лен­ное на­се­ле­ние, ску­чен­ное в этих се­ре­дин­ных пе­тер­бург­ских ули­цах и пе­ре­ул­ках, пест­ри­ли ино­гда общую па­но­ра­му та­ки­ми субъ­ек­та­ми, что стран­но было бы и удив­лять­ся при встре­че с иной фи­гу­рой. (23)А между тем, когда один пья­ный,

ко­то­ро­го не­из­вест­но по­че­му и куда про­во­зи­ли в это время по улице в огром­ной те­ле­ге, за­пряжённой огром­ною ло­мо­вою ло­ша­дью, крик­нул ему вдруг, про­ез­жая: (24)«Эй, ты, не­мец­кий шляп­ник!» – и за­орал во всё горло, ука­зы­вая на него рукой, – мо­ло­дой че­ло­век вдруг оста­но­вил­ся и су­до­рож­но схва­тил­ся за шляпу. (25)Шляпа эта была вы­со­кая, круг­лая, цим­мер­ма­нов­ская, но вся уже из­но­шен­ная, со­всем рыжая, вся в дырах и пят­нах, без полей и самым без­об­раз­ней­шим углом за­ло­мив­ша­я­ся на сто­ро­ну. (26)Но не стыд, а со­всем дру­гое чув­ство, по­хо­жее на испуг, охва­ти­ло его.

(27)– Я так и знал! – бор­мо­тал он в сму­ще­нии, – я так и думал! (28)Это уж всего сквер­нее! (29)Вот эда­кая какая-ни­будь глу­пость, какая-ни­будь пош­лей­шая ме­лочь, весь за­мы­сел может ис­пор­тить! (30)Да, слиш­ком при­мет­ная шляпа… (31)Смеш­ная, по­то­му и при­мет­ная… (32)К моим лох­мо­тьям не­пре­мен­но нужна фу­раж­ка, хотя бы ста­рый блин какой-ни­будь, а не этот урод. (33)Никто таких не носит, за вер­сту за­ме­тят, за­пом­нят… глав­ное – потом за­пом­нят, ан и улика. (34)Тут нужно быть как можно не­при­мет­нее… (35)Ме­ло­чи, ме­ло­чи глав­ное!.. (36)Вот

эти-то ме­ло­чи и губят все­гда и всё…

Ф. До­сто­ев­ский. «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние», 1866 г

(1)В на­ча­ле июля, в чрез­вы­чай­но жар­кое время, под вечер, один мо­ло­дой че­ло­век вышел из своей ка­мор­ки, ко­то­рую на­ни­мал от своих жиль­цов в С-м пе­ре­ул­ке, на улицу и мед­лен­но, как бы в не­ре­ши­мо­сти, от­пра­вил­ся к К-ну мосту.

(2)Он бла­го­по­луч­но из­бег­нул встре­чи со своею хо­зяй­кой на лест­ни­це. (3)Ка­мор­ка его при­хо­ди­лась под самою кров­лей вы­со­ко­го пя­ти­этаж­но­го дома и по­хо­ди­ла более на шкаф, чем на квар­ти­ру. (4)Квар­тир­ная же хо­зяй­ка его, у ко­то­рой он на­ни­мал эту ка­мор­ку с обе­дом и при­слу­гой, по­ме­ща­лась одною лест­ни­цею ниже, в от­дель­ной квар­ти­ре, и каж­дый раз, при вы­хо­де на улицу, ему не­пре­мен­но надо было про­хо­дить мимо хо­зяй­ки­ной кухни, почти все­гда на­стежь отворённой на лест­ни­цу. (5)И каж­дый раз мо­ло­дой че­ло­век, про­хо­дя мимо, чув­ство­вал какое-то бо­лез­нен­ное и трус­ли­вое ощу­ще­ние, ко­то­ро­го сты­дил­ся и от ко­то­ро­го мор­щил­ся. (6)Он был дол­жен кру­гом хо­зяй­ке и бо­ял­ся с нею встре­тить­ся.

(7)Не то чтоб он был так трус­лив и забит, со­всем даже на­про­тив; но с не­ко­то­ро­го вре­ме­ни он был в раз­дра­жи­тель­ном и на­пряжённом со­сто­я­нии, по­хо­жем на ипо­хон­дрию. (8)Он до того углу­бил­ся в себя и уеди­нил­ся от всех, что бо­ял­ся даже вся­кой встре­чи, не толь­ко встре­чи с хо­зяй­кой. (9)Он был за­дав­лен бед­но­стью; но даже стеснённое по­ло­же­ние пе­ре­ста­ло в по­след­нее время тя­го­тить его. (10)На­сущ­ны­ми де­ла­ми сво­и­ми он со­всем пе­ре­стал и не хотел за­ни­мать­ся. (11)Ни­ка­кой хо­зяй­ки, в сущ­но­сти, он не бо­ял­ся, что бы та ни за­мыш­ля­ла про­тив

него. (12)Но оста­нав­ли­вать­ся на лест­ни­це, слу­шать вся­кий вздор про всю эту обы­ден­ную дре­бе­день, до ко­то­рой ему нет ни­ка­ко­го дела, все эти при­ста­ва­ния о пла­те­же, угро­зы, жа­ло­бы, и при этом са­мо­му из­во­ра­чи­вать­ся, из­ви­нять­ся, лгать, – нет уж, лучше про­скольз­нуть как-ни­будь кош­кой по лест­ни­це и улиз­нуть, чтобы никто не видал.

(13)На улице жара сто­я­ла страш­ная, к тому же ду­хо­та, тол­кот­ня, всюду извёстка, леса, кир­пич, пыль и та осо­бен­ная лет­няя вонь, столь из­вест­ная каж­до­му пе­тер­бурж­цу, не име­ю­ще­му воз­мож­но­сти на­нять дачу, – всё это разом не­при­ят­но по­тряс­ло и без того уже рас­стро­ен­ные нервы юноши. (14)Не­стер­пи­мая же вонь из рас­пи­воч­ных, ко­то­рых в этой части го­ро­да осо­бен­ное мно­же­ство, и пья­ные, по­ми­нут­но по­па­дав­ши­е­ся, не­смот­ря на буд­нее время, до­вер­ши­ли от­вра­ти­тель­ный и груст­ный ко­ло­рит кар­ти­ны. (15)Чув­ство глу­бо­чай­ше­го омер­зе­ния мельк­ну­ло на

миг в тон­ких чер­тах мо­ло­до­го че­ло­ве­ка. (16)Кста­ти, он был за­ме­ча­тель­но хорош собою, с пре­крас­ны­ми тем­ны­ми гла­за­ми, тёмно-рус, ро­стом выше сред­не­го, тонок и стро­ен. (17)Но скоро он впал как бы в глу­бо­кую за­дум­чи­вость, даже, вер­нее ска­зать, как бы в какое-то за­бытьё, и пошёл, уже не за­ме­чая окру­жа­ю­ще­го, да и не желая его за­ме­чать. (18)Из­ред­ка толь­ко бор­мо­тал он что-то про себя, от своей при­выч­ки к мо­но­ло­гам, в ко­то­рой он сей­час сам себе при­знал­ся. (19)В эту же ми­ну­ту он и сам со­зна­вал, что мысли его порою ме­ша­ют­ся и что он очень слаб: вто­рой день как уж он почти со­всем ни­че­го не ел.

(20)Он был до того худо одет, что иной, даже и при­выч­ный че­ло­век, по­со­ве­стил­ся бы днём вы­хо­дить в таких лох­мо­тьях на улицу. (21)Впро­чем, квар­тал был таков, что ко­стю­мом здесь было труд­но кого-ни­будь уди­вить. (22)Бли­зость Сен­ной, оби­лие из­вест­ных за­ве­де­ний и, по пре­иму­ще­ству, це­хо­вое и ре­мес­лен­ное на­се­ле­ние, ску­чен­ное в этих се­ре­дин­ных пе­тер­бург­ских ули­цах и пе­ре­ул­ках, пест­ри­ли ино­гда общую па­но­ра­му та­ки­ми субъ­ек­та­ми, что стран­но было бы и удив­лять­ся при встре­че с иной фи­гу­рой. (23)А между тем, когда один пья­ный,

ко­то­ро­го не­из­вест­но по­че­му и куда про­во­зи­ли в это время по улице в огром­ной те­ле­ге, за­пряжённой огром­ною ло­мо­вою ло­ша­дью, крик­нул ему вдруг, про­ез­жая: (24)«Эй, ты, не­мец­кий шляп­ник!» – и за­орал во всё горло, ука­зы­вая на него рукой, – мо­ло­дой че­ло­век вдруг оста­но­вил­ся и су­до­рож­но схва­тил­ся за шляпу. (25)Шляпа эта была вы­со­кая, круг­лая, цим­мер­ма­нов­ская, но вся уже из­но­шен­ная, со­всем рыжая, вся в дырах и пят­нах, без полей и самым без­об­раз­ней­шим углом за­ло­мив­ша­я­ся на сто­ро­ну. (26)Но не стыд, а со­всем дру­гое чув­ство, по­хо­жее на испуг, охва­ти­ло его.

(27)– Я так и знал! – бор­мо­тал он в сму­ще­нии, – я так и думал! (28)Это уж всего сквер­нее! (29)Вот эда­кая какая-ни­будь глу­пость, какая-ни­будь пош­лей­шая ме­лочь, весь за­мы­сел может ис­пор­тить! (30)Да, слиш­ком при­мет­ная шляпа… (31)Смеш­ная, по­то­му и при­мет­ная… (32)К моим лох­мо­тьям не­пре­мен­но нужна фу­раж­ка, хотя бы ста­рый блин какой-ни­будь, а не этот урод. (33)Никто таких не носит, за вер­сту за­ме­тят, за­пом­нят… глав­ное – потом за­пом­нят, ан и улика. (34)Тут нужно быть как можно не­при­мет­нее… (35)Ме­ло­чи, ме­ло­чи глав­ное!.. (36)Вот

эти-то ме­ло­чи и губят все­гда и всё…

Ф. До­сто­ев­ский. «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние», 1866 г

(1)Вдруг рва­нул ветер, и с такой силой, что едва не вы­хва­тил у Егоруш­ки узе­лок и ро­го­жу; встре­пе­нув­шись, ро­го­жа рва­ну­лась во все сто­ро­ны и за­хло­па­ла по тюку и по лицу Егоруш­ки. (2)Ветер со сви­стом понёсся по степи, бес­по­ря­доч­но

за­кру­жил­ся и под­нял с тра­вою такой шум, что из-за него не было слыш­но ни грома, ни скри­па колёс. (3)Он дул с чёрной тучи, неся с собой об­ла­ка пыли и запах дождя и мок­рой земли. (4)Лун­ный свет за­ту­ма­нил­ся, стал как будто гряз­нее, звёзды ещё боль­ше на­хму­ри­лись, и видно было, как по краю до­ро­ги спе­ши­ли куда-то назад об­ла­ка пыли и их тени. (5)Те­перь, по всей ве­ро­ят­но­сти, вихри, кру­жась и увле­кая с земли пыль, сухую траву и перья, под­ни­ма­лись под самое небо; ве­ро­ят­но, около самой чёрной тучи ле­та­ли пе­ре­ка­ти-поле, и как, долж­но быть, им было страш­но! (6)Но сквозь пыль, за­леп­ляв­шую глаза, не было

видно ни­че­го, кроме блес­ка мол­ний.

(7)Егоруш­ка, думая, что сию ми­ну­ту польёт дождь, стал на ко­ле­ни и на­крыл­ся ро­го­жей.

(8)– Пан­тел­ле-ей! – крик­нул кто-то впе­ре­ди. – (9)А… а…ва!

(10)– Не слы­хать! – от­ве­тил гром­ко и на­рас­пев Пан­те­лей.

(11)– А…а…ва! Аря…а!

(12)За­гре­мел сер­ди­то гром, по­ка­тил­ся по небу спра­ва на­ле­во, потом назад и замер около пе­ред­них под­вод.

(13)– Свят, свят, свят, гос­подь Са­ва­оф, – про­шеп­тал Егоруш­ка, кре­стясь, – ис­полнь небо и земля славы твоея…

(14)Чер­но­та на небе рас­кры­ла рот и дых­ну­ла белым огнём; тот­час же опять за­гре­мел гром; едва он умолк, как мол­ния блес­ну­ла так ши­ро­ко, что Егоруш­ка сквозь щели ро­го­жи уви­дел вдруг всю боль­шую до­ро­гу до самой дали, всех под­вод­чи­ков и даже Ки­рю­хи­ну жи­лет­ку. (15)Чёрные лох­мо­тья слева уже под­ни­ма­лись квер­ху, и одно из них, гру­бое, не­ук­лю­жее, по­хо­жее на лапу с паль­ца­ми, тя­ну­лось к луне. (16)Егоруш­ка решил за­крыть креп­ко глаза, не об­ра­щать вни­ма­ния и ждать, когда всё кон­чит­ся.

(17)Дождь по­че­му-то долго не на­чи­нал­ся. (18)Егоруш­ка, на­де­ясь, что туча, быть может, ухо­дит мимо, вы­гля­нул из ро­го­жи. (19)Было страш­но темно. (20)Егоруш­ка не уви­дел ни Пан­те­лея, ни тюка, ни себя; по­ко­сил­ся он туда, где была не­дав­но луна, но там чер­не­ла такая же тьма, как и на возу. (21)А мол­нии в потёмках ка­за­лись белее и осле­пи­тель­нее, так что гла­зам было боль­но.

(22)– Пан­те­лей! – по­звал Егоруш­ка.

(23)От­ве­та не по­сле­до­ва­ло. (24)Но вот на­ко­нец ветер в по­след­ний раз рва­нул ро­го­жу и убе­жал куда-то. (25)По­слы­шал­ся ров­ный, спо­кой­ный шум. (26)Боль­шая хо­лод­ная капля упала на ко­ле­но Егоруш­ки, дру­гая по­полз­ла по руке. (27)Он за­ме­тил, что ко­ле­ни его не при­кры­ты, и хотел было по­пра­вить ро­го­жу, но в это время что-то по­сы­па­лось и за­сту­ча­ло по до­ро­ге, потом по ог­лоб­лям, по тюку. (28)Это был дождь. (29)Он и ро­го­жа как будто по­ня­ли друг друга, за­го­во­ри­ли о чём-то быст­ро, ве­се­ло и пре­про­тив­но, как две со­ро­ки.

А. Чехов. «Степь», 1888 г.

(1)Вдруг рва­нул ветер, и с такой силой, что едва не вы­хва­тил у Егоруш­ки узе­лок и ро­го­жу; встре­пе­нув­шись, ро­го­жа рва­ну­лась во все сто­ро­ны и за­хло­па­ла по тюку и по лицу Егоруш­ки. (2)Ветер со сви­стом понёсся по степи, бес­по­ря­доч­но

за­кру­жил­ся и под­нял с тра­вою такой шум, что из-за него не было слыш­но ни грома, ни скри­па колёс. (3)Он дул с чёрной тучи, неся с собой об­ла­ка пыли и запах дождя и мок­рой земли. (4)Лун­ный свет за­ту­ма­нил­ся, стал как будто гряз­нее, звёзды ещё боль­ше на­хму­ри­лись, и видно было, как по краю до­ро­ги спе­ши­ли куда-то назад об­ла­ка пыли и их тени. (5)Те­перь, по всей ве­ро­ят­но­сти, вихри, кру­жась и увле­кая с земли пыль, сухую траву и перья, под­ни­ма­лись под самое небо; ве­ро­ят­но, около самой чёрной тучи ле­та­ли пе­ре­ка­ти-поле, и как, долж­но быть, им было страш­но! (6)Но сквозь пыль, за­леп­ляв­шую глаза, не было

видно ни­че­го, кроме блес­ка мол­ний.

(7)Егоруш­ка, думая, что сию ми­ну­ту польёт дождь, стал на ко­ле­ни и на­крыл­ся ро­го­жей.

(8)– Пан­тел­ле-ей! – крик­нул кто-то впе­ре­ди. – (9)А… а…ва!

(10)– Не слы­хать! – от­ве­тил гром­ко и на­рас­пев Пан­те­лей.

(11)– А…а…ва! Аря…а!

(12)За­гре­мел сер­ди­то гром, по­ка­тил­ся по небу спра­ва на­ле­во, потом назад и замер около пе­ред­них под­вод.

(13)– Свят, свят, свят, гос­подь Са­ва­оф, – про­шеп­тал Егоруш­ка, кре­стясь, – ис­полнь небо и земля славы твоея…

(14)Чер­но­та на небе рас­кры­ла рот и дых­ну­ла белым огнём; тот­час же опять за­гре­мел гром; едва он умолк, как мол­ния блес­ну­ла так ши­ро­ко, что Егоруш­ка сквозь щели ро­го­жи уви­дел вдруг всю боль­шую до­ро­гу до самой дали, всех под­вод­чи­ков и даже Ки­рю­хи­ну жи­лет­ку. (15)Чёрные лох­мо­тья слева уже под­ни­ма­лись квер­ху, и одно из них, гру­бое, не­ук­лю­жее, по­хо­жее на лапу с паль­ца­ми, тя­ну­лось к луне. (16)Егоруш­ка решил за­крыть креп­ко глаза, не об­ра­щать вни­ма­ния и ждать, когда всё кон­чит­ся.

(17)Дождь по­че­му-то долго не на­чи­нал­ся. (18)Егоруш­ка, на­де­ясь, что туча, быть может, ухо­дит мимо, вы­гля­нул из ро­го­жи. (19)Было страш­но темно. (20)Егоруш­ка не уви­дел ни Пан­те­лея, ни тюка, ни себя; по­ко­сил­ся он туда, где была не­дав­но луна, но там чер­не­ла такая же тьма, как и на возу. (21)А мол­нии в потёмках ка­за­лись белее и осле­пи­тель­нее, так что гла­зам было боль­но.

(22)– Пан­те­лей! – по­звал Егоруш­ка.

(23)От­ве­та не по­сле­до­ва­ло. (24)Но вот на­ко­нец ветер в по­след­ний раз рва­нул ро­го­жу и убе­жал куда-то. (25)По­слы­шал­ся ров­ный, спо­кой­ный шум. (26)Боль­шая хо­лод­ная капля упала на ко­ле­но Егоруш­ки, дру­гая по­полз­ла по руке. (27)Он за­ме­тил, что ко­ле­ни его не при­кры­ты, и хотел было по­пра­вить ро­го­жу, но в это время что-то по­сы­па­лось и за­сту­ча­ло по до­ро­ге, потом по ог­лоб­лям, по тюку. (28)Это был дождь. (29)Он и ро­го­жа как будто по­ня­ли друг друга, за­го­во­ри­ли о чём-то быст­ро, ве­се­ло и пре­про­тив­но, как две со­ро­ки.

А. Чехов. «Степь», 1888 г.

(1)Вдруг рва­нул ветер, и с такой силой, что едва не вы­хва­тил у Егоруш­ки узе­лок и ро­го­жу; встре­пе­нув­шись, ро­го­жа рва­ну­лась во все сто­ро­ны и за­хло­па­ла по тюку и по лицу Егоруш­ки. (2)Ветер со сви­стом понёсся по степи, бес­по­ря­доч­но

за­кру­жил­ся и под­нял с тра­вою такой шум, что из-за него не было слыш­но ни грома, ни скри­па колёс. (3)Он дул с чёрной тучи, неся с собой об­ла­ка пыли и запах дождя и мок­рой земли. (4)Лун­ный свет за­ту­ма­нил­ся, стал как будто гряз­нее, звёзды ещё боль­ше на­хму­ри­лись, и видно было, как по краю до­ро­ги спе­ши­ли куда-то назад об­ла­ка пыли и их тени. (5)Те­перь, по всей ве­ро­ят­но­сти, вихри, кру­жась и увле­кая с земли пыль, сухую траву и перья, под­ни­ма­лись под самое небо; ве­ро­ят­но, около самой чёрной тучи ле­та­ли пе­ре­ка­ти-поле, и как, долж­но быть, им было страш­но! (6)Но сквозь пыль, за­леп­ляв­шую глаза, не было

видно ни­че­го, кроме блес­ка мол­ний.

(7)Егоруш­ка, думая, что сию ми­ну­ту польёт дождь, стал на ко­ле­ни и на­крыл­ся ро­го­жей.

(8)– Пан­тел­ле-ей! – крик­нул кто-то впе­ре­ди. – (9)А… а…ва!

(10)– Не слы­хать! – от­ве­тил гром­ко и на­рас­пев Пан­те­лей.

(11)– А…а…ва! Аря…а!

(12)За­гре­мел сер­ди­то гром, по­ка­тил­ся по небу спра­ва на­ле­во, потом назад и замер около пе­ред­них под­вод.

(13)– Свят, свят, свят, гос­подь Са­ва­оф, – про­шеп­тал Егоруш­ка, кре­стясь, – ис­полнь небо и земля славы твоея…

(14)Чер­но­та на небе рас­кры­ла рот и дых­ну­ла белым огнём; тот­час же опять за­гре­мел гром; едва он умолк, как мол­ния блес­ну­ла так ши­ро­ко, что Егоруш­ка сквозь щели ро­го­жи уви­дел вдруг всю боль­шую до­ро­гу до самой дали, всех под­вод­чи­ков и даже Ки­рю­хи­ну жи­лет­ку. (15)Чёрные лох­мо­тья слева уже под­ни­ма­лись квер­ху, и одно из них, гру­бое, не­ук­лю­жее, по­хо­жее на лапу с паль­ца­ми, тя­ну­лось к луне. (16)Егоруш­ка решил за­крыть креп­ко глаза, не об­ра­щать вни­ма­ния и ждать, когда всё кон­чит­ся.

(17)Дождь по­че­му-то долго не на­чи­нал­ся. (18)Егоруш­ка, на­де­ясь, что туча, быть может, ухо­дит мимо, вы­гля­нул из ро­го­жи. (19)Было страш­но темно. (20)Егоруш­ка не уви­дел ни Пан­те­лея, ни тюка, ни себя; по­ко­сил­ся он туда, где была не­дав­но луна, но там чер­не­ла такая же тьма, как и на возу. (21)А мол­нии в потёмках ка­за­лись белее и осле­пи­тель­нее, так что гла­зам было боль­но.

(22)– Пан­те­лей! – по­звал Егоруш­ка.

(23)От­ве­та не по­сле­до­ва­ло. (24)Но вот на­ко­нец ветер в по­след­ний раз рва­нул ро­го­жу и убе­жал куда-то. (25)По­слы­шал­ся ров­ный, спо­кой­ный шум. (26)Боль­шая хо­лод­ная капля упала на ко­ле­но Егоруш­ки, дру­гая по­полз­ла по руке. (27)Он за­ме­тил, что ко­ле­ни его не при­кры­ты, и хотел было по­пра­вить ро­го­жу, но в это время что-то по­сы­па­лось и за­сту­ча­ло по до­ро­ге, потом по ог­лоб­лям, по тюку. (28)Это был дождь. (29)Он и ро­го­жа как будто по­ня­ли друг друга, за­го­во­ри­ли о чём-то быст­ро, ве­се­ло и пре­про­тив­но, как две со­ро­ки.

А. Чехов. «Степь», 1888 г.

(1)Вдруг рва­нул ветер, и с такой силой, что едва не вы­хва­тил у Егоруш­ки узе­лок и ро­го­жу; встре­пе­нув­шись, ро­го­жа рва­ну­лась во все сто­ро­ны и за­хло­па­ла по тюку и по лицу Егоруш­ки. (2)Ветер со сви­стом понёсся по степи, бес­по­ря­доч­но

за­кру­жил­ся и под­нял с тра­вою такой шум, что из-за него не было слыш­но ни грома, ни скри­па колёс. (3)Он дул с чёрной тучи, неся с собой об­ла­ка пыли и запах дождя и мок­рой земли. (4)Лун­ный свет за­ту­ма­нил­ся, стал как будто гряз­нее, звёзды ещё боль­ше на­хму­ри­лись, и видно было, как по краю до­ро­ги спе­ши­ли куда-то назад об­ла­ка пыли и их тени. (5)Те­перь, по всей ве­ро­ят­но­сти, вихри, кру­жась и увле­кая с земли пыль, сухую траву и перья, под­ни­ма­лись под самое небо; ве­ро­ят­но, около самой чёрной тучи ле­та­ли пе­ре­ка­ти-поле, и как, долж­но быть, им было страш­но! (6)Но сквозь пыль, за­леп­ляв­шую глаза, не было

видно ни­че­го, кроме блес­ка мол­ний.

(7)Егоруш­ка, думая, что сию ми­ну­ту польёт дождь, стал на ко­ле­ни и на­крыл­ся ро­го­жей.

(8)– Пан­тел­ле-ей! – крик­нул кто-то впе­ре­ди. – (9)А… а…ва!

(10)– Не слы­хать! – от­ве­тил гром­ко и на­рас­пев Пан­те­лей.

(11)– А…а…ва! Аря…а!

(12)За­гре­мел сер­ди­то гром, по­ка­тил­ся по небу спра­ва на­ле­во, потом назад и замер около пе­ред­них под­вод.

(13)– Свят, свят, свят, гос­подь Са­ва­оф, – про­шеп­тал Егоруш­ка, кре­стясь, – ис­полнь небо и земля славы твоея…

(14)Чер­но­та на небе рас­кры­ла рот и дых­ну­ла белым огнём; тот­час же опять за­гре­мел гром; едва он умолк, как мол­ния блес­ну­ла так ши­ро­ко, что Егоруш­ка сквозь щели ро­го­жи уви­дел вдруг всю боль­шую до­ро­гу до самой дали, всех под­вод­чи­ков и даже Ки­рю­хи­ну жи­лет­ку. (15)Чёрные лох­мо­тья слева уже под­ни­ма­лись квер­ху, и одно из них, гру­бое, не­ук­лю­жее, по­хо­жее на лапу с паль­ца­ми, тя­ну­лось к луне. (16)Егоруш­ка решил за­крыть креп­ко глаза, не об­ра­щать вни­ма­ния и ждать, когда всё кон­чит­ся.

(17)Дождь по­че­му-то долго не на­чи­нал­ся. (18)Егоруш­ка, на­де­ясь, что туча, быть может, ухо­дит мимо, вы­гля­нул из ро­го­жи. (19)Было страш­но темно. (20)Егоруш­ка не уви­дел ни Пан­те­лея, ни тюка, ни себя; по­ко­сил­ся он туда, где была не­дав­но луна, но там чер­не­ла такая же тьма, как и на возу. (21)А мол­нии в потёмках ка­за­лись белее и осле­пи­тель­нее, так что гла­зам было боль­но.

(22)– Пан­те­лей! – по­звал Егоруш­ка.

(23)От­ве­та не по­сле­до­ва­ло. (24)Но вот на­ко­нец ветер в по­след­ний раз рва­нул ро­го­жу и убе­жал куда-то. (25)По­слы­шал­ся ров­ный, спо­кой­ный шум. (26)Боль­шая хо­лод­ная капля упала на ко­ле­но Егоруш­ки, дру­гая по­полз­ла по руке. (27)Он за­ме­тил, что ко­ле­ни его не при­кры­ты, и хотел было по­пра­вить ро­го­жу, но в это время что-то по­сы­па­лось и за­сту­ча­ло по до­ро­ге, потом по ог­лоб­лям, по тюку. (28)Это был дождь. (29)Он и ро­го­жа как будто по­ня­ли друг друга, за­го­во­ри­ли о чём-то быст­ро, ве­се­ло и пре­про­тив­но, как две со­ро­ки.

А. Чехов. «Степь», 1888 г.

(1)Вдруг рва­нул ветер, и с такой силой, что едва не вы­хва­тил у Егоруш­ки узе­лок и ро­го­жу; встре­пе­нув­шись, ро­го­жа рва­ну­лась во все сто­ро­ны и за­хло­па­ла по тюку и по лицу Егоруш­ки. (2)Ветер со сви­стом понёсся по степи, бес­по­ря­доч­но

за­кру­жил­ся и под­нял с тра­вою такой шум, что из-за него не было слыш­но ни грома, ни скри­па колёс. (3)Он дул с чёрной тучи, неся с собой об­ла­ка пыли и запах дождя и мок­рой земли. (4)Лун­ный свет за­ту­ма­нил­ся, стал как будто гряз­нее, звёзды ещё боль­ше на­хму­ри­лись, и видно было, как по краю до­ро­ги спе­ши­ли куда-то назад об­ла­ка пыли и их тени. (5)Те­перь, по всей ве­ро­ят­но­сти, вихри, кру­жась и увле­кая с земли пыль, сухую траву и перья, под­ни­ма­лись под самое небо; ве­ро­ят­но, около самой чёрной тучи ле­та­ли пе­ре­ка­ти-поле, и как, долж­но быть, им было страш­но! (6)Но сквозь пыль, за­леп­ляв­шую глаза, не было

видно ни­че­го, кроме блес­ка мол­ний.

(7)Егоруш­ка, думая, что сию ми­ну­ту польёт дождь, стал на ко­ле­ни и на­крыл­ся ро­го­жей.

(8)– Пан­тел­ле-ей! – крик­нул кто-то впе­ре­ди. – (9)А… а…ва!

(10)– Не слы­хать! – от­ве­тил гром­ко и на­рас­пев Пан­те­лей.

(11)– А…а…ва! Аря…а!

(12)За­гре­мел сер­ди­то гром, по­ка­тил­ся по небу спра­ва на­ле­во, потом назад и замер около пе­ред­них под­вод.

(13)– Свят, свят, свят, гос­подь Са­ва­оф, – про­шеп­тал Егоруш­ка, кре­стясь, – ис­полнь небо и земля славы твоея…

(14)Чер­но­та на небе рас­кры­ла рот и дых­ну­ла белым огнём; тот­час же опять за­гре­мел гром; едва он умолк, как мол­ния блес­ну­ла так ши­ро­ко, что Егоруш­ка сквозь щели ро­го­жи уви­дел вдруг всю боль­шую до­ро­гу до самой дали, всех под­вод­чи­ков и даже Ки­рю­хи­ну жи­лет­ку. (15)Чёрные лох­мо­тья слева уже под­ни­ма­лись квер­ху, и одно из них, гру­бое, не­ук­лю­жее, по­хо­жее на лапу с паль­ца­ми, тя­ну­лось к луне. (16)Егоруш­ка решил за­крыть креп­ко глаза, не об­ра­щать вни­ма­ния и ждать, когда всё кон­чит­ся.

(17)Дождь по­че­му-то долго не на­чи­нал­ся. (18)Егоруш­ка, на­де­ясь, что туча, быть может, ухо­дит мимо, вы­гля­нул из ро­го­жи. (19)Было страш­но темно. (20)Егоруш­ка не уви­дел ни Пан­те­лея, ни тюка, ни себя; по­ко­сил­ся он туда, где была не­дав­но луна, но там чер­не­ла такая же тьма, как и на возу. (21)А мол­нии в потёмках ка­за­лись белее и осле­пи­тель­нее, так что гла­зам было боль­но.

(22)– Пан­те­лей! – по­звал Егоруш­ка.

(23)От­ве­та не по­сле­до­ва­ло. (24)Но вот на­ко­нец ветер в по­след­ний раз рва­нул ро­го­жу и убе­жал куда-то. (25)По­слы­шал­ся ров­ный, спо­кой­ный шум. (26)Боль­шая хо­лод­ная капля упала на ко­ле­но Егоруш­ки, дру­гая по­полз­ла по руке. (27)Он за­ме­тил, что ко­ле­ни его не при­кры­ты, и хотел было по­пра­вить ро­го­жу, но в это время что-то по­сы­па­лось и за­сту­ча­ло по до­ро­ге, потом по ог­лоб­лям, по тюку. (28)Это был дождь. (29)Он и ро­го­жа как будто по­ня­ли друг друга, за­го­во­ри­ли о чём-то быст­ро, ве­се­ло и пре­про­тив­но, как две со­ро­ки.

А. Чехов. «Степь», 1888 г.

(1)Вдруг рва­нул ветер, и с такой силой, что едва не вы­хва­тил у Егоруш­ки узе­лок и ро­го­жу; встре­пе­нув­шись, ро­го­жа рва­ну­лась во все сто­ро­ны и за­хло­па­ла по тюку и по лицу Егоруш­ки. (2)Ветер со сви­стом понёсся по степи, бес­по­ря­доч­но

за­кру­жил­ся и под­нял с тра­вою такой шум, что из-за него не было слыш­но ни грома, ни скри­па колёс. (3)Он дул с чёрной тучи, неся с собой об­ла­ка пыли и запах дождя и мок­рой земли. (4)Лун­ный свет за­ту­ма­нил­ся, стал как будто гряз­нее, звёзды ещё боль­ше на­хму­ри­лись, и видно было, как по краю до­ро­ги спе­ши­ли куда-то назад об­ла­ка пыли и их тени. (5)Те­перь, по всей ве­ро­ят­но­сти, вихри, кру­жась и увле­кая с земли пыль, сухую траву и перья, под­ни­ма­лись под самое небо; ве­ро­ят­но, около самой чёрной тучи ле­та­ли пе­ре­ка­ти-поле, и как, долж­но быть, им было страш­но! (6)Но сквозь пыль, за­леп­ляв­шую глаза, не было

видно ни­че­го, кроме блес­ка мол­ний.

(7)Егоруш­ка, думая, что сию ми­ну­ту польёт дождь, стал на ко­ле­ни и на­крыл­ся ро­го­жей.

(8)– Пан­тел­ле-ей! – крик­нул кто-то впе­ре­ди. – (9)А… а…ва!

(10)– Не слы­хать! – от­ве­тил гром­ко и на­рас­пев Пан­те­лей.

(11)– А…а…ва! Аря…а!

(12)За­гре­мел сер­ди­то гром, по­ка­тил­ся по небу спра­ва на­ле­во, потом назад и замер около пе­ред­них под­вод.

(13)– Свят, свят, свят, гос­подь Са­ва­оф, – про­шеп­тал Егоруш­ка, кре­стясь, – ис­полнь небо и земля славы твоея…

(14)Чер­но­та на небе рас­кры­ла рот и дых­ну­ла белым огнём; тот­час же опять за­гре­мел гром; едва он умолк, как мол­ния блес­ну­ла так ши­ро­ко, что Егоруш­ка сквозь щели ро­го­жи уви­дел вдруг всю боль­шую до­ро­гу до самой дали, всех под­вод­чи­ков и даже Ки­рю­хи­ну жи­лет­ку. (15)Чёрные лох­мо­тья слева уже под­ни­ма­лись квер­ху, и одно из них, гру­бое, не­ук­лю­жее, по­хо­жее на лапу с паль­ца­ми, тя­ну­лось к луне. (16)Егоруш­ка решил за­крыть креп­ко глаза, не об­ра­щать вни­ма­ния и ждать, когда всё кон­чит­ся.

(17)Дождь по­че­му-то долго не на­чи­нал­ся. (18)Егоруш­ка, на­де­ясь, что туча, быть может, ухо­дит мимо, вы­гля­нул из ро­го­жи. (19)Было страш­но темно. (20)Егоруш­ка не уви­дел ни Пан­те­лея, ни тюка, ни себя; по­ко­сил­ся он туда, где была не­дав­но луна, но там чер­не­ла такая же тьма, как и на возу. (21)А мол­нии в потёмках ка­за­лись белее и осле­пи­тель­нее, так что гла­зам было боль­но.

(22)– Пан­те­лей! – по­звал Егоруш­ка.

(23)От­ве­та не по­сле­до­ва­ло. (24)Но вот на­ко­нец ветер в по­след­ний раз рва­нул ро­го­жу и убе­жал куда-то. (25)По­слы­шал­ся ров­ный, спо­кой­ный шум. (26)Боль­шая хо­лод­ная капля упала на ко­ле­но Егоруш­ки, дру­гая по­полз­ла по руке. (27)Он за­ме­тил, что ко­ле­ни его не при­кры­ты, и хотел было по­пра­вить ро­го­жу, но в это время что-то по­сы­па­лось и за­сту­ча­ло по до­ро­ге, потом по ог­лоб­лям, по тюку. (28)Это был дождь. (29)Он и ро­го­жа как будто по­ня­ли друг друга, за­го­во­ри­ли о чём-то быст­ро, ве­се­ло и пре­про­тив­но, как две со­ро­ки.

А. Чехов. «Степь», 1888 г.

(1)Вдруг рва­нул ветер, и с такой силой, что едва не вы­хва­тил у Егоруш­ки узе­лок и ро­го­жу; встре­пе­нув­шись, ро­го­жа рва­ну­лась во все сто­ро­ны и за­хло­па­ла по тюку и по лицу Егоруш­ки. (2)Ветер со сви­стом понёсся по степи, бес­по­ря­доч­но

за­кру­жил­ся и под­нял с тра­вою такой шум, что из-за него не было слыш­но ни грома, ни скри­па колёс. (3)Он дул с чёрной тучи, неся с собой об­ла­ка пыли и запах дождя и мок­рой земли. (4)Лун­ный свет за­ту­ма­нил­ся, стал как будто гряз­нее, звёзды ещё боль­ше на­хму­ри­лись, и видно было, как по краю до­ро­ги спе­ши­ли куда-то назад об­ла­ка пыли и их тени. (5)Те­перь, по всей ве­ро­ят­но­сти, вихри, кру­жась и увле­кая с земли пыль, сухую траву и перья, под­ни­ма­лись под самое небо; ве­ро­ят­но, около самой чёрной тучи ле­та­ли пе­ре­ка­ти-поле, и как, долж­но быть, им было страш­но! (6)Но сквозь пыль, за­леп­ляв­шую глаза, не было

видно ни­че­го, кроме блес­ка мол­ний.

(7)Егоруш­ка, думая, что сию ми­ну­ту польёт дождь, стал на ко­ле­ни и на­крыл­ся ро­го­жей.

(8)– Пан­тел­ле-ей! – крик­нул кто-то впе­ре­ди. – (9)А… а…ва!

(10)– Не слы­хать! – от­ве­тил гром­ко и на­рас­пев Пан­те­лей.

(11)– А…а…ва! Аря…а!

(12)За­гре­мел сер­ди­то гром, по­ка­тил­ся по небу спра­ва на­ле­во, потом назад и замер около пе­ред­них под­вод.

(13)– Свят, свят, свят, гос­подь Са­ва­оф, – про­шеп­тал Егоруш­ка, кре­стясь, – ис­полнь небо и земля славы твоея…

(14)Чер­но­та на небе рас­кры­ла рот и дых­ну­ла белым огнём; тот­час же опять за­гре­мел гром; едва он умолк, как мол­ния блес­ну­ла так ши­ро­ко, что Егоруш­ка сквозь щели ро­го­жи уви­дел вдруг всю боль­шую до­ро­гу до самой дали, всех под­вод­чи­ков и даже Ки­рю­хи­ну жи­лет­ку. (15)Чёрные лох­мо­тья слева уже под­ни­ма­лись квер­ху, и одно из них, гру­бое, не­ук­лю­жее, по­хо­жее на лапу с паль­ца­ми, тя­ну­лось к луне. (16)Егоруш­ка решил за­крыть креп­ко глаза, не об­ра­щать вни­ма­ния и ждать, когда всё кон­чит­ся.

(17)Дождь по­че­му-то долго не на­чи­нал­ся. (18)Егоруш­ка, на­де­ясь, что туча, быть может, ухо­дит мимо, вы­гля­нул из ро­го­жи. (19)Было страш­но темно. (20)Егоруш­ка не уви­дел ни Пан­те­лея, ни тюка, ни себя; по­ко­сил­ся он туда, где была не­дав­но луна, но там чер­не­ла такая же тьма, как и на возу. (21)А мол­нии в потёмках ка­за­лись белее и осле­пи­тель­нее, так что гла­зам было боль­но.

(22)– Пан­те­лей! – по­звал Егоруш­ка.

(23)От­ве­та не по­сле­до­ва­ло. (24)Но вот на­ко­нец ветер в по­след­ний раз рва­нул ро­го­жу и убе­жал куда-то. (25)По­слы­шал­ся ров­ный, спо­кой­ный шум. (26)Боль­шая хо­лод­ная капля упала на ко­ле­но Егоруш­ки, дру­гая по­полз­ла по руке. (27)Он за­ме­тил, что ко­ле­ни его не при­кры­ты, и хотел было по­пра­вить ро­го­жу, но в это время что-то по­сы­па­лось и за­сту­ча­ло по до­ро­ге, потом по ог­лоб­лям, по тюку. (28)Это был дождь. (29)Он и ро­го­жа как будто по­ня­ли друг друга, за­го­во­ри­ли о чём-то быст­ро, ве­се­ло и пре­про­тив­но, как две со­ро­ки.

