(1)В три­на­дцать лет я впер­вые про­чел "Анну Ка­ре­ни­ну". (2)Война под­ка­ти­ла к са­мо­му Ту­ап­се. (3)Су­ху­ми не­сколь­ко раз не­бреж­но бом­би­ли, и мы с мамой и сест­рой пе­ре­еха­ли в де­рев­ню Атары, где жила ма­ми­на сест­ра. (4)Мы на­ня­ли ком­на­ту у одной со­ло­мен­ной вдо­вуш­ки, нам вы­де­ли­ли землю под ого­род, где мы вы­ра­щи­ва­ли тыквы, дыни, по­ми­до­ры и дру­гие не менее изу­ми­тель­ные по тем вре­ме­нам овощи. (5)В этом доме я слу­чай­но об­на­ру­жил книгу Тол­сто­го и про­чел ее, сидя под лав­ро­виш­ней в зе­ле­ном дво­ри­ке.

(6)Ра­зу­ме­ет­ся, на­вряд ли я тогда по­ни­мал мно­гие осо­бен­но­сти этого ро­ма­на, но глав­ное понял. (7)Это видно из того, что я был по­тря­сен так, как ни­ко­гда не бывал ни до, ни после чте­ния этой книги. (8)Дня три я ходил как пья­ный и мычал какой-то ди­кар­ский рек­ви­ем по по­во­ду смер­ти ге­ро­и­ни. (9)И без того не склон­ный усерд­ство­вать ло­па­той и мо­ты­гой, в эти дни я даже не от­кли­кал­ся, когда мама и сест­ра звали меня на ого­род. (10)Опа­лы­вать глу­пые тыквы, когда мир вме­сте с Анной Ка­ре­ни­ной раз­дав­лен под ко­ле­са­ми па­ро­во­за?! (11)Я шагал по селу, и тра­ур­ный шлейф рек­ви­е­ма раз­ве­вал­ся за моей спи­ной. (12)К со­жа­ле­нию, этот ше­девр погиб на­все­гда по при­чи­не моей му­зы­каль­ной без­гра­мот­но­сти, а также от­сут­ствия му­зы­каль­ной па­мя­ти. (13)Впро­чем, воз­мож­но, я его вспом­ню, когда начну впа­дать в дет­ство, из ко­то­ро­го никак не могу до сих пор вы­пасть.

(14)Вспо­ми­наю впе­чат­ле­ния, ко­то­рые я вынес от того пер­во­го зна­ком­ства с "Анной Ка­ре­ни­ной". (15)Было жар­кое лето, и я ску­чал по морю. (16)Мел­кие де­ре­вен­ские ручьи, где не­воз­мож­но было всплыть, не уто­ля­ли мою тоску. (17)И вот, может быть, по­это­му во время чте­ния я ис­пы­ты­вал при­ят­ное чув­ство, как будто плыву по морю. (18)Впер­вые я читал книгу, под ко­то­рой не мог на­щу­пать дна. (19)Каким-то об­ра­зом воз­ник­ло ощу­ще­ние моря. (20)Не­зна­ко­мые сцены уса­деб­ной жизни вос­при­ни­ма­лись как род­ные. (21)Хо­те­лось к ним. (22)Хо­те­лось по­смот­реть, как ап­пе­тит­но косит Левин, по­бы­вать с ним на охоте, по­иг­рать с его умной со­ба­кой, по­си­деть с жен­щи­на­ми, ко­то­рые варят ва­ре­нье, и до­ждать­ся своей доли пенок. (23)Это был роман-дом, где хо­чет­ся жить, но я еще этого не по­ни­мал. (24)Чи­та­ешь "Войну и мир", и мгно­ве­ни­я­ми ка­жет­ся, что автор сты­дит­ся не­по­мер­но­сти своих сил, то и дело сдер­жи­ва­ет себя, роман раз­ви­ва­ет­ся в мо­гу­чем, спо­кой­ном ритме дви­же­ния зем­но­го шара. (25)Пол­ный лад с соб­ствен­ной со­ве­стью, се­мьей, на­ро­дом. (26)И это сча­стье пе­ре­да­ет­ся чи­та­те­лю. (27)И что нам ка­торж­ные чер­но­ви­ки! (28)Тур­ге­нев в одном пись­ме раз­дра­жен­но по­ле­ми­зи­ру­ет с ме­то­дом Тол­сто­го. (29)Он го­во­рит: Тол­стой опи­сы­ва­ет, как бле­сте­ли са­по­ги На­по­лео­на, и чи­та­те­лю ка­жет­ся, что Тол­стой все знает о На­по­лео­не. (30)На самом деле он ни черта о нем не знает. (31)На­по­ле­он -- ми­ро­воз­зрен­че­ский враг Тол­сто­го. (32)По Тол­сто­му, об­но­вить че­ло­ве­че­ство можно, толь­ко если че­ло­век, сам себя вос­пи­ты­вая, осво­бо­дит себя из­нут­ри. (33)Имен­но этим Тол­стой и за­ни­мал­ся всю жизнь. (34)По Тол­сто­му, толь­ко так можно было и нужно было за­во­е­вы­вать че­ло­ве­че­ство.

(35)И Тол­стой, как новый Ку­ту­зов, из­го­ня­ет На­по­лео­на из об­ла­сти духа. (36)По­это­му, по Тол­сто­му, На­по­ле­он  — это огром­ный сол­да­фон и су­дить о нем не­за­чем выше са­по­га. (37)Пус­кать в ход соб­ствен­ный мо­гу­чий пси­хо­ло­ги­че­ский ап­па­рат даже для от­ри­ца­тель­ной ха­рак­те­ри­сти­ки На­по­лео­на Тол­стой не на­ме­рен. (38)Он бо­ит­ся этим самым его пе­ре­тон­чить. (39)По Тол­сто­му, слож­ность зла есть на­ду­ман­ная слож­ность. (40)В На­по­лео­не Тол­сто­го ни­ка­ко­го оба­я­ния. (41)Слов­но пред­чув­ствуя тра­ги­че­ские со­бы­тия два­дца­то­го века, он пы­та­ет­ся удер­жать че­ло­ве­ка от увле­че­ния силь­ной лич­но­стью, от еще более кро­ва­вых три­ум­фа­то­ров.

(По Фа­зи­лю Ис­кан­де­ру*)

*Фа­зиль Ис­кан­дер (р. 1929) – рус­ский пи­са­тель.

(1)Я за­ча­ро­ван­но сло­ня­юсь по сон­ным, тра­вя­ным, по­гружённым в глу­бо­кую пат­ри­ар­халь­ность улоч­кам града-ост­ро­ва Сви­яж­ска. (2)3десь каж­дый до­миш­ко гор­дит­ся своим от­ли­чи­ем от дру­гих, каж­дый  — себе на уме. (3)Много кир­пич­ных, очень ста­рых ку­пе­че­ских и ме­щан­ских домов, ко­то­рые кое-как при­спо­со­би­ли под со­вре­мен­ное жильё. (4)Гни­лые двери, кри­вые от ста­ро­сти рамы и ско­со­бо­чен­ные кры­леч­ки го­во­рят о вре­ме­ни.

(5)Вы­хо­жу на откос под сте­на­ми Успен­ско­го мо­на­сты­ря, с ко­то­ро­го хо­ро­шо видно бес­край­ний волж­ский про­стор с ря­да­ми го­лу­бых ост­ро­вов и кло­ня­щим­ся к го­ри­зон­ту солн­цем. (6)Я знаю, что где-то там, в те­ря­ю­щей­ся дали, на­хо­дит­ся устье впа­да­ю­щей в Волгу Сви­я­ги, дав­шей имя этому чудо-го­род­ку.

(7)До­рож­ка под сте­на­ми мо­на­сты­ря вы­мо­ще­на пли­та­ми, уса­же­на окуль­ту­рен­ны­ми де­рев­ца­ми. (8)Падаю в ко­вы­ли вб­ли­зи двух дерев, при­чуд­ли­во сплетённых, слов­но в танце, ство­ла­ми, под го­ло­ву кладу рюк­за­чок.

(9)Небо над го­ло­вой у меня свежо го­лу­бе­ло, как в вет­ре­ном марте. (10)Ближе к за­пад­но­му краю к его ясной ла­зу­ри при­ме­ши­ва­лась труд­но­уло­ви­мая жем­чуж­ная муть. (11)Я долго лежал под этим небом. (12)Ощу­тив голод, по­же­вал су­ха­рей. (13) На­ев­шись су­ха­рей и по­чув­ство­вав жажду, сде­лал пару глот­ков из фляги.

(14) При­грев­шись на сол­ныш­ке, даже вздрем­нул.

(15)3а это время меня никто не по­тре­во­жил, ни один че­ло­век не прошёл по до­ро­ге, на обо­чи­не ко­то­рой я рас­по­ло­жил­ся. (16)Эта пауза, в ко­то­рую я по­гру­зил­ся, на какое-то время выпав из дей­стви­тель­но­сти, несла в себе некий смысл. (17)Одо­лев пол­то­ры ты­ся­чи ки­ло­мет­ров, я летел сюда сломя го­ло­ву, с ве­ли­ки­ми уси­ли­я­ми пе­ре­ва­ли­вал через дамбы, по­па­дал в штор­ма, стра­дал от па­ля­ще­го солн­ца и дождя, бо­рол­ся с ко­марьём... (18)И всё для того, чтоб очу­тить­ся в этом месте в этот до­сто­па­мят­ный день и час, чтобы рух­нуть под гру­зом своей уста­ло­сти в эту траву под бе­лы­ми сте­на­ми ста­ро­го мо­на­сты­ря...

(19)Про­жив двое суток в Сви­яж­с­ке, я, ко­неч­но, не мог не по­чув­ство­вать оча­ро­ва­ние этого места. (20)Раз­гад­ка, ви­ди­мо, ко­ре­ни­лась в пси­хо­ло­гии здеш­них жи­те­лей  — ост­ро­ви­тян. (21)Ост­ров­ной че­ло­век про­жи­ва­ет свою жизнь мед­лен­но и по­дроб­но, спе­шить ему не­ку­да, по­то­му что кру­гом вода. (22)На ост­ро­ве те­че­ние вре­ме­ни за­мед­ля­ет­ся, как это бы­ва­ет на кос­ми­че­ском ко­раб­ле, ле­тя­щем с око­ло­све­то­вой ско­ро­стью.

(23)Ост­ров­ной че­ло­век пре­жде всего эко­но­мен во всём, ведь каж­дую ме­лочь надо за­во­зить с ма­те­ри­ка. (24)На ост­ро­ве любой гвоздь и де­ре­вяш­ка не вы­бра­сы­ва­ют­ся, а преду­смот­ри­тель­но от­кла­ды­ва­ют­ся в сто­ро­ну, чтоб потом снова быть пу­щен­ны­ми в ход.

(25)Имен­но здесь, на ост­ро­ве, я понял, что если к сво­е­му окру­же­нию и к сво­е­му вре­ме­ни от­но­сить­ся вни­ма­тель­но, бе­реж­но, то есть не спеша, вдум­чи­во и серьёзно, то вещи на­чи­на­ют иг­рать сво­и­ми гра­ня­ми, от­кры­вая хо­зя­и­ну новые сущ­но­сти. (26)Вся­кая ми­ну­та тогда пол­нит­ся, как под­сту­па­ю­щее тесто в кадке, на­бу­хая смыс­ла­ми и сим­во­ла­ми. (27)От­кры­вая нам глу­би­ну по­все­днев­но­го.

(По В. Кра­вчен­ко*.)

* Вла­ди­мир Фёдо­ро­вич Кра­вчен­ко (род. в 1953 году)  — рус­ский пи­са­тель-пуб­ли­цист.

Ис­точ­ник тек­ста: МИОО: Ди­а­гно­сти­че­ская ра­бо­та 04.10.2012 ва­ри­ант 1

(1)Это было не­сколь­ко лет тому назад. (2)Все, со­би­ра­ясь празд­но­вать Рож­де­ство, го­то­ви­ли ёлки и по­дар­ки. (3)Вит­ри­ны ма­га­зи­нов и окна домов сияли празд­нич­ны­ми ог­ня­ми. (4)По­всю­ду были раз­ве­ша­ны гир­лян­ды и боль­шу­щие цвет­ные шары. (5)Толпа го­ро­жан, пёстрая, шум­ная и весёлая, за­пол­ня­ла улицы.

(6)А я, бес­при­ют­ный ски­та­лец, был оди­нок в чужой стра­не  — ни семьи, ни друга, и мне ка­за­лось, что я по­ки­нут и забыт всеми. (7)Во­круг была толь­ко пу­сто­та и не было любви: даль­ний город, чужие люди, хо­лод­ные серд­ца. (8)Как-то раз в тоске и уны­нии я вдруг вспом­нил о пачке ста­рых писем, ко­то­рую мне уда­лось сбе­речь через все ис­пы­та­ния чёрных дней. (9)Я впер­вые за ми­нув­ший год до­стал её из че­мо­да­на, раз­вя­зал... (10)Потом раз­вер­нул пер­вое из писем  — это было пись­мо моей ма­те­ри, на­пи­сан­ное два­дцать семь лет тому назад.

(11)«До­ро­гое дитя моё, Ни­ко­лень­ка! (12)Ты жа­лу­ешь­ся мне на своё оди­но­че­ство, и если бы ты толь­ко знал, как груст­но и боль­но мне от твоих слов. (13)С какой ра­до­стью я бы при­е­ха­ла к тебе и убе­ди­ла тебя, что ты не оди­нок и не мо­жешь быть оди­но­ким! (14)Но ты, ко­неч­но, зна­ешь, что я не могу по­ки­дать папу, так как он очень стра­да­ет и по­сто­ян­но нуж­да­ет­ся в моём уходе. (15)А тебе надо го­то­вить­ся к эк­за­ме­нам, чтобы успеш­но окон­чить уни­вер­си­тет. (16)Ну, дай я хоть рас­ска­жу тебе, по­че­му я ни­ко­гда не чув­ствую оди­но­че­ства.

(17)Ви­дишь ли, сынок, че­ло­век оди­нок тогда, когда он ни­ко­го не любит. (18)А если любит, то ему и в го­ло­ву не при­хо­дит раз­мыш­лять о том, оди­нок он или нет. (19)В любви че­ло­век за­бы­ва­ет себя, он живёт в дру­гих. (20)А это и есть сча­стье.

(21)Я уже слышу твоё воз­ра­же­ние, что сча­стье не в том толь­ко, чтобы лю­бить, но и в том, чтобы тебя лю­би­ли. (22)Но кто дей­стви­тель­но любит, тот не рас­счи­ты­ва­ет и не вы­пра­ши­ва­ет: а что мне при­несёт моя лю­бовь?.. (23)Ждёт ли меня вза­им­ность? (24)Или, может быть, я люблю боль­ше, а меня любят мень­ше? (25)Че­ло­век, ко­то­рый ме­ря­ет и взве­ши­ва­ет, не любит. (26)От­пу­сти свою лю­бовь на сво­бо­ду, пусть лучи её све­тят и греют во все сто­ро­ны. (27)И ты вско­ре по­чув­ству­ешь, что к тебе ото­всю­ду текут струи от­вет­ной любви. (28)По­че­му? (29)По­то­му, что твоя не­по­сред­ствен­ная, не­пред­на­ме­рен­ная доб­ро­та, твоя бес­ко­рыст­ная лю­бовь будет не­за­мет­но вы­зы­вать в людях доб­ро­ту и лю­бовь в ответ. (30)И тогда ты вос­при­мешь этот об­рат­ный поток не как вы­стра­дан­ное сча­стье, ко­то­ро­го надо было тре­бо­вать и до­би­вать­ся, а как не­за­слу­жен­ное зем­ное бла­жен­ство».

(31)Я до­чи­ты­вал ма­ми­но пись­мо со сле­за­ми на гла­зах. (32)Из дали про­шед­ших лет я снова услы­шал её тёплый голос, ко­то­рый принёс мне лю­бовь и уте­ше­ние, как «не­за­слу­жен­ное зем­ное бла­жен­ство».

(33)И тогда я по­ду­мал, что наша лю­бовь  — это нить, ко­то­рой мы при­вя­за­ны к лю­би­мо­му че­ло­ве­ку. (34)Кто любит, у того серд­це цветёт и бла­го­уха­ет, и он дарит свою лю­бовь так, как цве­ток свой запах. (35)Такой че­ло­век не чув­ству­ет себя оди­но­ким.

(По И.А. Ильи­ну.)*

(1)Алек­сей Кон­дра­тье­вич Сав­ра­сов писал кар­ти­ны при­ро­ды и пре­по­да­вал в Мос­ков­ском учи­ли­ще жи­во­пи­си и ва­я­ния. (2)Доб­рый и снис­хо­ди­тель­ный к людям в жизни, в во­про­сах ис­кус­ства он ста­но­вил­ся тре­бо­ва­тель­ным и стро­гим.

(3)- Ну какая же это верба, юноша? - го­во­рил он, про­смат­ри­вая ра­бо­ту уче­ни­ка. - (4)Не зна­е­те - по­смот­ри­те. (5)Де­сять раз по­смот­ри­те, потом ри­суй­те. (6)Надо знать при­ро­ду как свои пять паль­цев, чтобы пи­сать пей­за­жи. (7)Верь­те толь­ко своим гла­зам, а не вы­ду­мы­вай­те при­ро­ду!

(8)Потом под­хо­дил к дру­го­му этюду и взды­хал:

(9)- Тут всё пра­виль­но: и ветки, и почки, и мо­ло­дые по­бе­ги. (10)Но разве же это жи­во­пись? (11)Это ри­су­нок для бо­та­ни­че­ско­го ат­ла­са, а не жи­во­пись. (12)По­то­му что мало знать при­ро­ду, надо при­ро­ду чув­ство­вать. (13)Разве вы не за­ме­ти­ли, как пе­чаль­но скло­ня­ет ива к воде свои гиб­кие ветви? (14)А как ве­се­ло иг­ра­ют вес­ной на берёзе серёжки! (15)Они так и све­тят­ся в лучах сол­ныш­ка, ко­то­рое ещё толь­ко на­чи­на­ет при­гре­вать. (16)А вы, хоть вы и смот­ре­ли на при­ро­ду, глав­но­го-то и не уви­де­ли. (17)Не тро­ну­ла вас она. (18)Но если при­ро­ду пи­сать с вол­не­ни­ем, с чув­ством, то кар­ти­на ваша взвол­ну­ет и зри­те­ля. (19)А так её - у купца в пе­ред­ней и то по­ве­сить нель­зя, не то что в кар­тин­ной га­ле­рее.

(20)Каж­дый год, едва за­кан­чи­ва­лись за­ня­тия в учи­ли­ще, от­прав­лял­ся ху­дож­ник «на на­ту­ру» - с глазу на глаз бе­се­до­вать с по­ля­ми, ро­ща­ми, пе­ре­лес­ка­ми. (21)В 1871 году, ещё до при­хо­да весны, уехал Сав­ра­сов из сто­ли­цы. (22)И вот он на Волге, в Ко­стро­ме. (23)Все­гда был ему по душе этот ста­рин­ный рус­ский город. (24)В цен­тре - вы­со­кая ка­лан­ча да ка­мен­ные ряды, в ко­то­рых тор­гу­ют мясом, мо­ло­ком, пря­ни­ка­ми. (25)А за ними - по при­гор­кам, по овра­гам - ле­пит­ся серая от вре­ме­ни, де­ре­вян­ная Ко­стро­ма - на­сто­я­щая боль­шая де­рев­ня. (26)Идёшь от Волги, под­ни­ма­ешь­ся в гору; плывёт в воз­ду­хе далёкий звон ко­ло­ко­лов Ипа­тьев­ско­го мо­на­сты­ря. (27)Тихо здесь после Моск­вы, и так легко, так сво­бод­но ды­шит­ся!

(28)Ху­дож­ник снял ком­нат­ку в ме­зо­ни­не боль­шо­го де­ре­вен­ско­го дома. (29)Но пер­вые дни, даже не­де­ли, ра­бо­та не кле­и­лась. (30)Стоял у окош­ка, смот­рел на занесённые сне­гом избы, на ветхую ка­мен­ную цер­ков­ку, на хму­рое небо да уз­ло­ва­тые голые берёзы с чёрными про­шло­год­ни­ми гнёздами. (31)Ничто не тро­га­ло в этом пей­за­же серд­ца ху­дож­ни­ка. (32)На­де­вал са­по­ги, долго шёл по по­бу­рев­шей от грязи до­ро­ге, при­смат­ри­вал­ся, при­слу­ши­вал­ся, но весна не при­хо­ди­ла. (33)Воз­вра­ща­ясь в дом, он пе­чаль­но взды­хал, жа­лу­ясь хо­зяй­ке:

(34)- Да­ле­ко ещё до весны, Дарья Пет­ров­на. (35)Ой, далёконь­ко...

(36)Но весна при­ш­ла, как она при­хо­дит все­гда, - не­ожи­дан­но, сразу. (37)Од­на­ж­ды утром раз­бу­ди­ли ху­дож­ни­ка не­уго­мон­ные пти­чьи крики. (38)Он гля­нул в окош­ко и рас­сме­ял­ся, как ребёнок, по­то­му что за окном го­лу­бе­ло небо. (39)На­ско­ро на­ки­нув халат, Сав­ра­сов на­стежь рас­пах­нул створ­ки окна. (40)Рез­кий холод во­рвал­ся в ком­на­ту, но ху­дож­ник не за­ме­чал этого. (41)Вот оно! (42)На­ча­лось!.. (43)Роб­кий луч солн­ца про­ло­жил по сне­гам го­лу­бые тени, снег стал рых­лым, по­ри­стым, слов­но вата, ма­лень­ки­ми зер­каль­ца­ми за­бле­сте­ли пер­вые лу­жи­цы. (44)Но глав­ное - птицы! (45)С ли­ку­ю­щим прон­зи­тель­ным кри­ком, ста­я­ми и в оди­ноч­ку, они кру­жи­лись в про­зрач­ном ве­сен­нем воз­ду­хе, и уны­лые чёрные гнёзда ожили: во­круг них хло­по­чут уже, кри­чат и ра­ду­ют­ся при­ле­тев­шие из-за моря дол­го­ждан­ные гости.

(46)Шаги за­скри­пе­ли по лест­ни­це, от­кры­лась дверь, и в ком­на­ту за­гля­ну­ла хо­зяй­ка. (47)Уви­дев от­кры­тое окно, она по­тя­ну­лась его за­крыть, но Сав­ра­сов оста­но­вил её.

(48)- Кон­дра­тьич, а Кон­дра­тьич! (49)Чай бу­дешь пить? (50)Я са­мо­вар вски­пя­ти­ла.

(51)- Потом, потом, хо­зя­юш­ка. (52)Не до того мне сей­час! (53)Грачи при­ле­те­ли! - ото­звал­ся он, взвол­но­ван­ный.

(54)Схва­тив па­лит­ру, так и не за­хлоп­нув окна, ху­дож­ник стал при­стра­и­вать­ся на под­окон­ни­ке со своей ра­бо­той. (55)На­пе­вая, на­бра­сы­вал на белом хол­сте со­гре­тые пер­вым лучом весны де­ре­вья, и по­чер­нев­шие избы, и ма­лень­кую цер­ков­ку.

(56)По­че­му же так долго не мог взять­ся ху­дож­ник - при­знан­ный ма­стер пей­за­жа - за кисти и крас­ки? (57)Чего он ждал, чего ему не хва­та­ло? (58)Он ждал и нашёл на­ко­нец такой мо­мент, когда в при­ро­де вдруг всё стало ме­нять­ся. (59)Те­перь он мог по­ка­зать при­ро­ду в дви­же­нии. (60)«Грачи при­ле­те­ли!»  — так ска­за­лось, так и на­звал он свою кар­ти­ну, став­шую впо­след­ствии зна­ме­ни­той. (61)В этой кар­ти­не он вы­ра­зил всё, что то­ми­ло его, чего ожи­дал он с таким не­тер­пе­ни­ем, - пер­вое ду­но­ве­ние весны.