А. Чехов. «Степь», 1888 г.

(1)Вдруг рва­нул ветер, и с такой силой, что едва не вы­хва­тил у Егоруш­ки узе­лок и ро­го­жу; встре­пе­нув­шись, ро­го­жа рва­ну­лась во все сто­ро­ны и за­хло­па­ла по тюку и по лицу Егоруш­ки. (2)Ветер со сви­стом понёсся по степи, бес­по­ря­доч­но

за­кру­жил­ся и под­нял с тра­вою такой шум, что из-за него не было слыш­но ни грома, ни скри­па колёс. (3)Он дул с чёрной тучи, неся с собой об­ла­ка пыли и запах дождя и мок­рой земли. (4)Лун­ный свет за­ту­ма­нил­ся, стал как будто гряз­нее, звёзды ещё боль­ше на­хму­ри­лись, и видно было, как по краю до­ро­ги спе­ши­ли куда-то назад об­ла­ка пыли и их тени. (5)Те­перь, по всей ве­ро­ят­но­сти, вихри, кру­жась и увле­кая с земли пыль, сухую траву и перья, под­ни­ма­лись под самое небо; ве­ро­ят­но, около самой чёрной тучи ле­та­ли пе­ре­ка­ти-поле, и как, долж­но быть, им было страш­но! (6)Но сквозь пыль, за­леп­ляв­шую глаза, не было

видно ни­че­го, кроме блес­ка мол­ний.

(7)Егоруш­ка, думая, что сию ми­ну­ту польёт дождь, стал на ко­ле­ни и на­крыл­ся ро­го­жей.

(8)– Пан­тел­ле-ей! – крик­нул кто-то впе­ре­ди. – (9)А… а…ва!

(10)– Не слы­хать! – от­ве­тил гром­ко и на­рас­пев Пан­те­лей.

(11)– А…а…ва! Аря…а!

(12)За­гре­мел сер­ди­то гром, по­ка­тил­ся по небу спра­ва на­ле­во, потом назад и замер около пе­ред­них под­вод.

(13)– Свят, свят, свят, гос­подь Са­ва­оф, – про­шеп­тал Егоруш­ка, кре­стясь, – ис­полнь небо и земля славы твоея…

(14)Чер­но­та на небе рас­кры­ла рот и дых­ну­ла белым огнём; тот­час же опять за­гре­мел гром; едва он умолк, как мол­ния блес­ну­ла так ши­ро­ко, что Егоруш­ка сквозь щели ро­го­жи уви­дел вдруг всю боль­шую до­ро­гу до самой дали, всех под­вод­чи­ков и даже Ки­рю­хи­ну жи­лет­ку. (15)Чёрные лох­мо­тья слева уже под­ни­ма­лись квер­ху, и одно из них, гру­бое, не­ук­лю­жее, по­хо­жее на лапу с паль­ца­ми, тя­ну­лось к луне. (16)Егоруш­ка решил за­крыть креп­ко глаза, не об­ра­щать вни­ма­ния и ждать, когда всё кон­чит­ся.

(17)Дождь по­че­му-то долго не на­чи­нал­ся. (18)Егоруш­ка, на­де­ясь, что туча, быть может, ухо­дит мимо, вы­гля­нул из ро­го­жи. (19)Было страш­но темно. (20)Егоруш­ка не уви­дел ни Пан­те­лея, ни тюка, ни себя; по­ко­сил­ся он туда, где была не­дав­но луна, но там чер­не­ла такая же тьма, как и на возу. (21)А мол­нии в потёмках ка­за­лись белее и осле­пи­тель­нее, так что гла­зам было боль­но.

(22)– Пан­те­лей! – по­звал Егоруш­ка.

(23)От­ве­та не по­сле­до­ва­ло. (24)Но вот на­ко­нец ветер в по­след­ний раз рва­нул ро­го­жу и убе­жал куда-то. (25)По­слы­шал­ся ров­ный, спо­кой­ный шум. (26)Боль­шая хо­лод­ная капля упала на ко­ле­но Егоруш­ки, дру­гая по­полз­ла по руке. (27)Он за­ме­тил, что ко­ле­ни его не при­кры­ты, и хотел было по­пра­вить ро­го­жу, но в это время что-то по­сы­па­лось и за­сту­ча­ло по до­ро­ге, потом по ог­лоб­лям, по тюку. (28)Это был дождь. (29)Он и ро­го­жа как будто по­ня­ли друг друга, за­го­во­ри­ли о чём-то быст­ро, ве­се­ло и пре­про­тив­но, как две со­ро­ки.

А. Чехов. «Степь», 1888 г.

(1)Вдруг рва­нул ветер, и с такой силой, что едва не вы­хва­тил у Егоруш­ки узе­лок и ро­го­жу; встре­пе­нув­шись, ро­го­жа рва­ну­лась во все сто­ро­ны и за­хло­па­ла по тюку и по лицу Егоруш­ки. (2)Ветер со сви­стом понёсся по степи, бес­по­ря­доч­но

за­кру­жил­ся и под­нял с тра­вою такой шум, что из-за него не было слыш­но ни грома, ни скри­па колёс. (3)Он дул с чёрной тучи, неся с собой об­ла­ка пыли и запах дождя и мок­рой земли. (4)Лун­ный свет за­ту­ма­нил­ся, стал как будто гряз­нее, звёзды ещё боль­ше на­хму­ри­лись, и видно было, как по краю до­ро­ги спе­ши­ли куда-то назад об­ла­ка пыли и их тени. (5)Те­перь, по всей ве­ро­ят­но­сти, вихри, кру­жась и увле­кая с земли пыль, сухую траву и перья, под­ни­ма­лись под самое небо; ве­ро­ят­но, около самой чёрной тучи ле­та­ли пе­ре­ка­ти-поле, и как, долж­но быть, им было страш­но! (6)Но сквозь пыль, за­леп­ляв­шую глаза, не было

видно ни­че­го, кроме блес­ка мол­ний.

(7)Егоруш­ка, думая, что сию ми­ну­ту польёт дождь, стал на ко­ле­ни и на­крыл­ся ро­го­жей.

(8)– Пан­тел­ле-ей! – крик­нул кто-то впе­ре­ди. – (9)А… а…ва!

(10)– Не слы­хать! – от­ве­тил гром­ко и на­рас­пев Пан­те­лей.

(11)– А…а…ва! Аря…а!

(12)За­гре­мел сер­ди­то гром, по­ка­тил­ся по небу спра­ва на­ле­во, потом назад и замер около пе­ред­них под­вод.

(13)– Свят, свят, свят, гос­подь Са­ва­оф, – про­шеп­тал Егоруш­ка, кре­стясь, – ис­полнь небо и земля славы твоея…

(14)Чер­но­та на небе рас­кры­ла рот и дых­ну­ла белым огнём; тот­час же опять за­гре­мел гром; едва он умолк, как мол­ния блес­ну­ла так ши­ро­ко, что Егоруш­ка сквозь щели ро­го­жи уви­дел вдруг всю боль­шую до­ро­гу до самой дали, всех под­вод­чи­ков и даже Ки­рю­хи­ну жи­лет­ку. (15)Чёрные лох­мо­тья слева уже под­ни­ма­лись квер­ху, и одно из них, гру­бое, не­ук­лю­жее, по­хо­жее на лапу с паль­ца­ми, тя­ну­лось к луне. (16)Егоруш­ка решил за­крыть креп­ко глаза, не об­ра­щать вни­ма­ния и ждать, когда всё кон­чит­ся.

(17)Дождь по­че­му-то долго не на­чи­нал­ся. (18)Егоруш­ка, на­де­ясь, что туча, быть может, ухо­дит мимо, вы­гля­нул из ро­го­жи. (19)Было страш­но темно. (20)Егоруш­ка не уви­дел ни Пан­те­лея, ни тюка, ни себя; по­ко­сил­ся он туда, где была не­дав­но луна, но там чер­не­ла такая же тьма, как и на возу. (21)А мол­нии в потёмках ка­за­лись белее и осле­пи­тель­нее, так что гла­зам было боль­но.

(22)– Пан­те­лей! – по­звал Егоруш­ка.

(23)От­ве­та не по­сле­до­ва­ло. (24)Но вот на­ко­нец ветер в по­след­ний раз рва­нул ро­го­жу и убе­жал куда-то. (25)По­слы­шал­ся ров­ный, спо­кой­ный шум. (26)Боль­шая хо­лод­ная капля упала на ко­ле­но Егоруш­ки, дру­гая по­полз­ла по руке. (27)Он за­ме­тил, что ко­ле­ни его не при­кры­ты, и хотел было по­пра­вить ро­го­жу, но в это время что-то по­сы­па­лось и за­сту­ча­ло по до­ро­ге, потом по ог­лоб­лям, по тюку. (28)Это был дождь. (29)Он и ро­го­жа как будто по­ня­ли друг друга, за­го­во­ри­ли о чём-то быст­ро, ве­се­ло и пре­про­тив­но, как две со­ро­ки.

А. Чехов. «Степь», 1888 г.

(1)Вдруг рва­нул ветер, и с такой силой, что едва не вы­хва­тил у Егоруш­ки узе­лок и ро­го­жу; встре­пе­нув­шись, ро­го­жа рва­ну­лась во все сто­ро­ны и за­хло­па­ла по тюку и по лицу Егоруш­ки. (2)Ветер со сви­стом понёсся по степи, бес­по­ря­доч­но

за­кру­жил­ся и под­нял с тра­вою такой шум, что из-за него не было слыш­но ни грома, ни скри­па колёс. (3)Он дул с чёрной тучи, неся с собой об­ла­ка пыли и запах дождя и мок­рой земли. (4)Лун­ный свет за­ту­ма­нил­ся, стал как будто гряз­нее, звёзды ещё боль­ше на­хму­ри­лись, и видно было, как по краю до­ро­ги спе­ши­ли куда-то назад об­ла­ка пыли и их тени. (5)Те­перь, по всей ве­ро­ят­но­сти, вихри, кру­жась и увле­кая с земли пыль, сухую траву и перья, под­ни­ма­лись под самое небо; ве­ро­ят­но, около самой чёрной тучи ле­та­ли пе­ре­ка­ти-поле, и как, долж­но быть, им было страш­но! (6)Но сквозь пыль, за­леп­ляв­шую глаза, не было

видно ни­че­го, кроме блес­ка мол­ний.

(7)Егоруш­ка, думая, что сию ми­ну­ту польёт дождь, стал на ко­ле­ни и на­крыл­ся ро­го­жей.

(8)– Пан­тел­ле-ей! – крик­нул кто-то впе­ре­ди. – (9)А… а…ва!

(10)– Не слы­хать! – от­ве­тил гром­ко и на­рас­пев Пан­те­лей.

(11)– А…а…ва! Аря…а!

(12)За­гре­мел сер­ди­то гром, по­ка­тил­ся по небу спра­ва на­ле­во, потом назад и замер около пе­ред­них под­вод.

(13)– Свят, свят, свят, гос­подь Са­ва­оф, – про­шеп­тал Егоруш­ка, кре­стясь, – ис­полнь небо и земля славы твоея…

(14)Чер­но­та на небе рас­кры­ла рот и дых­ну­ла белым огнём; тот­час же опять за­гре­мел гром; едва он умолк, как мол­ния блес­ну­ла так ши­ро­ко, что Егоруш­ка сквозь щели ро­го­жи уви­дел вдруг всю боль­шую до­ро­гу до самой дали, всех под­вод­чи­ков и даже Ки­рю­хи­ну жи­лет­ку. (15)Чёрные лох­мо­тья слева уже под­ни­ма­лись квер­ху, и одно из них, гру­бое, не­ук­лю­жее, по­хо­жее на лапу с паль­ца­ми, тя­ну­лось к луне. (16)Егоруш­ка решил за­крыть креп­ко глаза, не об­ра­щать вни­ма­ния и ждать, когда всё кон­чит­ся.

(17)Дождь по­че­му-то долго не на­чи­нал­ся. (18)Егоруш­ка, на­де­ясь, что туча, быть может, ухо­дит мимо, вы­гля­нул из ро­го­жи. (19)Было страш­но темно. (20)Егоруш­ка не уви­дел ни Пан­те­лея, ни тюка, ни себя; по­ко­сил­ся он туда, где была не­дав­но луна, но там чер­не­ла такая же тьма, как и на возу. (21)А мол­нии в потёмках ка­за­лись белее и осле­пи­тель­нее, так что гла­зам было боль­но.

(22)– Пан­те­лей! – по­звал Егоруш­ка.

(23)От­ве­та не по­сле­до­ва­ло. (24)Но вот на­ко­нец ветер в по­след­ний раз рва­нул ро­го­жу и убе­жал куда-то. (25)По­слы­шал­ся ров­ный, спо­кой­ный шум. (26)Боль­шая хо­лод­ная капля упала на ко­ле­но Егоруш­ки, дру­гая по­полз­ла по руке. (27)Он за­ме­тил, что ко­ле­ни его не при­кры­ты, и хотел было по­пра­вить ро­го­жу, но в это время что-то по­сы­па­лось и за­сту­ча­ло по до­ро­ге, потом по ог­лоб­лям, по тюку. (28)Это был дождь. (29)Он и ро­го­жа как будто по­ня­ли друг друга, за­го­во­ри­ли о чём-то быст­ро, ве­се­ло и пре­про­тив­но, как две со­ро­ки.

А. Чехов. «Степь», 1888 г.

(1)Виль­гельм кон­чил с от­ли­чи­ем пан­си­он. (2)Он при­е­хал домой из Верро из­ряд­но вы­тя­нув­ший­ся, ходил по парку, читал Шил­ле­ра и мол­чал за­га­доч­но. (3)Усти­нья Яко­влев­на ви­де­ла, как, читая стихи, он обо­ра­чи­вал­ся быст­ро и, когда ни­ко­го кру­гом не было, при­жи­мал пла­ток к гла­зам. (4)Усти­нья Яко­влев­на не­за­мет­но для самой себя под­кла­ды­ва­ла потом ему за обе­дом кусок по­луч­ше. (5)Виль­гельм был уже боль­шой, ему шёл че­тыр­на­дца­тый год, и Усти­нья Яко­влев­на чув­ство­ва­ла, что нужно с ним что-то сде­лать. (6)Со­брал­ся совет. (7)При­е­хал к

ней в Пав­ловск мо­ло­дой кузен Аль­брехт, за­тя­ну­тый в гвар­дей­ские ло­си­ны, при­бы­ла тётка Брейт­копф, и был при­глашён ма­лень­кий седой ста­ри­чок, друг семьи, барон Ни­ко­лаи. (8)Ста­ри­чок был со­всем дрях­лый и нюхал фла­кон­чик с солью. (9)Кроме того, он был сластёна и то и дело гло­тал из ста­рин­ной бон­бо­ньер­ки ле­де­нец. (10)Это очень раз­вле­ка­ло его, и он с тру­дом мог со­сре­до­то­чить­ся. (11)Впро­чем, он вёл себя с боль­шим до­сто­ин­ством и толь­ко из­ред­ка путал имена и со­бы­тия.

(12)– Куда опре­де­лить Виль­гель­ма? – Усти­нья Яко­влев­на с не­ко­то­рым стра­хом смот­ре­ла на совет.

(13)– Виль­гель­ма? – пе­ре­спро­сил ста­ри­чок очень веж­ли­во. –

(14)Это Виль­гель­ма опре­де­лить? – и по­ню­хал фла­кон­чик.

(15)– Да, Виль­гель­ма, – ска­за­ла с тос­кою Усти­нья Яко­влев­на.

(16)Все мол­ча­ли.

(17)– В во­ен­ную служ­бу, в кор­пус, – ска­зал вдруг барон не­обы­чай­но твёрдо. – (18)Виль­гель­ма в во­ен­ную служ­бу.

(19)Аль­брехт чуть-чуть со­щу­рил­ся и ска­зал:

(20)– Но у Виль­гель­ма, ка­жет­ся, нет рас­по­ло­же­ния к во­ен­ной служ­бе.

(21)Усти­нье Яко­влев­не по­чу­ди­лось, что кузен го­во­рит не:

много свы­со­ка.

(22)– Во­ен­ная служ­ба для мо­ло­дых людей – это всё, – веско ска­зал барон, – хотя я сам ни­ко­гда не был во­ен­ным... (23)Его надо за­чис­лить в кор­пус.

(24)Он до­стал бон­бо­ньер­ку и за­со­сал ле­ден­чик.

(25)В это время Устинь­ка-Ма­лень­кая вбе­жа­ла к Виль­гель­му.

(26)– Виля, – ска­за­ла она, блед­нея, – иди по­слу­шай, там о тебе го­во­рят.

(27)Виля по­смот­рел на неё рас­се­ян­но. (28)Он уже два дня шеп­тал­ся с Сень­кой, дво­ро­вым маль­чиш­кой, по тёмным углам. (29)Днём он много писал что-то в тет­рад­ку, был мол­ча­лив и та­ин­ствен.

(30)– Обо мне?

(31)– Да, – за­шеп­та­ла Устинь­ка, ши­ро­ко рас­крыв глаза, – они хотят тебя от­дать на войну или в кор­пус.

(32)Виля вско­чил.

(33)– Ты зна­ешь на­вер­ное? – спро­сил он шёпотом.

(34)– Я толь­ко что слы­ша­ла, как барон ска­зал, что тебя нужно от­пра­вить на во­ен­ную служ­бу в кор­пус.

(35)– Хо­ро­шо, – ска­зал Виль­гельм, блед­ный и ре­ши­тель­ный, – ты мо­жешь идти.

(36)Он опять засел за тет­рад­ку и боль­ше не об­ра­щал на Устинь­ку ни­ка­ко­го вни­ма­ния.

(37)Совет про­дол­жал­ся.

(38)– У него ред­кие спо­соб­но­сти, – го­во­ри­ла, вол­ну­ясь, Усти­нья Яко­влев­на, – он рас­по­ло­жен к сти­хам, и потом, я думаю,

что во­ен­ная служ­ба ему не по­дойдёт.

(39)– Ах, к сти­хам, – ска­зал барон. – (40)Да, стихи – это уже дру­гое дело.

(41)Он по­мол­чал и до­ба­вил, глядя на тётку Брейт­копф:

(42)– Стихи – это ли­те­ра­ту­ра.

(43)Тётка Брейт­копф ска­за­ла мед­лен­но и от­че­ка­ни­вая каж­дое слово:

(44)– Он дол­жен по­сту­пить в Лицею.

(45)– Но ведь это, ка­жет­ся, во Фран­ции – Lycee1, – ска­зал барон рас­се­ян­но.

(46)– Нет, барон, это в Рос­сии, – с не­го­до­ва­ни­ем от­ре­за­ла тётка Брейт­копф, – это в Рос­сии, в Сар­ском Село, пол­ча­са ходь­бы от­сю­да. (47)Это будет бла­го­род­ное за­ве­де­ние. (48)Там долж­ны, ка­жет­ся, вос­пи­ты­вать­ся, – и тётка сде­ла­ла тор­же­ству­ю­щий жест в сто­ро­ну ба­ро­на, – ве­ли­кие кня­зья.

(49)– Пре­крас­но, – ска­зал барон ре­ши­тель­но, – он по­сту­па­ет в Lycee.

(50)Усти­нья Яко­влев­на по­ду­ма­ла:

(51)«Ах, какая пре­крас­ная мысль! (52)Это так близ­ко».

(53)Тётка при­от­кры­ла дверь и по­зва­ла:

(54)– Виль­гельм!

(55)Виль­гельм вошёл, смот­ря на всех стран­ным взгля­дом.

(56)– Будь вни­ма­те­лен, Виль­гельм, – тор­же­ствен­но ска­за­ла тётка Брейт­копф. (57)– Мы ре­ши­ли сей­час, что ты по­сту­пишь в Лицею. (58)Эта Лицея от­кры­ва­ет­ся со­всем не­да­ле­ко – в Цар­ском Селе. (59)Там тебя будут учить всему – и сти­хам тоже. (60)Там у тебя будут то­ва­ри­щи.

(61)Виль­гельм стоял как вко­пан­ный.

(62)– Барон Иоан­ни­кий Фёдо­ро­вич был так добр, что со­гла­сил­ся сам от­вез­ти тебя к ми­ни­стру.

(63)Барон пе­ре­стал со­сать ле­де­нец и с ин­те­ре­сом по­смот­рел на тётку.

(64)Тогда Виль­гельм, не го­во­ря ни слова, дви­нул­ся вон из ком­на­ты.

(65)– Что это с ним? – изу­ми­лась тётка.

(66)– Он рас­стро­ен, бед­ный маль­чик, – вздох­ну­ла Усти­нья Яко­влев­на.

(67)Виль­гельм не был рас­стро­ен. (68)Про­сто на эту ночь у него с Сень­кой был на­зна­чен побег в город Верро. (69)В го­ро­де Верро ждала его Мин­хен, дочка его по­чтен­но­го та­мош­не­го на­став­ни­ка. (70)Ей было всего две­на­дцать лет. (71)Виль­гельм перед отъ­ез­дом обе­щал, что по­хи­тит её из от­че­го дома и тайно с

ней об­вен­ча­ет­ся. (72)Сень­ка будет его со­про­вож­дать, а потом, когда они по­же­нят­ся, все втроём будут жить в какой-ни­будь хи­жи­не, вроде швей­цар­ско­го до­ми­ка, со­би­рать каж­дый день цветы и зем­ля­ни­ку и будут счаст­ли­вы.

¹ Лицей (франц.)

Ю. Ты­ня­нов. «Кюхля», 1925 г.

(1)Виль­гельм кон­чил с от­ли­чи­ем пан­си­он. (2)Он при­е­хал домой из Верро из­ряд­но вы­тя­нув­ший­ся, ходил по парку, читал Шил­ле­ра и мол­чал за­га­доч­но. (3)Усти­нья Яко­влев­на ви­де­ла, как, читая стихи, он обо­ра­чи­вал­ся быст­ро и, когда ни­ко­го кру­гом не было, при­жи­мал пла­ток к гла­зам. (4)Усти­нья Яко­влев­на не­за­мет­но для самой себя под­кла­ды­ва­ла потом ему за обе­дом кусок по­луч­ше. (5)Виль­гельм был уже боль­шой, ему шёл че­тыр­на­дца­тый год, и Усти­нья Яко­влев­на чув­ство­ва­ла, что нужно с ним что-то сде­лать. (6)Со­брал­ся совет. (7)При­е­хал к

ней в Пав­ловск мо­ло­дой кузен Аль­брехт, за­тя­ну­тый в гвар­дей­ские ло­си­ны, при­бы­ла тётка Брейт­копф, и был при­глашён ма­лень­кий седой ста­ри­чок, друг семьи, барон Ни­ко­лаи. (8)Ста­ри­чок был со­всем дрях­лый и нюхал фла­кон­чик с солью. (9)Кроме того, он был сластёна и то и дело гло­тал из ста­рин­ной бон­бо­ньер­ки ле­де­нец. (10)Это очень раз­вле­ка­ло его, и он с тру­дом мог со­сре­до­то­чить­ся. (11)Впро­чем, он вёл себя с боль­шим до­сто­ин­ством и толь­ко из­ред­ка путал имена и со­бы­тия.

(12)– Куда опре­де­лить Виль­гель­ма? – Усти­нья Яко­влев­на с не­ко­то­рым стра­хом смот­ре­ла на совет.

(13)– Виль­гель­ма? – пе­ре­спро­сил ста­ри­чок очень веж­ли­во. –

(14)Это Виль­гель­ма опре­де­лить? – и по­ню­хал фла­кон­чик.

(15)– Да, Виль­гель­ма, – ска­за­ла с тос­кою Усти­нья Яко­влев­на.

(16)Все мол­ча­ли.

(17)– В во­ен­ную служ­бу, в кор­пус, – ска­зал вдруг барон не­обы­чай­но твёрдо. – (18)Виль­гель­ма в во­ен­ную служ­бу.

(19)Аль­брехт чуть-чуть со­щу­рил­ся и ска­зал:

(20)– Но у Виль­гель­ма, ка­жет­ся, нет рас­по­ло­же­ния к во­ен­ной служ­бе.

(21)Усти­нье Яко­влев­не по­чу­ди­лось, что кузен го­во­рит не:

много свы­со­ка.

(22)– Во­ен­ная служ­ба для мо­ло­дых людей – это всё, – веско ска­зал барон, – хотя я сам ни­ко­гда не был во­ен­ным... (23)Его надо за­чис­лить в кор­пус.

(24)Он до­стал бон­бо­ньер­ку и за­со­сал ле­ден­чик.

(25)В это время Устинь­ка-Ма­лень­кая вбе­жа­ла к Виль­гель­му.

(26)– Виля, – ска­за­ла она, блед­нея, – иди по­слу­шай, там о тебе го­во­рят.

(27)Виля по­смот­рел на неё рас­се­ян­но. (28)Он уже два дня шеп­тал­ся с Сень­кой, дво­ро­вым маль­чиш­кой, по тёмным углам. (29)Днём он много писал что-то в тет­рад­ку, был мол­ча­лив и та­ин­ствен.

(30)– Обо мне?

(31)– Да, – за­шеп­та­ла Устинь­ка, ши­ро­ко рас­крыв глаза, – они хотят тебя от­дать на войну или в кор­пус.

(32)Виля вско­чил.

(33)– Ты зна­ешь на­вер­ное? – спро­сил он шёпотом.

(34)– Я толь­ко что слы­ша­ла, как барон ска­зал, что тебя нужно от­пра­вить на во­ен­ную служ­бу в кор­пус.

(35)– Хо­ро­шо, – ска­зал Виль­гельм, блед­ный и ре­ши­тель­ный, – ты мо­жешь идти.

(36)Он опять засел за тет­рад­ку и боль­ше не об­ра­щал на Устинь­ку ни­ка­ко­го вни­ма­ния.

(37)Совет про­дол­жал­ся.

(38)– У него ред­кие спо­соб­но­сти, – го­во­ри­ла, вол­ну­ясь, Усти­нья Яко­влев­на, – он рас­по­ло­жен к сти­хам, и потом, я думаю,

что во­ен­ная служ­ба ему не по­дойдёт.

(39)– Ах, к сти­хам, – ска­зал барон. – (40)Да, стихи – это уже дру­гое дело.

(41)Он по­мол­чал и до­ба­вил, глядя на тётку Брейт­копф:

(42)– Стихи – это ли­те­ра­ту­ра.

(43)Тётка Брейт­копф ска­за­ла мед­лен­но и от­че­ка­ни­вая каж­дое слово:

(44)– Он дол­жен по­сту­пить в Лицею.

(45)– Но ведь это, ка­жет­ся, во Фран­ции – Lycee1, – ска­зал барон рас­се­ян­но.

(46)– Нет, барон, это в Рос­сии, – с не­го­до­ва­ни­ем от­ре­за­ла тётка Брейт­копф, – это в Рос­сии, в Сар­ском Село, пол­ча­са ходь­бы от­сю­да. (47)Это будет бла­го­род­ное за­ве­де­ние. (48)Там долж­ны, ка­жет­ся, вос­пи­ты­вать­ся, – и тётка сде­ла­ла тор­же­ству­ю­щий жест в сто­ро­ну ба­ро­на, – ве­ли­кие кня­зья.

(49)– Пре­крас­но, – ска­зал барон ре­ши­тель­но, – он по­сту­па­ет в Lycee.

(50)Усти­нья Яко­влев­на по­ду­ма­ла:

(51)«Ах, какая пре­крас­ная мысль! (52)Это так близ­ко».

(53)Тётка при­от­кры­ла дверь и по­зва­ла:

(54)– Виль­гельм!

(55)Виль­гельм вошёл, смот­ря на всех стран­ным взгля­дом.

(56)– Будь вни­ма­те­лен, Виль­гельм, – тор­же­ствен­но ска­за­ла тётка Брейт­копф. (57)– Мы ре­ши­ли сей­час, что ты по­сту­пишь в Лицею. (58)Эта Лицея от­кры­ва­ет­ся со­всем не­да­ле­ко – в Цар­ском Селе. (59)Там тебя будут учить всему – и сти­хам тоже. (60)Там у тебя будут то­ва­ри­щи.

(61)Виль­гельм стоял как вко­пан­ный.

(62)– Барон Иоан­ни­кий Фёдо­ро­вич был так добр, что со­гла­сил­ся сам от­вез­ти тебя к ми­ни­стру.

(63)Барон пе­ре­стал со­сать ле­де­нец и с ин­те­ре­сом по­смот­рел на тётку.

(64)Тогда Виль­гельм, не го­во­ря ни слова, дви­нул­ся вон из ком­на­ты.

(65)– Что это с ним? – изу­ми­лась тётка.

(66)– Он рас­стро­ен, бед­ный маль­чик, – вздох­ну­ла Усти­нья Яко­влев­на.

(67)Виль­гельм не был рас­стро­ен. (68)Про­сто на эту ночь у него с Сень­кой был на­зна­чен побег в город Верро. (69)В го­ро­де Верро ждала его Мин­хен, дочка его по­чтен­но­го та­мош­не­го на­став­ни­ка. (70)Ей было всего две­на­дцать лет. (71)Виль­гельм перед отъ­ез­дом обе­щал, что по­хи­тит её из от­че­го дома и тайно с

ней об­вен­ча­ет­ся. (72)Сень­ка будет его со­про­вож­дать, а потом, когда они по­же­нят­ся, все втроём будут жить в какой-ни­будь хи­жи­не, вроде швей­цар­ско­го до­ми­ка, со­би­рать каж­дый день цветы и зем­ля­ни­ку и будут счаст­ли­вы.

¹ Лицей (франц.)

Ю. Ты­ня­нов. «Кюхля», 1925 г.

(1)Виль­гельм кон­чил с от­ли­чи­ем пан­си­он. (2)Он при­е­хал домой из Верро из­ряд­но вы­тя­нув­ший­ся, ходил по парку, читал Шил­ле­ра и мол­чал за­га­доч­но. (3)Усти­нья Яко­влев­на ви­де­ла, как, читая стихи, он обо­ра­чи­вал­ся быст­ро и, когда ни­ко­го кру­гом не было, при­жи­мал пла­ток к гла­зам. (4)Усти­нья Яко­влев­на не­за­мет­но для самой себя под­кла­ды­ва­ла потом ему за обе­дом кусок по­луч­ше. (5)Виль­гельм был уже боль­шой, ему шёл че­тыр­на­дца­тый год, и Усти­нья Яко­влев­на чув­ство­ва­ла, что нужно с ним что-то сде­лать. (6)Со­брал­ся совет. (7)При­е­хал к

ней в Пав­ловск мо­ло­дой кузен Аль­брехт, за­тя­ну­тый в гвар­дей­ские ло­си­ны, при­бы­ла тётка Брейт­копф, и был при­глашён ма­лень­кий седой ста­ри­чок, друг семьи, барон Ни­ко­лаи. (8)Ста­ри­чок был со­всем дрях­лый и нюхал фла­кон­чик с солью. (9)Кроме того, он был сластёна и то и дело гло­тал из ста­рин­ной бон­бо­ньер­ки ле­де­нец. (10)Это очень раз­вле­ка­ло его, и он с тру­дом мог со­сре­до­то­чить­ся. (11)Впро­чем, он вёл себя с боль­шим до­сто­ин­ством и толь­ко из­ред­ка путал имена и со­бы­тия.

(12)– Куда опре­де­лить Виль­гель­ма? – Усти­нья Яко­влев­на с не­ко­то­рым стра­хом смот­ре­ла на совет.

(13)– Виль­гель­ма? – пе­ре­спро­сил ста­ри­чок очень веж­ли­во. –

(14)Это Виль­гель­ма опре­де­лить? – и по­ню­хал фла­кон­чик.

(15)– Да, Виль­гель­ма, – ска­за­ла с тос­кою Усти­нья Яко­влев­на.

(16)Все мол­ча­ли.

(17)– В во­ен­ную служ­бу, в кор­пус, – ска­зал вдруг барон не­обы­чай­но твёрдо. – (18)Виль­гель­ма в во­ен­ную служ­бу.

(19)Аль­брехт чуть-чуть со­щу­рил­ся и ска­зал:

(20)– Но у Виль­гель­ма, ка­жет­ся, нет рас­по­ло­же­ния к во­ен­ной служ­бе.

(21)Усти­нье Яко­влев­не по­чу­ди­лось, что кузен го­во­рит не:

много свы­со­ка.

(22)– Во­ен­ная служ­ба для мо­ло­дых людей – это всё, – веско ска­зал барон, – хотя я сам ни­ко­гда не был во­ен­ным... (23)Его надо за­чис­лить в кор­пус.

(24)Он до­стал бон­бо­ньер­ку и за­со­сал ле­ден­чик.

(25)В это время Устинь­ка-Ма­лень­кая вбе­жа­ла к Виль­гель­му.

(26)– Виля, – ска­за­ла она, блед­нея, – иди по­слу­шай, там о тебе го­во­рят.

(27)Виля по­смот­рел на неё рас­се­ян­но. (28)Он уже два дня шеп­тал­ся с Сень­кой, дво­ро­вым маль­чиш­кой, по тёмным углам. (29)Днём он много писал что-то в тет­рад­ку, был мол­ча­лив и та­ин­ствен.

(30)– Обо мне?

(31)– Да, – за­шеп­та­ла Устинь­ка, ши­ро­ко рас­крыв глаза, – они хотят тебя от­дать на войну или в кор­пус.

(32)Виля вско­чил.

(33)– Ты зна­ешь на­вер­ное? – спро­сил он шёпотом.

(34)– Я толь­ко что слы­ша­ла, как барон ска­зал, что тебя нужно от­пра­вить на во­ен­ную служ­бу в кор­пус.

(35)– Хо­ро­шо, – ска­зал Виль­гельм, блед­ный и ре­ши­тель­ный, – ты мо­жешь идти.

(36)Он опять засел за тет­рад­ку и боль­ше не об­ра­щал на Устинь­ку ни­ка­ко­го вни­ма­ния.

(37)Совет про­дол­жал­ся.

(38)– У него ред­кие спо­соб­но­сти, – го­во­ри­ла, вол­ну­ясь, Усти­нья Яко­влев­на, – он рас­по­ло­жен к сти­хам, и потом, я думаю,

что во­ен­ная служ­ба ему не по­дойдёт.

(39)– Ах, к сти­хам, – ска­зал барон. – (40)Да, стихи – это уже дру­гое дело.

(41)Он по­мол­чал и до­ба­вил, глядя на тётку Брейт­копф:

(42)– Стихи – это ли­те­ра­ту­ра.

(43)Тётка Брейт­копф ска­за­ла мед­лен­но и от­че­ка­ни­вая каж­дое слово:

(44)– Он дол­жен по­сту­пить в Лицею.

(45)– Но ведь это, ка­жет­ся, во Фран­ции – Lycee1, – ска­зал барон рас­се­ян­но.

(46)– Нет, барон, это в Рос­сии, – с не­го­до­ва­ни­ем от­ре­за­ла тётка Брейт­копф, – это в Рос­сии, в Сар­ском Село, пол­ча­са ходь­бы от­сю­да. (47)Это будет бла­го­род­ное за­ве­де­ние. (48)Там долж­ны, ка­жет­ся, вос­пи­ты­вать­ся, – и тётка сде­ла­ла тор­же­ству­ю­щий жест в сто­ро­ну ба­ро­на, – ве­ли­кие кня­зья.

(49)– Пре­крас­но, – ска­зал барон ре­ши­тель­но, – он по­сту­па­ет в Lycee.

(50)Усти­нья Яко­влев­на по­ду­ма­ла:

(51)«Ах, какая пре­крас­ная мысль! (52)Это так близ­ко».

(53)Тётка при­от­кры­ла дверь и по­зва­ла:

(54)– Виль­гельм!

(55)Виль­гельм вошёл, смот­ря на всех стран­ным взгля­дом.

(56)– Будь вни­ма­те­лен, Виль­гельм, – тор­же­ствен­но ска­за­ла тётка Брейт­копф. (57)– Мы ре­ши­ли сей­час, что ты по­сту­пишь в Лицею. (58)Эта Лицея от­кры­ва­ет­ся со­всем не­да­ле­ко – в Цар­ском Селе. (59)Там тебя будут учить всему – и сти­хам тоже. (60)Там у тебя будут то­ва­ри­щи.

(61)Виль­гельм стоял как вко­пан­ный.

(62)– Барон Иоан­ни­кий Фёдо­ро­вич был так добр, что со­гла­сил­ся сам от­вез­ти тебя к ми­ни­стру.

(63)Барон пе­ре­стал со­сать ле­де­нец и с ин­те­ре­сом по­смот­рел на тётку.

(64)Тогда Виль­гельм, не го­во­ря ни слова, дви­нул­ся вон из ком­на­ты.

(65)– Что это с ним? – изу­ми­лась тётка.

(66)– Он рас­стро­ен, бед­ный маль­чик, – вздох­ну­ла Усти­нья Яко­влев­на.

(67)Виль­гельм не был рас­стро­ен. (68)Про­сто на эту ночь у него с Сень­кой был на­зна­чен побег в город Верро. (69)В го­ро­де Верро ждала его Мин­хен, дочка его по­чтен­но­го та­мош­не­го на­став­ни­ка. (70)Ей было всего две­на­дцать лет. (71)Виль­гельм перед отъ­ез­дом обе­щал, что по­хи­тит её из от­че­го дома и тайно с

ней об­вен­ча­ет­ся. (72)Сень­ка будет его со­про­вож­дать, а потом, когда они по­же­нят­ся, все втроём будут жить в какой-ни­будь хи­жи­не, вроде швей­цар­ско­го до­ми­ка, со­би­рать каж­дый день цветы и зем­ля­ни­ку и будут счаст­ли­вы.

¹ Лицей (франц.)

Ю. Ты­ня­нов. «Кюхля», 1925 г.

(1)Виль­гельм кон­чил с от­ли­чи­ем пан­си­он. (2)Он при­е­хал домой из Верро из­ряд­но вы­тя­нув­ший­ся, ходил по парку, читал Шил­ле­ра и мол­чал за­га­доч­но. (3)Усти­нья Яко­влев­на ви­де­ла, как, читая стихи, он обо­ра­чи­вал­ся быст­ро и, когда ни­ко­го кру­гом не было, при­жи­мал пла­ток к гла­зам. (4)Усти­нья Яко­влев­на не­за­мет­но для самой себя под­кла­ды­ва­ла потом ему за обе­дом кусок по­луч­ше. (5)Виль­гельм был уже боль­шой, ему шёл че­тыр­на­дца­тый год, и Усти­нья Яко­влев­на чув­ство­ва­ла, что нужно с ним что-то сде­лать. (6)Со­брал­ся совет. (7)При­е­хал к

ней в Пав­ловск мо­ло­дой кузен Аль­брехт, за­тя­ну­тый в гвар­дей­ские ло­си­ны, при­бы­ла тётка Брейт­копф, и был при­глашён ма­лень­кий седой ста­ри­чок, друг семьи, барон Ни­ко­лаи. (8)Ста­ри­чок был со­всем дрях­лый и нюхал фла­кон­чик с солью. (9)Кроме того, он был сластёна и то и дело гло­тал из ста­рин­ной бон­бо­ньер­ки ле­де­нец. (10)Это очень раз­вле­ка­ло его, и он с тру­дом мог со­сре­до­то­чить­ся. (11)Впро­чем, он вёл себя с боль­шим до­сто­ин­ством и толь­ко из­ред­ка путал имена и со­бы­тия.

(12)– Куда опре­де­лить Виль­гель­ма? – Усти­нья Яко­влев­на с не­ко­то­рым стра­хом смот­ре­ла на совет.

(13)– Виль­гель­ма? – пе­ре­спро­сил ста­ри­чок очень веж­ли­во. –

(14)Это Виль­гель­ма опре­де­лить? – и по­ню­хал фла­кон­чик.

(15)– Да, Виль­гель­ма, – ска­за­ла с тос­кою Усти­нья Яко­влев­на.

(16)Все мол­ча­ли.

(17)– В во­ен­ную служ­бу, в кор­пус, – ска­зал вдруг барон не­обы­чай­но твёрдо. – (18)Виль­гель­ма в во­ен­ную служ­бу.

(19)Аль­брехт чуть-чуть со­щу­рил­ся и ска­зал:

(20)– Но у Виль­гель­ма, ка­жет­ся, нет рас­по­ло­же­ния к во­ен­ной служ­бе.

(21)Усти­нье Яко­влев­не по­чу­ди­лось, что кузен го­во­рит не:

много свы­со­ка.