(По О.М. Ту­бе­ров­ской*.)

*Ту­бе­ров­ская Ольга Ми­хай­лов­на (род. в 1940 г.) - со­вет­ский пи­са­тель, ис­кус­ство­вед, автор книги «В го­стях у кар­тин».

Ис­точ­ник тек­ста: МИОО: Тре­ни­ро­воч­ная ра­бо­та 28.01.2013 ва­ри­ант 1.

(1)– Здесь полюс, по­здрав­ляю вас, ре­бя­та! – имен­но эти слова ска­зал на­чаль­ник по­ляр­ной экс­пе­ди­ции Дмит­рий Шпаро, когда в белёсой мгле не­на­дол­го сверк­ну­ло солн­це и штур­ман Юрий Хме­лев­ский опре­де­лил: цель до­стиг­ну­та. (2)Не­сколь­ко се­кунд дру­зья ещё сто­я­ли, по­ша­ты­ва­ясь, плот­но при­жав­шись друг к другу. (3)И вдруг они ки­ну­лись об­ни­мать­ся, по­здрав­лять друг друга, ра­ду­ясь не­лег­ко до­став­шей­ся по­бе­де. (4)Се­вер­ный полюс стол­би­ком не от­ме­чен, на нём ни­че­го нет, кроме льда и снега. (5)Это всего лишь сим­вол, ма­те­ма­ти­че­ская точка, где схо­дят­ся ме­ри­ди­а­ны и схо­дят на нет па­рал­ле­ли. (6)На Южном по­лю­се ис­сле­до­ва­те­ли, еди­нож­ды вы­чис­лив точку, от­ме­ти­ли её фла­гом и кру­гом из бочек. (7)На Се­ве­ре из-за льда, по­сто­ян­но пе­ре­ме­ща­е­мо­го те­че­ни­ем, полюс вся­кий раз надо вы­чис­лять за­но­во. (8)Этой точки Земли не раз до­сти­га­ли на со­ба­чьих упряж­ках, на мо­то­са­нях, ди­ри­жаб­ле, на самолётах, на ней всплы­ва­ли под­вод­ные лодки, сюда дошёл оте­че­ствен­ный ле­до­кол «Арк­ти­ка», а после него ещё более ше­сти­де­ся­ти ле­до­ко­лов из раз­ных стран. (9)А вот пешим ходом на лыжах по­лю­са впер­вые до­стиг­ла экс­пе­ди­ция из се­ме­рых че­ло­век под ру­ко­вод­ством Дмит­рия Шпаро в 1979 году. (10)Пе­чать боль­шой и не­обыч­ной до­ро­ги ле­жа­ла те­перь на этой семёрке. (11)Па­лат­ка вы­цве­ла – из оран­же­вой стала про­зрач­но-жёлтой, до дыр из­но­си­лись ба­хи­лы, лыжи были ис­то­че­ны до пре­де­ла. (12)Ну и, ко­неч­но, на лицах за­пе­чат­ле­лось всё, что при­ш­лось ис­пы­тать. (13)Вы­рос­шие бо­ро­ды, по­ры­жев­шие носы, обожжённые мо­ро­зом, об­луп­лен­ные щёки. (14)Но это не были люди, до пре­де­ла рас­тра­тив­шие свои силы: они ра­до­ва­лись, как дети, шу­ти­ли, сме­я­лись. (15)И в один голос го­то­вы были ска­зать, что могли бы прой­ти ещё столь­ко же.

(16)Среди мно­же­ства писем, при­хо­див­ших в ре­дак­цию в те дни, писем с го­ря­чей под­держ­кой экс­пе­ди­ции и по­ни­ма­ни­ем её задач, был и такой во­прос: (17)«Зачем?» (18)Во­прос этот столь же ста­рый, как и вся ис­то­рия че­ло­ве­че­ства. (19)Все­гда кто-то шёл по земле, об­ре­кая себя на ли­ше­ния, даже на ги­бель. (20)А кто-то, сидя в спо­кой­ном тепле у ко­ст­ра в пе­ще­ре или у те­ле­ви­зо­ра в квар­ти­ре, го­во­рил: (21)«Зачем?»

(22)Во­про­ша­ю­щих никто не пом­нит, так как они не со­вер­ши­ли ни­че­го зна­чи­мо­го для бу­ду­щих по­ко­ле­ний. (23)Тех же, кто шёл, ис­то­рия знает. (24)Уси­ли­я­ми ле­ги­о­на смель­ча­ков были от­кры­ты на Земле ма­те­ри­ки, ост­ро­ва, глу­би­ны, про­ли­вы, по­лю­са, по­ко­ре­ны горы, на­не­се­ны на карту мель­чай­шие очер­та­ния лика Земли. (25)«Пла­вать по морю не­об­хо­ди­мо, жить не так уж не­об­хо­ди­мо», – гла­сит древ­нее ла­тин­ское из­ре­че­ние. (26)Людям хо­чет­ся от­кры­вать не­из­ве­дан­ное, хотя это все­гда рис­ко­ван­но. (27)Че­ло­век с ко­лы­бе­ли своей ис­то­рии со­зна­тель­но рис­ко­вал своей жиз­нью, чтобы со­вер­шать от­кры­тия. (28)Иначе мы не знали бы очер­та­ний ма­те­ри­ков, глу­бин оке­а­на, про­стран­ства пу­стынь, вы­со­ты гор и толщи сне­гов. (29)Точка по­лю­са – лишь некий ито­го­вый сим­вол. (30)Глав­ное со­сто­ит в пре­одо­ле­нии про­стран­ства до по­лю­са, в пре­одо­ле­нии по­лу­то­ра тысяч труд­ней­ших на всей земле ки­ло­мет­ров, от­де­ля­ю­щих ост­ров Ген­ри­ет­ты (точку стар­та) от по­лю­са. (31)Сте­пень труд­но­сти пе­ре­хо­да наи­выс­шая, она тре­бу­ет пре­де­ла че­ло­ве­че­ских сил. (32)Мороз под сорок. (33)То­ро­сы, раз­во­дья, ко­то­рые надо пре­одо­леть на лод­ках.

(34)По­сто­ян­ное на­пря­же­ние, риск.

(35)И вот он под но­га­ми – полюс. (36)Ве­ли­че­ствен­ный белый мир. (37)Чуть ше­ве­лит­ся флаг на мачте, будто во сне. (38)Под ним на льду – шар-кон­тей­нер с та­ки­ми до­ро­ги­ми для нас сим­во­ла­ми род­ной земли. (39)Это оста­нет­ся на по­лю­се. (40)Оста­ют­ся у флага и порт­ре­ты ле­ген­дар­ных по­ляр­ни­ков: Се­до­ва, Ру­са­но­ва, Толля. (41)Во­ло­дя Леденёв сни­ма­ет на плёнку эти следы по­се­ще­ния по­лю­са. (42)Сни­ма­ет он и ле­дя­ной стол­бик, во­круг ко­то­ро­го се­год­ня на­чер­че­ны сажей па­рал­ле­ли и ме­ри­ди­а­ны.

— (43)Ну вот всё и кон­чи­лось – дошли... (44)А Земля про­дол­жа­ет вер­теть­ся, – го­во­рит Во­ло­дя.  — (45)Дру­зья, а как там, ин­те­рес­но, на Южном по­лю­се… по­теп­лее будет?

(По В.М. Пес­ко­ву*)

*Ва­си­лий Ми­хай­ло­вич Пес­ков (ро­дил­ся в 1930 году) – из­вест­ный со­вет­ский жур­на­лист, пи­са­тель, фо­то­кор­ре­спон­дент, пу­те­ше­ствен­ник, те­ле­ве­ду­щий.

Ис­точ­ник тек­ста: МИОО: Ди­а­гно­сти­че­ская ра­бо­та 13.03.2013 ва­ри­ант РУ1501.

(1)Было мне тогда всего де­вять лет от роду. (2)Как-то раз в лесу, среди глу­бо­кой ти­ши­ны, ясно и отчётливо по­чу­дил­ся мне крик: «Волк бежит!» (3)Я вскрик­нул и вне себя от ис­пу­га вы­бе­жал на по­ля­ну, прямо на па­шу­ще­го землю му­жи­ка.

(4)Это был Марей – наш кре­пост­ной лет пя­ти­де­ся­ти, плот­ный, до­воль­но рос­лый, с силь­ною про­се­дью в тёмно-русой бо­ро­де. (5)Я не­мно­го знал его, но до того почти ни­ко­гда не слу­ча­лось мне за­го­во­рить с ним. (6)Я в дет­стве мало об­щал­ся с кре­пост­ны­ми: эти чужие, с гру­бы­ми ли­ца­ми и уз­ло­ва­ты­ми ру­ка­ми му­жи­ки ка­за­лись мне опас­ны­ми, раз­бой­ны­ми лю­дь­ми. (7)Марей оста­но­вил кобылёнку, за­слы­шав мой на­пу­ган­ный голос, и когда я, раз­бе­жав­шись, уце­пил­ся одной рукой за его соху, а дру­гою за его рукав, то он раз­гля­дел мой испуг.

− (8)Волк бежит! – про­кри­чал я, за­ды­ха­ясь.

(9)Он вски­нул го­ло­ву и не­воль­но огля­дел­ся кру­гом, на мгно­ве­нье почти мне по­ве­рив.

− (10)Что ты, какой волк, по­ме­ре­щи­лось: вишь! (11)Ка­ко­му тут волку быть! – бор­мо­тал он, обод­ряя меня. (12)Но я весь тряс­ся и ещё креп­че уце­пил­ся за его зипун и, долж­но быть, был очень бле­ден. (13)Он смот­рел с бес­по­кой­ною улыб­кою, ви­ди­мо боясь и тре­во­жась за меня.

− (14)Ишь ведь ис­пу­жал­ся, ай-ай! – качал он го­ло­вой. – (15)Полно, род­ный. (16)Ишь, малец, ай!

(17)Он про­тя­нул руку и вдруг по­гла­дил меня по щеке.

− (18)Полно же, ну, Хри­стос с тобой, ок­стись.

(19)Но я не кре­стил­ся: углы моих губ вздра­ги­ва­ли, и, ка­жет­ся, это осо­бен­но его по­ра­зи­ло. (20)И тогда Марей про­тя­нул свой тол­стый, с чёрным ног­тем, за­пач­кан­ный в земле палец и ти­хонь­ко до­тро­нул­ся до вспры­ги­ва­ю­щих моих губ.

− (21)Ишь ведь, − улыб­нул­ся он мне какою-то ма­те­рин­скою и длин­ною улыб­кой, − гос­по­ди, да что это, ишь ведь, ай, ай!

(22)Я понял на­ко­нец, что волка нет и что мне крик про волка по­ме­ре­щил­ся.

− (23)Ну, я пойду, − ска­зал я, во­про­си­тель­но и робко смот­ря на него.

− (24)Ну и сту­пай, а я те во­след по­смот­рю. (25)Уж я тебя волку не дам! − при­ба­вил он, всё так же ма­те­рин­ски мне улы­ба­ясь. – (26)Ну, Хри­стос с тобой, − и он пе­ре­кре­стил меня рукой и сам пе­ре­кре­стил­ся.

(27)Пока я шёл, Марей всё стоял со своей кобылёнкой и смот­рел мне вслед, каж­дый раз кивая го­ло­вой, когда я огля­ды­вал­ся. (28)И даже когда я был да­ле­ко и уже не мог раз­гля­деть его лица, чув­ство­вал, что он всё точно так же лас­ко­во улы­ба­ет­ся.

(29)Всё это разом мне при­пом­ни­лось сей­час, два­дцать лет спу­стя, здесь, на ка­тор­ге в Си­би­ри… (30)Эта неж­ная ма­те­рин­ская улыб­ка кре­пост­но­го му­жи­ка, его не­ожи­дан­ное со­чув­ствие, по­ка­чи­ва­ния го­ло­вой. (31)Ко­неч­но, вся­кий бы обод­рил ребёнка, но в той уединённой встре­че слу­чи­лось как бы что-то со­всем дру­гое. (32)И толь­ко бог, может быть, видел свер­ху, каким глу­бо­ким и про­свещённым че­ло­ве­че­ским чув­ством было на­пол­не­но серд­це гру­бо­го, звер­ски не­ве­же­ствен­но­го че­ло­ве­ка и какая тон­кая неж­ность та­и­лась в нём.

(33)И вот когда здесь, на ка­тор­ге, я сошёл с нар и огля­дел­ся кру­гом, я вдруг по­чув­ство­вал, что могу смот­реть на этих не­счаст­ных ка­торж­ни­ков со­всем дру­гим взгля­дом и что вдруг ис­чез­ли вся­кий страх и вся­кая не­на­висть

в серд­це моём. (34)Я пошёл, вгля­ды­ва­ясь в встре­чав­ши­е­ся лица. (35)Этот обри­тый и шель­мо­ван­ный мужик, с клей­ма­ми на лице, хмель­ной, ору­щий свою рья­ную сип­лую песню, может быть, такой же Марей. (36)Ведь я же не могу за­гля­нуть в его серд­це.

(по Ф. М. До­сто­ев­ско­му*)

*Фёдор Ми­хай­ло­вич До­сто­ев­ский (1821–1881 г.) – рус­ский пи­са­тель,

мыс­ли­тель.

Ис­точ­ник тек­ста: МИОО: Ди­а­гно­сти­че­ская ра­бо­та № 4 по рус­ско­му языку 23.10.2013 ва­ри­ант РУ10103.

(1)Ан­то­ни­на Ан­д­ро­нов­на вышла из сто­ло­вой. (2)Она оки­ну­ла учи­тель­ни­цу не­при­вет­ли­вым взгля­дом и спро­си­ла с хо­лод­ком в го­ло­се:

—   (3)В чём дело?

—⁡⁡ (4)Здрав­ствуй­те,  — ска­за­ла Елена Пет­ров­на, еле сдер­жи­ва­ясь, чтобы не вспы­лить от обиды за такой приём.  —⁡⁡ (5)Мне нужно по­го­во­рить о вашей до­че­ри.

—⁡⁡ (6)О до­че­ри?..  —⁡⁡ Ан­то­ни­на Ан­д­ро­нов­на обер­ну­лась к Та­ма­ре.  —⁡⁡ (7)Ты что на­тво­ри­ла?

—⁡⁡ (8)Я бы хо­те­ла по­го­во­рить, по­со­ве­то­вать­ся с вами,  —⁡⁡ ска­за­ла Елена Пет­ров­на, чув­ствуя, что на лице у неё про­сту­па­ют крас­ные пятна.

—⁡⁡ (9)Ну что ж, вой­ди­те!  —⁡⁡ со вздо­хом при­гла­си­ла Ан­то­ни­на Ан­д­ро­нов­на.  —⁡⁡ (10)О чём со­ве­то­вать­ся-то нам с вами, не знаю... (11)Та­ма­ра, иди-ка от­сю­да...

(12)Ан­то­ни­на Ан­д­ро­нов­на, же­стом при­гла­сив Елену Пет­ров­ну сесть, усе­лась пер­вая. (13)Крес­ло скрип­ну­ло под её тя­же­стью. (14)Елена Пет­ров­на села тоже.

—⁡⁡ (15)Ваша дочь плохо учит­ся,  —⁡⁡ ска­за­ла учи­тель­ни­ца.  —⁡⁡ (16)Она не де­ла­ет до­маш­них за­да­ний, не учит уро­ков...

(17)Ан­то­ни­на Ан­д­ро­нов­на по­смот­ре­ла на неё с удив­ле­ни­ем:

—⁡⁡ (18)А я-то при чём же? (19)Я, что ли, буду за неё уроки учить?

—⁡⁡ (20)Но вы мо­же­те и долж­ны сле­дить за тем, чтобы она го­то­ви­ла уроки.

(21)Ан­то­ни­на Ан­д­ро­нов­на от­вер­ну­лась, мах­нув рукой:

—⁡⁡ (22)Не до того мне. (23)Не до того! (24)Сами управ­ляй­тесь.

—⁡⁡ (25)А разве вам всё равно, как учит­ся ваша дочь?  — спро­си­ла Елена Пет­ров­на спо­кой­но, хотя в гла­зах уже го­ре­ли огонь­ки.  —⁡⁡ (26)Пой­ми­те меня, прошу вас! (27)Я не жа­ло­вать­ся при­ш­ла, а про­сто по­со­ве­то­вать­ся...(28) По­мо­ги­те мне!

(29)Ан­то­ни­на Ан­д­ро­нов­на по­жа­ла пле­ча­ми:

—⁡⁡ (30)Ну уж, го­лу­буш­ка...

—⁡⁡ (31)Меня зовут Елена Пет­ров­на.

—⁡⁡ (32)Очень хо­ро­шо, что вас зовут Елена Пет­ров­на. (33)Но уж я вам скажу от­кро­вен­но, Елена Пет­ров­на. (34)Вот, ска­жем, для при­ме­ра, порт­ни­ха шьёт мне пла­тье  — и по­мо­щи ни­ка­кой не про­сит. (35)Вот, ска­жем, при­хо­дит монтёр чи­нить элек­три­че­ство  — и тоже по­мо­щи не про­сит. (36)Да и чудно было бы, если бы они по­мо­щи про­си­ли, ведь они же за свою ра­бо­ту день­ги по­лу­ча­ют. (37)А по­че­му же вам надо по­мо­гать? (38)Вам ведь тоже день­ги пла­тят... (39)Моё дело  — кор­мить ребёнка, оде­вать. (40)А уж учить  — это ваше дело. (41)А если моя дочь плохо учит­ся, зна­чит, вы, го­лу­буш­ка... уж вы меня из­ви­ни­те... зна­чит, вы учи­тель­ни­ца так себе... (42)Не­важ­ная вы учи­тель­ни­ца.

(43)Елена Пет­ров­на вско­чи­ла.

—⁡⁡ (44)Ваше рав­но­ду­шие меня по­тря­са­ет!  —⁡⁡ ска­за­ла она дро­жа­щим от гнева го­ло­сом.  —⁡⁡ (45)Может быть, я не­важ­ная учи­тель­ни­ца, но вы очень пло­хая мать!

(46)Она с пы­ла­ю­щим лицом быст­ры­ми ша­га­ми вышла из ком­на­ты. (47)Хлоп­ну­ла вход­ная дверь.

(48)Ан­то­ни­на Ан­д­ро­нов­на слег­ка по­крас­не­ла, глаза её сверк­ну­ли.  —⁡⁡ (49)Ещё чище! (50)Здрав­ствуй­те! (51)Те­перь уж и мать пло­хая! (52)Не ви­да­ли вы пло­хих-то ма­те­рей. (53)Вон по двору де­тиш­ки бе­га­ют: у иного и под носом не про­мы­то, и пу­го­ви­цы все обо­рван­ные... (54)А у моей всё на­чи­ще­но да на­гла­же­но. (55)Я бе­ре­гу де­воч­ку, чтобы ни­ка­кой ра­бо­ты, ни­ка­кой за­бо­ты, не поз­во­ляю ей но­со­во­го плат­ка вы­сти­рать! (56)И не­за­чем ей это де­лать: у нас есть дом­ра­бот­ни­ца, мы за это ей пла­тим... (57)Ишь ты! (58)Это я-то пло­хая мать!

(59)Но, вдруг со­об­ра­зив, что её никто не слу­ша­ет, Ан­то­ни­на Ан­д­ро­нов­на вста­ла и пошла в сто­ло­вую обе­дать.

(по Л. Ф. Во­рон­ко­вой*)

*Лю­бовь Фёдо­ров­на Во­рон­ко­ва (1906-1976) со­вет­ская пи­са­тель­ни­ца, автор мно­гих дет­ских книг и цикла ис­то­ри­че­ских по­ве­стей для детей.

.

(1)Все мы лю­би­ли «класс­но­го», хотя нель­зя ска­зать, чтобы очень ува­жа­ли. (2)У нас была стран­ная черта: мы ува­жа­ли тех, кого бо­я­лись. (3)Тех, кто ста­вил нам «пары» или мог за­про­сто оста­вить весь класс на ше­стой урок; тех, кто каж­дый балл взве­ши­вал на ап­те­кар­ских весах; тех, кто не за­бы­вал за­дать во­прос о том, чего ты не знал в про­шлый раз…

(4)А класс­ный был не такой. (5)Мы знали: его можно уго­во­рить, если очень про­сить и смот­реть при этом влаж­ны­ми, по­кор­ны­ми со­ба­чьи­ми гла­за­ми. (6)Этого он не вы­дер­жи­вал. (7)Или можно по-дру­го­му  — орать

ис­те­рич­но: (8)«За что, за что двой­ку ста­вить? (9)Ведь я же учил, я же учил!» (10)Это было менее без­от­каз­но, здесь он мог взо­рвать­ся. (11)Но и это ино­гда про­хо­ди­ло.

(12)Он нас чуть-чуть опа­сал­ся. (13)Нет, не по­ба­и­вал­ся, а опа­сал­ся. (14)Чуть-чуть опа­сал­ся. (15)Он не знал, чего от нас ждать… (16)Один раз, ещё до войны, мы ис­пу­га­ли его как сле­ду­ет. (17)Тогда он толь­ко при­нял наш класс. (18)Мы тогда на­ча­ли мы­чать, хором, всем клас­сом: «Мм-м…» (19)Сна­ча­ла он не понял, в чём дело, не знал, от­ку­да это идёт, кто ви­нов­ник… (20)Мы­ча­ние на­рас­та­ло, шло всплес­ка­ми по клас­су, ка­за­лось, даже стены виб­ри­ро­ва­ли. (21)Он бес­по­мощ­но ози­рал­ся, хотел за­кри­чать, но понял – никто не услы­шит. (22)Тогда он сел и с пе­чаль­ным изум­ле­ни­ем по­смот­рел на нас. (23)Это был стран­ный взгляд. (24)И мы за­мол­ча­ли.

(25)Он был все­гда при­вет­лив и веж­лив с нами и чуть ли не с пя­то­го клас­са на­зы­вал на «Вы». (26)Он как-то ска­зал мне на пе­ре­ме­не:

(27)— А зна­е­те, в от­дель­но­сти вы все такие милые, а вот вме­сте вы ино­гда пре­вра­ща­е­тесь в стадо. (28)Когда людей много, ко­ли­че­ство пе­ре­хо­дит в ка­че­ство. (29)Когда их много, они со­вер­ша­ют самые не­ожи­дан­ные по­ступ­ки. (30)Самые ге­ро­и­че­ские, а ино­гда и самые страш­ные. (31)Как вы ду­ма­е­те?

(32)— Чёрт его знает, − ска­зал я.

(33)— В том-то и дело, что никто этого не знает, даже чёрт.

(34)Когда на­ча­лась война, он ходил блед­ный, при­тих­ший и по­ста­рев­ший. (35)Вско­ре мы узна­ли, что он за­пи­сал­ся в первую груп­пу мос­ков­ско­го опол­че­ния. (36)Был он не­здо­ров, у него были сла­бые лёгкие, он имел осво­бож­де­ние от во­ин­ской по­вин­но­сти  — «белый билет», и даже на смот­рев­шую сквозь паль­цы на все че­ло­ве­че­ские не­ду­ги ко­мис­сию опол­че­ния он, го­во­рят, про­извёл тяжёлое впе­чат­ле­ние.