(22)– Во­ен­ная служ­ба для мо­ло­дых людей – это всё, – веско ска­зал барон, – хотя я сам ни­ко­гда не был во­ен­ным... (23)Его надо за­чис­лить в кор­пус.

(24)Он до­стал бон­бо­ньер­ку и за­со­сал ле­ден­чик.

(25)В это время Устинь­ка-Ма­лень­кая вбе­жа­ла к Виль­гель­му.

(26)– Виля, – ска­за­ла она, блед­нея, – иди по­слу­шай, там о тебе го­во­рят.

(27)Виля по­смот­рел на неё рас­се­ян­но. (28)Он уже два дня шеп­тал­ся с Сень­кой, дво­ро­вым маль­чиш­кой, по тёмным углам. (29)Днём он много писал что-то в тет­рад­ку, был мол­ча­лив и та­ин­ствен.

(30)– Обо мне?

(31)– Да, – за­шеп­та­ла Устинь­ка, ши­ро­ко рас­крыв глаза, – они хотят тебя от­дать на войну или в кор­пус.

(32)Виля вско­чил.

(33)– Ты зна­ешь на­вер­ное? – спро­сил он шёпотом.

(34)– Я толь­ко что слы­ша­ла, как барон ска­зал, что тебя нужно от­пра­вить на во­ен­ную служ­бу в кор­пус.

(35)– Хо­ро­шо, – ска­зал Виль­гельм, блед­ный и ре­ши­тель­ный, – ты мо­жешь идти.

(36)Он опять засел за тет­рад­ку и боль­ше не об­ра­щал на Устинь­ку ни­ка­ко­го вни­ма­ния.

(37)Совет про­дол­жал­ся.

(38)– У него ред­кие спо­соб­но­сти, – го­во­ри­ла, вол­ну­ясь, Усти­нья Яко­влев­на, – он рас­по­ло­жен к сти­хам, и потом, я думаю,

что во­ен­ная служ­ба ему не по­дойдёт.

(39)– Ах, к сти­хам, – ска­зал барон. – (40)Да, стихи – это уже дру­гое дело.

(41)Он по­мол­чал и до­ба­вил, глядя на тётку Брейт­копф:

(42)– Стихи – это ли­те­ра­ту­ра.

(43)Тётка Брейт­копф ска­за­ла мед­лен­но и от­че­ка­ни­вая каж­дое слово:

(44)– Он дол­жен по­сту­пить в Лицею.

(45)– Но ведь это, ка­жет­ся, во Фран­ции – Lycee1, – ска­зал барон рас­се­ян­но.

(46)– Нет, барон, это в Рос­сии, – с не­го­до­ва­ни­ем от­ре­за­ла тётка Брейт­копф, – это в Рос­сии, в Сар­ском Село, пол­ча­са ходь­бы от­сю­да. (47)Это будет бла­го­род­ное за­ве­де­ние. (48)Там долж­ны, ка­жет­ся, вос­пи­ты­вать­ся, – и тётка сде­ла­ла тор­же­ству­ю­щий жест в сто­ро­ну ба­ро­на, – ве­ли­кие кня­зья.

(49)– Пре­крас­но, – ска­зал барон ре­ши­тель­но, – он по­сту­па­ет в Lycee.

(50)Усти­нья Яко­влев­на по­ду­ма­ла:

(51)«Ах, какая пре­крас­ная мысль! (52)Это так близ­ко».

(53)Тётка при­от­кры­ла дверь и по­зва­ла:

(54)– Виль­гельм!

(55)Виль­гельм вошёл, смот­ря на всех стран­ным взгля­дом.

(56)– Будь вни­ма­те­лен, Виль­гельм, – тор­же­ствен­но ска­за­ла тётка Брейт­копф. (57)– Мы ре­ши­ли сей­час, что ты по­сту­пишь в Лицею. (58)Эта Лицея от­кры­ва­ет­ся со­всем не­да­ле­ко – в Цар­ском Селе. (59)Там тебя будут учить всему – и сти­хам тоже. (60)Там у тебя будут то­ва­ри­щи.

(61)Виль­гельм стоял как вко­пан­ный.

(62)– Барон Иоан­ни­кий Фёдо­ро­вич был так добр, что со­гла­сил­ся сам от­вез­ти тебя к ми­ни­стру.

(63)Барон пе­ре­стал со­сать ле­де­нец и с ин­те­ре­сом по­смот­рел на тётку.

(64)Тогда Виль­гельм, не го­во­ря ни слова, дви­нул­ся вон из ком­на­ты.

(65)– Что это с ним? – изу­ми­лась тётка.

(66)– Он рас­стро­ен, бед­ный маль­чик, – вздох­ну­ла Усти­нья Яко­влев­на.

(67)Виль­гельм не был рас­стро­ен. (68)Про­сто на эту ночь у него с Сень­кой был на­зна­чен побег в город Верро. (69)В го­ро­де Верро ждала его Мин­хен, дочка его по­чтен­но­го та­мош­не­го на­став­ни­ка. (70)Ей было всего две­на­дцать лет. (71)Виль­гельм перед отъ­ез­дом обе­щал, что по­хи­тит её из от­че­го дома и тайно с

ней об­вен­ча­ет­ся. (72)Сень­ка будет его со­про­вож­дать, а потом, когда они по­же­нят­ся, все втроём будут жить в какой-ни­будь хи­жи­не, вроде швей­цар­ско­го до­ми­ка, со­би­рать каж­дый день цветы и зем­ля­ни­ку и будут счаст­ли­вы.

¹ Лицей (франц.)

Ю. Ты­ня­нов. «Кюхля», 1925 г.

(1)Виль­гельм кон­чил с от­ли­чи­ем пан­си­он. (2)Он при­е­хал домой из Верро из­ряд­но вы­тя­нув­ший­ся, ходил по парку, читал Шил­ле­ра и мол­чал за­га­доч­но. (3)Усти­нья Яко­влев­на ви­де­ла, как, читая стихи, он обо­ра­чи­вал­ся быст­ро и, когда ни­ко­го кру­гом не было, при­жи­мал пла­ток к гла­зам. (4)Усти­нья Яко­влев­на не­за­мет­но для самой себя под­кла­ды­ва­ла потом ему за обе­дом кусок по­луч­ше. (5)Виль­гельм был уже боль­шой, ему шёл че­тыр­на­дца­тый год, и Усти­нья Яко­влев­на чув­ство­ва­ла, что нужно с ним что-то сде­лать. (6)Со­брал­ся совет. (7)При­е­хал к

ней в Пав­ловск мо­ло­дой кузен Аль­брехт, за­тя­ну­тый в гвар­дей­ские ло­си­ны, при­бы­ла тётка Брейт­копф, и был при­глашён ма­лень­кий седой ста­ри­чок, друг семьи, барон Ни­ко­лаи. (8)Ста­ри­чок был со­всем дрях­лый и нюхал фла­кон­чик с солью. (9)Кроме того, он был сластёна и то и дело гло­тал из ста­рин­ной бон­бо­ньер­ки ле­де­нец. (10)Это очень раз­вле­ка­ло его, и он с тру­дом мог со­сре­до­то­чить­ся. (11)Впро­чем, он вёл себя с боль­шим до­сто­ин­ством и толь­ко из­ред­ка путал имена и со­бы­тия.

(12)– Куда опре­де­лить Виль­гель­ма? – Усти­нья Яко­влев­на с не­ко­то­рым стра­хом смот­ре­ла на совет.

(13)– Виль­гель­ма? – пе­ре­спро­сил ста­ри­чок очень веж­ли­во. –

(14)Это Виль­гель­ма опре­де­лить? – и по­ню­хал фла­кон­чик.

(15)– Да, Виль­гель­ма, – ска­за­ла с тос­кою Усти­нья Яко­влев­на.

(16)Все мол­ча­ли.

(17)– В во­ен­ную служ­бу, в кор­пус, – ска­зал вдруг барон не­обы­чай­но твёрдо. – (18)Виль­гель­ма в во­ен­ную служ­бу.

(19)Аль­брехт чуть-чуть со­щу­рил­ся и ска­зал:

(20)– Но у Виль­гель­ма, ка­жет­ся, нет рас­по­ло­же­ния к во­ен­ной служ­бе.

(21)Усти­нье Яко­влев­не по­чу­ди­лось, что кузен го­во­рит не:

много свы­со­ка.

(22)– Во­ен­ная служ­ба для мо­ло­дых людей – это всё, – веско ска­зал барон, – хотя я сам ни­ко­гда не был во­ен­ным... (23)Его надо за­чис­лить в кор­пус.

(24)Он до­стал бон­бо­ньер­ку и за­со­сал ле­ден­чик.

(25)В это время Устинь­ка-Ма­лень­кая вбе­жа­ла к Виль­гель­му.

(26)– Виля, – ска­за­ла она, блед­нея, – иди по­слу­шай, там о тебе го­во­рят.

(27)Виля по­смот­рел на неё рас­се­ян­но. (28)Он уже два дня шеп­тал­ся с Сень­кой, дво­ро­вым маль­чиш­кой, по тёмным углам. (29)Днём он много писал что-то в тет­рад­ку, был мол­ча­лив и та­ин­ствен.

(30)– Обо мне?

(31)– Да, – за­шеп­та­ла Устинь­ка, ши­ро­ко рас­крыв глаза, – они хотят тебя от­дать на войну или в кор­пус.

(32)Виля вско­чил.

(33)– Ты зна­ешь на­вер­ное? – спро­сил он шёпотом.

(34)– Я толь­ко что слы­ша­ла, как барон ска­зал, что тебя нужно от­пра­вить на во­ен­ную служ­бу в кор­пус.

(35)– Хо­ро­шо, – ска­зал Виль­гельм, блед­ный и ре­ши­тель­ный, – ты мо­жешь идти.

(36)Он опять засел за тет­рад­ку и боль­ше не об­ра­щал на Устинь­ку ни­ка­ко­го вни­ма­ния.

(37)Совет про­дол­жал­ся.

(38)– У него ред­кие спо­соб­но­сти, – го­во­ри­ла, вол­ну­ясь, Усти­нья Яко­влев­на, – он рас­по­ло­жен к сти­хам, и потом, я думаю,

что во­ен­ная служ­ба ему не по­дойдёт.

(39)– Ах, к сти­хам, – ска­зал барон. – (40)Да, стихи – это уже дру­гое дело.

(41)Он по­мол­чал и до­ба­вил, глядя на тётку Брейт­копф:

(42)– Стихи – это ли­те­ра­ту­ра.

(43)Тётка Брейт­копф ска­за­ла мед­лен­но и от­че­ка­ни­вая каж­дое слово:

(44)– Он дол­жен по­сту­пить в Лицею.

(45)– Но ведь это, ка­жет­ся, во Фран­ции – Lycee1, – ска­зал барон рас­се­ян­но.

(46)– Нет, барон, это в Рос­сии, – с не­го­до­ва­ни­ем от­ре­за­ла тётка Брейт­копф, – это в Рос­сии, в Сар­ском Село, пол­ча­са ходь­бы от­сю­да. (47)Это будет бла­го­род­ное за­ве­де­ние. (48)Там долж­ны, ка­жет­ся, вос­пи­ты­вать­ся, – и тётка сде­ла­ла тор­же­ству­ю­щий жест в сто­ро­ну ба­ро­на, – ве­ли­кие кня­зья.

(49)– Пре­крас­но, – ска­зал барон ре­ши­тель­но, – он по­сту­па­ет в Lycee.

(50)Усти­нья Яко­влев­на по­ду­ма­ла:

(51)«Ах, какая пре­крас­ная мысль! (52)Это так близ­ко».

(53)Тётка при­от­кры­ла дверь и по­зва­ла:

(54)– Виль­гельм!

(55)Виль­гельм вошёл, смот­ря на всех стран­ным взгля­дом.

(56)– Будь вни­ма­те­лен, Виль­гельм, – тор­же­ствен­но ска­за­ла тётка Брейт­копф. (57)– Мы ре­ши­ли сей­час, что ты по­сту­пишь в Лицею. (58)Эта Лицея от­кры­ва­ет­ся со­всем не­да­ле­ко – в Цар­ском Селе. (59)Там тебя будут учить всему – и сти­хам тоже. (60)Там у тебя будут то­ва­ри­щи.

(61)Виль­гельм стоял как вко­пан­ный.

(62)– Барон Иоан­ни­кий Фёдо­ро­вич был так добр, что со­гла­сил­ся сам от­вез­ти тебя к ми­ни­стру.

(63)Барон пе­ре­стал со­сать ле­де­нец и с ин­те­ре­сом по­смот­рел на тётку.

(64)Тогда Виль­гельм, не го­во­ря ни слова, дви­нул­ся вон из ком­на­ты.

(65)– Что это с ним? – изу­ми­лась тётка.

(66)– Он рас­стро­ен, бед­ный маль­чик, – вздох­ну­ла Усти­нья Яко­влев­на.

(67)Виль­гельм не был рас­стро­ен. (68)Про­сто на эту ночь у него с Сень­кой был на­зна­чен побег в город Верро. (69)В го­ро­де Верро ждала его Мин­хен, дочка его по­чтен­но­го та­мош­не­го на­став­ни­ка. (70)Ей было всего две­на­дцать лет. (71)Виль­гельм перед отъ­ез­дом обе­щал, что по­хи­тит её из от­че­го дома и тайно с

ней об­вен­ча­ет­ся. (72)Сень­ка будет его со­про­вож­дать, а потом, когда они по­же­нят­ся, все втроём будут жить в какой-ни­будь хи­жи­не, вроде швей­цар­ско­го до­ми­ка, со­би­рать каж­дый день цветы и зем­ля­ни­ку и будут счаст­ли­вы.

¹ Лицей (франц.)

Ю. Ты­ня­нов. «Кюхля», 1925 г.

(1)Виль­гельм кон­чил с от­ли­чи­ем пан­си­он. (2)Он при­е­хал домой из Верро из­ряд­но вы­тя­нув­ший­ся, ходил по парку, читал Шил­ле­ра и мол­чал за­га­доч­но. (3)Усти­нья Яко­влев­на ви­де­ла, как, читая стихи, он обо­ра­чи­вал­ся быст­ро и, когда ни­ко­го кру­гом не было, при­жи­мал пла­ток к гла­зам. (4)Усти­нья Яко­влев­на не­за­мет­но для самой себя под­кла­ды­ва­ла потом ему за обе­дом кусок по­луч­ше. (5)Виль­гельм был уже боль­шой, ему шёл че­тыр­на­дца­тый год, и Усти­нья Яко­влев­на чув­ство­ва­ла, что нужно с ним что-то сде­лать. (6)Со­брал­ся совет. (7)При­е­хал к

ней в Пав­ловск мо­ло­дой кузен Аль­брехт, за­тя­ну­тый в гвар­дей­ские ло­си­ны, при­бы­ла тётка Брейт­копф, и был при­глашён ма­лень­кий седой ста­ри­чок, друг семьи, барон Ни­ко­лаи. (8)Ста­ри­чок был со­всем дрях­лый и нюхал фла­кон­чик с солью. (9)Кроме того, он был сластёна и то и дело гло­тал из ста­рин­ной бон­бо­ньер­ки ле­де­нец. (10)Это очень раз­вле­ка­ло его, и он с тру­дом мог со­сре­до­то­чить­ся. (11)Впро­чем, он вёл себя с боль­шим до­сто­ин­ством и толь­ко из­ред­ка путал имена и со­бы­тия.

(12)– Куда опре­де­лить Виль­гель­ма? – Усти­нья Яко­влев­на с не­ко­то­рым стра­хом смот­ре­ла на совет.

(13)– Виль­гель­ма? – пе­ре­спро­сил ста­ри­чок очень веж­ли­во. –

(14)Это Виль­гель­ма опре­де­лить? – и по­ню­хал фла­кон­чик.

(15)– Да, Виль­гель­ма, – ска­за­ла с тос­кою Усти­нья Яко­влев­на.

(16)Все мол­ча­ли.

(17)– В во­ен­ную служ­бу, в кор­пус, – ска­зал вдруг барон не­обы­чай­но твёрдо. – (18)Виль­гель­ма в во­ен­ную служ­бу.

(19)Аль­брехт чуть-чуть со­щу­рил­ся и ска­зал:

(20)– Но у Виль­гель­ма, ка­жет­ся, нет рас­по­ло­же­ния к во­ен­ной служ­бе.

(21)Усти­нье Яко­влев­не по­чу­ди­лось, что кузен го­во­рит не:

много свы­со­ка.

(22)– Во­ен­ная служ­ба для мо­ло­дых людей – это всё, – веско ска­зал барон, – хотя я сам ни­ко­гда не был во­ен­ным... (23)Его надо за­чис­лить в кор­пус.

(24)Он до­стал бон­бо­ньер­ку и за­со­сал ле­ден­чик.

(25)В это время Устинь­ка-Ма­лень­кая вбе­жа­ла к Виль­гель­му.

(26)– Виля, – ска­за­ла она, блед­нея, – иди по­слу­шай, там о тебе го­во­рят.

(27)Виля по­смот­рел на неё рас­се­ян­но. (28)Он уже два дня шеп­тал­ся с Сень­кой, дво­ро­вым маль­чиш­кой, по тёмным углам. (29)Днём он много писал что-то в тет­рад­ку, был мол­ча­лив и та­ин­ствен.

(30)– Обо мне?

(31)– Да, – за­шеп­та­ла Устинь­ка, ши­ро­ко рас­крыв глаза, – они хотят тебя от­дать на войну или в кор­пус.

(32)Виля вско­чил.

(33)– Ты зна­ешь на­вер­ное? – спро­сил он шёпотом.

(34)– Я толь­ко что слы­ша­ла, как барон ска­зал, что тебя нужно от­пра­вить на во­ен­ную служ­бу в кор­пус.

(35)– Хо­ро­шо, – ска­зал Виль­гельм, блед­ный и ре­ши­тель­ный, – ты мо­жешь идти.

(36)Он опять засел за тет­рад­ку и боль­ше не об­ра­щал на Устинь­ку ни­ка­ко­го вни­ма­ния.

(37)Совет про­дол­жал­ся.

(38)– У него ред­кие спо­соб­но­сти, – го­во­ри­ла, вол­ну­ясь, Усти­нья Яко­влев­на, – он рас­по­ло­жен к сти­хам, и потом, я думаю,

что во­ен­ная служ­ба ему не по­дойдёт.

(39)– Ах, к сти­хам, – ска­зал барон. – (40)Да, стихи – это уже дру­гое дело.

(41)Он по­мол­чал и до­ба­вил, глядя на тётку Брейт­копф:

(42)– Стихи – это ли­те­ра­ту­ра.

(43)Тётка Брейт­копф ска­за­ла мед­лен­но и от­че­ка­ни­вая каж­дое слово:

(44)– Он дол­жен по­сту­пить в Лицею.

(45)– Но ведь это, ка­жет­ся, во Фран­ции – Lycee1, – ска­зал барон рас­се­ян­но.

(46)– Нет, барон, это в Рос­сии, – с не­го­до­ва­ни­ем от­ре­за­ла тётка Брейт­копф, – это в Рос­сии, в Сар­ском Село, пол­ча­са ходь­бы от­сю­да. (47)Это будет бла­го­род­ное за­ве­де­ние. (48)Там долж­ны, ка­жет­ся, вос­пи­ты­вать­ся, – и тётка сде­ла­ла тор­же­ству­ю­щий жест в сто­ро­ну ба­ро­на, – ве­ли­кие кня­зья.

(49)– Пре­крас­но, – ска­зал барон ре­ши­тель­но, – он по­сту­па­ет в Lycee.

(50)Усти­нья Яко­влев­на по­ду­ма­ла:

(51)«Ах, какая пре­крас­ная мысль! (52)Это так близ­ко».

(53)Тётка при­от­кры­ла дверь и по­зва­ла:

(54)– Виль­гельм!

(55)Виль­гельм вошёл, смот­ря на всех стран­ным взгля­дом.

(56)– Будь вни­ма­те­лен, Виль­гельм, – тор­же­ствен­но ска­за­ла тётка Брейт­копф. (57)– Мы ре­ши­ли сей­час, что ты по­сту­пишь в Лицею. (58)Эта Лицея от­кры­ва­ет­ся со­всем не­да­ле­ко – в Цар­ском Селе. (59)Там тебя будут учить всему – и сти­хам тоже. (60)Там у тебя будут то­ва­ри­щи.

(61)Виль­гельм стоял как вко­пан­ный.

(62)– Барон Иоан­ни­кий Фёдо­ро­вич был так добр, что со­гла­сил­ся сам от­вез­ти тебя к ми­ни­стру.

(63)Барон пе­ре­стал со­сать ле­де­нец и с ин­те­ре­сом по­смот­рел на тётку.

(64)Тогда Виль­гельм, не го­во­ря ни слова, дви­нул­ся вон из ком­на­ты.

(65)– Что это с ним? – изу­ми­лась тётка.

(66)– Он рас­стро­ен, бед­ный маль­чик, – вздох­ну­ла Усти­нья Яко­влев­на.

(67)Виль­гельм не был рас­стро­ен. (68)Про­сто на эту ночь у него с Сень­кой был на­зна­чен побег в город Верро. (69)В го­ро­де Верро ждала его Мин­хен, дочка его по­чтен­но­го та­мош­не­го на­став­ни­ка. (70)Ей было всего две­на­дцать лет. (71)Виль­гельм перед отъ­ез­дом обе­щал, что по­хи­тит её из от­че­го дома и тайно с

ней об­вен­ча­ет­ся. (72)Сень­ка будет его со­про­вож­дать, а потом, когда они по­же­нят­ся, все втроём будут жить в какой-ни­будь хи­жи­не, вроде швей­цар­ско­го до­ми­ка, со­би­рать каж­дый день цветы и зем­ля­ни­ку и будут счаст­ли­вы.

¹ Лицей (франц.)

Ю. Ты­ня­нов. «Кюхля», 1925 г.

(1)Виль­гельм кон­чил с от­ли­чи­ем пан­си­он. (2)Он при­е­хал домой из Верро из­ряд­но вы­тя­нув­ший­ся, ходил по парку, читал Шил­ле­ра и мол­чал за­га­доч­но. (3)Усти­нья Яко­влев­на ви­де­ла, как, читая стихи, он обо­ра­чи­вал­ся быст­ро и, когда ни­ко­го кру­гом не было, при­жи­мал пла­ток к гла­зам. (4)Усти­нья Яко­влев­на не­за­мет­но для самой себя под­кла­ды­ва­ла потом ему за обе­дом кусок по­луч­ше. (5)Виль­гельм был уже боль­шой, ему шёл че­тыр­на­дца­тый год, и Усти­нья Яко­влев­на чув­ство­ва­ла, что нужно с ним что-то сде­лать. (6)Со­брал­ся совет. (7)При­е­хал к

ней в Пав­ловск мо­ло­дой кузен Аль­брехт, за­тя­ну­тый в гвар­дей­ские ло­си­ны, при­бы­ла тётка Брейт­копф, и был при­глашён ма­лень­кий седой ста­ри­чок, друг семьи, барон Ни­ко­лаи. (8)Ста­ри­чок был со­всем дрях­лый и нюхал фла­кон­чик с солью. (9)Кроме того, он был сластёна и то и дело гло­тал из ста­рин­ной бон­бо­ньер­ки ле­де­нец. (10)Это очень раз­вле­ка­ло его, и он с тру­дом мог со­сре­до­то­чить­ся. (11)Впро­чем, он вёл себя с боль­шим до­сто­ин­ством и толь­ко из­ред­ка путал имена и со­бы­тия.

(12)– Куда опре­де­лить Виль­гель­ма? – Усти­нья Яко­влев­на с не­ко­то­рым стра­хом смот­ре­ла на совет.

(13)– Виль­гель­ма? – пе­ре­спро­сил ста­ри­чок очень веж­ли­во. –

(14)Это Виль­гель­ма опре­де­лить? – и по­ню­хал фла­кон­чик.

(15)– Да, Виль­гель­ма, – ска­за­ла с тос­кою Усти­нья Яко­влев­на.

(16)Все мол­ча­ли.

(17)– В во­ен­ную служ­бу, в кор­пус, – ска­зал вдруг барон не­обы­чай­но твёрдо. – (18)Виль­гель­ма в во­ен­ную служ­бу.

(19)Аль­брехт чуть-чуть со­щу­рил­ся и ска­зал:

(20)– Но у Виль­гель­ма, ка­жет­ся, нет рас­по­ло­же­ния к во­ен­ной служ­бе.

(21)Усти­нье Яко­влев­не по­чу­ди­лось, что кузен го­во­рит не:

много свы­со­ка.

(22)– Во­ен­ная служ­ба для мо­ло­дых людей – это всё, – веско ска­зал барон, – хотя я сам ни­ко­гда не был во­ен­ным... (23)Его надо за­чис­лить в кор­пус.

(24)Он до­стал бон­бо­ньер­ку и за­со­сал ле­ден­чик.

(25)В это время Устинь­ка-Ма­лень­кая вбе­жа­ла к Виль­гель­му.

(26)– Виля, – ска­за­ла она, блед­нея, – иди по­слу­шай, там о тебе го­во­рят.

(27)Виля по­смот­рел на неё рас­се­ян­но. (28)Он уже два дня шеп­тал­ся с Сень­кой, дво­ро­вым маль­чиш­кой, по тёмным углам. (29)Днём он много писал что-то в тет­рад­ку, был мол­ча­лив и та­ин­ствен.

(30)– Обо мне?

(31)– Да, – за­шеп­та­ла Устинь­ка, ши­ро­ко рас­крыв глаза, – они хотят тебя от­дать на войну или в кор­пус.

(32)Виля вско­чил.

(33)– Ты зна­ешь на­вер­ное? – спро­сил он шёпотом.

(34)– Я толь­ко что слы­ша­ла, как барон ска­зал, что тебя нужно от­пра­вить на во­ен­ную служ­бу в кор­пус.

(35)– Хо­ро­шо, – ска­зал Виль­гельм, блед­ный и ре­ши­тель­ный, – ты мо­жешь идти.

(36)Он опять засел за тет­рад­ку и боль­ше не об­ра­щал на Устинь­ку ни­ка­ко­го вни­ма­ния.

(37)Совет про­дол­жал­ся.

(38)– У него ред­кие спо­соб­но­сти, – го­во­ри­ла, вол­ну­ясь, Усти­нья Яко­влев­на, – он рас­по­ло­жен к сти­хам, и потом, я думаю,

что во­ен­ная служ­ба ему не по­дойдёт.

(39)– Ах, к сти­хам, – ска­зал барон. – (40)Да, стихи – это уже дру­гое дело.

(41)Он по­мол­чал и до­ба­вил, глядя на тётку Брейт­копф:

(42)– Стихи – это ли­те­ра­ту­ра.

(43)Тётка Брейт­копф ска­за­ла мед­лен­но и от­че­ка­ни­вая каж­дое слово:

(44)– Он дол­жен по­сту­пить в Лицею.

(45)– Но ведь это, ка­жет­ся, во Фран­ции – Lycee1, – ска­зал барон рас­се­ян­но.

(46)– Нет, барон, это в Рос­сии, – с не­го­до­ва­ни­ем от­ре­за­ла тётка Брейт­копф, – это в Рос­сии, в Сар­ском Село, пол­ча­са ходь­бы от­сю­да. (47)Это будет бла­го­род­ное за­ве­де­ние. (48)Там долж­ны, ка­жет­ся, вос­пи­ты­вать­ся, – и тётка сде­ла­ла тор­же­ству­ю­щий жест в сто­ро­ну ба­ро­на, – ве­ли­кие кня­зья.

(49)– Пре­крас­но, – ска­зал барон ре­ши­тель­но, – он по­сту­па­ет в Lycee.

(50)Усти­нья Яко­влев­на по­ду­ма­ла:

(51)«Ах, какая пре­крас­ная мысль! (52)Это так близ­ко».

(53)Тётка при­от­кры­ла дверь и по­зва­ла:

(54)– Виль­гельм!

(55)Виль­гельм вошёл, смот­ря на всех стран­ным взгля­дом.

(56)– Будь вни­ма­те­лен, Виль­гельм, – тор­же­ствен­но ска­за­ла тётка Брейт­копф. (57)– Мы ре­ши­ли сей­час, что ты по­сту­пишь в Лицею. (58)Эта Лицея от­кры­ва­ет­ся со­всем не­да­ле­ко – в Цар­ском Селе. (59)Там тебя будут учить всему – и сти­хам тоже. (60)Там у тебя будут то­ва­ри­щи.

(61)Виль­гельм стоял как вко­пан­ный.

(62)– Барон Иоан­ни­кий Фёдо­ро­вич был так добр, что со­гла­сил­ся сам от­вез­ти тебя к ми­ни­стру.

(63)Барон пе­ре­стал со­сать ле­де­нец и с ин­те­ре­сом по­смот­рел на тётку.

(64)Тогда Виль­гельм, не го­во­ря ни слова, дви­нул­ся вон из ком­на­ты.

(65)– Что это с ним? – изу­ми­лась тётка.

(66)– Он рас­стро­ен, бед­ный маль­чик, – вздох­ну­ла Усти­нья Яко­влев­на.

(67)Виль­гельм не был рас­стро­ен. (68)Про­сто на эту ночь у него с Сень­кой был на­зна­чен побег в город Верро. (69)В го­ро­де Верро ждала его Мин­хен, дочка его по­чтен­но­го та­мош­не­го на­став­ни­ка. (70)Ей было всего две­на­дцать лет. (71)Виль­гельм перед отъ­ез­дом обе­щал, что по­хи­тит её из от­че­го дома и тайно с

ней об­вен­ча­ет­ся. (72)Сень­ка будет его со­про­вож­дать, а потом, когда они по­же­нят­ся, все втроём будут жить в какой-ни­будь хи­жи­не, вроде швей­цар­ско­го до­ми­ка, со­би­рать каж­дый день цветы и зем­ля­ни­ку и будут счаст­ли­вы.

¹ Лицей (франц.)

Ю. Ты­ня­нов. «Кюхля», 1925 г.

(1)Они но­че­ва­ли в одном из мо­на­стыр­ских по­ко­ев, ко­то­рые от­ве­ли дяде по ста­ро­му зна­ком­ству. (2)Был канун По­кро­ва. (3)На дру­гой день они с дядей долж­ны были уехать да­ле­ко на юг, в один из гу­берн­ских го­ро­дов По­вол­жья, где отец Ни­ко­лай слу­жил в из­да­тель­стве, вы­пус­кав­шем про­грес­сив­ную га­зе­ту края.

(4)Би­ле­ты на поезд были куп­ле­ны, вещи увя­за­ны и сто­я­ли в келье. (5)С вок­за­ла

по со­сед­ству ветер при­но­сил плак­си­вые пе­ре­сви­сты­ва­ния ма­нев­ри­ро­вав­ших вдали па­ро­во­зов.

(6)К ве­че­ру силь­но по­хо­ло­да­ло. (7)Два окна на уров­не земли вы­хо­ди­ли на уго­лок не­взрач­но­го ого­ро­да, об­са­жен­но­го ку­ста­ми жёлтой ака­ции, на мёрзлые лужи про­ез­жей до­ро­ги и на тот конец клад­би­ща, где вчера по­хо­ро­ни­ли Марию Ни­ко­ла­ев­ну. (8)Ого­род пу­сто­вал, кроме не­сколь­ких му­а­ро­вых гряд по­си­нев­шей от хо­ло­да ка­пу­сты. (9)Когда на­ле­тал ветер, кусты об­ле­те­лой ака­ции ме­та­лись как бес­но­ва­тые и ло­жи­лись на до­ро­гу.

(10)Ночью Юру раз­бу­дил стук в окно. (11)Тёмная келья была сверхъ­есте­ствен­но оза­ре­на белым пор­ха­ю­щим све­том. (12)Юра в одной ру­баш­ке под­бе­жал к окну и при­жал­ся лицом к хо­лод­но­му стек­лу.

(13)За окном не было ни до­ро­ги, ни клад­би­ща, ни ого­ро­да. (14)На дворе бу­ше­ва­ла вьюга, воз­дух ды­мил­ся сне­гом. (15)Можно было по­ду­мать, будто буря за­ме­ти­ла Юру и, со­зна­вая, как она страш­на, на­сла­жда­ет­ся про­из­во­ди­мым на него

впе­чат­ле­ни­ем. (16)Она сви­сте­ла и за­вы­ва­ла и всеми спо­со­ба­ми ста­ра­лась при­влечь Юрино вни­ма­ние. (17)С неба обо­рот за обо­ро­том бес­ко­неч­ны­ми мот­ка­ми па­да­ла на землю белая ткань, об­ви­вая её по­гре­баль­ны­ми пе­ле­на­ми. (18)Вьюга была одна на свете, ничто ей не со­пер­ни­ча­ло.

(19)Пер­вым дви­же­ни­ем Юры, когда он слез с под­окон­ни­ка, было же­ла­ние одеть­ся и бе­жать на улицу, чтобы что-то пред­при­нять. (20)То его пу­га­ло, что мо­на­стыр­скую ка­пу­сту занесёт и её не от­ко­па­ют, то что в поле заметёт маму и она

бес­силь­на будет ока­зать со­про­тив­ле­ние тому, что уйдёт ещё глуб­же и даль­ше от него в землю.

(21)Дело опять кон­чи­лось сле­за­ми. (22)Проснул­ся дядя, го­во­рил ему о Хри­сте и уте­шал его, а потом под­хо­дил к окну и за­ду­мы­вал­ся. (23)Они на­ча­ли оде­вать­ся. (24)Стало све­тать.

Б. Па­стер­нак. «Док­тор Жи­ва­го». 1955 г.

(1)Они но­че­ва­ли в одном из мо­на­стыр­ских по­ко­ев, ко­то­рые от­ве­ли дяде по ста­ро­му зна­ком­ству. (2)Был канун По­кро­ва. (3)На дру­гой день они с дядей долж­ны были уехать да­ле­ко на юг, в один из гу­берн­ских го­ро­дов По­вол­жья, где отец Ни­ко­лай слу­жил в из­да­тель­стве, вы­пус­кав­шем про­грес­сив­ную га­зе­ту края.

(4)Би­ле­ты на поезд были куп­ле­ны, вещи увя­за­ны и сто­я­ли в келье. (5)С вок­за­ла

по со­сед­ству ветер при­но­сил плак­си­вые пе­ре­сви­сты­ва­ния ма­нев­ри­ро­вав­ших вдали па­ро­во­зов.

(6)К ве­че­ру силь­но по­хо­ло­да­ло. (7)Два окна на уров­не земли вы­хо­ди­ли на уго­лок не­взрач­но­го ого­ро­да, об­са­жен­но­го ку­ста­ми жёлтой ака­ции, на мёрзлые лужи про­ез­жей до­ро­ги и на тот конец клад­би­ща, где вчера по­хо­ро­ни­ли Марию Ни­ко­ла­ев­ну. (8)Ого­род пу­сто­вал, кроме не­сколь­ких му­а­ро­вых гряд по­си­нев­шей от хо­ло­да ка­пу­сты. (9)Когда на­ле­тал ветер, кусты об­ле­те­лой ака­ции ме­та­лись как бес­но­ва­тые и ло­жи­лись на до­ро­гу.

(10)Ночью Юру раз­бу­дил стук в окно. (11)Тёмная келья была сверхъ­есте­ствен­но оза­ре­на белым пор­ха­ю­щим све­том. (12)Юра в одной ру­баш­ке под­бе­жал к окну и при­жал­ся лицом к хо­лод­но­му стек­лу.

(13)За окном не было ни до­ро­ги, ни клад­би­ща, ни ого­ро­да. (14)На дворе бу­ше­ва­ла вьюга, воз­дух ды­мил­ся сне­гом. (15)Можно было по­ду­мать, будто буря за­ме­ти­ла Юру и, со­зна­вая, как она страш­на, на­сла­жда­ет­ся про­из­во­ди­мым на него

впе­чат­ле­ни­ем. (16)Она сви­сте­ла и за­вы­ва­ла и всеми спо­со­ба­ми ста­ра­лась при­влечь Юрино вни­ма­ние. (17)С неба обо­рот за обо­ро­том бес­ко­неч­ны­ми мот­ка­ми па­да­ла на землю белая ткань, об­ви­вая её по­гре­баль­ны­ми пе­ле­на­ми. (18)Вьюга была одна на свете, ничто ей не со­пер­ни­ча­ло.

(19)Пер­вым дви­же­ни­ем Юры, когда он слез с под­окон­ни­ка, было же­ла­ние одеть­ся и бе­жать на улицу, чтобы что-то пред­при­нять. (20)То его пу­га­ло, что мо­на­стыр­скую ка­пу­сту занесёт и её не от­ко­па­ют, то что в поле заметёт маму и она

бес­силь­на будет ока­зать со­про­тив­ле­ние тому, что уйдёт ещё глуб­же и даль­ше от него в землю.

(21)Дело опять кон­чи­лось сле­за­ми. (22)Проснул­ся дядя, го­во­рил ему о Хри­сте и уте­шал его, а потом под­хо­дил к окну и за­ду­мы­вал­ся. (23)Они на­ча­ли оде­вать­ся. (24)Стало све­тать.

Б. Па­стер­нак. «Док­тор Жи­ва­го». 1955 г.

(1)Они но­че­ва­ли в одном из мо­на­стыр­ских по­ко­ев, ко­то­рые от­ве­ли дяде по ста­ро­му зна­ком­ству. (2)Был канун По­кро­ва. (3)На дру­гой день они с дядей долж­ны были уехать да­ле­ко на юг, в один из гу­берн­ских го­ро­дов По­вол­жья, где отец Ни­ко­лай слу­жил в из­да­тель­стве, вы­пус­кав­шем про­грес­сив­ную га­зе­ту края.

(4)Би­ле­ты на поезд были куп­ле­ны, вещи увя­за­ны и сто­я­ли в келье. (5)С вок­за­ла

по со­сед­ству ветер при­но­сил плак­си­вые пе­ре­сви­сты­ва­ния ма­нев­ри­ро­вав­ших вдали па­ро­во­зов.

(6)К ве­че­ру силь­но по­хо­ло­да­ло. (7)Два окна на уров­не земли вы­хо­ди­ли на уго­лок не­взрач­но­го ого­ро­да, об­са­жен­но­го ку­ста­ми жёлтой ака­ции, на мёрзлые лужи про­ез­жей до­ро­ги и на тот конец клад­би­ща, где вчера по­хо­ро­ни­ли Марию Ни­ко­ла­ев­ну. (8)Ого­род пу­сто­вал, кроме не­сколь­ких му­а­ро­вых гряд по­си­нев­шей от хо­ло­да ка­пу­сты. (9)Когда на­ле­тал ветер, кусты об­ле­те­лой ака­ции ме­та­лись как бес­но­ва­тые и ло­жи­лись на до­ро­гу.

(10)Ночью Юру раз­бу­дил стук в окно. (11)Тёмная келья была сверхъ­есте­ствен­но оза­ре­на белым пор­ха­ю­щим све­том. (12)Юра в одной ру­баш­ке под­бе­жал к окну и при­жал­ся лицом к хо­лод­но­му стек­лу.

(13)За окном не было ни до­ро­ги, ни клад­би­ща, ни ого­ро­да. (14)На дворе бу­ше­ва­ла вьюга, воз­дух ды­мил­ся сне­гом. (15)Можно было по­ду­мать, будто буря за­ме­ти­ла Юру и, со­зна­вая, как она страш­на, на­сла­жда­ет­ся про­из­во­ди­мым на него

впе­чат­ле­ни­ем. (16)Она сви­сте­ла и за­вы­ва­ла и всеми спо­со­ба­ми ста­ра­лась при­влечь Юрино вни­ма­ние. (17)С неба обо­рот за обо­ро­том бес­ко­неч­ны­ми мот­ка­ми па­да­ла на землю белая ткань, об­ви­вая её по­гре­баль­ны­ми пе­ле­на­ми. (18)Вьюга была одна на свете, ничто ей не со­пер­ни­ча­ло.

(19)Пер­вым дви­же­ни­ем Юры, когда он слез с под­окон­ни­ка, было же­ла­ние одеть­ся и бе­жать на улицу, чтобы что-то пред­при­нять. (20)То его пу­га­ло, что мо­на­стыр­скую ка­пу­сту занесёт и её не от­ко­па­ют, то что в поле заметёт маму и она

бес­силь­на будет ока­зать со­про­тив­ле­ние тому, что уйдёт ещё глуб­же и даль­ше от него в землю.

(21)Дело опять кон­чи­лось сле­за­ми. (22)Проснул­ся дядя, го­во­рил ему о Хри­сте и уте­шал его, а потом под­хо­дил к окну и за­ду­мы­вал­ся. (23)Они на­ча­ли оде­вать­ся. (24)Стало све­тать.