(37)Но он не из­ме­нил сво­е­го ре­ше­ния. (38)На его по­след­ний урок при­шло много ребят. (39)Мы ожи­да­ли, что он ска­жет нам что-ни­будь на про­ща­ние, ожи­да­ли каких-то осо­бен­ных и зна­чи­тель­ных слов: мы знали, это он умел. (40)Но он ушёл буд­нич­но, на­звал но­ме­ра па­ра­гра­фов, за­дан­ных на дом, кив­нул и толь­ко у две­рей чуть за­дер­жал­ся. (41)Мы вста­ли, не­строй­но хлоп­нув крыш­ка­ми парт, он по­смот­рел на нас и тихо ска­зал:

(42)— Когда у вас будет новый класс­ный … не устра­и­вай­те этого.

(43)Мы по­ня­ли, о чём он го­во­рил.

(44)Через месяц он погиб. (45)У него не было род­ных, и по­хо­рон­ная при­ш­ла на адрес школы…

(46)Когда мы ехали в Си­бирь, в эва­ку­а­цию, в теп­луш­ке все ле­жа­ли не­по­движ­но и каж­дый думал, о ком хотел: о своих живых и своих по­гиб­ших. (47)Я думал о класс­ном. (48)Я и те­перь часто думаю о нём…

(по В.И. Ам­лин­ско­му*)

*Вла­ди­мир Ильич Ам­лин­ский (1935—1989)  — со­вет­ский пи­са­тель, жур­на­лист. Автор по­ве­стей и рас­ска­зов о жизни молодёжи.

Ис­точ­ник тек­ста: МИОО: Тре­ни­ро­воч­ная ра­бо­та по рус­ско­му языку 16.04.2014 ва­ри­ант РУ10801

(1)Будни. (2)Они сплош­ная бес­про­буд­ность. (3)Тя­гу­чая скука. (4)Не­пре­стан­ный шум, время от вре­ме­ни пре­ры­ва­е­мый оче­ред­ною не­уда­чею. (5)О, пло­хое на­стро­е­ние! (6)А по­не­дель­ник  — это про­об­раз буд­ней.

(7)Да, тогда дело с жиз­нью об­сто­ит плохо! (8)Но нель­зя пе­ре­кла­ды­вать вину за это на «жизнь». (9)У тебя не хва­та­ет ис­кус­ства жить; было бы глупо ожи­дать, что жизнь устро­ит тебе тор­же­ствен­ный приём. (10)Так что твори сам и пре­об­ра­жай­ся, иначе будни одо­ле­ют тебя. (11)А в жизни нет боль­ше­го стыда, чем быть по­беждённым  — и не ве­ли­ка­ном, не мо­гу­ще­ствен­ны­ми вра­га­ми, не бо­лез­нью, а серою по­все­днев­но­стью су­ще­ство­ва­ния. (12)Итак  — ис­кус­ство жизни! (13)Пре­жде всего: спо­кой­но и му­же­ствен­но смот­реть в глаза врагу! (14)Нам ни­ко­гда не из­ба­вить­ся от буд­ней. (15)Они будут все­гда. (16)Они со­став­ля­ют ма­те­рию нашей жизни. (17)И если празд­ник слу­жит лишь тому, чтобы, по­доб­но мол­нии, осве­тить се­рость буд­ней и об­ли­чить по­все­днев­ность, то он нам вре­ден и мы не­до­стой­ны его. (18)Толь­ко тот за­слу­жил ра­дость празд­ни­ка, кто по­лю­бил свои будни. (19)Как этого до­бить­ся?

(20)Этого можно до­стичь, отыс­кав свя­щен­ный смысл в своей буд­нич­ной ра­бо­те, по­гру­зив его в глу­би­ну серд­ца и осве­тив и вос­пла­ме­нив по­все­днев­ность лучом его света. (21)Это пер­вое тре­бо­ва­ние, даже пер­во­ос­но­ва ис­кус­ства жизни. (22)Что есть ты во Все­лен­ной? (23)Ка­ко­вы твои де­я­ния перед Оте­че­ством?

(24)Ты ещё этого не уяс­нил? (25)Ты ещё этого не зна­ешь? (26)Как же ты живёшь? (27)Бес­смыс­лен­но, слепо, тупо и бес­сло­вес­но? (28)Тогда легко по­стичь «сплош­ную бес­про­буд­ность» твоих буд­ней. (29)И скуку, и пло­хое на­стро­е­ние, и всё им со­пут­ству­ю­щее.

(30)Нель­зя слепо вос­при­ни­мать еже­днев­ный труд как лишённую смыс­ла ра­бо­ту по при­нуж­де­нию, как га­лер­ную пытку, как муку от зар­пла­ты до зар­пла­ты. (31)Надо оду­мать­ся. (32)Надо по­нять серьёзный смысл своей про­фес­сии и за­бо­тить­ся о ней во имя её вы­со­ко­го смыс­ла. (33)Надо серьёзно от­не­стись к са­мо­му себе, а зна­чит, и к соб­ствен­ной про­фес­сии, и к соб­ствен­ным буд­ням. (34)Будни оста­ют­ся, но их не­об­хо­ди­мо пре­об­ра­зить из­нут­ри. (35)Они долж­ны на­пол­нить­ся смыс­лом, ожить, стать мно­го­цвет­ны­ми; а не оста­вать­ся «сплош­ной бес­про­буд­но­стью».

(36)Бес­смыс­лен­но  — это без­ра­дост­но. (37)Че­ло­век со­здан так, что не может жить без­ра­дост­но. (38)Тот, кто ка­жет­ся жи­ву­щим без ра­до­сти, не­пре­мен­но вы­ду­мал себе за­ме­ну ра­до­сти. (39)Ра­дость долж­на, од­на­ко, вы­рас­тать из по­все­днев­но­го труда, пусть даже толь­ко в том смыс­ле, что тру­дишь­ся всё лучше и лучше, по­вы­ша­ешь ка­че­ство сво­е­го труда, пе­ре­ме­ща­ясь тем самым вверх по сту­пе­ням со­вер­шен­ство­ва­ния.

(40)Если же ты нашёл вы­со­кий смысл тво­е­го труда и ра­дость в его ка­че­стве, смо­жешь ли ты и после этого го­во­рить о «сплош­ной бес­про­буд­но­сти»? (41)Жизнь ста­нет для тебя тогда све­тя­щей­ся нитью. (42)И взлёт в твоей жизни обес­пе­чен. (43)Ведь ра­дость вы­сво­бож­да­ет твор­че­ские силы, твор­че­ские силы со­зда­ют ка­че­ство, а ка­че­ство труда вы­зы­ва­ет ра­дость от труда.

(44)По­смот­ри: так твои будни по­па­да­ют в доб­рый круг ду­хов­но­го здо­ро­вья. (45)И те­перь для тебя нет боль­ше тя­гу­чих буд­ней.

(по И.А. Ильи­ну*)

Иван Алек­сан­дро­вич Ильин (1883—1954)  — рус­ский фи­ло­соф, пи­са­тель и пуб­ли­цист.

Ис­точ­ник тек­ста: МИОО: Тре­ни­ро­воч­ная ра­бо­та по рус­ско­му языку 16.04.2014 ва­ри­ант РУ10802.

(1)Всё было никак не ощу­тить эту зиму, по­ра­до­вать­ся ей. (2)И вдруг гля­нул в окно и об­ра­до­вал­ся: в нашем дворе, давно уже пре­вра­тив­шем­ся в ав­то­сто­ян­ку, – снеж­ная баба! (3)Стоит, за­ни­мая место чьей-то ма­ши­ны, но стоит! (4)С на­халь­ным мор­ков­ным носом, весёлыми уголь­ка­ми-глаз­ка­ми и даже на­кра­шен­ны­ми гу­ба­ми и щёчками. (5)Кра­со­та! (6)И по­яви­лась как раз, слов­но по­да­рок к Но­во­му году, не­за­дол­го до окон­ча­ния ста­ро­го. (7)И ведь это по­да­рок не толь­ко мне, а всем. (8)Сим­вол, хоть и хруп­кий, доб­ро­ду­шия, тер­пи­мо­сти, ра­до­сти!

(9)Ну вот, надо те­перь и са­мо­му что-то сде­лать доб­рое: не толь­ко сло­ва­ми от­де­лы­вать­ся. (10)А то го­во­рить все го­раз­ды, а как самим чего хо­ро­шее сде­лать, так и нет ни­ко­го. (11)«Одеж­ду от­не­су в какой-ни­будь центр, ко­то­рый по­мо­га­ет нуж­да­ю­щим­ся!» – решил я. (12)Вон сколь­ко вещей. (13)Всё равно всё уже не успею на­деть… (14)Пора сде­лать что-то не толь­ко себе, но и людям.

(15)Стал скла­ды­вать одеж­ду в сумку. (16)Жалко, ко­неч­но, было по­на­ча­лу: каж­дая вещь, куп­лен­ная когда-то, была ра­до­стью. (17)Но раз решил – вперёд. (18)Пре­жде чем про­дол­жить сборы, ещё раз гля­нул в окно, чтобы по­гля­деть на свою вдох­но­ви­тель­ни­цу по части доб­рых дел, – да так и за­стыл.

(19)Потом даже го­ло­вой по­тряс… (20)А где баба? (21)На её месте (а точ­нее,

на своём) стоит се­реб­ри­стый вне­до­рож­ник, ко­то­рый, вспом­нил я, все­гда тут и стоял. (22)Какие снеж­ные бабы? (23)По­ме­ре­щи­лось мне, ста­ро­му…

(24)Ни­ка­ких снеж­ных баб! (25)Же­лез­ный конь давно пришёл на смену снеж­ной бабе!

(26)Руки у меня опу­сти­лись. (27)Сел. (28)Потом всё же под­нял­ся. (29)Всё же сложу вещи. (30)У кого-то свои за­да­чи. (31)А у меня – свои.

(32)Раз решил сде­лать доб­рое дело – сде­лаю.

(33)Когда сумка была на­би­та, я решил от­дох­нуть и про­гу­лять­ся.

(34)Спу­стил­ся по лест­ни­це, нажал кно­поч­ку, от­крыл же­лез­ную дверь, вышел во двор, обе­жал его взгля­дом… (35)Да. (36)Нету! (37)При­гре­зи­лось, видно, спро­со­нья. (38)Кто ей в наши дни место усту­пит, тем более хруп­кой такой?

(39)Пошёл к му­сор­но­му от­се­ку, на­ив­но на­де­ясь, что её от­нес­ли туда – причём бе­реж­но, не от­ло­мав го­ло­вы… (40)«И это в век, когда время – день­ги? (41)Раз­меч­тал­ся. (42)Уй­мись!» – раз­мыш­лял я по до­ро­ге. (43)Ко­неч­но, возле баков ни­ка­кой снеж­ной бабы не было. (44)Зато там сто­я­ли ёлки. (45)И я рас­стро­ил­ся ещё боль­ше: Новый год не пришёл, а они уже вы­бро­ше­ны… (46)От­празд­ну­ют в офисе – и ёлки вы­но­сят, как мусор. (47)Обид­но.

(48)Кон­чил­ся празд­ник, ещё не на­чав­шись?

(49)По­сто­яв у баков и мыс­лен­но по­со­кру­шав­шись, я вышел на на­бе­реж­ную. (50)Лёд на Мойке был вы­пук­лый, ря­бо­ва­то-белый, слов­но не чёрная вода замёрзла, а белое мо­ло­ко. (51)От этого си­я­ния по щекам из­ви­ли­сто по­тек­ли го­ря­чие едкие слёзы, смо­ра­жи­вая, ску­ко­жи­вая щёки. (52)А может, и от обиды за тот не­до­ста­ток доб­ро­ты, ко­то­рый ничем не вос­пол­нить…

(53)Сто­ять было хо­лод­но, и я по­бе­жал об­рат­но во двор. (54)Под­бе­жал к же­лез­ной своей двери – и обо­млел. (55)Стоит моя снеж­ная баба! (56)Как? (57)А так. (58)У вто­рой по­ло­вин­ки двери, что обыч­но за­кры­та на крюк. (59)Не за­ме­тил эту снеж­ную кра­са­ви­цу, когда вы­хо­дил. (60)Глав­ное, ак­ку­рат­но её по­ста­ви­ли – жива ещё, зна­чит, в людях душа! (61)И, стало быть, есть ещё на­деж­да на луч­шее. (62)На то, что не ис­сяк­нет в че­ло­ве­ке доб­ро­та. (63)Даже в век же­лез­ных коней…

(по В. Г. По­по­ву*)

* Ва­ле­рий Ге­ор­ги­е­вич Попов (род. в 1939 г.))  — со­вре­мен­ный рус­ский пи­са­тель, сце­на­рист.

Ис­точ­ник тек­ста: МИОО: Тре­ни­ро­воч­ная ра­бо­та № 7 по рус­ско­му языку 13.05.2014 ва­ри­ант РУ00201.

(1)Это был вол­шеб­ный ма­стер бри­тья и пер­ма­нен­та, юный одес­ский Фи­га­ро, по имени Лев, хотя все его звали Лео­нард. (2)Впер­вые я уви­дел его в самом на­ча­ле Ве­ли­кой Оте­че­ствен­ной войны на одном из мор­ских бе­ре­го­вых укреп­ле­ний, куда по на­ря­ду гор­со­ве­та он при­ез­жал три раза в не­де­лю – живой по­да­рок крас­но­флот­цам, весёлый празд­ник ги­ги­е­ны.

(3)В ку­стах возле ору­дия по­ста­ви­ли зер­ка­ло и сто­лик, все сгру­ди­лись во­круг, не­тер­пе­ли­во до­жи­да­ясь оче­ре­ди и за­ра­нее гладя под­бо­род­ки. (4)Пощёлки­вая нож­ни­ца­ми, как ка­ста­нье­та­ми, па­рик­ма­хер Лео­нард пел, мур­лы­кал, ост­рил, гиб­кие его паль­цы иг­ра­ли бле­стя­щи­ми ин­стру­мен­та­ми.

(5)До­ждав­шись своей оче­ре­ди, я сел на стул и не­воль­но за­лю­бо­вал­ся в зер­ка­ле паль­ца­ми этого ци­рюль­ни­ка. (6)Каж­дый палец его, блед­ный и изящ­ный, жил, ка­за­лось, своей осмыс­лен­ной, умной жиз­нью, под­хва­ты­вая коль­цо нож­ниц, за­жи­мая гребёнку или вы­би­вая трель на ма­шин­ке, в весёлой ша­лов­ли­во­сти, в по­сто­ян­ном сле­до­ва­нии за пе­сен­кой, со­про­вож­дав­шей ра­бо­ту.

(7)Не удер­жав­шись, я ска­зал:

− (8)С та­ки­ми паль­ца­ми и слу­хом вам бы, по­жа­луй, на скрип­ке иг­рать.

(9)Он по­смот­рел на меня в зер­ка­ло и хитро под­миг­нул.

− (10)Хо­ро­шая причёска − тоже не­боль­шая со­на­та.

(11)Мы раз­го­во­ри­лись. (12)Боль­шие чёрные его глаза стали меч­та­тель­ны­ми. (13)Он рас­ска­зы­вал о своём про­фес­со­ре, о скрип­ке, о том, что, когда кон­чит­ся война, он будет иг­рать и бро­сит пер­ма­нент.

(14)При­ве­дя в по­ря­док всех же­ла­ю­щих, он до­стал скрип­ку, ко­то­рую не­из­мен­но при­во­зил с собой, и крас­но­флот­цы вновь об­сту­пи­ли его. (15)Ви­ди­мо, эти кон­цер­ты после бри­тья стали здесь тра­ди­ци­ей. (16)Лео­нард играл, вторя не­ви­ди­мо­му ор­кест­ру и из­ред­ка на­по­ми­ная о нём звуч­ным го­ло­сом. (17)И ка­за­лось, что он видит себя на боль­шой эст­ра­де, среди вол­ну­ю­ще­го­ся леса смыч­ков и во­ин­ствен­ной меди труб…

(18)Вто­рич­но я встре­тил Лео­нар­да в гос­пи­та­ле. (19)Весёлый па­рик­ма­хер лежал, за­кры­тый до под­бо­род­ка оде­я­лом, и чёрные глаза его были груст­ны. (20)Когда я по­здо­ро­вал­ся с ним, он кив­нул и по­пы­тал­ся по­шу­тить. (21)Шутка не вышла. (22)В ко­ри­до­ре я спро­сил врача, что с ним.

(23)Как ока­за­лось, была тре­во­га. (24)Все из па­рик­ма­хер­ской ки­ну­лись в убе­жи­ще, ко­то­рое на­хо­ди­лось под пя­ти­этаж­ным домом. (25)Бомба упала на крышу, и дом, сло­жен­ный из хруп­ко­го из­вест­ня­ка, рух­нул. (26)Убе­жи­ще было за­ва­ле­но. (27)В нём была тем­но­та и душ­ный, на­би­тый пылью воз­дух. (28)Ни­ко­го не убило, но люди ки­ну­лись ис­кать выход. (29)За­кри­ча­ли жен­щи­ны, за­пла­ка­ли дети.

(30)И тогда раз­дал­ся звуч­ный голос Лео­нар­да:

− (31)Тихо! (32)В чём дело? (33)Ну, ма­лень­кая тре­во­га! (34)Боль­ше же ни­че­го не будет. (35)Тихо, я го­во­рю! (36)Я у от­ду­ши­ны, не ме­шай­те мне дер­жать связь с внеш­ним миром!

(37)В убе­жи­ще при­тих­ли и успо­ко­и­лись. (38)Лео­нард за­го­во­рил в от­ду­ши­ну, и все слы­ша­ли, как он по­до­звал кого-то, на­звал адрес дома, вы­звал по­мощь и по­жар­ных. (39)Один у своей от­ду­ши­ны, не усту­пая ни­ко­му этого ко­манд­но­го пунк­та, он рас­по­ря­жал­ся, со­ве­то­вал, как лучше по­до­брать­ся к нему. (40)Он спра­ши­вал, как идут рас­коп­ки, и пе­ре­да­вал это в тем­но­ту.

(41)Люди ле­жа­ли спо­кой­но и ждали. (42)Хо­те­лось пить − Лео­нард ска­зал, что уже ведут к от­ду­ши­не шланг. (43)Стало душно − Лео­нард обе­щал воз­дух, ибо со сво­е­го места уже слы­шал удары мотыг и лопат. (44)По его ин­фор­ма­ции, про­шло около шести часов. (45)На самом деле рас­коп­ки за­ня­ли боль­ше суток, и по­мощь при­ш­ла со­всем не со сто­ро­ны от­ду­ши­ны, в ко­то­рую он го­во­рил. (46)По­то­му что ни­ка­кой от­ду­ши­ны не было, как не было дол­гие часы ни по­жар­ных, ни мотыг, ни лопат. (47)Всё это вы­ду­мал весёлый па­рик­ма­хер Лео­нард, чтобы оста­но­вить па­ни­ку, успо­ко­ить гиб­ну­щих людей и все­лить в них на­деж­ду.

(48)Когда до­бра­лись до него, он лежал в глу­хом углу, и его не­ко­гда лёгкие руки были при­жа­ты тяжёлым кам­нем. (49)Тон­кие, воз­душ­ные паль­цы были не­об­ра­ти­мо трав­ми­ро­ва­ны. (50)А вме­сте с ними – мечты о скрип­ке.

(по Л. С. Со­бо­ле­ву*)

* Лео­нид Сер­ге­е­вич Со­бо­лев (1898–1971) – со­вет­ский пи­са­тель, жур­на­лист, Герой Со­ци­а­ли­сти­че­ско­го Труда.

Ис­точ­ник тек­ста: МИОО: Тре­ни­ро­воч­ная ра­бо­та 13.05.2014 ва­ри­ант РУ00202.

(1)На­ка­ну­не Витю пре­ду­пре­ди­ли, что зав­тра пи­о­не­ры, члены круж­ка со­ба­ко­во­дов, будут пе­ре­да­вать своих под­рос­ших, по­взрос­лев­ших щен­ков по­гра­нич­ни­кам, чтобы чет­ве­ро­но­гие сол­да­ты верой и прав­дой слу­жи­ли на благо Оте­че­ства. (2)Ему было и груст­но, и ра­дост­но от этого. (3)Зав­тра его Буян уедет да­ле­ко-да­ле­ко, и Витя боль­ше ни­ко­гда не уви­дит его…

(4)Буян – это ов­чар­ка; она по­яви­лась у Вити в доме ещё сле­пым щен­ком. (5)А после того как пёс под­рос, маль­чик обу­чал его раз­лич­ным ко­ман­дам, холил, ле­ле­ял и про­сто любил всем серд­цем. (6)Ми­ну­ла ночь. (7)Всё это утро Витя был мол­ча­лив и за­дум­чив. (8)Отец и мать об­ме­ни­ва­лись по­ни­ма­ю­щи­ми взгля­да­ми, но ни о чём не спра­ши­ва­ли сына. (9)В по­ло­ви­не две­на­дца­то­го Витя надел на пса ошей­ник, при­це­пил Буяна к по­вод­ку и в по­след­ний раз повёл.

(10)Ровно в две­на­дцать на одной из пло­ща­дей го­ро­да от­кры­ли ко­ро­тень­кий ми­тинг. (11)Ска­за­ли, для чего все со­бра­лись се­год­ня, упо­мя­ну­ли о зна­че­нии и за­да­чах слу­жеб­но­го со­ба­ко­вод­ства. (12)О том, как важно то, что школь­ни­ки по­мо­га­ют по­гра­нич­ни­кам, вос­пи­ты­вая щен­ков и пе­ре­да­вая их, когда те под­рас­тут, на на­сто­я­щую служ­бу. (13)Всё это время пи­о­не­ры и по­гра­нич­ни­ки, будто за­стыв­шие, молча сто­я­ли двумя ше­рен­га­ми, одна про­тив дру­гой, на рас­сто­я­нии не­сколь­ких шагов. (14)Витя стоял как раз на­про­тив того вы­со­ко­го по­гра­нич­ни­ка, ко­то­рый при­хо­дил к ним домой

по­зна­ко­мить­ся с ов­чар­кой, и не­от­ступ­но думал о Буяне. (15)Он на­хо­дил об­лег­че­ние толь­ко в одном: не он один пе­ре­даёт со­ба­ку, ко­то­рую при­вык счи­тать своей, на служ­бу го­су­дар­ству. (16)Не он пер­вый и не он по­след­ний.

(17)Буян, ко­неч­но, не мог знать, что всё это зна­чит, но ин­стинкт под­ска­зы­вал ему: про­ис­хо­дит что-то важ­ное. (18)Он за­мет­но нерв­ни­чал, от­то­го то тес­ней при­ва­ли­вал­ся к Вите, то по­ры­вал­ся пры­гать на него, то пре­дан­но давал лапу, хотя её никто не про­сил. (19)Витя ста­рал­ся не­за­мет­но успо­ко­ить со­ба­ку, а у са­мо­го сжи­ма­лось серд­це и комок под­сту­пал к горлу.

(20)Раз­да­лась ко­ман­да. (21)Пи­о­не­ры под­тя­ну­лись, по­гра­нич­ни­ки сде­ла­ли три шага вперёд, по­во­док Буяна очу­тил­ся в руке того са­мо­го по­гра­нич­ни­ка.

(22)Витя плохо видел, как после це­ре­мо­нии уво­ди­ли Буяна, как тот всё огля­ды­вал­ся назад, а его во­жа­тый осто­рож­но под­тас­ки­вал за собой упи­ра­ю­щу­ю­ся ов­чар­ку. (23)Мельк­нул пу­ши­стый хвост, и Буян скрыл­ся из глаз…

(24)По до­ро­ге домой в го­ло­ве Вити про­нес­лась мысль: можно сбе­гать ночью в пи­том­ник, куда пока по­ме­сти­ли всех пе­ре­дан­ных пи­о­не­ра­ми собак, и уве­сти Буяна! (25)Витя очень живо пред­ста­вил себе эту сцену их встре­чи с псом, но тут же от­верг. (26)Нет, не го­дит­ся! (27)Что это он − со­всем стал не­нор­маль­ный?!