Б. Па­стер­нак. «Док­тор Жи­ва­го». 1955 г.

(1)Они но­че­ва­ли в одном из мо­на­стыр­ских по­ко­ев, ко­то­рые от­ве­ли дяде по ста­ро­му зна­ком­ству. (2)Был канун По­кро­ва. (3)На дру­гой день они с дядей долж­ны были уехать да­ле­ко на юг, в один из гу­берн­ских го­ро­дов По­вол­жья, где отец Ни­ко­лай слу­жил в из­да­тель­стве, вы­пус­кав­шем про­грес­сив­ную га­зе­ту края.

(4)Би­ле­ты на поезд были куп­ле­ны, вещи увя­за­ны и сто­я­ли в келье. (5)С вок­за­ла

по со­сед­ству ветер при­но­сил плак­си­вые пе­ре­сви­сты­ва­ния ма­нев­ри­ро­вав­ших вдали па­ро­во­зов.

(6)К ве­че­ру силь­но по­хо­ло­да­ло. (7)Два окна на уров­не земли вы­хо­ди­ли на уго­лок не­взрач­но­го ого­ро­да, об­са­жен­но­го ку­ста­ми жёлтой ака­ции, на мёрзлые лужи про­ез­жей до­ро­ги и на тот конец клад­би­ща, где вчера по­хо­ро­ни­ли Марию Ни­ко­ла­ев­ну. (8)Ого­род пу­сто­вал, кроме не­сколь­ких му­а­ро­вых гряд по­си­нев­шей от хо­ло­да ка­пу­сты. (9)Когда на­ле­тал ветер, кусты об­ле­те­лой ака­ции ме­та­лись как бес­но­ва­тые и ло­жи­лись на до­ро­гу.

(10)Ночью Юру раз­бу­дил стук в окно. (11)Тёмная келья была сверхъ­есте­ствен­но оза­ре­на белым пор­ха­ю­щим све­том. (12)Юра в одной ру­баш­ке под­бе­жал к окну и при­жал­ся лицом к хо­лод­но­му стек­лу.

(13)За окном не было ни до­ро­ги, ни клад­би­ща, ни ого­ро­да. (14)На дворе бу­ше­ва­ла вьюга, воз­дух ды­мил­ся сне­гом. (15)Можно было по­ду­мать, будто буря за­ме­ти­ла Юру и, со­зна­вая, как она страш­на, на­сла­жда­ет­ся про­из­во­ди­мым на него

впе­чат­ле­ни­ем. (16)Она сви­сте­ла и за­вы­ва­ла и всеми спо­со­ба­ми ста­ра­лась при­влечь Юрино вни­ма­ние. (17)С неба обо­рот за обо­ро­том бес­ко­неч­ны­ми мот­ка­ми па­да­ла на землю белая ткань, об­ви­вая её по­гре­баль­ны­ми пе­ле­на­ми. (18)Вьюга была одна на свете, ничто ей не со­пер­ни­ча­ло.

(19)Пер­вым дви­же­ни­ем Юры, когда он слез с под­окон­ни­ка, было же­ла­ние одеть­ся и бе­жать на улицу, чтобы что-то пред­при­нять. (20)То его пу­га­ло, что мо­на­стыр­скую ка­пу­сту занесёт и её не от­ко­па­ют, то что в поле заметёт маму и она

бес­силь­на будет ока­зать со­про­тив­ле­ние тому, что уйдёт ещё глуб­же и даль­ше от него в землю.

(21)Дело опять кон­чи­лось сле­за­ми. (22)Проснул­ся дядя, го­во­рил ему о Хри­сте и уте­шал его, а потом под­хо­дил к окну и за­ду­мы­вал­ся. (23)Они на­ча­ли оде­вать­ся. (24)Стало све­тать.

Б. Па­стер­нак. «Док­тор Жи­ва­го». 1955 г.

(1)Они но­че­ва­ли в одном из мо­на­стыр­ских по­ко­ев, ко­то­рые от­ве­ли дяде по ста­ро­му зна­ком­ству. (2)Был канун По­кро­ва. (3)На дру­гой день они с дядей долж­ны были уехать да­ле­ко на юг, в один из гу­берн­ских го­ро­дов По­вол­жья, где отец Ни­ко­лай слу­жил в из­да­тель­стве, вы­пус­кав­шем про­грес­сив­ную га­зе­ту края.

(4)Би­ле­ты на поезд были куп­ле­ны, вещи увя­за­ны и сто­я­ли в келье. (5)С вок­за­ла

по со­сед­ству ветер при­но­сил плак­си­вые пе­ре­сви­сты­ва­ния ма­нев­ри­ро­вав­ших вдали па­ро­во­зов.

(6)К ве­че­ру силь­но по­хо­ло­да­ло. (7)Два окна на уров­не земли вы­хо­ди­ли на уго­лок не­взрач­но­го ого­ро­да, об­са­жен­но­го ку­ста­ми жёлтой ака­ции, на мёрзлые лужи про­ез­жей до­ро­ги и на тот конец клад­би­ща, где вчера по­хо­ро­ни­ли Марию Ни­ко­ла­ев­ну. (8)Ого­род пу­сто­вал, кроме не­сколь­ких му­а­ро­вых гряд по­си­нев­шей от хо­ло­да ка­пу­сты. (9)Когда на­ле­тал ветер, кусты об­ле­те­лой ака­ции ме­та­лись как бес­но­ва­тые и ло­жи­лись на до­ро­гу.

(10)Ночью Юру раз­бу­дил стук в окно. (11)Тёмная келья была сверхъ­есте­ствен­но оза­ре­на белым пор­ха­ю­щим све­том. (12)Юра в одной ру­баш­ке под­бе­жал к окну и при­жал­ся лицом к хо­лод­но­му стек­лу.

(13)За окном не было ни до­ро­ги, ни клад­би­ща, ни ого­ро­да. (14)На дворе бу­ше­ва­ла вьюга, воз­дух ды­мил­ся сне­гом. (15)Можно было по­ду­мать, будто буря за­ме­ти­ла Юру и, со­зна­вая, как она страш­на, на­сла­жда­ет­ся про­из­во­ди­мым на него

впе­чат­ле­ни­ем. (16)Она сви­сте­ла и за­вы­ва­ла и всеми спо­со­ба­ми ста­ра­лась при­влечь Юрино вни­ма­ние. (17)С неба обо­рот за обо­ро­том бес­ко­неч­ны­ми мот­ка­ми па­да­ла на землю белая ткань, об­ви­вая её по­гре­баль­ны­ми пе­ле­на­ми. (18)Вьюга была одна на свете, ничто ей не со­пер­ни­ча­ло.

(19)Пер­вым дви­же­ни­ем Юры, когда он слез с под­окон­ни­ка, было же­ла­ние одеть­ся и бе­жать на улицу, чтобы что-то пред­при­нять. (20)То его пу­га­ло, что мо­на­стыр­скую ка­пу­сту занесёт и её не от­ко­па­ют, то что в поле заметёт маму и она

бес­силь­на будет ока­зать со­про­тив­ле­ние тому, что уйдёт ещё глуб­же и даль­ше от него в землю.

(21)Дело опять кон­чи­лось сле­за­ми. (22)Проснул­ся дядя, го­во­рил ему о Хри­сте и уте­шал его, а потом под­хо­дил к окну и за­ду­мы­вал­ся. (23)Они на­ча­ли оде­вать­ся. (24)Стало све­тать.

Б. Па­стер­нак. «Док­тор Жи­ва­го». 1955 г.

(1)Они но­че­ва­ли в одном из мо­на­стыр­ских по­ко­ев, ко­то­рые от­ве­ли дяде по ста­ро­му зна­ком­ству. (2)Был канун По­кро­ва. (3)На дру­гой день они с дядей долж­ны были уехать да­ле­ко на юг, в один из гу­берн­ских го­ро­дов По­вол­жья, где отец Ни­ко­лай слу­жил в из­да­тель­стве, вы­пус­кав­шем про­грес­сив­ную га­зе­ту края.

(4)Би­ле­ты на поезд были куп­ле­ны, вещи увя­за­ны и сто­я­ли в келье. (5)С вок­за­ла

по со­сед­ству ветер при­но­сил плак­си­вые пе­ре­сви­сты­ва­ния ма­нев­ри­ро­вав­ших вдали па­ро­во­зов.

(6)К ве­че­ру силь­но по­хо­ло­да­ло. (7)Два окна на уров­не земли вы­хо­ди­ли на уго­лок не­взрач­но­го ого­ро­да, об­са­жен­но­го ку­ста­ми жёлтой ака­ции, на мёрзлые лужи про­ез­жей до­ро­ги и на тот конец клад­би­ща, где вчера по­хо­ро­ни­ли Марию Ни­ко­ла­ев­ну. (8)Ого­род пу­сто­вал, кроме не­сколь­ких му­а­ро­вых гряд по­си­нев­шей от хо­ло­да ка­пу­сты. (9)Когда на­ле­тал ветер, кусты об­ле­те­лой ака­ции ме­та­лись как бес­но­ва­тые и ло­жи­лись на до­ро­гу.

(10)Ночью Юру раз­бу­дил стук в окно. (11)Тёмная келья была сверхъ­есте­ствен­но оза­ре­на белым пор­ха­ю­щим све­том. (12)Юра в одной ру­баш­ке под­бе­жал к окну и при­жал­ся лицом к хо­лод­но­му стек­лу.

(13)За окном не было ни до­ро­ги, ни клад­би­ща, ни ого­ро­да. (14)На дворе бу­ше­ва­ла вьюга, воз­дух ды­мил­ся сне­гом. (15)Можно было по­ду­мать, будто буря за­ме­ти­ла Юру и, со­зна­вая, как она страш­на, на­сла­жда­ет­ся про­из­во­ди­мым на него

впе­чат­ле­ни­ем. (16)Она сви­сте­ла и за­вы­ва­ла и всеми спо­со­ба­ми ста­ра­лась при­влечь Юрино вни­ма­ние. (17)С неба обо­рот за обо­ро­том бес­ко­неч­ны­ми мот­ка­ми па­да­ла на землю белая ткань, об­ви­вая её по­гре­баль­ны­ми пе­ле­на­ми. (18)Вьюга была одна на свете, ничто ей не со­пер­ни­ча­ло.

(19)Пер­вым дви­же­ни­ем Юры, когда он слез с под­окон­ни­ка, было же­ла­ние одеть­ся и бе­жать на улицу, чтобы что-то пред­при­нять. (20)То его пу­га­ло, что мо­на­стыр­скую ка­пу­сту занесёт и её не от­ко­па­ют, то что в поле заметёт маму и она

бес­силь­на будет ока­зать со­про­тив­ле­ние тому, что уйдёт ещё глуб­же и даль­ше от него в землю.

(21)Дело опять кон­чи­лось сле­за­ми. (22)Проснул­ся дядя, го­во­рил ему о Хри­сте и уте­шал его, а потом под­хо­дил к окну и за­ду­мы­вал­ся. (23)Они на­ча­ли оде­вать­ся. (24)Стало све­тать.

Б. Па­стер­нак. «Док­тор Жи­ва­го». 1955 г.

(1)Они но­че­ва­ли в одном из мо­на­стыр­ских по­ко­ев, ко­то­рые от­ве­ли дяде по ста­ро­му зна­ком­ству. (2)Был канун По­кро­ва. (3)На дру­гой день они с дядей долж­ны были уехать да­ле­ко на юг, в один из гу­берн­ских го­ро­дов По­вол­жья, где отец Ни­ко­лай слу­жил в из­да­тель­стве, вы­пус­кав­шем про­грес­сив­ную га­зе­ту края.

(4)Би­ле­ты на поезд были куп­ле­ны, вещи увя­за­ны и сто­я­ли в келье. (5)С вок­за­ла

по со­сед­ству ветер при­но­сил плак­си­вые пе­ре­сви­сты­ва­ния ма­нев­ри­ро­вав­ших вдали па­ро­во­зов.

(6)К ве­че­ру силь­но по­хо­ло­да­ло. (7)Два окна на уров­не земли вы­хо­ди­ли на уго­лок не­взрач­но­го ого­ро­да, об­са­жен­но­го ку­ста­ми жёлтой ака­ции, на мёрзлые лужи про­ез­жей до­ро­ги и на тот конец клад­би­ща, где вчера по­хо­ро­ни­ли Марию Ни­ко­ла­ев­ну. (8)Ого­род пу­сто­вал, кроме не­сколь­ких му­а­ро­вых гряд по­си­нев­шей от хо­ло­да ка­пу­сты. (9)Когда на­ле­тал ветер, кусты об­ле­те­лой ака­ции ме­та­лись как бес­но­ва­тые и ло­жи­лись на до­ро­гу.

(10)Ночью Юру раз­бу­дил стук в окно. (11)Тёмная келья была сверхъ­есте­ствен­но оза­ре­на белым пор­ха­ю­щим све­том. (12)Юра в одной ру­баш­ке под­бе­жал к окну и при­жал­ся лицом к хо­лод­но­му стек­лу.

(13)За окном не было ни до­ро­ги, ни клад­би­ща, ни ого­ро­да. (14)На дворе бу­ше­ва­ла вьюга, воз­дух ды­мил­ся сне­гом. (15)Можно было по­ду­мать, будто буря за­ме­ти­ла Юру и, со­зна­вая, как она страш­на, на­сла­жда­ет­ся про­из­во­ди­мым на него

впе­чат­ле­ни­ем. (16)Она сви­сте­ла и за­вы­ва­ла и всеми спо­со­ба­ми ста­ра­лась при­влечь Юрино вни­ма­ние. (17)С неба обо­рот за обо­ро­том бес­ко­неч­ны­ми мот­ка­ми па­да­ла на землю белая ткань, об­ви­вая её по­гре­баль­ны­ми пе­ле­на­ми. (18)Вьюга была одна на свете, ничто ей не со­пер­ни­ча­ло.

(19)Пер­вым дви­же­ни­ем Юры, когда он слез с под­окон­ни­ка, было же­ла­ние одеть­ся и бе­жать на улицу, чтобы что-то пред­при­нять. (20)То его пу­га­ло, что мо­на­стыр­скую ка­пу­сту занесёт и её не от­ко­па­ют, то что в поле заметёт маму и она

бес­силь­на будет ока­зать со­про­тив­ле­ние тому, что уйдёт ещё глуб­же и даль­ше от него в землю.

(21)Дело опять кон­чи­лось сле­за­ми. (22)Проснул­ся дядя, го­во­рил ему о Хри­сте и уте­шал его, а потом под­хо­дил к окну и за­ду­мы­вал­ся. (23)Они на­ча­ли оде­вать­ся. (24)Стало све­тать.

Б. Па­стер­нак. «Док­тор Жи­ва­го». 1955 г.

(1)Вьюга раз­бу­ди­ла меня од­на­ж­ды. (2)Вьюж­ный был март и бу­ше­вал, хотя и шёл уже к концу. (3)И опять, как тогда, я проснул­ся в сле­зах! (4)Какая сла­бость, ах, какая сла­бость! (5)И опять те же люди, и опять даль­ний город, и бок рояля, и вы­стре­лы, и ещё какой-то по­вер­жен­ный на снегу.

(6)Ро­ди­лись эти люди в снах, вышли из снов и проч­ней­шим об­ра­зом обос­но­ва­лись в моей келье. (7)Ясно было, что с ними так не разой­тись. (8)Но что же де­лать с ними?

(9)Пер­вое время я про­сто бе­се­до­вал с ними, и всё-таки книж­ку ро­ма­на мне при­ш­лось из­влечь из ящика. (10)Тут мне на­ча­ло ка­зать­ся по ве­че­рам, что из белой стра­ни­цы вы­сту­па­ет что-то цвет­ное. (11)При­смат­ри­ва­ясь, щу­рясь, я убе­дил­ся в том, что это кар­тин­ка. (12)И более того, что кар­тин­ка эта не плос­кая, а трёхмер­ная. (13)Как бы ко­ро­боч­ка, и в ней сквозь строч­ки видно: горит свет и дви­жут­ся в ней те самые фи­гур­ки, что опи­са­ны в ро­ма­не. (14)Ах, какая это была увле­ка­тель­ная игра, и не раз я жалел, что кошки уже нет на свете и не­ко­му по­ка­зать, как на стра­ни­це в ма­лень­кой ком­нат­ке ше­ве­лят­ся люди. (15)Я уве­рен, что зверь вы­тя­нул бы лапу и стал бы скре­сти стра­ни­цу. (16)Во­об­ра­жаю, какое лю­бо­пыт­ство го­ре­ло бы в ко­ша­чьем глазу, как лапа ца­ра­па­ла бы буквы!

(17)С те­че­ни­ем вре­ме­ни ка­ме­ра в книж­ке за­зву­ча­ла. (18)Я отчётливо слы­шал звуки рояля. (19)Прав­да, если бы кому-ни­будь я ска­зал бы об этом, надо по­ла­гать, мне по­со­ве­то­ва­ли бы об­ра­тить­ся к врачу. (20)Ска­за­ли бы, что иг­ра­ют внизу под полом, и даже ска­за­ли бы, воз­мож­но, что имен­но иг­ра­ют. (21)Но я не

об­ра­тил бы вни­ма­ния на эти слова. (22)Нет, нет! (23)Иг­ра­ют на рояле у меня на столе, здесь про­ис­хо­дит тихий пе­ре­звон кла­ви­шей. (24)Но этого мало. (25)Когда за­ти­ха­ет дом и внизу ровно ни на чём не иг­ра­ют, я слышу, как сквозь вьюгу про­ры­ва­ет­ся и тоск­ли­вая и злоб­ная гар­мо­ни­ка, а к гар­мо­ни­ке при­со­еди­ня­ют­ся

и сер­ди­тые и пе­чаль­ные го­ло­са и ноют, ноют.

(26)О нет, это не под полом! (27)Зачем же гас­нет ком­нат­ка, зачем же на стра­ни­цах на­сту­па­ет зим­няя ночь над Дне­пром, зачем вы­сту­па­ют ло­ша­ди­ные морды, а над ними лица людей в па­па­хах. (28)И вижу я ост­рые шашки, и слышу я душу тер­за­ю­щий свист.

(29)Вон бежит, за­ды­ха­ясь, че­ло­ве­чек. (30)Сквозь та­бач­ный дым я слежу за ним, я на­пря­гаю зре­ние и вижу: сверк­ну­ло сзади че­ло­веч­ка, вы­стрел, он, ахнув, па­да­ет на­вз­ничь, как будто ост­рым ножом его спе­ре­ди уда­ри­ли в серд­це. (31)Он не­по­движ­но лежит, и от го­ло­вы рас­те­ка­ет­ся чёрная лу­жи­ца. (32)А в вы­со­те луна, а вдали це­поч­кой груст­ные, крас­но­ва­тые огонь­ки в се­ле­нии.

(33)Всю жизнь можно было бы иг­рать в эту игру, гля­деть в стра­ни­цу…

М. Бул­га­ков. «Те­ат­раль­ный роман». 1936 г.

(1)Вьюга раз­бу­ди­ла меня од­на­ж­ды. (2)Вьюж­ный был март и бу­ше­вал, хотя и шёл уже к концу. (3)И опять, как тогда, я проснул­ся в сле­зах! (4)Какая сла­бость, ах, какая сла­бость! (5)И опять те же люди, и опять даль­ний город, и бок рояля, и вы­стре­лы, и ещё какой-то по­вер­жен­ный на снегу.

(6)Ро­ди­лись эти люди в снах, вышли из снов и проч­ней­шим об­ра­зом обос­но­ва­лись в моей келье. (7)Ясно было, что с ними так не разой­тись. (8)Но что же де­лать с ними?

(9)Пер­вое время я про­сто бе­се­до­вал с ними, и всё-таки книж­ку ро­ма­на мне при­ш­лось из­влечь из ящика. (10)Тут мне на­ча­ло ка­зать­ся по ве­че­рам, что из белой стра­ни­цы вы­сту­па­ет что-то цвет­ное. (11)При­смат­ри­ва­ясь, щу­рясь, я убе­дил­ся в том, что это кар­тин­ка. (12)И более того, что кар­тин­ка эта не плос­кая, а трёхмер­ная. (13)Как бы ко­ро­боч­ка, и в ней сквозь строч­ки видно: горит свет и дви­жут­ся в ней те самые фи­гур­ки, что опи­са­ны в ро­ма­не. (14)Ах, какая это была увле­ка­тель­ная игра, и не раз я жалел, что кошки уже нет на свете и не­ко­му по­ка­зать, как на стра­ни­це в ма­лень­кой ком­нат­ке ше­ве­лят­ся люди. (15)Я уве­рен, что зверь вы­тя­нул бы лапу и стал бы скре­сти стра­ни­цу. (16)Во­об­ра­жаю, какое лю­бо­пыт­ство го­ре­ло бы в ко­ша­чьем глазу, как лапа ца­ра­па­ла бы буквы!

(17)С те­че­ни­ем вре­ме­ни ка­ме­ра в книж­ке за­зву­ча­ла. (18)Я отчётливо слы­шал звуки рояля. (19)Прав­да, если бы кому-ни­будь я ска­зал бы об этом, надо по­ла­гать, мне по­со­ве­то­ва­ли бы об­ра­тить­ся к врачу. (20)Ска­за­ли бы, что иг­ра­ют внизу под полом, и даже ска­за­ли бы, воз­мож­но, что имен­но иг­ра­ют. (21)Но я не

об­ра­тил бы вни­ма­ния на эти слова. (22)Нет, нет! (23)Иг­ра­ют на рояле у меня на столе, здесь про­ис­хо­дит тихий пе­ре­звон кла­ви­шей. (24)Но этого мало. (25)Когда за­ти­ха­ет дом и внизу ровно ни на чём не иг­ра­ют, я слышу, как сквозь вьюгу про­ры­ва­ет­ся и тоск­ли­вая и злоб­ная гар­мо­ни­ка, а к гар­мо­ни­ке при­со­еди­ня­ют­ся

и сер­ди­тые и пе­чаль­ные го­ло­са и ноют, ноют.

(26)О нет, это не под полом! (27)Зачем же гас­нет ком­нат­ка, зачем же на стра­ни­цах на­сту­па­ет зим­няя ночь над Дне­пром, зачем вы­сту­па­ют ло­ша­ди­ные морды, а над ними лица людей в па­па­хах. (28)И вижу я ост­рые шашки, и слышу я душу тер­за­ю­щий свист.

(29)Вон бежит, за­ды­ха­ясь, че­ло­ве­чек. (30)Сквозь та­бач­ный дым я слежу за ним, я на­пря­гаю зре­ние и вижу: сверк­ну­ло сзади че­ло­веч­ка, вы­стрел, он, ахнув, па­да­ет на­вз­ничь, как будто ост­рым ножом его спе­ре­ди уда­ри­ли в серд­це. (31)Он не­по­движ­но лежит, и от го­ло­вы рас­те­ка­ет­ся чёрная лу­жи­ца. (32)А в вы­со­те луна, а вдали це­поч­кой груст­ные, крас­но­ва­тые огонь­ки в се­ле­нии.

(33)Всю жизнь можно было бы иг­рать в эту игру, гля­деть в стра­ни­цу…

М. Бул­га­ков. «Те­ат­раль­ный роман». 1936 г.

(1)Вьюга раз­бу­ди­ла меня од­на­ж­ды. (2)Вьюж­ный был март и бу­ше­вал, хотя и шёл уже к концу. (3)И опять, как тогда, я проснул­ся в сле­зах! (4)Какая сла­бость, ах, какая сла­бость! (5)И опять те же люди, и опять даль­ний город, и бок рояля, и вы­стре­лы, и ещё какой-то по­вер­жен­ный на снегу.

(6)Ро­ди­лись эти люди в снах, вышли из снов и проч­ней­шим об­ра­зом обос­но­ва­лись в моей келье. (7)Ясно было, что с ними так не разой­тись. (8)Но что же де­лать с ними?

(9)Пер­вое время я про­сто бе­се­до­вал с ними, и всё-таки книж­ку ро­ма­на мне при­ш­лось из­влечь из ящика. (10)Тут мне на­ча­ло ка­зать­ся по ве­че­рам, что из белой стра­ни­цы вы­сту­па­ет что-то цвет­ное. (11)При­смат­ри­ва­ясь, щу­рясь, я убе­дил­ся в том, что это кар­тин­ка. (12)И более того, что кар­тин­ка эта не плос­кая, а трёхмер­ная. (13)Как бы ко­ро­боч­ка, и в ней сквозь строч­ки видно: горит свет и дви­жут­ся в ней те самые фи­гур­ки, что опи­са­ны в ро­ма­не. (14)Ах, какая это была увле­ка­тель­ная игра, и не раз я жалел, что кошки уже нет на свете и не­ко­му по­ка­зать, как на стра­ни­це в ма­лень­кой ком­нат­ке ше­ве­лят­ся люди. (15)Я уве­рен, что зверь вы­тя­нул бы лапу и стал бы скре­сти стра­ни­цу. (16)Во­об­ра­жаю, какое лю­бо­пыт­ство го­ре­ло бы в ко­ша­чьем глазу, как лапа ца­ра­па­ла бы буквы!

(17)С те­че­ни­ем вре­ме­ни ка­ме­ра в книж­ке за­зву­ча­ла. (18)Я отчётливо слы­шал звуки рояля. (19)Прав­да, если бы кому-ни­будь я ска­зал бы об этом, надо по­ла­гать, мне по­со­ве­то­ва­ли бы об­ра­тить­ся к врачу. (20)Ска­за­ли бы, что иг­ра­ют внизу под полом, и даже ска­за­ли бы, воз­мож­но, что имен­но иг­ра­ют. (21)Но я не

об­ра­тил бы вни­ма­ния на эти слова. (22)Нет, нет! (23)Иг­ра­ют на рояле у меня на столе, здесь про­ис­хо­дит тихий пе­ре­звон кла­ви­шей. (24)Но этого мало. (25)Когда за­ти­ха­ет дом и внизу ровно ни на чём не иг­ра­ют, я слышу, как сквозь вьюгу про­ры­ва­ет­ся и тоск­ли­вая и злоб­ная гар­мо­ни­ка, а к гар­мо­ни­ке при­со­еди­ня­ют­ся

и сер­ди­тые и пе­чаль­ные го­ло­са и ноют, ноют.

(26)О нет, это не под полом! (27)Зачем же гас­нет ком­нат­ка, зачем же на стра­ни­цах на­сту­па­ет зим­няя ночь над Дне­пром, зачем вы­сту­па­ют ло­ша­ди­ные морды, а над ними лица людей в па­па­хах. (28)И вижу я ост­рые шашки, и слышу я душу тер­за­ю­щий свист.

(29)Вон бежит, за­ды­ха­ясь, че­ло­ве­чек. (30)Сквозь та­бач­ный дым я слежу за ним, я на­пря­гаю зре­ние и вижу: сверк­ну­ло сзади че­ло­веч­ка, вы­стрел, он, ахнув, па­да­ет на­вз­ничь, как будто ост­рым ножом его спе­ре­ди уда­ри­ли в серд­це. (31)Он не­по­движ­но лежит, и от го­ло­вы рас­те­ка­ет­ся чёрная лу­жи­ца. (32)А в вы­со­те луна, а вдали це­поч­кой груст­ные, крас­но­ва­тые огонь­ки в се­ле­нии.

(33)Всю жизнь можно было бы иг­рать в эту игру, гля­деть в стра­ни­цу…

М. Бул­га­ков. «Те­ат­раль­ный роман». 1936 г.

(1)Вьюга раз­бу­ди­ла меня од­на­ж­ды. (2)Вьюж­ный был март и бу­ше­вал, хотя и шёл уже к концу. (3)И опять, как тогда, я проснул­ся в сле­зах! (4)Какая сла­бость, ах, какая сла­бость! (5)И опять те же люди, и опять даль­ний город, и бок рояля, и вы­стре­лы, и ещё какой-то по­вер­жен­ный на снегу.

(6)Ро­ди­лись эти люди в снах, вышли из снов и проч­ней­шим об­ра­зом обос­но­ва­лись в моей келье. (7)Ясно было, что с ними так не разой­тись. (8)Но что же де­лать с ними?

(9)Пер­вое время я про­сто бе­се­до­вал с ними, и всё-таки книж­ку ро­ма­на мне при­ш­лось из­влечь из ящика. (10)Тут мне на­ча­ло ка­зать­ся по ве­че­рам, что из белой стра­ни­цы вы­сту­па­ет что-то цвет­ное. (11)При­смат­ри­ва­ясь, щу­рясь, я убе­дил­ся в том, что это кар­тин­ка. (12)И более того, что кар­тин­ка эта не плос­кая, а трёхмер­ная. (13)Как бы ко­ро­боч­ка, и в ней сквозь строч­ки видно: горит свет и дви­жут­ся в ней те самые фи­гур­ки, что опи­са­ны в ро­ма­не. (14)Ах, какая это была увле­ка­тель­ная игра, и не раз я жалел, что кошки уже нет на свете и не­ко­му по­ка­зать, как на стра­ни­це в ма­лень­кой ком­нат­ке ше­ве­лят­ся люди. (15)Я уве­рен, что зверь вы­тя­нул бы лапу и стал бы скре­сти стра­ни­цу. (16)Во­об­ра­жаю, какое лю­бо­пыт­ство го­ре­ло бы в ко­ша­чьем глазу, как лапа ца­ра­па­ла бы буквы!

(17)С те­че­ни­ем вре­ме­ни ка­ме­ра в книж­ке за­зву­ча­ла. (18)Я отчётливо слы­шал звуки рояля. (19)Прав­да, если бы кому-ни­будь я ска­зал бы об этом, надо по­ла­гать, мне по­со­ве­то­ва­ли бы об­ра­тить­ся к врачу. (20)Ска­за­ли бы, что иг­ра­ют внизу под полом, и даже ска­за­ли бы, воз­мож­но, что имен­но иг­ра­ют. (21)Но я не

об­ра­тил бы вни­ма­ния на эти слова. (22)Нет, нет! (23)Иг­ра­ют на рояле у меня на столе, здесь про­ис­хо­дит тихий пе­ре­звон кла­ви­шей. (24)Но этого мало. (25)Когда за­ти­ха­ет дом и внизу ровно ни на чём не иг­ра­ют, я слышу, как сквозь вьюгу про­ры­ва­ет­ся и тоск­ли­вая и злоб­ная гар­мо­ни­ка, а к гар­мо­ни­ке при­со­еди­ня­ют­ся

и сер­ди­тые и пе­чаль­ные го­ло­са и ноют, ноют.

(26)О нет, это не под полом! (27)Зачем же гас­нет ком­нат­ка, зачем же на стра­ни­цах на­сту­па­ет зим­няя ночь над Дне­пром, зачем вы­сту­па­ют ло­ша­ди­ные морды, а над ними лица людей в па­па­хах. (28)И вижу я ост­рые шашки, и слышу я душу тер­за­ю­щий свист.

(29)Вон бежит, за­ды­ха­ясь, че­ло­ве­чек. (30)Сквозь та­бач­ный дым я слежу за ним, я на­пря­гаю зре­ние и вижу: сверк­ну­ло сзади че­ло­веч­ка, вы­стрел, он, ахнув, па­да­ет на­вз­ничь, как будто ост­рым ножом его спе­ре­ди уда­ри­ли в серд­це. (31)Он не­по­движ­но лежит, и от го­ло­вы рас­те­ка­ет­ся чёрная лу­жи­ца. (32)А в вы­со­те луна, а вдали це­поч­кой груст­ные, крас­но­ва­тые огонь­ки в се­ле­нии.

(33)Всю жизнь можно было бы иг­рать в эту игру, гля­деть в стра­ни­цу…

М. Бул­га­ков. «Те­ат­раль­ный роман». 1936 г.

(1)Вьюга раз­бу­ди­ла меня од­на­ж­ды. (2)Вьюж­ный был март и бу­ше­вал, хотя и шёл уже к концу. (3)И опять, как тогда, я проснул­ся в сле­зах! (4)Какая сла­бость, ах, какая сла­бость! (5)И опять те же люди, и опять даль­ний город, и бок рояля, и вы­стре­лы, и ещё какой-то по­вер­жен­ный на снегу.

(6)Ро­ди­лись эти люди в снах, вышли из снов и проч­ней­шим об­ра­зом обос­но­ва­лись в моей келье. (7)Ясно было, что с ними так не разой­тись. (8)Но что же де­лать с ними?

(9)Пер­вое время я про­сто бе­се­до­вал с ними, и всё-таки книж­ку ро­ма­на мне при­ш­лось из­влечь из ящика. (10)Тут мне на­ча­ло ка­зать­ся по ве­че­рам, что из белой стра­ни­цы вы­сту­па­ет что-то цвет­ное. (11)При­смат­ри­ва­ясь, щу­рясь, я убе­дил­ся в том, что это кар­тин­ка. (12)И более того, что кар­тин­ка эта не плос­кая, а трёхмер­ная. (13)Как бы ко­ро­боч­ка, и в ней сквозь строч­ки видно: горит свет и дви­жут­ся в ней те самые фи­гур­ки, что опи­са­ны в ро­ма­не. (14)Ах, какая это была увле­ка­тель­ная игра, и не раз я жалел, что кошки уже нет на свете и не­ко­му по­ка­зать, как на стра­ни­це в ма­лень­кой ком­нат­ке ше­ве­лят­ся люди. (15)Я уве­рен, что зверь вы­тя­нул бы лапу и стал бы скре­сти стра­ни­цу. (16)Во­об­ра­жаю, какое лю­бо­пыт­ство го­ре­ло бы в ко­ша­чьем глазу, как лапа ца­ра­па­ла бы буквы!

(17)С те­че­ни­ем вре­ме­ни ка­ме­ра в книж­ке за­зву­ча­ла. (18)Я отчётливо слы­шал звуки рояля. (19)Прав­да, если бы кому-ни­будь я ска­зал бы об этом, надо по­ла­гать, мне по­со­ве­то­ва­ли бы об­ра­тить­ся к врачу. (20)Ска­за­ли бы, что иг­ра­ют внизу под полом, и даже ска­за­ли бы, воз­мож­но, что имен­но иг­ра­ют. (21)Но я не

об­ра­тил бы вни­ма­ния на эти слова. (22)Нет, нет! (23)Иг­ра­ют на рояле у меня на столе, здесь про­ис­хо­дит тихий пе­ре­звон кла­ви­шей. (24)Но этого мало. (25)Когда за­ти­ха­ет дом и внизу ровно ни на чём не иг­ра­ют, я слышу, как сквозь вьюгу про­ры­ва­ет­ся и тоск­ли­вая и злоб­ная гар­мо­ни­ка, а к гар­мо­ни­ке при­со­еди­ня­ют­ся

и сер­ди­тые и пе­чаль­ные го­ло­са и ноют, ноют.

(26)О нет, это не под полом! (27)Зачем же гас­нет ком­нат­ка, зачем же на стра­ни­цах на­сту­па­ет зим­няя ночь над Дне­пром, зачем вы­сту­па­ют ло­ша­ди­ные морды, а над ними лица людей в па­па­хах. (28)И вижу я ост­рые шашки, и слышу я душу тер­за­ю­щий свист.

(29)Вон бежит, за­ды­ха­ясь, че­ло­ве­чек. (30)Сквозь та­бач­ный дым я слежу за ним, я на­пря­гаю зре­ние и вижу: сверк­ну­ло сзади че­ло­веч­ка, вы­стрел, он, ахнув, па­да­ет на­вз­ничь, как будто ост­рым ножом его спе­ре­ди уда­ри­ли в серд­це. (31)Он не­по­движ­но лежит, и от го­ло­вы рас­те­ка­ет­ся чёрная лу­жи­ца. (32)А в вы­со­те луна, а вдали це­поч­кой груст­ные, крас­но­ва­тые огонь­ки в се­ле­нии.

(33)Всю жизнь можно было бы иг­рать в эту игру, гля­деть в стра­ни­цу…

М. Бул­га­ков. «Те­ат­раль­ный роман». 1936 г.

(1)Вьюга раз­бу­ди­ла меня од­на­ж­ды. (2)Вьюж­ный был март и бу­ше­вал, хотя и шёл уже к концу. (3)И опять, как тогда, я проснул­ся в сле­зах! (4)Какая сла­бость, ах, какая сла­бость! (5)И опять те же люди, и опять даль­ний город, и бок рояля, и вы­стре­лы, и ещё какой-то по­вер­жен­ный на снегу.

(6)Ро­ди­лись эти люди в снах, вышли из снов и проч­ней­шим об­ра­зом обос­но­ва­лись в моей келье. (7)Ясно было, что с ними так не разой­тись. (8)Но что же де­лать с ними?

(9)Пер­вое время я про­сто бе­се­до­вал с ними, и всё-таки книж­ку ро­ма­на мне при­ш­лось из­влечь из ящика. (10)Тут мне на­ча­ло ка­зать­ся по ве­че­рам, что из белой стра­ни­цы вы­сту­па­ет что-то цвет­ное. (11)При­смат­ри­ва­ясь, щу­рясь, я убе­дил­ся в том, что это кар­тин­ка. (12)И более того, что кар­тин­ка эта не плос­кая, а трёхмер­ная. (13)Как бы ко­ро­боч­ка, и в ней сквозь строч­ки видно: горит свет и дви­жут­ся в ней те самые фи­гур­ки, что опи­са­ны в ро­ма­не. (14)Ах, какая это была увле­ка­тель­ная игра, и не раз я жалел, что кошки уже нет на свете и не­ко­му по­ка­зать, как на стра­ни­це в ма­лень­кой ком­нат­ке ше­ве­лят­ся люди. (15)Я уве­рен, что зверь вы­тя­нул бы лапу и стал бы скре­сти стра­ни­цу. (16)Во­об­ра­жаю, какое лю­бо­пыт­ство го­ре­ло бы в ко­ша­чьем глазу, как лапа ца­ра­па­ла бы буквы!

(17)С те­че­ни­ем вре­ме­ни ка­ме­ра в книж­ке за­зву­ча­ла. (18)Я отчётливо слы­шал звуки рояля. (19)Прав­да, если бы кому-ни­будь я ска­зал бы об этом, надо по­ла­гать, мне по­со­ве­то­ва­ли бы об­ра­тить­ся к врачу. (20)Ска­за­ли бы, что иг­ра­ют внизу под полом, и даже ска­за­ли бы, воз­мож­но, что имен­но иг­ра­ют. (21)Но я не

об­ра­тил бы вни­ма­ния на эти слова. (22)Нет, нет! (23)Иг­ра­ют на рояле у меня на столе, здесь про­ис­хо­дит тихий пе­ре­звон кла­ви­шей. (24)Но этого мало. (25)Когда за­ти­ха­ет дом и внизу ровно ни на чём не иг­ра­ют, я слышу, как сквозь вьюгу про­ры­ва­ет­ся и тоск­ли­вая и злоб­ная гар­мо­ни­ка, а к гар­мо­ни­ке при­со­еди­ня­ют­ся

и сер­ди­тые и пе­чаль­ные го­ло­са и ноют, ноют.

(26)О нет, это не под полом! (27)Зачем же гас­нет ком­нат­ка, зачем же на стра­ни­цах на­сту­па­ет зим­няя ночь над Дне­пром, зачем вы­сту­па­ют ло­ша­ди­ные морды, а над ними лица людей в па­па­хах. (28)И вижу я ост­рые шашки, и слышу я душу тер­за­ю­щий свист.

(29)Вон бежит, за­ды­ха­ясь, че­ло­ве­чек. (30)Сквозь та­бач­ный дым я слежу за ним, я на­пря­гаю зре­ние и вижу: сверк­ну­ло сзади че­ло­веч­ка, вы­стрел, он, ахнув, па­да­ет на­вз­ничь, как будто ост­рым ножом его спе­ре­ди уда­ри­ли в серд­це. (31)Он не­по­движ­но лежит, и от го­ло­вы рас­те­ка­ет­ся чёрная лу­жи­ца. (32)А в вы­со­те луна, а вдали це­поч­кой груст­ные, крас­но­ва­тые огонь­ки в се­ле­нии.

(33)Всю жизнь можно было бы иг­рать в эту игру, гля­деть в стра­ни­цу…

М. Бул­га­ков. «Те­ат­раль­ный роман». 1936 г.

(1)Вьюга раз­бу­ди­ла меня од­на­ж­ды. (2)Вьюж­ный был март и бу­ше­вал, хотя и шёл уже к концу. (3)И опять, как тогда, я проснул­ся в сле­зах! (4)Какая сла­бость, ах, какая сла­бость! (5)И опять те же люди, и опять даль­ний город, и бок рояля, и вы­стре­лы, и ещё какой-то по­вер­жен­ный на снегу.