(28)Дома было пусто. (29)Мама преду­смот­ри­тель­но убра­ла под­стил­ку Буяна. (30)На её месте стоял стул. (31)Витя от­ка­зал­ся от ужина, быст­ро раз­дел­ся, юрк­нул под оде­я­ло и тут дал волю ду­шив­шим его ры­да­ни­ям, ко­то­рые он му­же­ствен­но сдер­жи­вал в себе на про­тя­же­нии всего дня. (32)Но вско­ре в душе маль­чи­ка под­ня­лось какое-то новое для него чув­ство, чув­ство гор­до­сти и удо­вле­тво­ре­ния от со­зна­ния, что он сде­лал что-то очень хо­ро­шее и очень важ­ное, и это чув­ство ста­но­ви­лось всё силь­нее. (33)Оно было по­доб­но чув­ству ма­те­ри, вы­рас­тив­шей до­стой­но­го за­щит­ни­ка род­ной стра­ны. (34)Витя пе­ре­стал пла­кать и по­ду­мал о том, что, на­вер­ное, Буяну будет со­всем не плохо там, куда повезёт его тот по­гра­нич­ник. (35)Что со­ба­ку будут лю­бить, как любил её сам Витя. (36)Потом он начал меч­тать, какие по­дви­ги со­вер­шит Буян на гра­ни­це, и это окон­ча­тель­но уте­ши­ло его. (37)С тем, в сле­зах, но успо­ко­ен­ный, креп­ко обняв по­душ­ку ру­ка­ми, он и уснул.

…(38)Про­шло время. (39)Буян пре­крас­но осво­ил со­ба­чий «курс мо­ло­до­го бойца» и стал на­сто­я­щим по­гра­нич­ни­ком. (40)Имен­но там, на гра­ни­це, рас­кры­лись в пол­ной мере все не­дю­жин­ные спо­соб­но­сти умной ов­чар­ки. (41)Имен­но там Буян стал ге­ро­ем: он рис­ко­вал жиз­нью, спа­сал людей, охра­нял ру­бе­жи Ро­ди­ны. (42)И была во всём этом и Ви­ти­на за­слу­га.

(по Б. С. Ря­би­ни­ну*)

* *Борис Сте­па­но­вич Ря­би­нин (1911–1990) – из­вест­ный ураль­ский пи­са­тель, сце­на­рист, фо­то­кор­ре­спон­дент.

Ис­точ­ник тек­ста: МИОО: Тре­ни­ро­воч­ная ра­бо­та 13.05.2014 ва­ри­ант РУ00204.

(1)Город горит. (2)Даже не город, а весь берег на всём охва­ты­ва­е­мом гла­зом рас­сто­я­нии. (3)Труд­но даже ска­зать  — пожар ли это. (4)Это что-то боль­шее. (5)Так, ве­ро­ят­но, горит тайга  — не­де­ля­ми, ме­ся­ца­ми на де­сят­ки, сотни ки­ло­мет­ров. (6) Баг­ро­вое клу­бя­ще­е­ся небо, чёрный, точно вы­пи­лен­ный лоб­зи­ком си­лу­эт го­ря­ще­го го­ро­да. (7)Чёрное и крас­ное (8)Дру­го­го нет. (9)Чёрный город и крас­ное небо. (10)И Волга крас­ная. (11)«Точно кровь»,— мель­ка­ет в го­ло­ве.

(12)Пла­ме­ни почти не видно, толь­ко в одном месте, ниже по те­че­нию, ко­рот­кие пры­га­ю­щие языки. (13)И про­тив нас из­мя­тые, точно бу­маж­ные ци­лин­дры неф­те­ба­ков, опав­шие, раз­дав­лен­ные газом. (14)И из них пламя—мо­гу­чие про­ту­бе­ран­цы от­ры­ва­ют­ся и те­ря­ют­ся в тяжёлых клу­бя­щих­ся фан­та­сти­че­ских об­ла­ках свин­цо­во-крас­но­го дыма.

(15)В дет­стве я любил рас­смат­ри­вать ста­рый ан­глий­ский жур­нал пе­ри­о­да войны че­тыр­на­дца­то­го года. (16)У него не было ни на­ча­ла, ни конца, зато были изу­ми­тель­ные кар­тин­ки  — боль­шие, на целую стра­ни­цу: ан­глий­ские томми в око­пах, атаки, мор­ские сра­же­ния с пе­ня­щи­ми­ся вол­на­ми и та­ра­ня­щи­ми друг друга ми­но­нос­ца­ми, смеш­ные, по­хо­жие на эта­жер­ки, па­ря­щие в воз­ду­хе «бле­рио», «фар­ма­ны» и «таубе». (17)Труд­но было ото­рвать­ся.

(18)Но страш­нее всего было гро­мад­ное, на двух сред­них стра­ни­цах, до дрожи мрач­ное изоб­ра­же­ние го­ря­ще­го от не­мец­ких бом­бар­ди­ро­вок Лу­ве­на. (19)Тут были и пламя, и клубы дыма, по­хо­жие на вату, и бе­гу­щие люди, и раз­ру­шен­ные дома, и про­жек­то­ры в зло­ве­щем небе. (20)0дним сло­вом, это было до того страш­но и пле­ни­тель­но, что пе­ре­вер­нуть стра­ни­цу не было ни­ка­ких сил. (21)Я бес­ко­неч­ное ко­ли­че­ство раз пе­ре­ри­со­вы­вал эту кар­тин­ку, рас­кра­ши­вал цвет­ны­ми ка­ран­да­ша­ми, крас­ка­ми, ма­лень­ки­ми мел­ка­ми и раз­ве­ши­вал потом эти кар­тин­ки по сте­нам.

(22)Мне ка­за­лось, что ни­че­го более страш­но­го и ве­ли­че­ствен­но­го быть не может.

(23)Сей­час мне вспо­ми­на­ет­ся эта кар­тин­ка: она не­пло­хо была ис­пол­не­на. (24)Я до сих пор помню в ней каж­дую де­таль, каж­дый за­ви­ток клу­бя­ще­го­ся дыма, и мне вдруг ста­но­вит­ся со­вер­шен­но ясно, как бес­силь­но, бес­по­мощ­но ис­кус­ство. (25)Ни­ка­ки­ми клу­ба­ми дыма, ни­ка­ки­ми ли­жу­щи­ми небо язы­ка­ми пла­ме­ни и зло­ве­щи­ми от­све­та­ми не пе­ре­дашь того ощу­ще­ния, ко­то­рое ис­пы­ты­ваю я сей­час, сидя на бе­ре­гу перед го­ря­щим Ста­лин­гра­дом.

(По В. П. Не­кра­со­ву*)

* Вик­тор Пла­то­но­вич Не­кра­сов (1911—1987 гг.)  — рус­ский пи­са­тель, автор про­из­ве­де­ний о войне.

(1)День­ги  — это сред­ство рас­пре­де­ле­ния ма­те­ри­аль­ных благ по труду, а от­нюдь не цель су­ще­ство­ва­ния, не ос­но­ва пре­сти­жа и вли­я­тель­но­сти лич­но­сти. (2)Од­на­ко при всей слу­жеб­но­сти своей роли день­ги по­сто­ян­но при­сут­ству­ют в наших вза­и­мо­от­но­ше­ни­ях, и во­про­сы, свя­зан­ные с день­га­ми, пред­став­ля­ют ши­ро­кое поле для фор­ми­ро­ва­ния таких ка­честв, как чест­ность, бла­го­род­ство, скром­ность, де­ли­кат­ность, обя­за­тель­ность. (3)Кроме того, вос­пи­та­ние пра­виль­но­го взгля­да на роль денег со­сто­ит в том, чтобы вну­шить детям их ис­тин­ное зна­че­ние, по­ка­зать их дей­стви­тель­ное место в ряду ос­нов­ных жиз­нен­ных цен­но­стей: по­зна­ния, твор­че­ско­го труда, ду­хов­но­го и ин­тел­лек­ту­аль­но­го об­ще­ния. (4)На­вер­ное, имен­но по­это­му се­год­ня ро­ди­те­лей очень вол­ну­ют во­про­сы вли­я­ния семьи на от­но­ше­ние к ма­те­ри­аль­ным цен­но­стям, к день­гам. (5)Что долж­на и что может сде­лать семья, для того чтобы предот­вра­тить в детях про­яв­ле­ния ме­щан­ско­го свое­ко­ры­стия, соб­ствен­ни­че­ства, «ве­щиз­ма»? (6)Что долж­на и что может сде­лать семья для того, чтобы дети, ко­то­рые рас­тут в ма­те­ри­аль­ном до­стат­ке, в окру­же­нии мно­же­ства доб­рот­ных и кра­си­вых вещей, не ока­за­лись у них в ду­хов­ном плену?

(7)Сна­ча­ла никто в семье не при­дал зна­че­ния тому, что ма­лень­кая Алёнка на прось­бу: «Дай мне иг­руш­ку»,  — не­из­мен­но от­ве­ча­ла ре­ши­тель­ным от­ка­зом, энер­гич­но при­жи­мая к груди по­гре­муш­ку или ре­зи­но­вую зве­руш­ку. (8)Вско­ре ха­рак­тер Алёнки стал вы­зы­вать не­ко­то­рое бес­по­кой­ство: у неё стали по­сто­ян­но воз­ни­кать ссоры с детьми из-за иг­ру­шек. (9)Снис­хо­ди­тель­ные зна­ко­мые де­ли­кат­но успо­ка­и­ва­ли встре­во­жен­ных ро­ди­те­лей: «Брось­те, это же ре­бе­нок! (10)Обыч­ная дет­ская жад­ность. (11)Не стоит вол­но­вать­ся».

(12)Су­ще­ству­ет со­мни­тель­ная тео­рия, ко­то­рая так на­зы­ва­е­мую дет­скую жад­ность от­но­сит к ка­те­го­рии есте­ствен­ных, чуть ли не обя­за­тель­ных воз­раст­ных осо­бен­но­стей. (13)Дей­стви­тель­но, не­ма­ло «ма­лень­ких жадин» вы­рас­та­ют впол­не нор­маль­ны­ми, даже доб­ры­ми лю­дь­ми. (14)Под вли­я­ни­ем вос­пи­та­ния и среды, ино­гда и без спе­ци­аль­но­го ро­ди­тель­ско­го «при­це­ла» в фор­ми­ру­ю­щем­ся ха­рак­те­ре берут верх по­ло­жи­тель­ные черты  — доб­ро­та, щед­рость. (15)Но так про­ис­хо­дит да­ле­ко не все­гда. (16)Боль­шие жа­ди­ны вы­рас­та­ют, как пра­ви­ло, из ма­лень­ких жадин.

(17)Алёниной жад­но­сти ре­ше­но было объ­явить войну  — войну бес­кров­ную и «без­нерв­ную». (18)Да, у Алёны не было перед гла­за­ми дур­ных при­ме­ров, в своих близ­ких она не могла на­блю­дать ни ме­лоч­но­сти, ни свое­ко­ры­стия. (19)Но, видно, нужны были более на­гляд­ные при­ме­ры доб­ро­ты и не шут­ли­вые, а серьёзные объ­яс­не­ния.

(20)Те­перь в семье как можно чаще ста­ра­лись ока­зы­вать друг другу знаки вни­ма­ния по­дар­ка­ми, причём с Алёной часто об­суж­да­ли пред­сто­я­щий по­да­рок род­ным или зна­ко­мым. (21)Ста­ра­лись, чтобы де­воч­ка ви­де­ла, как близ­кие легко, с удо­воль­стви­ем усту­па­ют друг другу даже то, что хо­те­лось взять себе. (22)Ку­пи­ла ба­буш­ка блуз­ку, при­ки­ну­ла  — и по раз­ме­ру под­хо­дит, и к лицу хо­ро­шо. (23)А ве­че­ром пред­ло­жи­ла не­вест­ке, ко­то­рой эта блуз­ка по­до­шла боль­ше. (24)В дру­гой раз мама при­ш­ла в новой ко­сын­ке, но при­ло­жи­ла к ба­буш­ки­но­му паль­то, уви­де­ла, как ко­сын­ка удач­но под­хо­дит, да и по­да­ри­ла ба­буш­ке.