(6)Ро­ди­лись эти люди в снах, вышли из снов и проч­ней­шим об­ра­зом обос­но­ва­лись в моей келье. (7)Ясно было, что с ними так не разой­тись. (8)Но что же де­лать с ними?

(9)Пер­вое время я про­сто бе­се­до­вал с ними, и всё-таки книж­ку ро­ма­на мне при­ш­лось из­влечь из ящика. (10)Тут мне на­ча­ло ка­зать­ся по ве­че­рам, что из белой стра­ни­цы вы­сту­па­ет что-то цвет­ное. (11)При­смат­ри­ва­ясь, щу­рясь, я убе­дил­ся в том, что это кар­тин­ка. (12)И более того, что кар­тин­ка эта не плос­кая, а трёхмер­ная. (13)Как бы ко­ро­боч­ка, и в ней сквозь строч­ки видно: горит свет и дви­жут­ся в ней те самые фи­гур­ки, что опи­са­ны в ро­ма­не. (14)Ах, какая это была увле­ка­тель­ная игра, и не раз я жалел, что кошки уже нет на свете и не­ко­му по­ка­зать, как на стра­ни­це в ма­лень­кой ком­нат­ке ше­ве­лят­ся люди. (15)Я уве­рен, что зверь вы­тя­нул бы лапу и стал бы скре­сти стра­ни­цу. (16)Во­об­ра­жаю, какое лю­бо­пыт­ство го­ре­ло бы в ко­ша­чьем глазу, как лапа ца­ра­па­ла бы буквы!

(17)С те­че­ни­ем вре­ме­ни ка­ме­ра в книж­ке за­зву­ча­ла. (18)Я отчётливо слы­шал звуки рояля. (19)Прав­да, если бы кому-ни­будь я ска­зал бы об этом, надо по­ла­гать, мне по­со­ве­то­ва­ли бы об­ра­тить­ся к врачу. (20)Ска­за­ли бы, что иг­ра­ют внизу под полом, и даже ска­за­ли бы, воз­мож­но, что имен­но иг­ра­ют. (21)Но я не

об­ра­тил бы вни­ма­ния на эти слова. (22)Нет, нет! (23)Иг­ра­ют на рояле у меня на столе, здесь про­ис­хо­дит тихий пе­ре­звон кла­ви­шей. (24)Но этого мало. (25)Когда за­ти­ха­ет дом и внизу ровно ни на чём не иг­ра­ют, я слышу, как сквозь вьюгу про­ры­ва­ет­ся и тоск­ли­вая и злоб­ная гар­мо­ни­ка, а к гар­мо­ни­ке при­со­еди­ня­ют­ся

и сер­ди­тые и пе­чаль­ные го­ло­са и ноют, ноют.

(26)О нет, это не под полом! (27)Зачем же гас­нет ком­нат­ка, зачем же на стра­ни­цах на­сту­па­ет зим­няя ночь над Дне­пром, зачем вы­сту­па­ют ло­ша­ди­ные морды, а над ними лица людей в па­па­хах. (28)И вижу я ост­рые шашки, и слышу я душу тер­за­ю­щий свист.

(29)Вон бежит, за­ды­ха­ясь, че­ло­ве­чек. (30)Сквозь та­бач­ный дым я слежу за ним, я на­пря­гаю зре­ние и вижу: сверк­ну­ло сзади че­ло­веч­ка, вы­стрел, он, ахнув, па­да­ет на­вз­ничь, как будто ост­рым ножом его спе­ре­ди уда­ри­ли в серд­це. (31)Он не­по­движ­но лежит, и от го­ло­вы рас­те­ка­ет­ся чёрная лу­жи­ца. (32)А в вы­со­те луна, а вдали це­поч­кой груст­ные, крас­но­ва­тые огонь­ки в се­ле­нии.

(33)Всю жизнь можно было бы иг­рать в эту игру, гля­деть в стра­ни­цу…

М. Бул­га­ков. «Те­ат­раль­ный роман». 1936 г.

(1)Стан­ция на­хо­ди­лась в двух вер­стах от усадь­бы, там, где до­ро­га, гулко и глад­ко прой­дя сквозь ело­вый бор, пе­ре­се­ка­ла пе­тер­бург­ское шоссе и текла даль­ше, через рель­сы, под шлаг­баум, в не­из­вест­ность. (2)«Если хо­чешь, пусти ма­ри­о­не­ток», – льсти­во ска­зал Лужин-стар­ший, когда сын вы­прыг­нул из ко­ляс­ки и уста­вил­ся в землю, по­во­дя шеей, ко­то­рую щи­па­ла шерсть ло­де­на.

(3)Сын молча взял про­тя­ну­тый гри­вен­ник. (4)Из вто­рой ко­ляс­ки груз­но вы­пол­за­ли фран­цу­жен­ка и эко­ном­ка, одна впра­во, дру­гая влево.

(5)Отец сни­мал пер­чат­ки. (6)Мать, от­тя­ги­вая вуаль, сле­ди­ла за гру­да­стым но­силь­щи­ком, за­би­рав­шим пледы. (7)Прошёл ветер, под­нял гривы ло­ша­дей, надул ма­ли­но­вые ру­ка­ва ку­че­ра.

(8)Ока­зав­шись один на плат­фор­ме, Лужин пошёл к стек­лян­но­му ящику, где пять ку­ко­лок с го­лы­ми ви­ся­чи­ми нож­ка­ми ждали, чтобы ожить и за­вер­теть­ся, толч­ка мо­не­ты. (9)Но это ожи­да­ние было се­год­ня на­прас­но, так как ав­то­мат ока­зал­ся ис­пор­чен­ным, и гри­вен­ник про­пал даром. (10)Лужин по­до­ждал, потом от­вер­нул­ся и по­до­шел к краю плат­фор­мы. (11)Спра­ва, на огром­ном тюке, си­де­ла де­воч­ка и, под­пе­рев ла­до­нью ло­коть, ела зелёное яб­ло­ко. (12)Слева стоял че­ло­век в кра­гах, со сте­ком в руках, и гля­дел вдаль, на опуш­ку леса, из-за ко­то­ро­го через не­сколь­ко минут по­явит­ся пред­вест­ник по­ез­да – белый дымок. (13)Спе­ре­ди, по ту сто­ро­ну рельс, около бес­колёсного жёлтого ва­го­на вто­ро­го клас­са, врос­ше­го в землю и пре­вращённого в по­сто­ян­ное че­ло­ве­че­ское жилье, мужик колол дрова. (14)Вдруг

туман слёз скрыл всё это, обо­жгло рес­ни­цы, не­воз­мож­но пе­ре­не­сти то, что сей­час будет: отец с ве­е­ром би­ле­тов в руке, мать, счи­та­ю­щая гла­за­ми че­мо­да­ны, вле­та­ю­щий поезд, но­силь­щик, при­став­ля­ю­щий ле­сен­ку к пло­щад­ке ва­го­на, чтобы удоб­нее было под­нять­ся. (15)Он огля­нул­ся. (16)Де­воч­ка ела яб­ло­ко; че­ло­век в кра­гах смот­рел вдаль; всё было спо­кой­но. (17)Он дошёл, слов­но гуляя, до конца плат­фор­мы и вдруг за­дви­гал­ся очень быст­ро, сбе­жал по сту­пе­ням, – битая тро­пин­ка, садик на­чаль­ни­ка стан­ции, забор, ка­лит­ка, ёлки, – даль­ше овра­жек и сразу гу­стой лес.

(18)Сна­ча­ла он бежал прямо лесом, шурша в па­по­рот­ни­ке, сколь­зя на крас­но­ва­тых лан­ды­ше­вых ли­стьях, и шапка ви­се­ла сзади на шее, при­дер­жан­ная толь­ко ре­зин­кой. (19)Ко­ле­ням в шер­стя­ных, уже го­род­ских чул­ках было жарко. (20)Он пла­кал на бегу, по-дет­ски кар­та­во чер­ты­ха­ясь, когда ветка хле­ста­ла по

лбу. (21)И на­ко­нец оста­но­вил­ся, при­сел, за­пы­хав­шись, на кор­точ­ки, так что лоден по­крыл ему ноги.

(22)Толь­ко се­год­ня, в день пе­ре­ез­да из де­рев­ни в город, в день, сам по себе не слад­кий, когда дом полон сквоз­ня­ков, и так за­ви­ду­ешь са­дов­ни­ку, ко­то­рый ни­ку­да не едет, толь­ко се­год­ня он понял весь ужас пе­ре­ме­ны, о ко­то­рой ему го­во­рил отец. (23)Преж­ние осен­ние воз­вра­ще­ния в город по­ка­за­лись сча­стьем. (24)Еже­днев­ная утрен­няя про­гул­ка с фран­цу­жен­кой, – все­гда по одним и тем же ули­цам, по Нев­ско­му и кру­гом, через На­бе­реж­ную, домой, – ни­ко­гда не по­вто­рит­ся. (25)Счаст­ли­вая про­гул­ка. (26)Ино­гда ему пред­ла­га­ли на­чать с На­бе­реж­ной, но он все­гда от­ка­зы­вал­ся. (27)Не столь­ко по­то­му, что с ран­не­го дет­ства любил при­выч­ку, сколь­ко по­то­му, что не­стер­пи­мо бо­ял­ся пет­ро­пав­лов­ской пушки, гро­мо­во­го, тяж­ко­го удара, от ко­то­ро­го дро­жа­ли стёкла домов и могла лоп­нуть пе­ре­пон­ка в ухе и все­гда устра­и­вал­ся так (путем не­за­мет­ных манёвров) , чтобы в две­на­дцать часов быть на Нев­ском, по­даль­ше от пушки, вы­стрел ко­то­рой на­стиг бы его у са­мо­го двор­ца, если бы из­ме­нил­ся по­ря­док про­гул­ки. (28)Кон­че­но также при­ят­ное раз­ду­мье после зав­тра­ка, на ди­ва­не, под тиг­ро­вым оде­я­лом, и ровно в два – мо­ло­ко в се­реб­ря­ной чашке, при­да­ю­щей мо­ло­ку такой дра­го­цен­ный вкус, и ровно в три – ка­та­ние в от­кры­том ландо.

(29)Вза­мен всего этого было нечто, от­вра­ти­тель­ное своей но­виз­ной и не­из­вест­но­стью, не­воз­мож­ный, не­при­ем­ле­мый мир, где будет пять уро­ков под­ряд и толпа маль­чи­ков, ещё более страш­ных, чем те, ко­то­рые не­дав­но, в июль­ский день, на мосту, окру­жи­ли его, на­ве­ли же­стя­ные пи­сто­ле­ты, паль­ну­ли в него па­лоч­ка­ми, с ко­то­рых ко­вар­но были сдёрнуты ре­зи­но­вые на­ко­неч­ни­ки.

В. На­бо­ков. «За­щи­та Лу­жи­на». 1929 г.

(1)Стан­ция на­хо­ди­лась в двух вер­стах от усадь­бы, там, где до­ро­га, гулко и глад­ко прой­дя сквозь ело­вый бор, пе­ре­се­ка­ла пе­тер­бург­ское шоссе и текла даль­ше, через рель­сы, под шлаг­баум, в не­из­вест­ность. (2)«Если хо­чешь, пусти ма­ри­о­не­ток», – льсти­во ска­зал Лужин-стар­ший, когда сын вы­прыг­нул из ко­ляс­ки и уста­вил­ся в землю, по­во­дя шеей, ко­то­рую щи­па­ла шерсть ло­де­на.

(3)Сын молча взял про­тя­ну­тый гри­вен­ник. (4)Из вто­рой ко­ляс­ки груз­но вы­пол­за­ли фран­цу­жен­ка и эко­ном­ка, одна впра­во, дру­гая влево.

(5)Отец сни­мал пер­чат­ки. (6)Мать, от­тя­ги­вая вуаль, сле­ди­ла за гру­да­стым но­силь­щи­ком, за­би­рав­шим пледы. (7)Прошёл ветер, под­нял гривы ло­ша­дей, надул ма­ли­но­вые ру­ка­ва ку­че­ра.

(8)Ока­зав­шись один на плат­фор­ме, Лужин пошёл к стек­лян­но­му ящику, где пять ку­ко­лок с го­лы­ми ви­ся­чи­ми нож­ка­ми ждали, чтобы ожить и за­вер­теть­ся, толч­ка мо­не­ты. (9)Но это ожи­да­ние было се­год­ня на­прас­но, так как ав­то­мат ока­зал­ся ис­пор­чен­ным, и гри­вен­ник про­пал даром. (10)Лужин по­до­ждал, потом от­вер­нул­ся и по­до­шел к краю плат­фор­мы. (11)Спра­ва, на огром­ном тюке, си­де­ла де­воч­ка и, под­пе­рев ла­до­нью ло­коть, ела зелёное яб­ло­ко. (12)Слева стоял че­ло­век в кра­гах, со сте­ком в руках, и гля­дел вдаль, на опуш­ку леса, из-за ко­то­ро­го через не­сколь­ко минут по­явит­ся пред­вест­ник по­ез­да – белый дымок. (13)Спе­ре­ди, по ту сто­ро­ну рельс, около бес­колёсного жёлтого ва­го­на вто­ро­го клас­са, врос­ше­го в землю и пре­вращённого в по­сто­ян­ное че­ло­ве­че­ское жилье, мужик колол дрова. (14)Вдруг

туман слёз скрыл всё это, обо­жгло рес­ни­цы, не­воз­мож­но пе­ре­не­сти то, что сей­час будет: отец с ве­е­ром би­ле­тов в руке, мать, счи­та­ю­щая гла­за­ми че­мо­да­ны, вле­та­ю­щий поезд, но­силь­щик, при­став­ля­ю­щий ле­сен­ку к пло­щад­ке ва­го­на, чтобы удоб­нее было под­нять­ся. (15)Он огля­нул­ся. (16)Де­воч­ка ела яб­ло­ко; че­ло­век в кра­гах смот­рел вдаль; всё было спо­кой­но. (17)Он дошёл, слов­но гуляя, до конца плат­фор­мы и вдруг за­дви­гал­ся очень быст­ро, сбе­жал по сту­пе­ням, – битая тро­пин­ка, садик на­чаль­ни­ка стан­ции, забор, ка­лит­ка, ёлки, – даль­ше овра­жек и сразу гу­стой лес.

(18)Сна­ча­ла он бежал прямо лесом, шурша в па­по­рот­ни­ке, сколь­зя на крас­но­ва­тых лан­ды­ше­вых ли­стьях, и шапка ви­се­ла сзади на шее, при­дер­жан­ная толь­ко ре­зин­кой. (19)Ко­ле­ням в шер­стя­ных, уже го­род­ских чул­ках было жарко. (20)Он пла­кал на бегу, по-дет­ски кар­та­во чер­ты­ха­ясь, когда ветка хле­ста­ла по

лбу. (21)И на­ко­нец оста­но­вил­ся, при­сел, за­пы­хав­шись, на кор­точ­ки, так что лоден по­крыл ему ноги.

(22)Толь­ко се­год­ня, в день пе­ре­ез­да из де­рев­ни в город, в день, сам по себе не слад­кий, когда дом полон сквоз­ня­ков, и так за­ви­ду­ешь са­дов­ни­ку, ко­то­рый ни­ку­да не едет, толь­ко се­год­ня он понял весь ужас пе­ре­ме­ны, о ко­то­рой ему го­во­рил отец. (23)Преж­ние осен­ние воз­вра­ще­ния в город по­ка­за­лись сча­стьем. (24)Еже­днев­ная утрен­няя про­гул­ка с фран­цу­жен­кой, – все­гда по одним и тем же ули­цам, по Нев­ско­му и кру­гом, через На­бе­реж­ную, домой, – ни­ко­гда не по­вто­рит­ся. (25)Счаст­ли­вая про­гул­ка. (26)Ино­гда ему пред­ла­га­ли на­чать с На­бе­реж­ной, но он все­гда от­ка­зы­вал­ся. (27)Не столь­ко по­то­му, что с ран­не­го дет­ства любил при­выч­ку, сколь­ко по­то­му, что не­стер­пи­мо бо­ял­ся пет­ро­пав­лов­ской пушки, гро­мо­во­го, тяж­ко­го удара, от ко­то­ро­го дро­жа­ли стёкла домов и могла лоп­нуть пе­ре­пон­ка в ухе и все­гда устра­и­вал­ся так (путем не­за­мет­ных манёвров) , чтобы в две­на­дцать часов быть на Нев­ском, по­даль­ше от пушки, вы­стрел ко­то­рой на­стиг бы его у са­мо­го двор­ца, если бы из­ме­нил­ся по­ря­док про­гул­ки. (28)Кон­че­но также при­ят­ное раз­ду­мье после зав­тра­ка, на ди­ва­не, под тиг­ро­вым оде­я­лом, и ровно в два – мо­ло­ко в се­реб­ря­ной чашке, при­да­ю­щей мо­ло­ку такой дра­го­цен­ный вкус, и ровно в три – ка­та­ние в от­кры­том ландо.

(29)Вза­мен всего этого было нечто, от­вра­ти­тель­ное своей но­виз­ной и не­из­вест­но­стью, не­воз­мож­ный, не­при­ем­ле­мый мир, где будет пять уро­ков под­ряд и толпа маль­чи­ков, ещё более страш­ных, чем те, ко­то­рые не­дав­но, в июль­ский день, на мосту, окру­жи­ли его, на­ве­ли же­стя­ные пи­сто­ле­ты, паль­ну­ли в него па­лоч­ка­ми, с ко­то­рых ко­вар­но были сдёрнуты ре­зи­но­вые на­ко­неч­ни­ки.

В. На­бо­ков. «За­щи­та Лу­жи­на». 1929 г.

(1)Стан­ция на­хо­ди­лась в двух вер­стах от усадь­бы, там, где до­ро­га, гулко и глад­ко прой­дя сквозь ело­вый бор, пе­ре­се­ка­ла пе­тер­бург­ское шоссе и текла даль­ше, через рель­сы, под шлаг­баум, в не­из­вест­ность. (2)«Если хо­чешь, пусти ма­ри­о­не­ток», – льсти­во ска­зал Лужин-стар­ший, когда сын вы­прыг­нул из ко­ляс­ки и уста­вил­ся в землю, по­во­дя шеей, ко­то­рую щи­па­ла шерсть ло­де­на.

(3)Сын молча взял про­тя­ну­тый гри­вен­ник. (4)Из вто­рой ко­ляс­ки груз­но вы­пол­за­ли фран­цу­жен­ка и эко­ном­ка, одна впра­во, дру­гая влево.

(5)Отец сни­мал пер­чат­ки. (6)Мать, от­тя­ги­вая вуаль, сле­ди­ла за гру­да­стым но­силь­щи­ком, за­би­рав­шим пледы. (7)Прошёл ветер, под­нял гривы ло­ша­дей, надул ма­ли­но­вые ру­ка­ва ку­че­ра.

(8)Ока­зав­шись один на плат­фор­ме, Лужин пошёл к стек­лян­но­му ящику, где пять ку­ко­лок с го­лы­ми ви­ся­чи­ми нож­ка­ми ждали, чтобы ожить и за­вер­теть­ся, толч­ка мо­не­ты. (9)Но это ожи­да­ние было се­год­ня на­прас­но, так как ав­то­мат ока­зал­ся ис­пор­чен­ным, и гри­вен­ник про­пал даром. (10)Лужин по­до­ждал, потом от­вер­нул­ся и по­до­шел к краю плат­фор­мы. (11)Спра­ва, на огром­ном тюке, си­де­ла де­воч­ка и, под­пе­рев ла­до­нью ло­коть, ела зелёное яб­ло­ко. (12)Слева стоял че­ло­век в кра­гах, со сте­ком в руках, и гля­дел вдаль, на опуш­ку леса, из-за ко­то­ро­го через не­сколь­ко минут по­явит­ся пред­вест­ник по­ез­да – белый дымок. (13)Спе­ре­ди, по ту сто­ро­ну рельс, около бес­колёсного жёлтого ва­го­на вто­ро­го клас­са, врос­ше­го в землю и пре­вращённого в по­сто­ян­ное че­ло­ве­че­ское жилье, мужик колол дрова. (14)Вдруг

туман слёз скрыл всё это, обо­жгло рес­ни­цы, не­воз­мож­но пе­ре­не­сти то, что сей­час будет: отец с ве­е­ром би­ле­тов в руке, мать, счи­та­ю­щая гла­за­ми че­мо­да­ны, вле­та­ю­щий поезд, но­силь­щик, при­став­ля­ю­щий ле­сен­ку к пло­щад­ке ва­го­на, чтобы удоб­нее было под­нять­ся. (15)Он огля­нул­ся. (16)Де­воч­ка ела яб­ло­ко; че­ло­век в кра­гах смот­рел вдаль; всё было спо­кой­но. (17)Он дошёл, слов­но гуляя, до конца плат­фор­мы и вдруг за­дви­гал­ся очень быст­ро, сбе­жал по сту­пе­ням, – битая тро­пин­ка, садик на­чаль­ни­ка стан­ции, забор, ка­лит­ка, ёлки, – даль­ше овра­жек и сразу гу­стой лес.

(18)Сна­ча­ла он бежал прямо лесом, шурша в па­по­рот­ни­ке, сколь­зя на крас­но­ва­тых лан­ды­ше­вых ли­стьях, и шапка ви­се­ла сзади на шее, при­дер­жан­ная толь­ко ре­зин­кой. (19)Ко­ле­ням в шер­стя­ных, уже го­род­ских чул­ках было жарко. (20)Он пла­кал на бегу, по-дет­ски кар­та­во чер­ты­ха­ясь, когда ветка хле­ста­ла по

лбу. (21)И на­ко­нец оста­но­вил­ся, при­сел, за­пы­хав­шись, на кор­точ­ки, так что лоден по­крыл ему ноги.

(22)Толь­ко се­год­ня, в день пе­ре­ез­да из де­рев­ни в город, в день, сам по себе не слад­кий, когда дом полон сквоз­ня­ков, и так за­ви­ду­ешь са­дов­ни­ку, ко­то­рый ни­ку­да не едет, толь­ко се­год­ня он понял весь ужас пе­ре­ме­ны, о ко­то­рой ему го­во­рил отец. (23)Преж­ние осен­ние воз­вра­ще­ния в город по­ка­за­лись сча­стьем. (24)Еже­днев­ная утрен­няя про­гул­ка с фран­цу­жен­кой, – все­гда по одним и тем же ули­цам, по Нев­ско­му и кру­гом, через На­бе­реж­ную, домой, – ни­ко­гда не по­вто­рит­ся. (25)Счаст­ли­вая про­гул­ка. (26)Ино­гда ему пред­ла­га­ли на­чать с На­бе­реж­ной, но он все­гда от­ка­зы­вал­ся. (27)Не столь­ко по­то­му, что с ран­не­го дет­ства любил при­выч­ку, сколь­ко по­то­му, что не­стер­пи­мо бо­ял­ся пет­ро­пав­лов­ской пушки, гро­мо­во­го, тяж­ко­го удара, от ко­то­ро­го дро­жа­ли стёкла домов и могла лоп­нуть пе­ре­пон­ка в ухе и все­гда устра­и­вал­ся так (путем не­за­мет­ных манёвров) , чтобы в две­на­дцать часов быть на Нев­ском, по­даль­ше от пушки, вы­стрел ко­то­рой на­стиг бы его у са­мо­го двор­ца, если бы из­ме­нил­ся по­ря­док про­гул­ки. (28)Кон­че­но также при­ят­ное раз­ду­мье после зав­тра­ка, на ди­ва­не, под тиг­ро­вым оде­я­лом, и ровно в два – мо­ло­ко в се­реб­ря­ной чашке, при­да­ю­щей мо­ло­ку такой дра­го­цен­ный вкус, и ровно в три – ка­та­ние в от­кры­том ландо.

(29)Вза­мен всего этого было нечто, от­вра­ти­тель­ное своей но­виз­ной и не­из­вест­но­стью, не­воз­мож­ный, не­при­ем­ле­мый мир, где будет пять уро­ков под­ряд и толпа маль­чи­ков, ещё более страш­ных, чем те, ко­то­рые не­дав­но, в июль­ский день, на мосту, окру­жи­ли его, на­ве­ли же­стя­ные пи­сто­ле­ты, паль­ну­ли в него па­лоч­ка­ми, с ко­то­рых ко­вар­но были сдёрнуты ре­зи­но­вые на­ко­неч­ни­ки.

В. На­бо­ков. «За­щи­та Лу­жи­на». 1929 г.

(1)Стан­ция на­хо­ди­лась в двух вер­стах от усадь­бы, там, где до­ро­га, гулко и глад­ко прой­дя сквозь ело­вый бор, пе­ре­се­ка­ла пе­тер­бург­ское шоссе и текла даль­ше, через рель­сы, под шлаг­баум, в не­из­вест­ность. (2)«Если хо­чешь, пусти ма­ри­о­не­ток», – льсти­во ска­зал Лужин-стар­ший, когда сын вы­прыг­нул из ко­ляс­ки и уста­вил­ся в землю, по­во­дя шеей, ко­то­рую щи­па­ла шерсть ло­де­на.

(3)Сын молча взял про­тя­ну­тый гри­вен­ник. (4)Из вто­рой ко­ляс­ки груз­но вы­пол­за­ли фран­цу­жен­ка и эко­ном­ка, одна впра­во, дру­гая влево.

(5)Отец сни­мал пер­чат­ки. (6)Мать, от­тя­ги­вая вуаль, сле­ди­ла за гру­да­стым но­силь­щи­ком, за­би­рав­шим пледы. (7)Прошёл ветер, под­нял гривы ло­ша­дей, надул ма­ли­но­вые ру­ка­ва ку­че­ра.

(8)Ока­зав­шись один на плат­фор­ме, Лужин пошёл к стек­лян­но­му ящику, где пять ку­ко­лок с го­лы­ми ви­ся­чи­ми нож­ка­ми ждали, чтобы ожить и за­вер­теть­ся, толч­ка мо­не­ты. (9)Но это ожи­да­ние было се­год­ня на­прас­но, так как ав­то­мат ока­зал­ся ис­пор­чен­ным, и гри­вен­ник про­пал даром. (10)Лужин по­до­ждал, потом от­вер­нул­ся и по­до­шел к краю плат­фор­мы. (11)Спра­ва, на огром­ном тюке, си­де­ла де­воч­ка и, под­пе­рев ла­до­нью ло­коть, ела зелёное яб­ло­ко. (12)Слева стоял че­ло­век в кра­гах, со сте­ком в руках, и гля­дел вдаль, на опуш­ку леса, из-за ко­то­ро­го через не­сколь­ко минут по­явит­ся пред­вест­ник по­ез­да – белый дымок. (13)Спе­ре­ди, по ту сто­ро­ну рельс, около бес­колёсного жёлтого ва­го­на вто­ро­го клас­са, врос­ше­го в землю и пре­вращённого в по­сто­ян­ное че­ло­ве­че­ское жилье, мужик колол дрова. (14)Вдруг

туман слёз скрыл всё это, обо­жгло рес­ни­цы, не­воз­мож­но пе­ре­не­сти то, что сей­час будет: отец с ве­е­ром би­ле­тов в руке, мать, счи­та­ю­щая гла­за­ми че­мо­да­ны, вле­та­ю­щий поезд, но­силь­щик, при­став­ля­ю­щий ле­сен­ку к пло­щад­ке ва­го­на, чтобы удоб­нее было под­нять­ся. (15)Он огля­нул­ся. (16)Де­воч­ка ела яб­ло­ко; че­ло­век в кра­гах смот­рел вдаль; всё было спо­кой­но. (17)Он дошёл, слов­но гуляя, до конца плат­фор­мы и вдруг за­дви­гал­ся очень быст­ро, сбе­жал по сту­пе­ням, – битая тро­пин­ка, садик на­чаль­ни­ка стан­ции, забор, ка­лит­ка, ёлки, – даль­ше овра­жек и сразу гу­стой лес.

(18)Сна­ча­ла он бежал прямо лесом, шурша в па­по­рот­ни­ке, сколь­зя на крас­но­ва­тых лан­ды­ше­вых ли­стьях, и шапка ви­се­ла сзади на шее, при­дер­жан­ная толь­ко ре­зин­кой. (19)Ко­ле­ням в шер­стя­ных, уже го­род­ских чул­ках было жарко. (20)Он пла­кал на бегу, по-дет­ски кар­та­во чер­ты­ха­ясь, когда ветка хле­ста­ла по

лбу. (21)И на­ко­нец оста­но­вил­ся, при­сел, за­пы­хав­шись, на кор­точ­ки, так что лоден по­крыл ему ноги.

(22)Толь­ко се­год­ня, в день пе­ре­ез­да из де­рев­ни в город, в день, сам по себе не слад­кий, когда дом полон сквоз­ня­ков, и так за­ви­ду­ешь са­дов­ни­ку, ко­то­рый ни­ку­да не едет, толь­ко се­год­ня он понял весь ужас пе­ре­ме­ны, о ко­то­рой ему го­во­рил отец. (23)Преж­ние осен­ние воз­вра­ще­ния в город по­ка­за­лись сча­стьем. (24)Еже­днев­ная утрен­няя про­гул­ка с фран­цу­жен­кой, – все­гда по одним и тем же ули­цам, по Нев­ско­му и кру­гом, через На­бе­реж­ную, домой, – ни­ко­гда не по­вто­рит­ся. (25)Счаст­ли­вая про­гул­ка. (26)Ино­гда ему пред­ла­га­ли на­чать с На­бе­реж­ной, но он все­гда от­ка­зы­вал­ся. (27)Не столь­ко по­то­му, что с ран­не­го дет­ства любил при­выч­ку, сколь­ко по­то­му, что не­стер­пи­мо бо­ял­ся пет­ро­пав­лов­ской пушки, гро­мо­во­го, тяж­ко­го удара, от ко­то­ро­го дро­жа­ли стёкла домов и могла лоп­нуть пе­ре­пон­ка в ухе и все­гда устра­и­вал­ся так (путем не­за­мет­ных манёвров) , чтобы в две­на­дцать часов быть на Нев­ском, по­даль­ше от пушки, вы­стрел ко­то­рой на­стиг бы его у са­мо­го двор­ца, если бы из­ме­нил­ся по­ря­док про­гул­ки. (28)Кон­че­но также при­ят­ное раз­ду­мье после зав­тра­ка, на ди­ва­не, под тиг­ро­вым оде­я­лом, и ровно в два – мо­ло­ко в се­реб­ря­ной чашке, при­да­ю­щей мо­ло­ку такой дра­го­цен­ный вкус, и ровно в три – ка­та­ние в от­кры­том ландо.

(29)Вза­мен всего этого было нечто, от­вра­ти­тель­ное своей но­виз­ной и не­из­вест­но­стью, не­воз­мож­ный, не­при­ем­ле­мый мир, где будет пять уро­ков под­ряд и толпа маль­чи­ков, ещё более страш­ных, чем те, ко­то­рые не­дав­но, в июль­ский день, на мосту, окру­жи­ли его, на­ве­ли же­стя­ные пи­сто­ле­ты, паль­ну­ли в него па­лоч­ка­ми, с ко­то­рых ко­вар­но были сдёрнуты ре­зи­но­вые на­ко­неч­ни­ки.

В. На­бо­ков. «За­щи­та Лу­жи­на». 1929 г.

(1)Стан­ция на­хо­ди­лась в двух вер­стах от усадь­бы, там, где до­ро­га, гулко и глад­ко прой­дя сквозь ело­вый бор, пе­ре­се­ка­ла пе­тер­бург­ское шоссе и текла даль­ше, через рель­сы, под шлаг­баум, в не­из­вест­ность. (2)«Если хо­чешь, пусти ма­ри­о­не­ток», – льсти­во ска­зал Лужин-стар­ший, когда сын вы­прыг­нул из ко­ляс­ки и уста­вил­ся в землю, по­во­дя шеей, ко­то­рую щи­па­ла шерсть ло­де­на.

(3)Сын молча взял про­тя­ну­тый гри­вен­ник. (4)Из вто­рой ко­ляс­ки груз­но вы­пол­за­ли фран­цу­жен­ка и эко­ном­ка, одна впра­во, дру­гая влево.

(5)Отец сни­мал пер­чат­ки. (6)Мать, от­тя­ги­вая вуаль, сле­ди­ла за гру­да­стым но­силь­щи­ком, за­би­рав­шим пледы. (7)Прошёл ветер, под­нял гривы ло­ша­дей, надул ма­ли­но­вые ру­ка­ва ку­че­ра.

(8)Ока­зав­шись один на плат­фор­ме, Лужин пошёл к стек­лян­но­му ящику, где пять ку­ко­лок с го­лы­ми ви­ся­чи­ми нож­ка­ми ждали, чтобы ожить и за­вер­теть­ся, толч­ка мо­не­ты. (9)Но это ожи­да­ние было се­год­ня на­прас­но, так как ав­то­мат ока­зал­ся ис­пор­чен­ным, и гри­вен­ник про­пал даром. (10)Лужин по­до­ждал, потом от­вер­нул­ся и по­до­шел к краю плат­фор­мы. (11)Спра­ва, на огром­ном тюке, си­де­ла де­воч­ка и, под­пе­рев ла­до­нью ло­коть, ела зелёное яб­ло­ко. (12)Слева стоял че­ло­век в кра­гах, со сте­ком в руках, и гля­дел вдаль, на опуш­ку леса, из-за ко­то­ро­го через не­сколь­ко минут по­явит­ся пред­вест­ник по­ез­да – белый дымок. (13)Спе­ре­ди, по ту сто­ро­ну рельс, около бес­колёсного жёлтого ва­го­на вто­ро­го клас­са, врос­ше­го в землю и пре­вращённого в по­сто­ян­ное че­ло­ве­че­ское жилье, мужик колол дрова. (14)Вдруг

туман слёз скрыл всё это, обо­жгло рес­ни­цы, не­воз­мож­но пе­ре­не­сти то, что сей­час будет: отец с ве­е­ром би­ле­тов в руке, мать, счи­та­ю­щая гла­за­ми че­мо­да­ны, вле­та­ю­щий поезд, но­силь­щик, при­став­ля­ю­щий ле­сен­ку к пло­щад­ке ва­го­на, чтобы удоб­нее было под­нять­ся. (15)Он огля­нул­ся. (16)Де­воч­ка ела яб­ло­ко; че­ло­век в кра­гах смот­рел вдаль; всё было спо­кой­но. (17)Он дошёл, слов­но гуляя, до конца плат­фор­мы и вдруг за­дви­гал­ся очень быст­ро, сбе­жал по сту­пе­ням, – битая тро­пин­ка, садик на­чаль­ни­ка стан­ции, забор, ка­лит­ка, ёлки, – даль­ше овра­жек и сразу гу­стой лес.

(18)Сна­ча­ла он бежал прямо лесом, шурша в па­по­рот­ни­ке, сколь­зя на крас­но­ва­тых лан­ды­ше­вых ли­стьях, и шапка ви­се­ла сзади на шее, при­дер­жан­ная толь­ко ре­зин­кой. (19)Ко­ле­ням в шер­стя­ных, уже го­род­ских чул­ках было жарко. (20)Он пла­кал на бегу, по-дет­ски кар­та­во чер­ты­ха­ясь, когда ветка хле­ста­ла по

лбу. (21)И на­ко­нец оста­но­вил­ся, при­сел, за­пы­хав­шись, на кор­точ­ки, так что лоден по­крыл ему ноги.

(22)Толь­ко се­год­ня, в день пе­ре­ез­да из де­рев­ни в город, в день, сам по себе не слад­кий, когда дом полон сквоз­ня­ков, и так за­ви­ду­ешь са­дов­ни­ку, ко­то­рый ни­ку­да не едет, толь­ко се­год­ня он понял весь ужас пе­ре­ме­ны, о ко­то­рой ему го­во­рил отец. (23)Преж­ние осен­ние воз­вра­ще­ния в город по­ка­за­лись сча­стьем. (24)Еже­днев­ная утрен­няя про­гул­ка с фран­цу­жен­кой, – все­гда по одним и тем же ули­цам, по Нев­ско­му и кру­гом, через На­бе­реж­ную, домой, – ни­ко­гда не по­вто­рит­ся. (25)Счаст­ли­вая про­гул­ка. (26)Ино­гда ему пред­ла­га­ли на­чать с На­бе­реж­ной, но он все­гда от­ка­зы­вал­ся. (27)Не столь­ко по­то­му, что с ран­не­го дет­ства любил при­выч­ку, сколь­ко по­то­му, что не­стер­пи­мо бо­ял­ся пет­ро­пав­лов­ской пушки, гро­мо­во­го, тяж­ко­го удара, от ко­то­ро­го дро­жа­ли стёкла домов и могла лоп­нуть пе­ре­пон­ка в ухе и все­гда устра­и­вал­ся так (путем не­за­мет­ных манёвров) , чтобы в две­на­дцать часов быть на Нев­ском, по­даль­ше от пушки, вы­стрел ко­то­рой на­стиг бы его у са­мо­го двор­ца, если бы из­ме­нил­ся по­ря­док про­гул­ки. (28)Кон­че­но также при­ят­ное раз­ду­мье после зав­тра­ка, на ди­ва­не, под тиг­ро­вым оде­я­лом, и ровно в два – мо­ло­ко в се­реб­ря­ной чашке, при­да­ю­щей мо­ло­ку такой дра­го­цен­ный вкус, и ровно в три – ка­та­ние в от­кры­том ландо.

(29)Вза­мен всего этого было нечто, от­вра­ти­тель­ное своей но­виз­ной и не­из­вест­но­стью, не­воз­мож­ный, не­при­ем­ле­мый мир, где будет пять уро­ков под­ряд и толпа маль­чи­ков, ещё более страш­ных, чем те, ко­то­рые не­дав­но, в июль­ский день, на мосту, окру­жи­ли его, на­ве­ли же­стя­ные пи­сто­ле­ты, паль­ну­ли в него па­лоч­ка­ми, с ко­то­рых ко­вар­но были сдёрнуты ре­зи­но­вые на­ко­неч­ни­ки.

В. На­бо­ков. «За­щи­та Лу­жи­на». 1929 г.

(1)Стан­ция на­хо­ди­лась в двух вер­стах от усадь­бы, там, где до­ро­га, гулко и глад­ко прой­дя сквозь ело­вый бор, пе­ре­се­ка­ла пе­тер­бург­ское шоссе и текла даль­ше, через рель­сы, под шлаг­баум, в не­из­вест­ность. (2)«Если хо­чешь, пусти ма­ри­о­не­ток», – льсти­во ска­зал Лужин-стар­ший, когда сын вы­прыг­нул из ко­ляс­ки и уста­вил­ся в землю, по­во­дя шеей, ко­то­рую щи­па­ла шерсть ло­де­на.

(3)Сын молча взял про­тя­ну­тый гри­вен­ник. (4)Из вто­рой ко­ляс­ки груз­но вы­пол­за­ли фран­цу­жен­ка и эко­ном­ка, одна впра­во, дру­гая влево.

(5)Отец сни­мал пер­чат­ки. (6)Мать, от­тя­ги­вая вуаль, сле­ди­ла за гру­да­стым но­силь­щи­ком, за­би­рав­шим пледы. (7)Прошёл ветер, под­нял гривы ло­ша­дей, надул ма­ли­но­вые ру­ка­ва ку­че­ра.

(8)Ока­зав­шись один на плат­фор­ме, Лужин пошёл к стек­лян­но­му ящику, где пять ку­ко­лок с го­лы­ми ви­ся­чи­ми нож­ка­ми ждали, чтобы ожить и за­вер­теть­ся, толч­ка мо­не­ты. (9)Но это ожи­да­ние было се­год­ня на­прас­но, так как ав­то­мат ока­зал­ся ис­пор­чен­ным, и гри­вен­ник про­пал даром. (10)Лужин по­до­ждал, потом от­вер­нул­ся и по­до­шел к краю плат­фор­мы. (11)Спра­ва, на огром­ном тюке, си­де­ла де­воч­ка и, под­пе­рев ла­до­нью ло­коть, ела зелёное яб­ло­ко. (12)Слева стоял че­ло­век в кра­гах, со сте­ком в руках, и гля­дел вдаль, на опуш­ку леса, из-за ко­то­ро­го через не­сколь­ко минут по­явит­ся пред­вест­ник по­ез­да – белый дымок. (13)Спе­ре­ди, по ту сто­ро­ну рельс, около бес­колёсного жёлтого ва­го­на вто­ро­го клас­са, врос­ше­го в землю и пре­вращённого в по­сто­ян­ное че­ло­ве­че­ское жилье, мужик колол дрова. (14)Вдруг

туман слёз скрыл всё это, обо­жгло рес­ни­цы, не­воз­мож­но пе­ре­не­сти то, что сей­час будет: отец с ве­е­ром би­ле­тов в руке, мать, счи­та­ю­щая гла­за­ми че­мо­да­ны, вле­та­ю­щий поезд, но­силь­щик, при­став­ля­ю­щий ле­сен­ку к пло­щад­ке ва­го­на, чтобы удоб­нее было под­нять­ся. (15)Он огля­нул­ся. (16)Де­воч­ка ела яб­ло­ко; че­ло­век в кра­гах смот­рел вдаль; всё было спо­кой­но. (17)Он дошёл, слов­но гуляя, до конца плат­фор­мы и вдруг за­дви­гал­ся очень быст­ро, сбе­жал по сту­пе­ням, – битая тро­пин­ка, садик на­чаль­ни­ка стан­ции, забор, ка­лит­ка, ёлки, – даль­ше овра­жек и сразу гу­стой лес.

(18)Сна­ча­ла он бежал прямо лесом, шурша в па­по­рот­ни­ке, сколь­зя на крас­но­ва­тых лан­ды­ше­вых ли­стьях, и шапка ви­се­ла сзади на шее, при­дер­жан­ная толь­ко ре­зин­кой. (19)Ко­ле­ням в шер­стя­ных, уже го­род­ских чул­ках было жарко. (20)Он пла­кал на бегу, по-дет­ски кар­та­во чер­ты­ха­ясь, когда ветка хле­ста­ла по

лбу. (21)И на­ко­нец оста­но­вил­ся, при­сел, за­пы­хав­шись, на кор­точ­ки, так что лоден по­крыл ему ноги.

(22)Толь­ко се­год­ня, в день пе­ре­ез­да из де­рев­ни в город, в день, сам по себе не слад­кий, когда дом полон сквоз­ня­ков, и так за­ви­ду­ешь са­дов­ни­ку, ко­то­рый ни­ку­да не едет, толь­ко се­год­ня он понял весь ужас пе­ре­ме­ны, о ко­то­рой ему го­во­рил отец. (23)Преж­ние осен­ние воз­вра­ще­ния в город по­ка­за­лись сча­стьем. (24)Еже­днев­ная утрен­няя про­гул­ка с фран­цу­жен­кой, – все­гда по одним и тем же ули­цам, по Нев­ско­му и кру­гом, через На­бе­реж­ную, домой, – ни­ко­гда не по­вто­рит­ся. (25)Счаст­ли­вая про­гул­ка. (26)Ино­гда ему пред­ла­га­ли на­чать с На­бе­реж­ной, но он все­гда от­ка­зы­вал­ся. (27)Не столь­ко по­то­му, что с ран­не­го дет­ства любил при­выч­ку, сколь­ко по­то­му, что не­стер­пи­мо бо­ял­ся пет­ро­пав­лов­ской пушки, гро­мо­во­го, тяж­ко­го удара, от ко­то­ро­го дро­жа­ли стёкла домов и могла лоп­нуть пе­ре­пон­ка в ухе и все­гда устра­и­вал­ся так (путем не­за­мет­ных манёвров) , чтобы в две­на­дцать часов быть на Нев­ском, по­даль­ше от пушки, вы­стрел ко­то­рой на­стиг бы его у са­мо­го двор­ца, если бы из­ме­нил­ся по­ря­док про­гул­ки. (28)Кон­че­но также при­ят­ное раз­ду­мье после зав­тра­ка, на ди­ва­не, под тиг­ро­вым оде­я­лом, и ровно в два – мо­ло­ко в се­реб­ря­ной чашке, при­да­ю­щей мо­ло­ку такой дра­го­цен­ный вкус, и ровно в три – ка­та­ние в от­кры­том ландо.

(29)Вза­мен всего этого было нечто, от­вра­ти­тель­ное своей но­виз­ной и не­из­вест­но­стью, не­воз­мож­ный, не­при­ем­ле­мый мир, где будет пять уро­ков под­ряд и толпа маль­чи­ков, ещё более страш­ных, чем те, ко­то­рые не­дав­но, в июль­ский день, на мосту, окру­жи­ли его, на­ве­ли же­стя­ные пи­сто­ле­ты, паль­ну­ли в него па­лоч­ка­ми, с ко­то­рых ко­вар­но были сдёрнуты ре­зи­но­вые на­ко­неч­ни­ки.

В. На­бо­ков. «За­щи­та Лу­жи­на». 1929 г.

(1)Стан­ция на­хо­ди­лась в двух вер­стах от усадь­бы, там, где до­ро­га, гулко и глад­ко прой­дя сквозь ело­вый бор, пе­ре­се­ка­ла пе­тер­бург­ское шоссе и текла даль­ше, через рель­сы, под шлаг­баум, в не­из­вест­ность. (2)«Если хо­чешь, пусти ма­ри­о­не­ток», – льсти­во ска­зал Лужин-стар­ший, когда сын вы­прыг­нул из ко­ляс­ки и уста­вил­ся в землю, по­во­дя шеей, ко­то­рую щи­па­ла шерсть ло­де­на.

(3)Сын молча взял про­тя­ну­тый гри­вен­ник. (4)Из вто­рой ко­ляс­ки груз­но вы­пол­за­ли фран­цу­жен­ка и эко­ном­ка, одна впра­во, дру­гая влево.

(5)Отец сни­мал пер­чат­ки. (6)Мать, от­тя­ги­вая вуаль, сле­ди­ла за гру­да­стым но­силь­щи­ком, за­би­рав­шим пледы. (7)Прошёл ветер, под­нял гривы ло­ша­дей, надул ма­ли­но­вые ру­ка­ва ку­че­ра.

(8)Ока­зав­шись один на плат­фор­ме, Лужин пошёл к стек­лян­но­му ящику, где пять ку­ко­лок с го­лы­ми ви­ся­чи­ми нож­ка­ми ждали, чтобы ожить и за­вер­теть­ся, толч­ка мо­не­ты. (9)Но это ожи­да­ние было се­год­ня на­прас­но, так как ав­то­мат ока­зал­ся ис­пор­чен­ным, и гри­вен­ник про­пал даром. (10)Лужин по­до­ждал, потом от­вер­нул­ся и по­до­шел к краю плат­фор­мы. (11)Спра­ва, на огром­ном тюке, си­де­ла де­воч­ка и, под­пе­рев ла­до­нью ло­коть, ела зелёное яб­ло­ко. (12)Слева стоял че­ло­век в кра­гах, со сте­ком в руках, и гля­дел вдаль, на опуш­ку леса, из-за ко­то­ро­го через не­сколь­ко минут по­явит­ся пред­вест­ник по­ез­да – белый дымок. (13)Спе­ре­ди, по ту сто­ро­ну рельс, около бес­колёсного жёлтого ва­го­на вто­ро­го клас­са, врос­ше­го в землю и пре­вращённого в по­сто­ян­ное че­ло­ве­че­ское жилье, мужик колол дрова. (14)Вдруг

туман слёз скрыл всё это, обо­жгло рес­ни­цы, не­воз­мож­но пе­ре­не­сти то, что сей­час будет: отец с ве­е­ром би­ле­тов в руке, мать, счи­та­ю­щая гла­за­ми че­мо­да­ны, вле­та­ю­щий поезд, но­силь­щик, при­став­ля­ю­щий ле­сен­ку к пло­щад­ке ва­го­на, чтобы удоб­нее было под­нять­ся. (15)Он огля­нул­ся. (16)Де­воч­ка ела яб­ло­ко; че­ло­век в кра­гах смот­рел вдаль; всё было спо­кой­но. (17)Он дошёл, слов­но гуляя, до конца плат­фор­мы и вдруг за­дви­гал­ся очень быст­ро, сбе­жал по сту­пе­ням, – битая тро­пин­ка, садик на­чаль­ни­ка стан­ции, забор, ка­лит­ка, ёлки, – даль­ше овра­жек и сразу гу­стой лес.

(18)Сна­ча­ла он бежал прямо лесом, шурша в па­по­рот­ни­ке, сколь­зя на крас­но­ва­тых лан­ды­ше­вых ли­стьях, и шапка ви­се­ла сзади на шее, при­дер­жан­ная толь­ко ре­зин­кой. (19)Ко­ле­ням в шер­стя­ных, уже го­род­ских чул­ках было жарко. (20)Он пла­кал на бегу, по-дет­ски кар­та­во чер­ты­ха­ясь, когда ветка хле­ста­ла по

лбу. (21)И на­ко­нец оста­но­вил­ся, при­сел, за­пы­хав­шись, на кор­точ­ки, так что лоден по­крыл ему ноги.

(22)Толь­ко се­год­ня, в день пе­ре­ез­да из де­рев­ни в город, в день, сам по себе не слад­кий, когда дом полон сквоз­ня­ков, и так за­ви­ду­ешь са­дов­ни­ку, ко­то­рый ни­ку­да не едет, толь­ко се­год­ня он понял весь ужас пе­ре­ме­ны, о ко­то­рой ему го­во­рил отец. (23)Преж­ние осен­ние воз­вра­ще­ния в город по­ка­за­лись сча­стьем. (24)Еже­днев­ная утрен­няя про­гул­ка с фран­цу­жен­кой, – все­гда по одним и тем же ули­цам, по Нев­ско­му и кру­гом, через На­бе­реж­ную, домой, – ни­ко­гда не по­вто­рит­ся. (25)Счаст­ли­вая про­гул­ка. (26)Ино­гда ему пред­ла­га­ли на­чать с На­бе­реж­ной, но он все­гда от­ка­зы­вал­ся. (27)Не столь­ко по­то­му, что с ран­не­го дет­ства любил при­выч­ку, сколь­ко по­то­му, что не­стер­пи­мо бо­ял­ся пет­ро­пав­лов­ской пушки, гро­мо­во­го, тяж­ко­го удара, от ко­то­ро­го дро­жа­ли стёкла домов и могла лоп­нуть пе­ре­пон­ка в ухе и все­гда устра­и­вал­ся так (путем не­за­мет­ных манёвров) , чтобы в две­на­дцать часов быть на Нев­ском, по­даль­ше от пушки, вы­стрел ко­то­рой на­стиг бы его у са­мо­го двор­ца, если бы из­ме­нил­ся по­ря­док про­гул­ки. (28)Кон­че­но также при­ят­ное раз­ду­мье после зав­тра­ка, на ди­ва­не, под тиг­ро­вым оде­я­лом, и ровно в два – мо­ло­ко в се­реб­ря­ной чашке, при­да­ю­щей мо­ло­ку такой дра­го­цен­ный вкус, и ровно в три – ка­та­ние в от­кры­том ландо.

(29)Вза­мен всего этого было нечто, от­вра­ти­тель­ное своей но­виз­ной и не­из­вест­но­стью, не­воз­мож­ный, не­при­ем­ле­мый мир, где будет пять уро­ков под­ряд и толпа маль­чи­ков, ещё более страш­ных, чем те, ко­то­рые не­дав­но, в июль­ский день, на мосту, окру­жи­ли его, на­ве­ли же­стя­ные пи­сто­ле­ты, паль­ну­ли в него па­лоч­ка­ми, с ко­то­рых ко­вар­но были сдёрнуты ре­зи­но­вые на­ко­неч­ни­ки.

В. На­бо­ков. «За­щи­та Лу­жи­на». 1929 г.

(1)В суб­бот­ние ка­ну­ны меня томит гу­стая пе­чаль вос­по­ми­на­ний. (2)Когда-то в эти ве­че­ра мой дед по­гла­жи­вал жёлтой бо­ро­дой томы Ибн-Эзра. (3)Ста­ру­ха в кру­жев­ной на­кол­ке во­ро­жи­ла уз­ло­ва­ты­ми паль­ца­ми над суб­бот­ней све­чой и слад­ко ры­да­ла. (4)Дет­ское серд­це рас­ка­чи­ва­лось в эти ве­че­ра, как ко­раб­лик на за­кол­до­ван­ных вол­нах…

(5)Я кружу по Жи­то­ми­ру в по­ис­ках роб­кой звез­ды. (6)Вот предо мною базар и смерть ба­за­ра. (7)Убита жир­ная душа изоби­лия. (8)Немые замки висят на лот­ках, и гра­нит мо­сто­вой чист, как лы­си­на мерт­ве­ца. (9)Она ми­га­ет и гас­нет – роб­кая звез­да…

(10)Удача при­ш­ла ко мне позже, удача при­ш­ла перед самым за­хо­дом солн­ца. (11)Лавка Ге­да­ли спря­та­лась в на­глу­хо за­кры­тых тор­го­вых рядах. (12)Дик­кенс, где была в тот вечер твоя тень? (13)Ты уви­дел бы в этой лавке древ­но­стей золочёные туфли и ко­ра­бель­ные ка­на­ты, ста­рин­ный ком­пас и чу­че­ло орла, охот­ни­чий вин­че­стер с вы­гра­ви­ро­ван­ной датой «1810» и сло­ман­ную ка­стрю­лю.

(14)Ста­рый Ге­да­ли рас­ха­жи­ва­ет во­круг своих со­кро­вищ в ро­зо­вой пу­сто­те ве­че­ра – ма­лень­кий хо­зя­ин в дым­ча­тых очках и в зелёном сюр­ту­ке до полу. (15)Он по­ти­ра­ет белые ручки, он щип­лет сивую бородёнку и, скло­нив го­ло­ву, слу­ша­ет не­ви­ди­мые го­ло­са, сле­тев­ши­е­ся к нему.

(16)Эта лавка – как ко­ро­боч­ка лю­бо­зна­тель­но­го и важ­но­го маль­чи­ка, из ко­то­ро­го вый­дет про­фес­сор бо­та­ни­ки. (17)В этой ла­воч­ке есть и пу­го­ви­цы, и мёртвая ба­боч­ка. (18)Ма­лень­ко­го хо­зя­и­на её зовут Ге­да­ли. (19)Все ушли с ба­за­ра, Ге­да­ли остал­ся. (20)Он вьётся в ла­би­рин­те из гло­бу­сов, че­ре­пов и мёртвых цве­тов, по­ма­хи­ва­ет пёстрой метёлкой из пе­ту­ши­ных пе­рьев и сду­ва­ет пыль с умер­ших цве­тов.

(21)Мы сидим на бо­чон­ках из-под пива. (22)Ге­да­ли свёрты­ва­ет и раз­ма­ты­ва­ет узкую бо­ро­ду. (23)Его ци­линдр по­ка­чи­ва­ет­ся над нами, как чёрная ба­шен­ка. (24)Тёплый воз­дух течёт мимо нас. (25)Небо ме­ня­ет цвета. (26)Неж­ная кровь льётся из опро­ки­ну­той бу­тыл­ки там, ввер­ху, и меня об­во­ла­ки­ва­ет лёгкий запах тле­ния. (27)– Ре­во­лю­ция – ска­жем ей «да», но разве суб­бо­те мы ска­жем «нет»? – так на­чи­на­ет Ге­да­ли и об­ви­ва­ет меня шёлко­вы­ми рем­ня­ми своих дым­ча­тых глаз. – (28)"Да», – кричу я ре­во­лю­ции, – «да», кричу я ей, но она пря­чет­ся от Ге­да­ли и вы­сы­ла­ет вперёд толь­ко стрель­бу…

(29)– В за­крыв­ши­е­ся глаза не вхо­дит солн­це, – от­ве­чаю я ста­ри­ку, – но мы рас­по­рем за­крыв­ши­е­ся глаза…

(30)– Поляк за­крыл мне глаза, – шеп­чет ста­рик чуть слыш­но. – (31)Поляк злая со­ба­ка. (32)Он берет еврея и вы­ры­ва­ет ему бо­ро­ду, – ах, пёс! (33)И вот его бьют, злую со­ба­ку. (34)Это за­ме­ча­тель­но, это ре­во­лю­ция! (35)И потом тот, ко­то­рый бил по­ля­ка, го­во­рит мне: «Отдай на учёт твой грам­мо­фон, Ге­да­ли…» – (36)«Я люблю му­зы­ку, пани», – от­ве­чаю я ре­во­лю­ции. – (37)«Ты не зна­ешь, что ты лю­бишь, Ге­да­ли, я стре­лять в тебя буду, тогда ты это узна­ешь, и я не могу не стре­лять, по­то­му что я – ре­во­лю­ция…»

(38)Она не может не стре­лять, Ге­да­ли, – го­во­рю я ста­ри­ку, – по­то­му что она – ре­во­лю­ция…

(39)– Но поляк стре­лял, мой лас­ко­вый пан, по­то­му что он – контр­ре­во­лю­ция. (40)Вы стре­ля­е­те по­то­му, что вы – ре­во­лю­ция. (41)А ре­во­лю­ция – это же удо­воль­ствие. (42)И удо­воль­ствие не любит в доме сирот. (43)Хо­ро­шие дела де­ла­ет хо­ро­ший че­ло­век. (44)Ре­во­лю­ция – это хо­ро­шее дело хо­ро­ших людей.

(45)Но хо­ро­шие люди не уби­ва­ют. (46)Зна­чит, ре­во­лю­цию де­ла­ют злые люди. (47)Но по­ля­ки тоже злые люди. (48)Кто же ска­жет Ге­да­ли, где ре­во­лю­ция и где контр­ре­во­лю­ция? (49)Я учил когда-то тал­муд, я люблю ком­мен­та­рии Раши и книги Май­мо­ни­да. (50)И ещё есть по­ни­ма­ю­щие люди в Жи­то­ми­ре. (51)И вот мы все, учёные люди, мы па­да­ем на лицо и кри­чим на голос: горе нам, где слад­кая ре­во­лю­ция?..

(52)Ста­рик умолк. (53)И мы уви­де­ли первую звез­ду, про­би­вав­шу­ю­ся вдоль Млеч­но­го Пути.

(54)– За­хо­дит суб­бо­та, – с важ­но­стью про­из­нес Ге­да­ли, – ев­ре­ям надо в си­на­го­гу… (55)Пане то­ва­рищ, – ска­зал он, вста­вая, и ци­линдр, как чёрная ба­шен­ка, за­ка­чал­ся на его го­ло­ве, – при­ве­зи­те в Жи­то­мир не­множ­ко хо­ро­ших людей. (56)Ай, в нашем го­ро­де не­до­ста­ча, ай, не­до­ста­ча! (57)При­ве­зи­те доб­рых людей, и мы от­да­дим им все грам­мо­фо­ны. (58)Мы не не­веж­ды. (59)Ин­тер­на­ци­о­нал… мы знаем, что такое Ин­тер­на­ци­о­нал. (60)И я хочу Ин­тер­на­ци­о­нал доб­рых людей, я хочу, чтобы каж­дую душу взяли на учёт и дали бы ей паёк по пер­вой ка­те­го­рии. (61)Вот, душа, кушай, по­жа­луй­ста, имей от жизни своё удо­воль­ствие. (62)Ин­тер­на­ци­о­нал, пане то­ва­рищ, это вы не зна­е­те, с чем его ку­ша­ют…

(63)– Его ку­ша­ют с по­ро­хом, – от­ве­тил я ста­ри­ку, – и при­прав­ля­ют луч­шей кро­вью…

(64)И вот она взо­шла на своё крес­ло из синей тьмы, юная суб­бо­та.

(65)Ге­да­ли за­стег­нул свой зелёный сюр­тук на три ко­стя­ные пу­го­ви­цы. (66)Он об­ма­хал себя пе­ту­ши­ны­ми пе­рья­ми, по­плес­кал во­ди­цы на мяг­кие ла­до­ни и уда­лил­ся – кро­хот­ный, оди­но­кий, меч­та­тель­ный, в чёрном ци­лин­дре и с боль­шим мо­лит­вен­ни­ком под мыш­кой.

(67)На­сту­па­ет суб­бо­та. (68)Ге­да­ли – ос­но­ва­тель не­сбы­точ­но­го Ин­тер­на­ци­о­на­ла – ушёл в си­на­го­гу мо­лить­ся.

И. Ба­бель. «Ге­да­ли» (из сбор­ни­ка «Ко­нар­мия»). 1926 г.

(1)В суб­бот­ние ка­ну­ны меня томит гу­стая пе­чаль вос­по­ми­на­ний. (2)Когда-то в эти ве­че­ра мой дед по­гла­жи­вал жёлтой бо­ро­дой томы Ибн-Эзра. (3)Ста­ру­ха в кру­жев­ной на­кол­ке во­ро­жи­ла уз­ло­ва­ты­ми паль­ца­ми над суб­бот­ней све­чой и слад­ко ры­да­ла. (4)Дет­ское серд­це рас­ка­чи­ва­лось в эти ве­че­ра, как ко­раб­лик на за­кол­до­ван­ных вол­нах…

(5)Я кружу по Жи­то­ми­ру в по­ис­ках роб­кой звез­ды. (6)Вот предо мною базар и смерть ба­за­ра. (7)Убита жир­ная душа изоби­лия. (8)Немые замки висят на лот­ках, и гра­нит мо­сто­вой чист, как лы­си­на мерт­ве­ца. (9)Она ми­га­ет и гас­нет – роб­кая звез­да…

(10)Удача при­ш­ла ко мне позже, удача при­ш­ла перед самым за­хо­дом солн­ца. (11)Лавка Ге­да­ли спря­та­лась в на­глу­хо за­кры­тых тор­го­вых рядах. (12)Дик­кенс, где была в тот вечер твоя тень? (13)Ты уви­дел бы в этой лавке древ­но­стей золочёные туфли и ко­ра­бель­ные ка­на­ты, ста­рин­ный ком­пас и чу­че­ло орла, охот­ни­чий вин­че­стер с вы­гра­ви­ро­ван­ной датой «1810» и сло­ман­ную ка­стрю­лю.

(14)Ста­рый Ге­да­ли рас­ха­жи­ва­ет во­круг своих со­кро­вищ в ро­зо­вой пу­сто­те ве­че­ра – ма­лень­кий хо­зя­ин в дым­ча­тых очках и в зелёном сюр­ту­ке до полу. (15)Он по­ти­ра­ет белые ручки, он щип­лет сивую бородёнку и, скло­нив го­ло­ву, слу­ша­ет не­ви­ди­мые го­ло­са, сле­тев­ши­е­ся к нему.

(16)Эта лавка – как ко­ро­боч­ка лю­бо­зна­тель­но­го и важ­но­го маль­чи­ка, из ко­то­ро­го вый­дет про­фес­сор бо­та­ни­ки. (17)В этой ла­воч­ке есть и пу­го­ви­цы, и мёртвая ба­боч­ка. (18)Ма­лень­ко­го хо­зя­и­на её зовут Ге­да­ли. (19)Все ушли с ба­за­ра, Ге­да­ли остал­ся. (20)Он вьётся в ла­би­рин­те из гло­бу­сов, че­ре­пов и мёртвых цве­тов, по­ма­хи­ва­ет пёстрой метёлкой из пе­ту­ши­ных пе­рьев и сду­ва­ет пыль с умер­ших цве­тов.

(21)Мы сидим на бо­чон­ках из-под пива. (22)Ге­да­ли свёрты­ва­ет и раз­ма­ты­ва­ет узкую бо­ро­ду. (23)Его ци­линдр по­ка­чи­ва­ет­ся над нами, как чёрная ба­шен­ка. (24)Тёплый воз­дух течёт мимо нас. (25)Небо ме­ня­ет цвета. (26)Неж­ная кровь льётся из опро­ки­ну­той бу­тыл­ки там, ввер­ху, и меня об­во­ла­ки­ва­ет лёгкий запах тле­ния. (27)– Ре­во­лю­ция – ска­жем ей «да», но разве суб­бо­те мы ска­жем «нет»? – так на­чи­на­ет Ге­да­ли и об­ви­ва­ет меня шёлко­вы­ми рем­ня­ми своих дым­ча­тых глаз. – (28)"Да», – кричу я ре­во­лю­ции, – «да», кричу я ей, но она пря­чет­ся от Ге­да­ли и вы­сы­ла­ет вперёд толь­ко стрель­бу…

(29)– В за­крыв­ши­е­ся глаза не вхо­дит солн­це, – от­ве­чаю я ста­ри­ку, – но мы рас­по­рем за­крыв­ши­е­ся глаза…

(30)– Поляк за­крыл мне глаза, – шеп­чет ста­рик чуть слыш­но. – (31)Поляк злая со­ба­ка. (32)Он берет еврея и вы­ры­ва­ет ему бо­ро­ду, – ах, пёс! (33)И вот его бьют, злую со­ба­ку. (34)Это за­ме­ча­тель­но, это ре­во­лю­ция! (35)И потом тот, ко­то­рый бил по­ля­ка, го­во­рит мне: «Отдай на учёт твой грам­мо­фон, Ге­да­ли…» – (36)«Я люблю му­зы­ку, пани», – от­ве­чаю я ре­во­лю­ции. – (37)«Ты не зна­ешь, что ты лю­бишь, Ге­да­ли, я стре­лять в тебя буду, тогда ты это узна­ешь, и я не могу не стре­лять, по­то­му что я – ре­во­лю­ция…»

(38)Она не может не стре­лять, Ге­да­ли, – го­во­рю я ста­ри­ку, – по­то­му что она – ре­во­лю­ция…

(39)– Но поляк стре­лял, мой лас­ко­вый пан, по­то­му что он – контр­ре­во­лю­ция. (40)Вы стре­ля­е­те по­то­му, что вы – ре­во­лю­ция. (41)А ре­во­лю­ция – это же удо­воль­ствие. (42)И удо­воль­ствие не любит в доме сирот. (43)Хо­ро­шие дела де­ла­ет хо­ро­ший че­ло­век. (44)Ре­во­лю­ция – это хо­ро­шее дело хо­ро­ших людей.

(45)Но хо­ро­шие люди не уби­ва­ют. (46)Зна­чит, ре­во­лю­цию де­ла­ют злые люди. (47)Но по­ля­ки тоже злые люди. (48)Кто же ска­жет Ге­да­ли, где ре­во­лю­ция и где контр­ре­во­лю­ция? (49)Я учил когда-то тал­муд, я люблю ком­мен­та­рии Раши и книги Май­мо­ни­да. (50)И ещё есть по­ни­ма­ю­щие люди в Жи­то­ми­ре. (51)И вот мы все, учёные люди, мы па­да­ем на лицо и кри­чим на голос: горе нам, где слад­кая ре­во­лю­ция?..

(52)Ста­рик умолк. (53)И мы уви­де­ли первую звез­ду, про­би­вав­шу­ю­ся вдоль Млеч­но­го Пути.

(54)– За­хо­дит суб­бо­та, – с важ­но­стью про­из­нес Ге­да­ли, – ев­ре­ям надо в си­на­го­гу… (55)Пане то­ва­рищ, – ска­зал он, вста­вая, и ци­линдр, как чёрная ба­шен­ка, за­ка­чал­ся на его го­ло­ве, – при­ве­зи­те в Жи­то­мир не­множ­ко хо­ро­ших людей. (56)Ай, в нашем го­ро­де не­до­ста­ча, ай, не­до­ста­ча! (57)При­ве­зи­те доб­рых людей, и мы от­да­дим им все грам­мо­фо­ны. (58)Мы не не­веж­ды. (59)Ин­тер­на­ци­о­нал… мы знаем, что такое Ин­тер­на­ци­о­нал. (60)И я хочу Ин­тер­на­ци­о­нал доб­рых людей, я хочу, чтобы каж­дую душу взяли на учёт и дали бы ей паёк по пер­вой ка­те­го­рии. (61)Вот, душа, кушай, по­жа­луй­ста, имей от жизни своё удо­воль­ствие. (62)Ин­тер­на­ци­о­нал, пане то­ва­рищ, это вы не зна­е­те, с чем его ку­ша­ют…

(63)– Его ку­ша­ют с по­ро­хом, – от­ве­тил я ста­ри­ку, – и при­прав­ля­ют луч­шей кро­вью…

(64)И вот она взо­шла на своё крес­ло из синей тьмы, юная суб­бо­та.

(65)Ге­да­ли за­стег­нул свой зелёный сюр­тук на три ко­стя­ные пу­го­ви­цы. (66)Он об­ма­хал себя пе­ту­ши­ны­ми пе­рья­ми, по­плес­кал во­ди­цы на мяг­кие ла­до­ни и уда­лил­ся – кро­хот­ный, оди­но­кий, меч­та­тель­ный, в чёрном ци­лин­дре и с боль­шим мо­лит­вен­ни­ком под мыш­кой.

(67)На­сту­па­ет суб­бо­та. (68)Ге­да­ли – ос­но­ва­тель не­сбы­точ­но­го Ин­тер­на­ци­о­на­ла – ушёл в си­на­го­гу мо­лить­ся.

И. Ба­бель. «Ге­да­ли» (из сбор­ни­ка «Ко­нар­мия»). 1926 г.

(1)В суб­бот­ние ка­ну­ны меня томит гу­стая пе­чаль вос­по­ми­на­ний. (2)Когда-то в эти ве­че­ра мой дед по­гла­жи­вал жёлтой бо­ро­дой томы Ибн-Эзра. (3)Ста­ру­ха в кру­жев­ной на­кол­ке во­ро­жи­ла уз­ло­ва­ты­ми паль­ца­ми над суб­бот­ней све­чой и слад­ко ры­да­ла. (4)Дет­ское серд­це рас­ка­чи­ва­лось в эти ве­че­ра, как ко­раб­лик на за­кол­до­ван­ных вол­нах…

(5)Я кружу по Жи­то­ми­ру в по­ис­ках роб­кой звез­ды. (6)Вот предо мною базар и смерть ба­за­ра. (7)Убита жир­ная душа изоби­лия. (8)Немые замки висят на лот­ках, и гра­нит мо­сто­вой чист, как лы­си­на мерт­ве­ца. (9)Она ми­га­ет и гас­нет – роб­кая звез­да…

(10)Удача при­ш­ла ко мне позже, удача при­ш­ла перед самым за­хо­дом солн­ца. (11)Лавка Ге­да­ли спря­та­лась в на­глу­хо за­кры­тых тор­го­вых рядах. (12)Дик­кенс, где была в тот вечер твоя тень? (13)Ты уви­дел бы в этой лавке древ­но­стей золочёные туфли и ко­ра­бель­ные ка­на­ты, ста­рин­ный ком­пас и чу­че­ло орла, охот­ни­чий вин­че­стер с вы­гра­ви­ро­ван­ной датой «1810» и сло­ман­ную ка­стрю­лю.

(14)Ста­рый Ге­да­ли рас­ха­жи­ва­ет во­круг своих со­кро­вищ в ро­зо­вой пу­сто­те ве­че­ра – ма­лень­кий хо­зя­ин в дым­ча­тых очках и в зелёном сюр­ту­ке до полу. (15)Он по­ти­ра­ет белые ручки, он щип­лет сивую бородёнку и, скло­нив го­ло­ву, слу­ша­ет не­ви­ди­мые го­ло­са, сле­тев­ши­е­ся к нему.

(16)Эта лавка – как ко­ро­боч­ка лю­бо­зна­тель­но­го и важ­но­го маль­чи­ка, из ко­то­ро­го вый­дет про­фес­сор бо­та­ни­ки. (17)В этой ла­воч­ке есть и пу­го­ви­цы, и мёртвая ба­боч­ка. (18)Ма­лень­ко­го хо­зя­и­на её зовут Ге­да­ли. (19)Все ушли с ба­за­ра, Ге­да­ли остал­ся. (20)Он вьётся в ла­би­рин­те из гло­бу­сов, че­ре­пов и мёртвых цве­тов, по­ма­хи­ва­ет пёстрой метёлкой из пе­ту­ши­ных пе­рьев и сду­ва­ет пыль с умер­ших цве­тов.

(21)Мы сидим на бо­чон­ках из-под пива. (22)Ге­да­ли свёрты­ва­ет и раз­ма­ты­ва­ет узкую бо­ро­ду. (23)Его ци­линдр по­ка­чи­ва­ет­ся над нами, как чёрная ба­шен­ка. (24)Тёплый воз­дух течёт мимо нас. (25)Небо ме­ня­ет цвета. (26)Неж­ная кровь льётся из опро­ки­ну­той бу­тыл­ки там, ввер­ху, и меня об­во­ла­ки­ва­ет лёгкий запах тле­ния. (27)– Ре­во­лю­ция – ска­жем ей «да», но разве суб­бо­те мы ска­жем «нет»? – так на­чи­на­ет Ге­да­ли и об­ви­ва­ет меня шёлко­вы­ми рем­ня­ми своих дым­ча­тых глаз. – (28)"Да», – кричу я ре­во­лю­ции, – «да», кричу я ей, но она пря­чет­ся от Ге­да­ли и вы­сы­ла­ет вперёд толь­ко стрель­бу…

(29)– В за­крыв­ши­е­ся глаза не вхо­дит солн­це, – от­ве­чаю я ста­ри­ку, – но мы рас­по­рем за­крыв­ши­е­ся глаза…

(30)– Поляк за­крыл мне глаза, – шеп­чет ста­рик чуть слыш­но. – (31)Поляк злая со­ба­ка. (32)Он берет еврея и вы­ры­ва­ет ему бо­ро­ду, – ах, пёс! (33)И вот его бьют, злую со­ба­ку. (34)Это за­ме­ча­тель­но, это ре­во­лю­ция! (35)И потом тот, ко­то­рый бил по­ля­ка, го­во­рит мне: «Отдай на учёт твой грам­мо­фон, Ге­да­ли…» – (36)«Я люблю му­зы­ку, пани», – от­ве­чаю я ре­во­лю­ции. – (37)«Ты не зна­ешь, что ты лю­бишь, Ге­да­ли, я стре­лять в тебя буду, тогда ты это узна­ешь, и я не могу не стре­лять, по­то­му что я – ре­во­лю­ция…»

(38)Она не может не стре­лять, Ге­да­ли, – го­во­рю я ста­ри­ку, – по­то­му что она – ре­во­лю­ция…

(39)– Но поляк стре­лял, мой лас­ко­вый пан, по­то­му что он – контр­ре­во­лю­ция. (40)Вы стре­ля­е­те по­то­му, что вы – ре­во­лю­ция. (41)А ре­во­лю­ция – это же удо­воль­ствие. (42)И удо­воль­ствие не любит в доме сирот. (43)Хо­ро­шие дела де­ла­ет хо­ро­ший че­ло­век. (44)Ре­во­лю­ция – это хо­ро­шее дело хо­ро­ших людей.

(45)Но хо­ро­шие люди не уби­ва­ют. (46)Зна­чит, ре­во­лю­цию де­ла­ют злые люди. (47)Но по­ля­ки тоже злые люди. (48)Кто же ска­жет Ге­да­ли, где ре­во­лю­ция и где контр­ре­во­лю­ция? (49)Я учил когда-то тал­муд, я люблю ком­мен­та­рии Раши и книги Май­мо­ни­да. (50)И ещё есть по­ни­ма­ю­щие люди в Жи­то­ми­ре. (51)И вот мы все, учёные люди, мы па­да­ем на лицо и кри­чим на голос: горе нам, где слад­кая ре­во­лю­ция?..

(52)Ста­рик умолк. (53)И мы уви­де­ли первую звез­ду, про­би­вав­шу­ю­ся вдоль Млеч­но­го Пути.

(54)– За­хо­дит суб­бо­та, – с важ­но­стью про­из­нес Ге­да­ли, – ев­ре­ям надо в си­на­го­гу… (55)Пане то­ва­рищ, – ска­зал он, вста­вая, и ци­линдр, как чёрная ба­шен­ка, за­ка­чал­ся на его го­ло­ве, – при­ве­зи­те в Жи­то­мир не­множ­ко хо­ро­ших людей. (56)Ай, в нашем го­ро­де не­до­ста­ча, ай, не­до­ста­ча! (57)При­ве­зи­те доб­рых людей, и мы от­да­дим им все грам­мо­фо­ны. (58)Мы не не­веж­ды. (59)Ин­тер­на­ци­о­нал… мы знаем, что такое Ин­тер­на­ци­о­нал. (60)И я хочу Ин­тер­на­ци­о­нал доб­рых людей, я хочу, чтобы каж­дую душу взяли на учёт и дали бы ей паёк по пер­вой ка­те­го­рии. (61)Вот, душа, кушай, по­жа­луй­ста, имей от жизни своё удо­воль­ствие. (62)Ин­тер­на­ци­о­нал, пане то­ва­рищ, это вы не зна­е­те, с чем его ку­ша­ют…

(63)– Его ку­ша­ют с по­ро­хом, – от­ве­тил я ста­ри­ку, – и при­прав­ля­ют луч­шей кро­вью…

(64)И вот она взо­шла на своё крес­ло из синей тьмы, юная суб­бо­та.

(65)Ге­да­ли за­стег­нул свой зелёный сюр­тук на три ко­стя­ные пу­го­ви­цы. (66)Он об­ма­хал себя пе­ту­ши­ны­ми пе­рья­ми, по­плес­кал во­ди­цы на мяг­кие ла­до­ни и уда­лил­ся – кро­хот­ный, оди­но­кий, меч­та­тель­ный, в чёрном ци­лин­дре и с боль­шим мо­лит­вен­ни­ком под мыш­кой.

(67)На­сту­па­ет суб­бо­та. (68)Ге­да­ли – ос­но­ва­тель не­сбы­точ­но­го Ин­тер­на­ци­о­на­ла – ушёл в си­на­го­гу мо­лить­ся.

И. Ба­бель. «Ге­да­ли» (из сбор­ни­ка «Ко­нар­мия»). 1926 г.

(1)В суб­бот­ние ка­ну­ны меня томит гу­стая пе­чаль вос­по­ми­на­ний. (2)Когда-то в эти ве­че­ра мой дед по­гла­жи­вал жёлтой бо­ро­дой томы Ибн-Эзра. (3)Ста­ру­ха в кру­жев­ной на­кол­ке во­ро­жи­ла уз­ло­ва­ты­ми паль­ца­ми над суб­бот­ней све­чой и слад­ко ры­да­ла. (4)Дет­ское серд­це рас­ка­чи­ва­лось в эти ве­че­ра, как ко­раб­лик на за­кол­до­ван­ных вол­нах…

(5)Я кружу по Жи­то­ми­ру в по­ис­ках роб­кой звез­ды. (6)Вот предо мною базар и смерть ба­за­ра. (7)Убита жир­ная душа изоби­лия. (8)Немые замки висят на лот­ках, и гра­нит мо­сто­вой чист, как лы­си­на мерт­ве­ца. (9)Она ми­га­ет и гас­нет – роб­кая звез­да…

(10)Удача при­ш­ла ко мне позже, удача при­ш­ла перед самым за­хо­дом солн­ца. (11)Лавка Ге­да­ли спря­та­лась в на­глу­хо за­кры­тых тор­го­вых рядах. (12)Дик­кенс, где была в тот вечер твоя тень? (13)Ты уви­дел бы в этой лавке древ­но­стей золочёные туфли и ко­ра­бель­ные ка­на­ты, ста­рин­ный ком­пас и чу­че­ло орла, охот­ни­чий вин­че­стер с вы­гра­ви­ро­ван­ной датой «1810» и сло­ман­ную ка­стрю­лю.

(14)Ста­рый Ге­да­ли рас­ха­жи­ва­ет во­круг своих со­кро­вищ в ро­зо­вой пу­сто­те ве­че­ра – ма­лень­кий хо­зя­ин в дым­ча­тых очках и в зелёном сюр­ту­ке до полу. (15)Он по­ти­ра­ет белые ручки, он щип­лет сивую бородёнку и, скло­нив го­ло­ву, слу­ша­ет не­ви­ди­мые го­ло­са, сле­тев­ши­е­ся к нему.

(16)Эта лавка – как ко­ро­боч­ка лю­бо­зна­тель­но­го и важ­но­го маль­чи­ка, из ко­то­ро­го вый­дет про­фес­сор бо­та­ни­ки. (17)В этой ла­воч­ке есть и пу­го­ви­цы, и мёртвая ба­боч­ка. (18)Ма­лень­ко­го хо­зя­и­на её зовут Ге­да­ли. (19)Все ушли с ба­за­ра, Ге­да­ли остал­ся. (20)Он вьётся в ла­би­рин­те из гло­бу­сов, че­ре­пов и мёртвых цве­тов, по­ма­хи­ва­ет пёстрой метёлкой из пе­ту­ши­ных пе­рьев и сду­ва­ет пыль с умер­ших цве­тов.

(21)Мы сидим на бо­чон­ках из-под пива. (22)Ге­да­ли свёрты­ва­ет и раз­ма­ты­ва­ет узкую бо­ро­ду. (23)Его ци­линдр по­ка­чи­ва­ет­ся над нами, как чёрная ба­шен­ка. (24)Тёплый воз­дух течёт мимо нас. (25)Небо ме­ня­ет цвета. (26)Неж­ная кровь льётся из опро­ки­ну­той бу­тыл­ки там, ввер­ху, и меня об­во­ла­ки­ва­ет лёгкий запах тле­ния. (27)– Ре­во­лю­ция – ска­жем ей «да», но разве суб­бо­те мы ска­жем «нет»? – так на­чи­на­ет Ге­да­ли и об­ви­ва­ет меня шёлко­вы­ми рем­ня­ми своих дым­ча­тых глаз. – (28)"Да», – кричу я ре­во­лю­ции, – «да», кричу я ей, но она пря­чет­ся от Ге­да­ли и вы­сы­ла­ет вперёд толь­ко стрель­бу…

(29)– В за­крыв­ши­е­ся глаза не вхо­дит солн­це, – от­ве­чаю я ста­ри­ку, – но мы рас­по­рем за­крыв­ши­е­ся глаза…

(30)– Поляк за­крыл мне глаза, – шеп­чет ста­рик чуть слыш­но. – (31)Поляк злая со­ба­ка. (32)Он берет еврея и вы­ры­ва­ет ему бо­ро­ду, – ах, пёс! (33)И вот его бьют, злую со­ба­ку. (34)Это за­ме­ча­тель­но, это ре­во­лю­ция! (35)И потом тот, ко­то­рый бил по­ля­ка, го­во­рит мне: «Отдай на учёт твой грам­мо­фон, Ге­да­ли…» – (36)«Я люблю му­зы­ку, пани», – от­ве­чаю я ре­во­лю­ции. – (37)«Ты не зна­ешь, что ты лю­бишь, Ге­да­ли, я стре­лять в тебя буду, тогда ты это узна­ешь, и я не могу не стре­лять, по­то­му что я – ре­во­лю­ция…»

(38)Она не может не стре­лять, Ге­да­ли, – го­во­рю я ста­ри­ку, – по­то­му что она – ре­во­лю­ция…

(39)– Но поляк стре­лял, мой лас­ко­вый пан, по­то­му что он – контр­ре­во­лю­ция. (40)Вы стре­ля­е­те по­то­му, что вы – ре­во­лю­ция. (41)А ре­во­лю­ция – это же удо­воль­ствие. (42)И удо­воль­ствие не любит в доме сирот. (43)Хо­ро­шие дела де­ла­ет хо­ро­ший че­ло­век. (44)Ре­во­лю­ция – это хо­ро­шее дело хо­ро­ших людей.

(45)Но хо­ро­шие люди не уби­ва­ют. (46)Зна­чит, ре­во­лю­цию де­ла­ют злые люди. (47)Но по­ля­ки тоже злые люди. (48)Кто же ска­жет Ге­да­ли, где ре­во­лю­ция и где контр­ре­во­лю­ция? (49)Я учил когда-то тал­муд, я люблю ком­мен­та­рии Раши и книги Май­мо­ни­да. (50)И ещё есть по­ни­ма­ю­щие люди в Жи­то­ми­ре. (51)И вот мы все, учёные люди, мы па­да­ем на лицо и кри­чим на голос: горе нам, где слад­кая ре­во­лю­ция?..

(52)Ста­рик умолк. (53)И мы уви­де­ли первую звез­ду, про­би­вав­шу­ю­ся вдоль Млеч­но­го Пути.

(54)– За­хо­дит суб­бо­та, – с важ­но­стью про­из­нес Ге­да­ли, – ев­ре­ям надо в си­на­го­гу… (55)Пане то­ва­рищ, – ска­зал он, вста­вая, и ци­линдр, как чёрная ба­шен­ка, за­ка­чал­ся на его го­ло­ве, – при­ве­зи­те в Жи­то­мир не­множ­ко хо­ро­ших людей. (56)Ай, в нашем го­ро­де не­до­ста­ча, ай, не­до­ста­ча! (57)При­ве­зи­те доб­рых людей, и мы от­да­дим им все грам­мо­фо­ны. (58)Мы не не­веж­ды. (59)Ин­тер­на­ци­о­нал… мы знаем, что такое Ин­тер­на­ци­о­нал. (60)И я хочу Ин­тер­на­ци­о­нал доб­рых людей, я хочу, чтобы каж­дую душу взяли на учёт и дали бы ей паёк по пер­вой ка­те­го­рии. (61)Вот, душа, кушай, по­жа­луй­ста, имей от жизни своё удо­воль­ствие. (62)Ин­тер­на­ци­о­нал, пане то­ва­рищ, это вы не зна­е­те, с чем его ку­ша­ют…

(63)– Его ку­ша­ют с по­ро­хом, – от­ве­тил я ста­ри­ку, – и при­прав­ля­ют луч­шей кро­вью…

(64)И вот она взо­шла на своё крес­ло из синей тьмы, юная суб­бо­та.

(65)Ге­да­ли за­стег­нул свой зелёный сюр­тук на три ко­стя­ные пу­го­ви­цы. (66)Он об­ма­хал себя пе­ту­ши­ны­ми пе­рья­ми, по­плес­кал во­ди­цы на мяг­кие ла­до­ни и уда­лил­ся – кро­хот­ный, оди­но­кий, меч­та­тель­ный, в чёрном ци­лин­дре и с боль­шим мо­лит­вен­ни­ком под мыш­кой.

(67)На­сту­па­ет суб­бо­та. (68)Ге­да­ли – ос­но­ва­тель не­сбы­точ­но­го Ин­тер­на­ци­о­на­ла – ушёл в си­на­го­гу мо­лить­ся.

И. Ба­бель. «Ге­да­ли» (из сбор­ни­ка «Ко­нар­мия»). 1926 г.

(1)В суб­бот­ние ка­ну­ны меня томит гу­стая пе­чаль вос­по­ми­на­ний. (2)Когда-то в эти ве­че­ра мой дед по­гла­жи­вал жёлтой бо­ро­дой томы Ибн-Эзра. (3)Ста­ру­ха в кру­жев­ной на­кол­ке во­ро­жи­ла уз­ло­ва­ты­ми паль­ца­ми над суб­бот­ней све­чой и слад­ко ры­да­ла. (4)Дет­ское серд­це рас­ка­чи­ва­лось в эти ве­че­ра, как ко­раб­лик на за­кол­до­ван­ных вол­нах…

(5)Я кружу по Жи­то­ми­ру в по­ис­ках роб­кой звез­ды. (6)Вот предо мною базар и смерть ба­за­ра. (7)Убита жир­ная душа изоби­лия. (8)Немые замки висят на лот­ках, и гра­нит мо­сто­вой чист, как лы­си­на мерт­ве­ца. (9)Она ми­га­ет и гас­нет – роб­кая звез­да…

(10)Удача при­ш­ла ко мне позже, удача при­ш­ла перед самым за­хо­дом солн­ца. (11)Лавка Ге­да­ли спря­та­лась в на­глу­хо за­кры­тых тор­го­вых рядах. (12)Дик­кенс, где была в тот вечер твоя тень? (13)Ты уви­дел бы в этой лавке древ­но­стей золочёные туфли и ко­ра­бель­ные ка­на­ты, ста­рин­ный ком­пас и чу­че­ло орла, охот­ни­чий вин­че­стер с вы­гра­ви­ро­ван­ной датой «1810» и сло­ман­ную ка­стрю­лю.

(14)Ста­рый Ге­да­ли рас­ха­жи­ва­ет во­круг своих со­кро­вищ в ро­зо­вой пу­сто­те ве­че­ра – ма­лень­кий хо­зя­ин в дым­ча­тых очках и в зелёном сюр­ту­ке до полу. (15)Он по­ти­ра­ет белые ручки, он щип­лет сивую бородёнку и, скло­нив го­ло­ву, слу­ша­ет не­ви­ди­мые го­ло­са, сле­тев­ши­е­ся к нему.

(16)Эта лавка – как ко­ро­боч­ка лю­бо­зна­тель­но­го и важ­но­го маль­чи­ка, из ко­то­ро­го вый­дет про­фес­сор бо­та­ни­ки. (17)В этой ла­воч­ке есть и пу­го­ви­цы, и мёртвая ба­боч­ка. (18)Ма­лень­ко­го хо­зя­и­на её зовут Ге­да­ли. (19)Все ушли с ба­за­ра, Ге­да­ли остал­ся. (20)Он вьётся в ла­би­рин­те из гло­бу­сов, че­ре­пов и мёртвых цве­тов, по­ма­хи­ва­ет пёстрой метёлкой из пе­ту­ши­ных пе­рьев и сду­ва­ет пыль с умер­ших цве­тов.

(21)Мы сидим на бо­чон­ках из-под пива. (22)Ге­да­ли свёрты­ва­ет и раз­ма­ты­ва­ет узкую бо­ро­ду. (23)Его ци­линдр по­ка­чи­ва­ет­ся над нами, как чёрная ба­шен­ка. (24)Тёплый воз­дух течёт мимо нас. (25)Небо ме­ня­ет цвета. (26)Неж­ная кровь льётся из опро­ки­ну­той бу­тыл­ки там, ввер­ху, и меня об­во­ла­ки­ва­ет лёгкий запах тле­ния. (27)– Ре­во­лю­ция – ска­жем ей «да», но разве суб­бо­те мы ска­жем «нет»? – так на­чи­на­ет Ге­да­ли и об­ви­ва­ет меня шёлко­вы­ми рем­ня­ми своих дым­ча­тых глаз. – (28)"Да», – кричу я ре­во­лю­ции, – «да», кричу я ей, но она пря­чет­ся от Ге­да­ли и вы­сы­ла­ет вперёд толь­ко стрель­бу…

(29)– В за­крыв­ши­е­ся глаза не вхо­дит солн­це, – от­ве­чаю я ста­ри­ку, – но мы рас­по­рем за­крыв­ши­е­ся глаза…

(30)– Поляк за­крыл мне глаза, – шеп­чет ста­рик чуть слыш­но. – (31)Поляк злая со­ба­ка. (32)Он берет еврея и вы­ры­ва­ет ему бо­ро­ду, – ах, пёс! (33)И вот его бьют, злую со­ба­ку. (34)Это за­ме­ча­тель­но, это ре­во­лю­ция! (35)И потом тот, ко­то­рый бил по­ля­ка, го­во­рит мне: «Отдай на учёт твой грам­мо­фон, Ге­да­ли…» – (36)«Я люблю му­зы­ку, пани», – от­ве­чаю я ре­во­лю­ции. – (37)«Ты не зна­ешь, что ты лю­бишь, Ге­да­ли, я стре­лять в тебя буду, тогда ты это узна­ешь, и я не могу не стре­лять, по­то­му что я – ре­во­лю­ция…»

(38)Она не может не стре­лять, Ге­да­ли, – го­во­рю я ста­ри­ку, – по­то­му что она – ре­во­лю­ция…

(39)– Но поляк стре­лял, мой лас­ко­вый пан, по­то­му что он – контр­ре­во­лю­ция. (40)Вы стре­ля­е­те по­то­му, что вы – ре­во­лю­ция. (41)А ре­во­лю­ция – это же удо­воль­ствие. (42)И удо­воль­ствие не любит в доме сирот. (43)Хо­ро­шие дела де­ла­ет хо­ро­ший че­ло­век. (44)Ре­во­лю­ция – это хо­ро­шее дело хо­ро­ших людей.

(45)Но хо­ро­шие люди не уби­ва­ют. (46)Зна­чит, ре­во­лю­цию де­ла­ют злые люди. (47)Но по­ля­ки тоже злые люди. (48)Кто же ска­жет Ге­да­ли, где ре­во­лю­ция и где контр­ре­во­лю­ция? (49)Я учил когда-то тал­муд, я люблю ком­мен­та­рии Раши и книги Май­мо­ни­да. (50)И ещё есть по­ни­ма­ю­щие люди в Жи­то­ми­ре. (51)И вот мы все, учёные люди, мы па­да­ем на лицо и кри­чим на голос: горе нам, где слад­кая ре­во­лю­ция?..

(52)Ста­рик умолк. (53)И мы уви­де­ли первую звез­ду, про­би­вав­шу­ю­ся вдоль Млеч­но­го Пути.

(54)– За­хо­дит суб­бо­та, – с важ­но­стью про­из­нес Ге­да­ли, – ев­ре­ям надо в си­на­го­гу… (55)Пане то­ва­рищ, – ска­зал он, вста­вая, и ци­линдр, как чёрная ба­шен­ка, за­ка­чал­ся на его го­ло­ве, – при­ве­зи­те в Жи­то­мир не­множ­ко хо­ро­ших людей. (56)Ай, в нашем го­ро­де не­до­ста­ча, ай, не­до­ста­ча! (57)При­ве­зи­те доб­рых людей, и мы от­да­дим им все грам­мо­фо­ны. (58)Мы не не­веж­ды. (59)Ин­тер­на­ци­о­нал… мы знаем, что такое Ин­тер­на­ци­о­нал. (60)И я хочу Ин­тер­на­ци­о­нал доб­рых людей, я хочу, чтобы каж­дую душу взяли на учёт и дали бы ей паёк по пер­вой ка­те­го­рии. (61)Вот, душа, кушай, по­жа­луй­ста, имей от жизни своё удо­воль­ствие. (62)Ин­тер­на­ци­о­нал, пане то­ва­рищ, это вы не зна­е­те, с чем его ку­ша­ют…

(63)– Его ку­ша­ют с по­ро­хом, – от­ве­тил я ста­ри­ку, – и при­прав­ля­ют луч­шей кро­вью…

(64)И вот она взо­шла на своё крес­ло из синей тьмы, юная суб­бо­та.

(65)Ге­да­ли за­стег­нул свой зелёный сюр­тук на три ко­стя­ные пу­го­ви­цы. (66)Он об­ма­хал себя пе­ту­ши­ны­ми пе­рья­ми, по­плес­кал во­ди­цы на мяг­кие ла­до­ни и уда­лил­ся – кро­хот­ный, оди­но­кий, меч­та­тель­ный, в чёрном ци­лин­дре и с боль­шим мо­лит­вен­ни­ком под мыш­кой.

(67)На­сту­па­ет суб­бо­та. (68)Ге­да­ли – ос­но­ва­тель не­сбы­точ­но­го Ин­тер­на­ци­о­на­ла – ушёл в си­на­го­гу мо­лить­ся.

И. Ба­бель. «Ге­да­ли» (из сбор­ни­ка «Ко­нар­мия»). 1926 г.

(1)В суб­бот­ние ка­ну­ны меня томит гу­стая пе­чаль вос­по­ми­на­ний. (2)Когда-то в эти ве­че­ра мой дед по­гла­жи­вал жёлтой бо­ро­дой томы Ибн-Эзра. (3)Ста­ру­ха в кру­жев­ной на­кол­ке во­ро­жи­ла уз­ло­ва­ты­ми паль­ца­ми над суб­бот­ней све­чой и слад­ко ры­да­ла. (4)Дет­ское серд­це рас­ка­чи­ва­лось в эти ве­че­ра, как ко­раб­лик на за­кол­до­ван­ных вол­нах…

(5)Я кружу по Жи­то­ми­ру в по­ис­ках роб­кой звез­ды. (6)Вот предо мною базар и смерть ба­за­ра. (7)Убита жир­ная душа изоби­лия. (8)Немые замки висят на лот­ках, и гра­нит мо­сто­вой чист, как лы­си­на мерт­ве­ца. (9)Она ми­га­ет и гас­нет – роб­кая звез­да…

(10)Удача при­ш­ла ко мне позже, удача при­ш­ла перед самым за­хо­дом солн­ца. (11)Лавка Ге­да­ли спря­та­лась в на­глу­хо за­кры­тых тор­го­вых рядах. (12)Дик­кенс, где была в тот вечер твоя тень? (13)Ты уви­дел бы в этой лавке древ­но­стей золочёные туфли и ко­ра­бель­ные ка­на­ты, ста­рин­ный ком­пас и чу­че­ло орла, охот­ни­чий вин­че­стер с вы­гра­ви­ро­ван­ной датой «1810» и сло­ман­ную ка­стрю­лю.

(14)Ста­рый Ге­да­ли рас­ха­жи­ва­ет во­круг своих со­кро­вищ в ро­зо­вой пу­сто­те ве­че­ра – ма­лень­кий хо­зя­ин в дым­ча­тых очках и в зелёном сюр­ту­ке до полу. (15)Он по­ти­ра­ет белые ручки, он щип­лет сивую бородёнку и, скло­нив го­ло­ву, слу­ша­ет не­ви­ди­мые го­ло­са, сле­тев­ши­е­ся к нему.

(16)Эта лавка – как ко­ро­боч­ка лю­бо­зна­тель­но­го и важ­но­го маль­чи­ка, из ко­то­ро­го вый­дет про­фес­сор бо­та­ни­ки. (17)В этой ла­воч­ке есть и пу­го­ви­цы, и мёртвая ба­боч­ка. (18)Ма­лень­ко­го хо­зя­и­на её зовут Ге­да­ли. (19)Все ушли с ба­за­ра, Ге­да­ли остал­ся. (20)Он вьётся в ла­би­рин­те из гло­бу­сов, че­ре­пов и мёртвых цве­тов, по­ма­хи­ва­ет пёстрой метёлкой из пе­ту­ши­ных пе­рьев и сду­ва­ет пыль с умер­ших цве­тов.

(21)Мы сидим на бо­чон­ках из-под пива. (22)Ге­да­ли свёрты­ва­ет и раз­ма­ты­ва­ет узкую бо­ро­ду. (23)Его ци­линдр по­ка­чи­ва­ет­ся над нами, как чёрная ба­шен­ка. (24)Тёплый воз­дух течёт мимо нас. (25)Небо ме­ня­ет цвета. (26)Неж­ная кровь льётся из опро­ки­ну­той бу­тыл­ки там, ввер­ху, и меня об­во­ла­ки­ва­ет лёгкий запах тле­ния. (27)– Ре­во­лю­ция – ска­жем ей «да», но разве суб­бо­те мы ска­жем «нет»? – так на­чи­на­ет Ге­да­ли и об­ви­ва­ет меня шёлко­вы­ми рем­ня­ми своих дым­ча­тых глаз. – (28)"Да», – кричу я ре­во­лю­ции, – «да», кричу я ей, но она пря­чет­ся от Ге­да­ли и вы­сы­ла­ет вперёд толь­ко стрель­бу…

(29)– В за­крыв­ши­е­ся глаза не вхо­дит солн­це, – от­ве­чаю я ста­ри­ку, – но мы рас­по­рем за­крыв­ши­е­ся глаза…

(30)– Поляк за­крыл мне глаза, – шеп­чет ста­рик чуть слыш­но. – (31)Поляк злая со­ба­ка. (32)Он берет еврея и вы­ры­ва­ет ему бо­ро­ду, – ах, пёс! (33)И вот его бьют, злую со­ба­ку. (34)Это за­ме­ча­тель­но, это ре­во­лю­ция! (35)И потом тот, ко­то­рый бил по­ля­ка, го­во­рит мне: «Отдай на учёт твой грам­мо­фон, Ге­да­ли…» – (36)«Я люблю му­зы­ку, пани», – от­ве­чаю я ре­во­лю­ции. – (37)«Ты не зна­ешь, что ты лю­бишь, Ге­да­ли, я стре­лять в тебя буду, тогда ты это узна­ешь, и я не могу не стре­лять, по­то­му что я – ре­во­лю­ция…»

(38)Она не может не стре­лять, Ге­да­ли, – го­во­рю я ста­ри­ку, – по­то­му что она – ре­во­лю­ция…

(39)– Но поляк стре­лял, мой лас­ко­вый пан, по­то­му что он – контр­ре­во­лю­ция. (40)Вы стре­ля­е­те по­то­му, что вы – ре­во­лю­ция. (41)А ре­во­лю­ция – это же удо­воль­ствие. (42)И удо­воль­ствие не любит в доме сирот. (43)Хо­ро­шие дела де­ла­ет хо­ро­ший че­ло­век. (44)Ре­во­лю­ция – это хо­ро­шее дело хо­ро­ших людей.

(45)Но хо­ро­шие люди не уби­ва­ют. (46)Зна­чит, ре­во­лю­цию де­ла­ют злые люди. (47)Но по­ля­ки тоже злые люди. (48)Кто же ска­жет Ге­да­ли, где ре­во­лю­ция и где контр­ре­во­лю­ция? (49)Я учил когда-то тал­муд, я люблю ком­мен­та­рии Раши и книги Май­мо­ни­да. (50)И ещё есть по­ни­ма­ю­щие люди в Жи­то­ми­ре. (51)И вот мы все, учёные люди, мы па­да­ем на лицо и кри­чим на голос: горе нам, где слад­кая ре­во­лю­ция?..

(52)Ста­рик умолк. (53)И мы уви­де­ли первую звез­ду, про­би­вав­шу­ю­ся вдоль Млеч­но­го Пути.

(54)– За­хо­дит суб­бо­та, – с важ­но­стью про­из­нес Ге­да­ли, – ев­ре­ям надо в си­на­го­гу… (55)Пане то­ва­рищ, – ска­зал он, вста­вая, и ци­линдр, как чёрная ба­шен­ка, за­ка­чал­ся на его го­ло­ве, – при­ве­зи­те в Жи­то­мир не­множ­ко хо­ро­ших людей. (56)Ай, в нашем го­ро­де не­до­ста­ча, ай, не­до­ста­ча! (57)При­ве­зи­те доб­рых людей, и мы от­да­дим им все грам­мо­фо­ны. (58)Мы не не­веж­ды. (59)Ин­тер­на­ци­о­нал… мы знаем, что такое Ин­тер­на­ци­о­нал. (60)И я хочу Ин­тер­на­ци­о­нал доб­рых людей, я хочу, чтобы каж­дую душу взяли на учёт и дали бы ей паёк по пер­вой ка­те­го­рии. (61)Вот, душа, кушай, по­жа­луй­ста, имей от жизни своё удо­воль­ствие. (62)Ин­тер­на­ци­о­нал, пане то­ва­рищ, это вы не зна­е­те, с чем его ку­ша­ют…

(63)– Его ку­ша­ют с по­ро­хом, – от­ве­тил я ста­ри­ку, – и при­прав­ля­ют луч­шей кро­вью…

(64)И вот она взо­шла на своё крес­ло из синей тьмы, юная суб­бо­та.

(65)Ге­да­ли за­стег­нул свой зелёный сюр­тук на три ко­стя­ные пу­го­ви­цы. (66)Он об­ма­хал себя пе­ту­ши­ны­ми пе­рья­ми, по­плес­кал во­ди­цы на мяг­кие ла­до­ни и уда­лил­ся – кро­хот­ный, оди­но­кий, меч­та­тель­ный, в чёрном ци­лин­дре и с боль­шим мо­лит­вен­ни­ком под мыш­кой.

(67)На­сту­па­ет суб­бо­та. (68)Ге­да­ли – ос­но­ва­тель не­сбы­точ­но­го Ин­тер­на­ци­о­на­ла – ушёл в си­на­го­гу мо­лить­ся.

И. Ба­бель. «Ге­да­ли» (из сбор­ни­ка «Ко­нар­мия»). 1926 г.

(1)В суб­бот­ние ка­ну­ны меня томит гу­стая пе­чаль вос­по­ми­на­ний. (2)Когда-то в эти ве­че­ра мой дед по­гла­жи­вал жёлтой бо­ро­дой томы Ибн-Эзра. (3)Ста­ру­ха в кру­жев­ной на­кол­ке во­ро­жи­ла уз­ло­ва­ты­ми паль­ца­ми над суб­бот­ней све­чой и слад­ко ры­да­ла. (4)Дет­ское серд­це рас­ка­чи­ва­лось в эти ве­че­ра, как ко­раб­лик на за­кол­до­ван­ных вол­нах…

(5)Я кружу по Жи­то­ми­ру в по­ис­ках роб­кой звез­ды. (6)Вот предо мною базар и смерть ба­за­ра. (7)Убита жир­ная душа изоби­лия. (8)Немые замки висят на лот­ках, и гра­нит мо­сто­вой чист, как лы­си­на мерт­ве­ца. (9)Она ми­га­ет и гас­нет – роб­кая звез­да…

(10)Удача при­ш­ла ко мне позже, удача при­ш­ла перед самым за­хо­дом солн­ца. (11)Лавка Ге­да­ли спря­та­лась в на­глу­хо за­кры­тых тор­го­вых рядах. (12)Дик­кенс, где была в тот вечер твоя тень? (13)Ты уви­дел бы в этой лавке древ­но­стей золочёные туфли и ко­ра­бель­ные ка­на­ты, ста­рин­ный ком­пас и чу­че­ло орла, охот­ни­чий вин­че­стер с вы­гра­ви­ро­ван­ной датой «1810» и сло­ман­ную ка­стрю­лю.

(14)Ста­рый Ге­да­ли рас­ха­жи­ва­ет во­круг своих со­кро­вищ в ро­зо­вой пу­сто­те ве­че­ра – ма­лень­кий хо­зя­ин в дым­ча­тых очках и в зелёном сюр­ту­ке до полу. (15)Он по­ти­ра­ет белые ручки, он щип­лет сивую бородёнку и, скло­нив го­ло­ву, слу­ша­ет не­ви­ди­мые го­ло­са, сле­тев­ши­е­ся к нему.

(16)Эта лавка – как ко­ро­боч­ка лю­бо­зна­тель­но­го и важ­но­го маль­чи­ка, из ко­то­ро­го вый­дет про­фес­сор бо­та­ни­ки. (17)В этой ла­воч­ке есть и пу­го­ви­цы, и мёртвая ба­боч­ка. (18)Ма­лень­ко­го хо­зя­и­на её зовут Ге­да­ли. (19)Все ушли с ба­за­ра, Ге­да­ли остал­ся. (20)Он вьётся в ла­би­рин­те из гло­бу­сов, че­ре­пов и мёртвых цве­тов, по­ма­хи­ва­ет пёстрой метёлкой из пе­ту­ши­ных пе­рьев и сду­ва­ет пыль с умер­ших цве­тов.

(21)Мы сидим на бо­чон­ках из-под пива. (22)Ге­да­ли свёрты­ва­ет и раз­ма­ты­ва­ет узкую бо­ро­ду. (23)Его ци­линдр по­ка­чи­ва­ет­ся над нами, как чёрная ба­шен­ка. (24)Тёплый воз­дух течёт мимо нас. (25)Небо ме­ня­ет цвета. (26)Неж­ная кровь льётся из опро­ки­ну­той бу­тыл­ки там, ввер­ху, и меня об­во­ла­ки­ва­ет лёгкий запах тле­ния. (27)– Ре­во­лю­ция – ска­жем ей «да», но разве суб­бо­те мы ска­жем «нет»? – так на­чи­на­ет Ге­да­ли и об­ви­ва­ет меня шёлко­вы­ми рем­ня­ми своих дым­ча­тых глаз. – (28)"Да», – кричу я ре­во­лю­ции, – «да», кричу я ей, но она пря­чет­ся от Ге­да­ли и вы­сы­ла­ет вперёд толь­ко стрель­бу…

(29)– В за­крыв­ши­е­ся глаза не вхо­дит солн­це, – от­ве­чаю я ста­ри­ку, – но мы рас­по­рем за­крыв­ши­е­ся глаза…

(30)– Поляк за­крыл мне глаза, – шеп­чет ста­рик чуть слыш­но. – (31)Поляк злая со­ба­ка. (32)Он берет еврея и вы­ры­ва­ет ему бо­ро­ду, – ах, пёс! (33)И вот его бьют, злую со­ба­ку. (34)Это за­ме­ча­тель­но, это ре­во­лю­ция! (35)И потом тот, ко­то­рый бил по­ля­ка, го­во­рит мне: «Отдай на учёт твой грам­мо­фон, Ге­да­ли…» – (36)«Я люблю му­зы­ку, пани», – от­ве­чаю я ре­во­лю­ции. – (37)«Ты не зна­ешь, что ты лю­бишь, Ге­да­ли, я стре­лять в тебя буду, тогда ты это узна­ешь, и я не могу не стре­лять, по­то­му что я – ре­во­лю­ция…»

(38)Она не может не стре­лять, Ге­да­ли, – го­во­рю я ста­ри­ку, – по­то­му что она – ре­во­лю­ция…

(39)– Но поляк стре­лял, мой лас­ко­вый пан, по­то­му что он – контр­ре­во­лю­ция. (40)Вы стре­ля­е­те по­то­му, что вы – ре­во­лю­ция. (41)А ре­во­лю­ция – это же удо­воль­ствие. (42)И удо­воль­ствие не любит в доме сирот. (43)Хо­ро­шие дела де­ла­ет хо­ро­ший че­ло­век. (44)Ре­во­лю­ция – это хо­ро­шее дело хо­ро­ших людей.

(45)Но хо­ро­шие люди не уби­ва­ют. (46)Зна­чит, ре­во­лю­цию де­ла­ют злые люди. (47)Но по­ля­ки тоже злые люди. (48)Кто же ска­жет Ге­да­ли, где ре­во­лю­ция и где контр­ре­во­лю­ция? (49)Я учил когда-то тал­муд, я люблю ком­мен­та­рии Раши и книги Май­мо­ни­да. (50)И ещё есть по­ни­ма­ю­щие люди в Жи­то­ми­ре. (51)И вот мы все, учёные люди, мы па­да­ем на лицо и кри­чим на голос: горе нам, где слад­кая ре­во­лю­ция?..

(52)Ста­рик умолк. (53)И мы уви­де­ли первую звез­ду, про­би­вав­шу­ю­ся вдоль Млеч­но­го Пути.

(54)– За­хо­дит суб­бо­та, – с важ­но­стью про­из­нес Ге­да­ли, – ев­ре­ям надо в си­на­го­гу… (55)Пане то­ва­рищ, – ска­зал он, вста­вая, и ци­линдр, как чёрная ба­шен­ка, за­ка­чал­ся на его го­ло­ве, – при­ве­зи­те в Жи­то­мир не­множ­ко хо­ро­ших людей. (56)Ай, в нашем го­ро­де не­до­ста­ча, ай, не­до­ста­ча! (57)При­ве­зи­те доб­рых людей, и мы от­да­дим им все грам­мо­фо­ны. (58)Мы не не­веж­ды. (59)Ин­тер­на­ци­о­нал… мы знаем, что такое Ин­тер­на­ци­о­нал. (60)И я хочу Ин­тер­на­ци­о­нал доб­рых людей, я хочу, чтобы каж­дую душу взяли на учёт и дали бы ей паёк по пер­вой ка­те­го­рии. (61)Вот, душа, кушай, по­жа­луй­ста, имей от жизни своё удо­воль­ствие. (62)Ин­тер­на­ци­о­нал, пане то­ва­рищ, это вы не зна­е­те, с чем его ку­ша­ют…

(63)– Его ку­ша­ют с по­ро­хом, – от­ве­тил я ста­ри­ку, – и при­прав­ля­ют луч­шей кро­вью…

(64)И вот она взо­шла на своё крес­ло из синей тьмы, юная суб­бо­та.

(65)Ге­да­ли за­стег­нул свой зелёный сюр­тук на три ко­стя­ные пу­го­ви­цы. (66)Он об­ма­хал себя пе­ту­ши­ны­ми пе­рья­ми, по­плес­кал во­ди­цы на мяг­кие ла­до­ни и уда­лил­ся – кро­хот­ный, оди­но­кий, меч­та­тель­ный, в чёрном ци­лин­дре и с боль­шим мо­лит­вен­ни­ком под мыш­кой.

(67)На­сту­па­ет суб­бо­та. (68)Ге­да­ли – ос­но­ва­тель не­сбы­точ­но­го Ин­тер­на­ци­о­на­ла – ушёл в си­на­го­гу мо­лить­ся.

И. Ба­бель. «Ге­да­ли» (из сбор­ни­ка «Ко­нар­мия»). 1926 г.

(1)В суб­бот­ние ка­ну­ны меня томит гу­стая пе­чаль вос­по­ми­на­ний. (2)Когда-то в эти ве­че­ра мой дед по­гла­жи­вал жёлтой бо­ро­дой томы Ибн-Эзра. (3)Ста­ру­ха в кру­жев­ной на­кол­ке во­ро­жи­ла уз­ло­ва­ты­ми паль­ца­ми над суб­бот­ней све­чой и слад­ко ры­да­ла. (4)Дет­ское серд­це рас­ка­чи­ва­лось в эти ве­че­ра, как ко­раб­лик на за­кол­до­ван­ных вол­нах…

(5)Я кружу по Жи­то­ми­ру в по­ис­ках роб­кой звез­ды. (6)Вот предо мною базар и смерть ба­за­ра. (7)Убита жир­ная душа изоби­лия. (8)Немые замки висят на лот­ках, и гра­нит мо­сто­вой чист, как лы­си­на мерт­ве­ца. (9)Она ми­га­ет и гас­нет – роб­кая звез­да…

(10)Удача при­ш­ла ко мне позже, удача при­ш­ла перед самым за­хо­дом солн­ца. (11)Лавка Ге­да­ли спря­та­лась в на­глу­хо за­кры­тых тор­го­вых рядах. (12)Дик­кенс, где была в тот вечер твоя тень? (13)Ты уви­дел бы в этой лавке древ­но­стей золочёные туфли и ко­ра­бель­ные ка­на­ты, ста­рин­ный ком­пас и чу­че­ло орла, охот­ни­чий вин­че­стер с вы­гра­ви­ро­ван­ной датой «1810» и сло­ман­ную ка­стрю­лю.

(14)Ста­рый Ге­да­ли рас­ха­жи­ва­ет во­круг своих со­кро­вищ в ро­зо­вой пу­сто­те ве­че­ра – ма­лень­кий хо­зя­ин в дым­ча­тых очках и в зелёном сюр­ту­ке до полу. (15)Он по­ти­ра­ет белые ручки, он щип­лет сивую бородёнку и, скло­нив го­ло­ву, слу­ша­ет не­ви­ди­мые го­ло­са, сле­тев­ши­е­ся к нему.

(16)Эта лавка – как ко­ро­боч­ка лю­бо­зна­тель­но­го и важ­но­го маль­чи­ка, из ко­то­ро­го вый­дет про­фес­сор бо­та­ни­ки. (17)В этой ла­воч­ке есть и пу­го­ви­цы, и мёртвая ба­боч­ка. (18)Ма­лень­ко­го хо­зя­и­на её зовут Ге­да­ли. (19)Все ушли с ба­за­ра, Ге­да­ли остал­ся. (20)Он вьётся в ла­би­рин­те из гло­бу­сов, че­ре­пов и мёртвых цве­тов, по­ма­хи­ва­ет пёстрой метёлкой из пе­ту­ши­ных пе­рьев и сду­ва­ет пыль с умер­ших цве­тов.

(21)Мы сидим на бо­чон­ках из-под пива. (22)Ге­да­ли свёрты­ва­ет и раз­ма­ты­ва­ет узкую бо­ро­ду. (23)Его ци­линдр по­ка­чи­ва­ет­ся над нами, как чёрная ба­шен­ка. (24)Тёплый воз­дух течёт мимо нас. (25)Небо ме­ня­ет цвета. (26)Неж­ная кровь льётся из опро­ки­ну­той бу­тыл­ки там, ввер­ху, и меня об­во­ла­ки­ва­ет лёгкий запах тле­ния. (27)– Ре­во­лю­ция – ска­жем ей «да», но разве суб­бо­те мы ска­жем «нет»? – так на­чи­на­ет Ге­да­ли и об­ви­ва­ет меня шёлко­вы­ми рем­ня­ми своих дым­ча­тых глаз. – (28)"Да», – кричу я ре­во­лю­ции, – «да», кричу я ей, но она пря­чет­ся от Ге­да­ли и вы­сы­ла­ет вперёд толь­ко стрель­бу…

(29)– В за­крыв­ши­е­ся глаза не вхо­дит солн­це, – от­ве­чаю я ста­ри­ку, – но мы рас­по­рем за­крыв­ши­е­ся глаза…

(30)– Поляк за­крыл мне глаза, – шеп­чет ста­рик чуть слыш­но. – (31)Поляк злая со­ба­ка. (32)Он берет еврея и вы­ры­ва­ет ему бо­ро­ду, – ах, пёс! (33)И вот его бьют, злую со­ба­ку. (34)Это за­ме­ча­тель­но, это ре­во­лю­ция! (35)И потом тот, ко­то­рый бил по­ля­ка, го­во­рит мне: «Отдай на учёт твой грам­мо­фон, Ге­да­ли…» – (36)«Я люблю му­зы­ку, пани», – от­ве­чаю я ре­во­лю­ции. – (37)«Ты не зна­ешь, что ты лю­бишь, Ге­да­ли, я стре­лять в тебя буду, тогда ты это узна­ешь, и я не могу не стре­лять, по­то­му что я – ре­во­лю­ция…»

(38)Она не может не стре­лять, Ге­да­ли, – го­во­рю я ста­ри­ку, – по­то­му что она – ре­во­лю­ция…

(39)– Но поляк стре­лял, мой лас­ко­вый пан, по­то­му что он – контр­ре­во­лю­ция. (40)Вы стре­ля­е­те по­то­му, что вы – ре­во­лю­ция. (41)А ре­во­лю­ция – это же удо­воль­ствие. (42)И удо­воль­ствие не любит в доме сирот. (43)Хо­ро­шие дела де­ла­ет хо­ро­ший че­ло­век. (44)Ре­во­лю­ция – это хо­ро­шее дело хо­ро­ших людей.

(45)Но хо­ро­шие люди не уби­ва­ют. (46)Зна­чит, ре­во­лю­цию де­ла­ют злые люди. (47)Но по­ля­ки тоже злые люди. (48)Кто же ска­жет Ге­да­ли, где ре­во­лю­ция и где контр­ре­во­лю­ция? (49)Я учил когда-то тал­муд, я люблю ком­мен­та­рии Раши и книги Май­мо­ни­да. (50)И ещё есть по­ни­ма­ю­щие люди в Жи­то­ми­ре. (51)И вот мы все, учёные люди, мы па­да­ем на лицо и кри­чим на голос: горе нам, где слад­кая ре­во­лю­ция?..

(52)Ста­рик умолк. (53)И мы уви­де­ли первую звез­ду, про­би­вав­шу­ю­ся вдоль Млеч­но­го Пути.

(54)– За­хо­дит суб­бо­та, – с важ­но­стью про­из­нес Ге­да­ли, – ев­ре­ям надо в си­на­го­гу… (55)Пане то­ва­рищ, – ска­зал он, вста­вая, и ци­линдр, как чёрная ба­шен­ка, за­ка­чал­ся на его го­ло­ве, – при­ве­зи­те в Жи­то­мир не­множ­ко хо­ро­ших людей. (56)Ай, в нашем го­ро­де не­до­ста­ча, ай, не­до­ста­ча! (57)При­ве­зи­те доб­рых людей, и мы от­да­дим им все грам­мо­фо­ны. (58)Мы не не­веж­ды. (59)Ин­тер­на­ци­о­нал… мы знаем, что такое Ин­тер­на­ци­о­нал. (60)И я хочу Ин­тер­на­ци­о­нал доб­рых людей, я хочу, чтобы каж­дую душу взяли на учёт и дали бы ей паёк по пер­вой ка­те­го­рии. (61)Вот, душа, кушай, по­жа­луй­ста, имей от жизни своё удо­воль­ствие. (62)Ин­тер­на­ци­о­нал, пане то­ва­рищ, это вы не зна­е­те, с чем его ку­ша­ют…

(63)– Его ку­ша­ют с по­ро­хом, – от­ве­тил я ста­ри­ку, – и при­прав­ля­ют луч­шей кро­вью…

(64)И вот она взо­шла на своё крес­ло из синей тьмы, юная суб­бо­та.

(65)Ге­да­ли за­стег­нул свой зелёный сюр­тук на три ко­стя­ные пу­го­ви­цы. (66)Он об­ма­хал себя пе­ту­ши­ны­ми пе­рья­ми, по­плес­кал во­ди­цы на мяг­кие ла­до­ни и уда­лил­ся – кро­хот­ный, оди­но­кий, меч­та­тель­ный, в чёрном ци­лин­дре и с боль­шим мо­лит­вен­ни­ком под мыш­кой.

(67)На­сту­па­ет суб­бо­та. (68)Ге­да­ли – ос­но­ва­тель не­сбы­точ­но­го Ин­тер­на­ци­о­на­ла – ушёл в си­на­го­гу мо­лить­ся.

И. Ба­бель. «Ге­да­ли» (из сбор­ни­ка «Ко­нар­мия»). 1926 г.

(1)В суб­бот­ние ка­ну­ны меня томит гу­стая пе­чаль вос­по­ми­на­ний. (2)Когда-то в эти ве­че­ра мой дед по­гла­жи­вал жёлтой бо­ро­дой томы Ибн-Эзра. (3)Ста­ру­ха в кру­жев­ной на­кол­ке во­ро­жи­ла уз­ло­ва­ты­ми паль­ца­ми над суб­бот­ней све­чой и слад­ко ры­да­ла. (4)Дет­ское серд­це рас­ка­чи­ва­лось в эти ве­че­ра, как ко­раб­лик на за­кол­до­ван­ных вол­нах…

(5)Я кружу по Жи­то­ми­ру в по­ис­ках роб­кой звез­ды. (6)Вот предо мною базар и смерть ба­за­ра. (7)Убита жир­ная душа изоби­лия. (8)Немые замки висят на лот­ках, и гра­нит мо­сто­вой чист, как лы­си­на мерт­ве­ца. (9)Она ми­га­ет и гас­нет – роб­кая звез­да…

(10)Удача при­ш­ла ко мне позже, удача при­ш­ла перед самым за­хо­дом солн­ца. (11)Лавка Ге­да­ли спря­та­лась в на­глу­хо за­кры­тых тор­го­вых рядах. (12)Дик­кенс, где была в тот вечер твоя тень? (13)Ты уви­дел бы в этой лавке древ­но­стей золочёные туфли и ко­ра­бель­ные ка­на­ты, ста­рин­ный ком­пас и чу­че­ло орла, охот­ни­чий вин­че­стер с вы­гра­ви­ро­ван­ной датой «1810» и сло­ман­ную ка­стрю­лю.

(14)Ста­рый Ге­да­ли рас­ха­жи­ва­ет во­круг своих со­кро­вищ в ро­зо­вой пу­сто­те ве­че­ра – ма­лень­кий хо­зя­ин в дым­ча­тых очках и в зелёном сюр­ту­ке до полу. (15)Он по­ти­ра­ет белые ручки, он щип­лет сивую бородёнку и, скло­нив го­ло­ву, слу­ша­ет не­ви­ди­мые го­ло­са, сле­тев­ши­е­ся к нему.

(16)Эта лавка – как ко­ро­боч­ка лю­бо­зна­тель­но­го и важ­но­го маль­чи­ка, из ко­то­ро­го вый­дет про­фес­сор бо­та­ни­ки. (17)В этой ла­воч­ке есть и пу­го­ви­цы, и мёртвая ба­боч­ка. (18)Ма­лень­ко­го хо­зя­и­на её зовут Ге­да­ли. (19)Все ушли с ба­за­ра, Ге­да­ли остал­ся. (20)Он вьётся в ла­би­рин­те из гло­бу­сов, че­ре­пов и мёртвых цве­тов, по­ма­хи­ва­ет пёстрой метёлкой из пе­ту­ши­ных пе­рьев и сду­ва­ет пыль с умер­ших цве­тов.

(21)Мы сидим на бо­чон­ках из-под пива. (22)Ге­да­ли свёрты­ва­ет и раз­ма­ты­ва­ет узкую бо­ро­ду. (23)Его ци­линдр по­ка­чи­ва­ет­ся над нами, как чёрная ба­шен­ка. (24)Тёплый воз­дух течёт мимо нас. (25)Небо ме­ня­ет цвета. (26)Неж­ная кровь льётся из опро­ки­ну­той бу­тыл­ки там, ввер­ху, и меня об­во­ла­ки­ва­ет лёгкий запах тле­ния. (27)– Ре­во­лю­ция – ска­жем ей «да», но разве суб­бо­те мы ска­жем «нет»? – так на­чи­на­ет Ге­да­ли и об­ви­ва­ет меня шёлко­вы­ми рем­ня­ми своих дым­ча­тых глаз. – (28)"Да», – кричу я ре­во­лю­ции, – «да», кричу я ей, но она пря­чет­ся от Ге­да­ли и вы­сы­ла­ет вперёд толь­ко стрель­бу…

(29)– В за­крыв­ши­е­ся глаза не вхо­дит солн­це, – от­ве­чаю я ста­ри­ку, – но мы рас­по­рем за­крыв­ши­е­ся глаза…

(30)– Поляк за­крыл мне глаза, – шеп­чет ста­рик чуть слыш­но. – (31)Поляк злая со­ба­ка. (32)Он берет еврея и вы­ры­ва­ет ему бо­ро­ду, – ах, пёс! (33)И вот его бьют, злую со­ба­ку. (34)Это за­ме­ча­тель­но, это ре­во­лю­ция! (35)И потом тот, ко­то­рый бил по­ля­ка, го­во­рит мне: «Отдай на учёт твой грам­мо­фон, Ге­да­ли…» – (36)«Я люблю му­зы­ку, пани», – от­ве­чаю я ре­во­лю­ции. – (37)«Ты не зна­ешь, что ты лю­бишь, Ге­да­ли, я стре­лять в тебя буду, тогда ты это узна­ешь, и я не могу не стре­лять, по­то­му что я – ре­во­лю­ция…»

(38)Она не может не стре­лять, Ге­да­ли, – го­во­рю я ста­ри­ку, – по­то­му что она – ре­во­лю­ция…

(39)– Но поляк стре­лял, мой лас­ко­вый пан, по­то­му что он – контр­ре­во­лю­ция. (40)Вы стре­ля­е­те по­то­му, что вы – ре­во­лю­ция. (41)А ре­во­лю­ция – это же удо­воль­ствие. (42)И удо­воль­ствие не любит в доме сирот. (43)Хо­ро­шие дела де­ла­ет хо­ро­ший че­ло­век. (44)Ре­во­лю­ция – это хо­ро­шее дело хо­ро­ших людей.

(45)Но хо­ро­шие люди не уби­ва­ют. (46)Зна­чит, ре­во­лю­цию де­ла­ют злые люди. (47)Но по­ля­ки тоже злые люди. (48)Кто же ска­жет Ге­да­ли, где ре­во­лю­ция и где контр­ре­во­лю­ция? (49)Я учил когда-то тал­муд, я люблю ком­мен­та­рии Раши и книги Май­мо­ни­да. (50)И ещё есть по­ни­ма­ю­щие люди в Жи­то­ми­ре. (51)И вот мы все, учёные люди, мы па­да­ем на лицо и кри­чим на голос: горе нам, где слад­кая ре­во­лю­ция?..

(52)Ста­рик умолк. (53)И мы уви­де­ли первую звез­ду, про­би­вав­шу­ю­ся вдоль Млеч­но­го Пути.

(54)– За­хо­дит суб­бо­та, – с важ­но­стью про­из­нес Ге­да­ли, – ев­ре­ям надо в си­на­го­гу… (55)Пане то­ва­рищ, – ска­зал он, вста­вая, и ци­линдр, как чёрная ба­шен­ка, за­ка­чал­ся на его го­ло­ве, – при­ве­зи­те в Жи­то­мир не­множ­ко хо­ро­ших людей. (56)Ай, в нашем го­ро­де не­до­ста­ча, ай, не­до­ста­ча! (57)При­ве­зи­те доб­рых людей, и мы от­да­дим им все грам­мо­фо­ны. (58)Мы не не­веж­ды. (59)Ин­тер­на­ци­о­нал… мы знаем, что такое Ин­тер­на­ци­о­нал. (60)И я хочу Ин­тер­на­ци­о­нал доб­рых людей, я хочу, чтобы каж­дую душу взяли на учёт и дали бы ей паёк по пер­вой ка­те­го­рии. (61)Вот, душа, кушай, по­жа­луй­ста, имей от жизни своё удо­воль­ствие. (62)Ин­тер­на­ци­о­нал, пане то­ва­рищ, это вы не зна­е­те, с чем его ку­ша­ют…

(63)– Его ку­ша­ют с по­ро­хом, – от­ве­тил я ста­ри­ку, – и при­прав­ля­ют луч­шей кро­вью…

(64)И вот она взо­шла на своё крес­ло из синей тьмы, юная суб­бо­та.

(65)Ге­да­ли за­стег­нул свой зелёный сюр­тук на три ко­стя­ные пу­го­ви­цы. (66)Он об­ма­хал себя пе­ту­ши­ны­ми пе­рья­ми, по­плес­кал во­ди­цы на мяг­кие ла­до­ни и уда­лил­ся – кро­хот­ный, оди­но­кий, меч­та­тель­ный, в чёрном ци­лин­дре и с боль­шим мо­лит­вен­ни­ком под мыш­кой.

(67)На­сту­па­ет суб­бо­та. (68)Ге­да­ли – ос­но­ва­тель не­сбы­точ­но­го Ин­тер­на­ци­о­на­ла – ушёл в си­на­го­гу мо­лить­ся.

И. Ба­бель. «Ге­да­ли» (из сбор­ни­ка «Ко­нар­мия»). 1926 г.

1)Когда я хочу отчётливо по­чув­ство­вать, что про­изо­шло с тех­ни­кой, я оста­нав­ли­ваю своё вни­ма­ние на том об­сто­я­тель­стве, что я ро­дил­ся через семь­де­сят де­вять лет после смер­ти На­по­лео­на – то есть между этим со­бы­ти­ем и моим рож­де­ни­ем стоит всего лишь один ста­рик. (2)А я живу в со­вре­мен­но­сти, где один из со­зда­те­лей ки­бер­не­ти­ки го­во­рит, что прин­ци­пи­аль­но воз­мож­на пе­ре­да­ча че­ло­ве­ка по те­ле­гра­фу.

(3)Я, на­при­мер, с отчётли­во­стью помню по­яв­ле­ние пер­вых элек­три­че­ских лам­по­чек.

(4)Это были не та­ко­го типа лампы, какие мы видим те­перь – разом за­жи­га­ю­щи­е­ся в наи­выс­шей силе света, – а мед­лен­но, по­сте­пен­но до­сти­га­ю­щие такой силы све­че­ния, ко­то­рая была им по­ло­же­на. (5)Как будто так… (6)Воз­мож­но, я пу­та­юсь в вос­по­ми­на­ни­ях, и на па­мять мне при­хо­дит не до­маш­няя лампа, а какая-то иная, уви­ден­ная мною в ту пору; по­жа­луй, до­маш­ние лампы уже в самую ран­нюю эпоху сво­е­го по­яв­ле­ния были так на­зы­ва­е­мы­ми эко­но­ми­че­ски­ми, то есть за­го­ра­ю­щи­ми­ся сразу.

(7)Во вся­ком слу­чае, я помню толпы со­се­дей, при­хо­див­ших к нам из дру­гих квар­тир смот­реть, как горит элек­три­че­ская лампа.

(8)Она ви­се­ла над сто­лом в сто­ло­вой. (9)Ни­ка­ко­го аба­жу­ра не было, лампа была ввин­че­на в па­трон по­сре­ди бе­ло­го диска, ко­то­рый слу­жил от­ра­жа­те­лем, уси­ли­те­лем света. (10)Надо ска­зать, что весь при­бор был сде­лан не­пло­хо, с ин­ду­стри­аль­ным ще­голь­ством. (11)При по­мо­щи не менее изящ­но сде­лан­но­го блока и хо­ро­ше­го зелёного, круто сплетённого шнура лампу, взяв за диск, можно было под­нять и опу­стить. (12)Свет, ко­неч­но, све­тил голо, резко, как те­перь в какой-ни­будь про­ход­ной будке.

(13)Но это был новый, не­ви­дан­ный свет! (14)Это было то, что на­зы­ва­ли тогда ма­ло­зна­ко­мым, уди­ви­тель­ным, ма­ло­по­нят­ным сло­вом – элек­три­че­ство!

(15)Звук шнура, бе­гу­ще­го по блоку, я до сих пор хо­ро­шо помню. (16)До сих пор легко мне уви­деть с де­ся­ток лиц, под­ня­тых квер­ху, и взгля­ды, устремлённые к све­тя­ще­му­ся цен­тру, к ис­пус­ка­ю­щей свет стек­лян­ной груше под по­тол­ком.

(17)И стро­жай­ший за­прет мне – не по­во­ра­чи­вать то и дело вы­клю­ча­тель!

(18)Он, как и те­перь, чёрный, среди обоев. (19)Но дети сей­час со­вер­шен­но рав­но­душ­ны к нему, и нель­зя себе пред­ста­вить ребёнка, ко­то­ро­му за­хо­чет­ся то и дело по­во­ра­чи­вать вы­клю­ча­тель.

(20)Я помню себя сто­я­щим в толпе на Гре­че­ской улице в Одес­се и ожи­да­ю­щим, как и вся толпа, по­яв­ле­ния перед нами ва­го­на трам­вая, толь­ко се­год­ня впер­вые на­чав­ше­го у нас функ­ци­о­ни­ро­вать. (21)Он по­явил­ся из-за угла Ка­нат­ной, но с этого места, на ко­то­ром мы стоим, угла не видно, он слиш­ком отдалён, да ещё и скрыт в пер­спек­ти­ве не­ко­то­рой гор­ба­то­стью Стро­га­нов­ско­го моста, и таким об­ра­зом мы уви­дим вагон, толь­ко когда он будет уже на се­ре­ди­не моста.

(22)Все убеж­де­ны, что дви­же­ние трам­вай­но­го ва­го­на не­обык­но­вен­но быст­ро, мол­ние­нос­но и что даже и не при­хо­дит­ся ду­мать о том, что можно успеть пе­ре­бе­жать улицу.

(23)Трам­вай по­ка­зал­ся на мосту, жёлто-крас­ный, со стек­лян­ным там­бу­ром впе­ре­ди, шед­ший до­воль­но скоро, но да­ле­ко не так, как мы себе пред­став­ля­ли. (24)Под наши крики он прошёл мимо нас с там­бу­ром, на­пол­нен­ным лю­дь­ми, среди ко­то­рых был и какой-то вы­со­ко­по­став­лен­ный свя­щен­ник, кро­пив­ший

перед собой водой, также гра­до­на­чаль­ник Тол­мачёв в очках и с ры­же­ва­ты­ми усами. (25)За управ­ле­ни­ем стоял гос­по­дин в ко­тел­ке, и все про­из­но­си­ли его имя:

(26)– Ле­го­де.

(27)Это был ди­рек­тор бель­гий­ской ком­па­нии, со­ору­див­ший эту первую трам­вай­ную линию в Одес­се.

(28)Я не помню, как я осво­ил­ся с тем, что вот вижу перед собой трам­вай, вот езжу на нём… (29)Осво­е­ние это не за­ня­ло много вре­ме­ни. (30)Вско­ре после пер­вой с ним встре­чи я уже, со­всем не пе­ре­жи­вая этого, ездил на нём, платя, как и все, пять ко­пе­ек, стоя на зад­ней пло­щад­ке и лов­чась схва­тить мча­щу­ю­ся на:

встре­чу ветку.

Ю. Олеша. «Ни дня без строч­ки». 1960 г.

1)Когда я хочу отчётливо по­чув­ство­вать, что про­изо­шло с тех­ни­кой, я оста­нав­ли­ваю своё вни­ма­ние на том об­сто­я­тель­стве, что я ро­дил­ся через семь­де­сят де­вять лет после смер­ти На­по­лео­на – то есть между этим со­бы­ти­ем и моим рож­де­ни­ем стоит всего лишь один ста­рик. (2)А я живу в со­вре­мен­но­сти, где один из со­зда­те­лей ки­бер­не­ти­ки го­во­рит, что прин­ци­пи­аль­но воз­мож­на пе­ре­да­ча че­ло­ве­ка по те­ле­гра­фу.

(3)Я, на­при­мер, с отчётли­во­стью помню по­яв­ле­ние пер­вых элек­три­че­ских лам­по­чек.

(4)Это были не та­ко­го типа лампы, какие мы видим те­перь – разом за­жи­га­ю­щи­е­ся в наи­выс­шей силе света, – а мед­лен­но, по­сте­пен­но до­сти­га­ю­щие такой силы све­че­ния, ко­то­рая была им по­ло­же­на. (5)Как будто так… (6)Воз­мож­но, я пу­та­юсь в вос­по­ми­на­ни­ях, и на па­мять мне при­хо­дит не до­маш­няя лампа, а какая-то иная, уви­ден­ная мною в ту пору; по­жа­луй, до­маш­ние лампы уже в самую ран­нюю эпоху сво­е­го по­яв­ле­ния были так на­зы­ва­е­мы­ми эко­но­ми­че­ски­ми, то есть за­го­ра­ю­щи­ми­ся сразу.

(7)Во вся­ком слу­чае, я помню толпы со­се­дей, при­хо­див­ших к нам из дру­гих квар­тир смот­реть, как горит элек­три­че­ская лампа.

(8)Она ви­се­ла над сто­лом в сто­ло­вой. (9)Ни­ка­ко­го аба­жу­ра не было, лампа была ввин­че­на в па­трон по­сре­ди бе­ло­го диска, ко­то­рый слу­жил от­ра­жа­те­лем, уси­ли­те­лем света. (10)Надо ска­зать, что весь при­бор был сде­лан не­пло­хо, с ин­ду­стри­аль­ным ще­голь­ством. (11)При по­мо­щи не менее изящ­но сде­лан­но­го блока и хо­ро­ше­го зелёного, круто сплетённого шнура лампу, взяв за диск, можно было под­нять и опу­стить. (12)Свет, ко­неч­но, све­тил голо, резко, как те­перь в какой-ни­будь про­ход­ной будке.

(13)Но это был новый, не­ви­дан­ный свет! (14)Это было то, что на­зы­ва­ли тогда ма­ло­зна­ко­мым, уди­ви­тель­ным, ма­ло­по­нят­ным сло­вом – элек­три­че­ство!

(15)Звук шнура, бе­гу­ще­го по блоку, я до сих пор хо­ро­шо помню. (16)До сих пор легко мне уви­деть с де­ся­ток лиц, под­ня­тых квер­ху, и взгля­ды, устремлённые к све­тя­ще­му­ся цен­тру, к ис­пус­ка­ю­щей свет стек­лян­ной груше под по­тол­ком.

(17)И стро­жай­ший за­прет мне – не по­во­ра­чи­вать то и дело вы­клю­ча­тель!

(18)Он, как и те­перь, чёрный, среди обоев. (19)Но дети сей­час со­вер­шен­но рав­но­душ­ны к нему, и нель­зя себе пред­ста­вить ребёнка, ко­то­ро­му за­хо­чет­ся то и дело по­во­ра­чи­вать вы­клю­ча­тель.

(20)Я помню себя сто­я­щим в толпе на Гре­че­ской улице в Одес­се и ожи­да­ю­щим, как и вся толпа, по­яв­ле­ния перед нами ва­го­на трам­вая, толь­ко се­год­ня впер­вые на­чав­ше­го у нас функ­ци­о­ни­ро­вать. (21)Он по­явил­ся из-за угла Ка­нат­ной, но с этого места, на ко­то­ром мы стоим, угла не видно, он слиш­ком отдалён, да ещё и скрыт в пер­спек­ти­ве не­ко­то­рой гор­ба­то­стью Стро­га­нов­ско­го моста, и таким об­ра­зом мы уви­дим вагон, толь­ко когда он будет уже на се­ре­ди­не моста.

(22)Все убеж­де­ны, что дви­же­ние трам­вай­но­го ва­го­на не­обык­но­вен­но быст­ро, мол­ние­нос­но и что даже и не при­хо­дит­ся ду­мать о том, что можно успеть пе­ре­бе­жать улицу.

(23)Трам­вай по­ка­зал­ся на мосту, жёлто-крас­ный, со стек­лян­ным там­бу­ром впе­ре­ди, шед­ший до­воль­но скоро, но да­ле­ко не так, как мы себе пред­став­ля­ли. (24)Под наши крики он прошёл мимо нас с там­бу­ром, на­пол­нен­ным лю­дь­ми, среди ко­то­рых был и какой-то вы­со­ко­по­став­лен­ный свя­щен­ник, кро­пив­ший

перед собой водой, также гра­до­на­чаль­ник Тол­мачёв в очках и с ры­же­ва­ты­ми усами. (25)За управ­ле­ни­ем стоял гос­по­дин в ко­тел­ке, и все про­из­но­си­ли его имя:

(26)– Ле­го­де.

(27)Это был ди­рек­тор бель­гий­ской ком­па­нии, со­ору­див­ший эту первую трам­вай­ную линию в Одес­се.

(28)Я не помню, как я осво­ил­ся с тем, что вот вижу перед собой трам­вай, вот езжу на нём… (29)Осво­е­ние это не за­ня­ло много вре­ме­ни. (30)Вско­ре после пер­вой с ним встре­чи я уже, со­всем не пе­ре­жи­вая этого, ездил на нём, платя, как и все, пять ко­пе­ек, стоя на зад­ней пло­щад­ке и лов­чась схва­тить мча­щу­ю­ся на:

встре­чу ветку.

Ю. Олеша. «Ни дня без строч­ки». 1960 г.

1)Когда я хочу отчётливо по­чув­ство­вать, что про­изо­шло с тех­ни­кой, я оста­нав­ли­ваю своё вни­ма­ние на том об­сто­я­тель­стве, что я ро­дил­ся через семь­де­сят де­вять лет после смер­ти На­по­лео­на – то есть между этим со­бы­ти­ем и моим рож­де­ни­ем стоит всего лишь один ста­рик. (2)А я живу в со­вре­мен­но­сти, где один из со­зда­те­лей ки­бер­не­ти­ки го­во­рит, что прин­ци­пи­аль­но воз­мож­на пе­ре­да­ча че­ло­ве­ка по те­ле­гра­фу.

(3)Я, на­при­мер, с отчётли­во­стью помню по­яв­ле­ние пер­вых элек­три­че­ских лам­по­чек.

(4)Это были не та­ко­го типа лампы, какие мы видим те­перь – разом за­жи­га­ю­щи­е­ся в наи­выс­шей силе света, – а мед­лен­но, по­сте­пен­но до­сти­га­ю­щие такой силы све­че­ния, ко­то­рая была им по­ло­же­на. (5)Как будто так… (6)Воз­мож­но, я пу­та­юсь в вос­по­ми­на­ни­ях, и на па­мять мне при­хо­дит не до­маш­няя лампа, а какая-то иная, уви­ден­ная мною в ту пору; по­жа­луй, до­маш­ние лампы уже в самую ран­нюю эпоху сво­е­го по­яв­ле­ния были так на­зы­ва­е­мы­ми эко­но­ми­че­ски­ми, то есть за­го­ра­ю­щи­ми­ся сразу.

(7)Во вся­ком слу­чае, я помню толпы со­се­дей, при­хо­див­ших к нам из дру­гих квар­тир смот­реть, как горит элек­три­че­ская лампа.

(8)Она ви­се­ла над сто­лом в сто­ло­вой. (9)Ни­ка­ко­го аба­жу­ра не было, лампа была ввин­че­на в па­трон по­сре­ди бе­ло­го диска, ко­то­рый слу­жил от­ра­жа­те­лем, уси­ли­те­лем света. (10)Надо ска­зать, что весь при­бор был сде­лан не­пло­хо, с ин­ду­стри­аль­ным ще­голь­ством. (11)При по­мо­щи не менее изящ­но сде­лан­но­го блока и хо­ро­ше­го зелёного, круто сплетённого шнура лампу, взяв за диск, можно было под­нять и опу­стить. (12)Свет, ко­неч­но, све­тил голо, резко, как те­перь в какой-ни­будь про­ход­ной будке.

(13)Но это был новый, не­ви­дан­ный свет! (14)Это было то, что на­зы­ва­ли тогда ма­ло­зна­ко­мым, уди­ви­тель­ным, ма­ло­по­нят­ным сло­вом – элек­три­че­ство!

(15)Звук шнура, бе­гу­ще­го по блоку, я до сих пор хо­ро­шо помню. (16)До сих пор легко мне уви­деть с де­ся­ток лиц, под­ня­тых квер­ху, и взгля­ды, устремлённые к све­тя­ще­му­ся цен­тру, к ис­пус­ка­ю­щей свет стек­лян­ной груше под по­тол­ком.

(17)И стро­жай­ший за­прет мне – не по­во­ра­чи­вать то и дело вы­клю­ча­тель!

(18)Он, как и те­перь, чёрный, среди обоев. (19)Но дети сей­час со­вер­шен­но рав­но­душ­ны к нему, и нель­зя себе пред­ста­вить ребёнка, ко­то­ро­му за­хо­чет­ся то и дело по­во­ра­чи­вать вы­клю­ча­тель.

(20)Я помню себя сто­я­щим в толпе на Гре­че­ской улице в Одес­се и ожи­да­ю­щим, как и вся толпа, по­яв­ле­ния перед нами ва­го­на трам­вая, толь­ко се­год­ня впер­вые на­чав­ше­го у нас функ­ци­о­ни­ро­вать. (21)Он по­явил­ся из-за угла Ка­нат­ной, но с этого места, на ко­то­ром мы стоим, угла не видно, он слиш­ком отдалён, да ещё и скрыт в пер­спек­ти­ве не­ко­то­рой гор­ба­то­стью Стро­га­нов­ско­го моста, и таким об­ра­зом мы уви­дим вагон, толь­ко когда он будет уже на се­ре­ди­не моста.

(22)Все убеж­де­ны, что дви­же­ние трам­вай­но­го ва­го­на не­обык­но­вен­но быст­ро, мол­ние­нос­но и что даже и не при­хо­дит­ся ду­мать о том, что можно успеть пе­ре­бе­жать улицу.

(23)Трам­вай по­ка­зал­ся на мосту, жёлто-крас­ный, со стек­лян­ным там­бу­ром впе­ре­ди, шед­ший до­воль­но скоро, но да­ле­ко не так, как мы себе пред­став­ля­ли. (24)Под наши крики он прошёл мимо нас с там­бу­ром, на­пол­нен­ным лю­дь­ми, среди ко­то­рых был и какой-то вы­со­ко­по­став­лен­ный свя­щен­ник, кро­пив­ший

перед собой водой, также гра­до­на­чаль­ник Тол­мачёв в очках и с ры­же­ва­ты­ми усами. (25)За управ­ле­ни­ем стоял гос­по­дин в ко­тел­ке, и все про­из­но­си­ли его имя:

(26)– Ле­го­де.

(27)Это был ди­рек­тор бель­гий­ской ком­па­нии, со­ору­див­ший эту первую трам­вай­ную линию в Одес­се.

(28)Я не помню, как я осво­ил­ся с тем, что вот вижу перед собой трам­вай, вот езжу на нём… (29)Осво­е­ние это не за­ня­ло много вре­ме­ни. (30)Вско­ре после пер­вой с ним встре­чи я уже, со­всем не пе­ре­жи­вая этого, ездил на нём, платя, как и все, пять ко­пе­ек, стоя на зад­ней пло­щад­ке и лов­чась схва­тить мча­щу­ю­ся на:

встре­чу ветку.

Ю. Олеша. «Ни дня без строч­ки». 1960 г.

1)Когда я хочу отчётливо по­чув­ство­вать, что про­изо­шло с тех­ни­кой, я оста­нав­ли­ваю своё вни­ма­ние на том об­сто­я­тель­стве, что я ро­дил­ся через семь­де­сят де­вять лет после смер­ти На­по­лео­на – то есть между этим со­бы­ти­ем и моим рож­де­ни­ем стоит всего лишь один ста­рик. (2)А я живу в со­вре­мен­но­сти, где один из со­зда­те­лей ки­бер­не­ти­ки го­во­рит, что прин­ци­пи­аль­но воз­мож­на пе­ре­да­ча че­ло­ве­ка по те­ле­гра­фу.

(3)Я, на­при­мер, с отчётли­во­стью помню по­яв­ле­ние пер­вых элек­три­че­ских лам­по­чек.

(4)Это были не та­ко­го типа лампы, какие мы видим те­перь – разом за­жи­га­ю­щи­е­ся в наи­выс­шей силе света, – а мед­лен­но, по­сте­пен­но до­сти­га­ю­щие такой силы све­че­ния, ко­то­рая была им по­ло­же­на. (5)Как будто так… (6)Воз­мож­но, я пу­та­юсь в вос­по­ми­на­ни­ях, и на па­мять мне при­хо­дит не до­маш­няя лампа, а какая-то иная, уви­ден­ная мною в ту пору; по­жа­луй, до­маш­ние лампы уже в самую ран­нюю эпоху сво­е­го по­яв­ле­ния были так на­зы­ва­е­мы­ми эко­но­ми­че­ски­ми, то есть за­го­ра­ю­щи­ми­ся сразу.

(7)Во вся­ком слу­чае, я помню толпы со­се­дей, при­хо­див­ших к нам из дру­гих квар­тир смот­реть, как горит элек­три­че­ская лампа.

(8)Она ви­се­ла над сто­лом в сто­ло­вой. (9)Ни­ка­ко­го аба­жу­ра не было, лампа была ввин­че­на в па­трон по­сре­ди бе­ло­го диска, ко­то­рый слу­жил от­ра­жа­те­лем, уси­ли­те­лем света. (10)Надо ска­зать, что весь при­бор был сде­лан не­пло­хо, с ин­ду­стри­аль­ным ще­голь­ством. (11)При по­мо­щи не менее изящ­но сде­лан­но­го блока и хо­ро­ше­го зелёного, круто сплетённого шнура лампу, взяв за диск, можно было под­нять и опу­стить. (12)Свет, ко­неч­но, све­тил голо, резко, как те­перь в какой-ни­будь про­ход­ной будке.

(13)Но это был новый, не­ви­дан­ный свет! (14)Это было то, что на­зы­ва­ли тогда ма­ло­зна­ко­мым, уди­ви­тель­ным, ма­ло­по­нят­ным сло­вом – элек­три­че­ство!

(15)Звук шнура, бе­гу­ще­го по блоку, я до сих пор хо­ро­шо помню. (16)До сих пор легко мне уви­деть с де­ся­ток лиц, под­ня­тых квер­ху, и взгля­ды, устремлённые к све­тя­ще­му­ся цен­тру, к ис­пус­ка­ю­щей свет стек­лян­ной груше под по­тол­ком.

(17)И стро­жай­ший за­прет мне – не по­во­ра­чи­вать то и дело вы­клю­ча­тель!

(18)Он, как и те­перь, чёрный, среди обоев. (19)Но дети сей­час со­вер­шен­но рав­но­душ­ны к нему, и нель­зя себе пред­ста­вить ребёнка, ко­то­ро­му за­хо­чет­ся то и дело по­во­ра­чи­вать вы­клю­ча­тель.

(20)Я помню себя сто­я­щим в толпе на Гре­че­ской улице в Одес­се и ожи­да­ю­щим, как и вся толпа, по­яв­ле­ния перед нами ва­го­на трам­вая, толь­ко се­год­ня впер­вые на­чав­ше­го у нас функ­ци­о­ни­ро­вать. (21)Он по­явил­ся из-за угла Ка­нат­ной, но с этого места, на ко­то­ром мы стоим, угла не видно, он слиш­ком отдалён, да ещё и скрыт в пер­спек­ти­ве не­ко­то­рой гор­ба­то­стью Стро­га­нов­ско­го моста, и таким об­ра­зом мы уви­дим вагон, толь­ко когда он будет уже на се­ре­ди­не моста.

(22)Все убеж­де­ны, что дви­же­ние трам­вай­но­го ва­го­на не­обык­но­вен­но быст­ро, мол­ние­нос­но и что даже и не при­хо­дит­ся ду­мать о том, что можно успеть пе­ре­бе­жать улицу.

(23)Трам­вай по­ка­зал­ся на мосту, жёлто-крас­ный, со стек­лян­ным там­бу­ром впе­ре­ди, шед­ший до­воль­но скоро, но да­ле­ко не так, как мы себе пред­став­ля­ли. (24)Под наши крики он прошёл мимо нас с там­бу­ром, на­пол­нен­ным лю­дь­ми, среди ко­то­рых был и какой-то вы­со­ко­по­став­лен­ный свя­щен­ник, кро­пив­ший

перед собой водой, также гра­до­на­чаль­ник Тол­мачёв в очках и с ры­же­ва­ты­ми усами. (25)За управ­ле­ни­ем стоял гос­по­дин в ко­тел­ке, и все про­из­но­си­ли его имя:

(26)– Ле­го­де.

(27)Это был ди­рек­тор бель­гий­ской ком­па­нии, со­ору­див­ший эту первую трам­вай­ную линию в Одес­се.

(28)Я не помню, как я осво­ил­ся с тем, что вот вижу перед собой трам­вай, вот езжу на нём… (29)Осво­е­ние это не за­ня­ло много вре­ме­ни. (30)Вско­ре после пер­вой с ним встре­чи я уже, со­всем не пе­ре­жи­вая этого, ездил на нём, платя, как и все, пять ко­пе­ек, стоя на зад­ней пло­щад­ке и лов­чась схва­тить мча­щу­ю­ся на:

встре­чу ветку.

Ю. Олеша. «Ни дня без строч­ки». 1960 г.

1)Когда я хочу отчётливо по­чув­ство­вать, что про­изо­шло с тех­ни­кой, я оста­нав­ли­ваю своё вни­ма­ние на том об­сто­я­тель­стве, что я ро­дил­ся через семь­де­сят де­вять лет после смер­ти На­по­лео­на – то есть между этим со­бы­ти­ем и моим рож­де­ни­ем стоит всего лишь один ста­рик. (2)А я живу в со­вре­мен­но­сти, где один из со­зда­те­лей ки­бер­не­ти­ки го­во­рит, что прин­ци­пи­аль­но воз­мож­на пе­ре­да­ча че­ло­ве­ка по те­ле­гра­фу.

(3)Я, на­при­мер, с отчётли­во­стью помню по­яв­ле­ние пер­вых элек­три­че­ских лам­по­чек.

(4)Это были не та­ко­го типа лампы, какие мы видим те­перь – разом за­жи­га­ю­щи­е­ся в наи­выс­шей силе света, – а мед­лен­но, по­сте­пен­но до­сти­га­ю­щие такой силы све­че­ния, ко­то­рая была им по­ло­же­на. (5)Как будто так… (6)Воз­мож­но, я пу­та­юсь в вос­по­ми­на­ни­ях, и на па­мять мне при­хо­дит не до­маш­няя лампа, а какая-то иная, уви­ден­ная мною в ту пору; по­жа­луй, до­маш­ние лампы уже в самую ран­нюю эпоху сво­е­го по­яв­ле­ния были так на­зы­ва­е­мы­ми эко­но­ми­че­ски­ми, то есть за­го­ра­ю­щи­ми­ся сразу.

(7)Во вся­ком слу­чае, я помню толпы со­се­дей, при­хо­див­ших к нам из дру­гих квар­тир смот­реть, как горит элек­три­че­ская лампа.

(8)Она ви­се­ла над сто­лом в сто­ло­вой. (9)Ни­ка­ко­го аба­жу­ра не было, лампа была ввин­че­на в па­трон по­сре­ди бе­ло­го диска, ко­то­рый слу­жил от­ра­жа­те­лем, уси­ли­те­лем света. (10)Надо ска­зать, что весь при­бор был сде­лан не­пло­хо, с ин­ду­стри­аль­ным ще­голь­ством. (11)При по­мо­щи не менее изящ­но сде­лан­но­го блока и хо­ро­ше­го зелёного, круто сплетённого шнура лампу, взяв за диск, можно было под­нять и опу­стить. (12)Свет, ко­неч­но, све­тил голо, резко, как те­перь в какой-ни­будь про­ход­ной будке.

(13)Но это был новый, не­ви­дан­ный свет! (14)Это было то, что на­зы­ва­ли тогда ма­ло­зна­ко­мым, уди­ви­тель­ным, ма­ло­по­нят­ным сло­вом – элек­три­че­ство!

(15)Звук шнура, бе­гу­ще­го по блоку, я до сих пор хо­ро­шо помню. (16)До сих пор легко мне уви­деть с де­ся­ток лиц, под­ня­тых квер­ху, и взгля­ды, устремлённые к све­тя­ще­му­ся цен­тру, к ис­пус­ка­ю­щей свет стек­лян­ной груше под по­тол­ком.

(17)И стро­жай­ший за­прет мне – не по­во­ра­чи­вать то и дело вы­клю­ча­тель!

(18)Он, как и те­перь, чёрный, среди обоев. (19)Но дети сей­час со­вер­шен­но рав­но­душ­ны к нему, и нель­зя себе пред­ста­вить ребёнка, ко­то­ро­му за­хо­чет­ся то и дело по­во­ра­чи­вать вы­клю­ча­тель.

(20)Я помню себя сто­я­щим в толпе на Гре­че­ской улице в Одес­се и ожи­да­ю­щим, как и вся толпа, по­яв­ле­ния перед нами ва­го­на трам­вая, толь­ко се­год­ня впер­вые на­чав­ше­го у нас функ­ци­о­ни­ро­вать. (21)Он по­явил­ся из-за угла Ка­нат­ной, но с этого места, на ко­то­ром мы стоим, угла не видно, он слиш­ком отдалён, да ещё и скрыт в пер­спек­ти­ве не­ко­то­рой гор­ба­то­стью Стро­га­нов­ско­го моста, и таким об­ра­зом мы уви­дим вагон, толь­ко когда он будет уже на се­ре­ди­не моста.

(22)Все убеж­де­ны, что дви­же­ние трам­вай­но­го ва­го­на не­обык­но­вен­но быст­ро, мол­ние­нос­но и что даже и не при­хо­дит­ся ду­мать о том, что можно успеть пе­ре­бе­жать улицу.

(23)Трам­вай по­ка­зал­ся на мосту, жёлто-крас­ный, со стек­лян­ным там­бу­ром впе­ре­ди, шед­ший до­воль­но скоро, но да­ле­ко не так, как мы себе пред­став­ля­ли. (24)Под наши крики он прошёл мимо нас с там­бу­ром, на­пол­нен­ным лю­дь­ми, среди ко­то­рых был и какой-то вы­со­ко­по­став­лен­ный свя­щен­ник, кро­пив­ший

перед собой водой, также гра­до­на­чаль­ник Тол­мачёв в очках и с ры­же­ва­ты­ми усами. (25)За управ­ле­ни­ем стоял гос­по­дин в ко­тел­ке, и все про­из­но­си­ли его имя:

(26)– Ле­го­де.

(27)Это был ди­рек­тор бель­гий­ской ком­па­нии, со­ору­див­ший эту первую трам­вай­ную линию в Одес­се.

(28)Я не помню, как я осво­ил­ся с тем, что вот вижу перед собой трам­вай, вот езжу на нём… (29)Осво­е­ние это не за­ня­ло много вре­ме­ни. (30)Вско­ре после пер­вой с ним встре­чи я уже, со­всем не пе­ре­жи­вая этого, ездил на нём, платя, как и все, пять ко­пе­ек, стоя на зад­ней пло­щад­ке и лов­чась схва­тить мча­щу­ю­ся на:

встре­чу ветку.

Ю. Олеша. «Ни дня без строч­ки». 1960 г.

1)Когда я хочу отчётливо по­чув­ство­вать, что про­изо­шло с тех­ни­кой, я оста­нав­ли­ваю своё вни­ма­ние на том об­сто­я­тель­стве, что я ро­дил­ся через семь­де­сят де­вять лет после смер­ти На­по­лео­на – то есть между этим со­бы­ти­ем и моим рож­де­ни­ем стоит всего лишь один ста­рик. (2)А я живу в со­вре­мен­но­сти, где один из со­зда­те­лей ки­бер­не­ти­ки го­во­рит, что прин­ци­пи­аль­но воз­мож­на пе­ре­да­ча че­ло­ве­ка по те­ле­гра­фу.

(3)Я, на­при­мер, с отчётли­во­стью помню по­яв­ле­ние пер­вых элек­три­че­ских лам­по­чек.

(4)Это были не та­ко­го типа лампы, какие мы видим те­перь – разом за­жи­га­ю­щи­е­ся в наи­выс­шей силе света, – а мед­лен­но, по­сте­пен­но до­сти­га­ю­щие такой силы све­че­ния, ко­то­рая была им по­ло­же­на. (5)Как будто так… (6)Воз­мож­но, я пу­та­юсь в вос­по­ми­на­ни­ях, и на па­мять мне при­хо­дит не до­маш­няя лампа, а какая-то иная, уви­ден­ная мною в ту пору; по­жа­луй, до­маш­ние лампы уже в самую ран­нюю эпоху сво­е­го по­яв­ле­ния были так на­зы­ва­е­мы­ми эко­но­ми­че­ски­ми, то есть за­го­ра­ю­щи­ми­ся сразу.