(25)Может быть, кто-ни­будь пре­не­бре­жи­тель­но отзовётся: «Театр!». (26)Но что из того, что театр? (27)Где ска­за­но, что в се­мей­ном вос­пи­та­нии «театр»  — менее до­стой­ное сред­ство, чем «лек­то­рии» ? (28)Важно, чтобы «пьеса» имела бла­го­род­ное со­дер­жа­ние.

(29)До­воль­но скоро стало по­нят­но: Алёна пе­ре­ста­ла быть «зри­те­лем», (30)Вы­но­си­ла во двор даже самых вы­со­ко­по­став­лен­ных пред­ста­ви­те­лей ку­коль­но­го об­ще­ства и на­ряд­ную ко­ляс­ку на тол­стых шинах. (31)Даже доль­ка­ми шо­ко­ла­да уже де­ли­лась ав­то­ма­ти­че­ски. (32)Из но­вень­ко­го на­бо­ра для вы­ши­ва­ния с го­тов­но­стью «вы­да­ва­ла» маме или ба­буш­ке моток ниток ка­ко­го-ни­будь осо­бен­но­го, на ту пору де­фи­цит­но­го тона. (33)Из своей бо­га­тей­шей кол­лек­ции лос­кут­ков от­да­ва­ла на от­дел­ку или по­чин­ку весь­ма цен­ные экс­по­на­ты.

(34)Когда Алёна при­ш­ла в школу, она ока­за­лась одной из тех, кто пер­вым готов по­де­лить­ся руч­кой, ла­сти­ком, тет­рад­кой. (35)Она боль­ше не была жа­ди­ной.

(36)Уже не раз от­ме­ча­лось, что в ответ на во­прос со­цио­ло­гов и пе­да­го­гов: «Какие ка­че­ства вы ста­ра­е­тесь вос­пи­тать в детях?»  — ро­ди­те­ли на­зы­ва­ют му­же­ство, тру­до­лю­бие, волю, чест­ность и го­раз­до реже  — доб­ро­ту. (37)Впро­чем, в по­след­нее время о доб­ро­те стали вспо­ми­нать чаще  — о доб­ро­те, ко­то­рая про­ти­во­сто­ит злобе, хо­лод­но­сти, же­сто­ко­сти. (38)Но у слова «доб­рый» есть ещё и дру­гой смысл: «не­жад­ный, щед­рый». (39)Самый обык­но­вен­ный и тоже очень нуж­ный для жизни смысл.

(По Г. Л. Мо­ги­лев­ской*)

* Га­ли­на Львов­на Мо­ги­лев­ская  — со­вре­мен­ный пуб­ли­цист, автор по­пу­ляр­ной бро­шю­ры «Дети и день­ги»

(1)Со­вре­мен­ное об­ще­ство оза­бо­че­но тем, что язык начал из­ме­нять­ся.

(2)Осо­бен­но за­мет­но про­ис­хо­дит экс­пан­сия пись­мен­ной речи, ко­то­рая вы­тес­ня­ет уст­ную из раз­ных сфер. (3)Если рань­ше мы об­ща­лись, раз­го­ва­ри­ва­ли пре­жде всего устно, а пись­мен­ная речь всё-таки слу­жи­ла для хра­не­ния, для пе­ре­да­чи ин­фор­ма­ции на рас­сто­я­нии, через время, то се­год­ня пись­мен­ная речь, вы­тес­няя уст­ную из не­ко­то­рых сфер диа­ло­га, при­об­ре­та­ет некую уст­ность.

(4)Воз­ни­ка­ют раз­ные спо­со­бы ожив­ле­ния пись­мен­ной речи, при­да­ния ей уст­но­сти. (5)Соб­ствен­но, в этом и со­сто­ят её се­го­дняш­ние из­ме­не­ния. (6)Озна­ча­ет ли это, что люди пе­ре­ста­ли раз­го­ва­ри­вать? (7)Думаю, что нет. (8)Я думаю, что, ко­неч­но, есть люди, ко­то­рые пол­но­стью ухо­дят в Ин­тер­нет, и это не­нор­маль­но. (9)Но для мно­гих это спа­се­ние, по­то­му что есть люди, ко­то­рые всё-таки не при­спо­соб­ле­ны для уст­но­го об­ще­ния, ко­то­рые слиш­ком за­стен­чи­вы. (10)А здесь они впол­не могут себя чув­ство­вать уве­рен­но; кто-то оди­нок, а в Ин­тер­не­те все­гда можно найти со­бе­сед­ни­ка. (11)И что по­ка­за­тель­но: рус­ский язык, как мы знаем, в Ин­тер­не­те вышел, вы­рвал­ся на вто­рое место. (12)На самом деле он идёт при­мер­но на рав­ных с не­мец­ким язы­ком, очень силь­но от­ста­вая от ан­глий­ско­го, но тем не менее... (13)И чем боль­ше рус­ский язык при­сут­ству­ет в Ин­тер­не­те, тем боль­ше он ис­пы­ты­ва­ет на себе дав­ле­ние новых усло­вий ком­му­ни­ка­ции.

(14)Но я думаю, что мо­ло­дое по­ко­ле­ние на­хо­дит какой-то ра­зум­ный ба­ланс. (15)Ко­неч­но, если мы по­смот­рим, ска­жем, на пя­ти­де­ся­ти­лет­не­го и два­дца­ти­лет­не­го, то уви­дим, что их от­но­ше­ние к со­ци­аль­ным сетям раз­лич­но. (16)Для пя­ти­де­ся­ти­лет­не­го или ше­сти­де­ся­ти­лет­не­го есть во­прос: на­чи­нать функ­ци­о­ни­ро­вать в со­ци­аль­ных сетях или не на­чи­нать? (17)А для два­дца­ти­лет­не­го этого во­про­са в прин­ци­пе нет. (18)То есть он будет белой во­ро­ной, если он не начнёт. (19)Так что в этом смыс­ле мир из­ме­нил­ся. (20)Пись­мен­ной речи стало боль­ше, она стала более уст­ной, но всё-таки люди не оне­ме­ли, про­сто не­множ­ко на­ру­шил­ся су­ще­ство­вав­ший ба­ланс.

(21)Для нас это не­при­выч­но, но пока, мне ка­жет­ся, пути об­рат­но нет. (22)Се­го­дняш­ние со­ци­аль­ные сети и все эти га­д­же­ты, про ко­то­рые се­год­ня так много го­во­рят, во­вле­ка­ют че­ло­ве­ка в бес­ко­неч­ную ком­му­ни­ка­цию, чего рань­ше не было.

(23)Так что, без­услов­но, из­ме­не­ния про­ис­хо­дят, и я не то чтобы го­во­рю, что всё пра­виль­но и всё за­ме­ча­тель­но. (24)Но вот так раз­ви­ва­ет­ся мир, и можно по- раз­но­му к этому от­но­сить­ся, но я не могу этого из­ме­нить, зна­чит, я, ско­рее, дол­жен это опи­сы­вать и фик­си­ро­вать, чем ахать и охать по этому по­во­ду. (25)Тем более что я вижу по своим детям: мы об­ща­ем­ся между собой, хотя они, ко­неч­но, до­воль­но много вре­ме­ни про­во­дят в Ин­тер­не­те. (26)Да и я те­перь до­воль­но много там про­во­жу вре­ме­ни!

(27)И воз­ни­ка­ет во­прос: надо или не надо вол­но­вать­ся. (28)Как линг­вист, я не очень вол­ну­юсь, по­то­му что по­ни­маю, что это всё в ре­зуль­та­те ока­жет­ся сба­лан­си­ро­ва­но. (29)Но всё же я думаю, что наше вол­не­ние толь­ко на поль­зу языку, по­то­му что все­гда этот ба­ланс воз­ни­ка­ет в борь­бе про­ти­во­по­лож­но­стей, в борь­бе язы­ко­вых ра­ди­ка­лов и язы­ко­вых кон­сер­ва­то­ров.

(30)И вол­но­вать­ся, мне ка­жет­ся, стоит! (31)Это не так давно про­изо­шло, фак­ти­че­ски лет де­сять-пят­на­дцать мы так ак­тив­но об­суж­да­ем про­бле­мы рус­ско­го языка, в 1990-е это не об­суж­да­лось. (32)В со­вет­ское время это об­суж­да­лось, но толь­ко с точки зре­ния пу­риз­ма, на­при­мер, с точки зре­ния не­воз­мож­но­сти го­во­рить слово «пока», по­то­му что это вуль­гар­но и не­до­пу­сти­мо. (33)Но мы видим, что «пока» го­во­рят все, и об­ра­зо­ван­ные люди в том числе. (34)Так что само вол­не­ние я рас­це­ни­ваю, ско­рее, как по­ло­жи­тель­ный фак­тор. (35)3начит, нам ин­те­ре­сен рус­ский язык!

(По М. А. Крон­гау­зу*)

* Мак­сим Ани­си­мо­вич Крон­гауз  — док­тор фи­ло­ло­ги­че­ских наук, автор на­уч­ных мо­но­гра­фий и мно­го­чис­лен­ных пуб­ли­ка­ций в пе­ри­о­ди­че­ских и ин­тер­нет-из­да­ни­ях.

(1)Рус­ский ха­рак­тер! (2)Поди-ка опиши его... (3)Рас­ска­зы­вать ли о ге­ро­и­че­ских по­дви­гах? (4)Но их столь­ко, что рас­те­ря­ешь­ся, ко­то­рый пред­по­честь.

(5)На войне, вер­тясь по­сто­ян­но около смер­ти, люди де­ла­ют­ся лучше, вся­кая че­пу­ха с них сле­за­ет, как не­здо­ро­вая кожа после сол­неч­но­го ожога, и остаётся в че­ло­ве­ке ядро. (6)Ра­зу­ме­ет­ся, у од­но­го оно по­креп­че, у дру­го­го по­сла­бее, но те, у кого ядро с изъ­я­ном, тя­нут­ся, каж­до­му хо­чет­ся быть хо­ро­шим и вер­ным то­ва­ри­щем.

(7) При­я­тель мой, Егор Дрёмов, и до войны был стро­го­го по­ве­де­ния, чрез­вы­чай­но ува­жал и любил мать, Марью По­ли­кар­пов­ну, и отца сво­е­го, Егора Его­ро­ви­ча, вы­пол­нял его завет: «Мно­гое уви­дишь на свете, сынок, и за гра­ни­цей по­бы­ва­ешь, но рус­ским зва­ни­ем  — гор­дись...»

(8) Про во­ен­ные по­дви­ги тоже не любил раз­гла­голь­ство­вать: на­хму­рит­ся и за­ку­рит. (9)Про бо­е­вые дела его танка мы узна­ва­ли со слов эки­па­жа, в осо­бен­но­сти удив­лял слу­ша­те­лей во­ди­тель Чу­ви­лев.

— (10)По­ни­ма­ешь, тигра ство­лом-то водит, а то­ва­рищ лей­те­нант как даст ему в бок, как даст ещё в башню  — он и хобот за­драл, как даст в тре­тий  — у тигра изо всех щелей по­ва­лил дым, пламя как рванётся из него на сто мет­ров вверх...

(11)Так во­е­вал лей­те­нант Егор Дрёмов, по­ку­да не слу­чи­лось с ним не­сча­стье. (12)Во время Кур­ско­го по­бо­и­ща, когда немцы уже ис­те­ка­ли кро­вью и дрог­ну­ли, его танк  — на бугре, на пше­нич­ном поле  — был под­бит сна­ря­дом, двое из эки­па­жа тут же убиты, от вто­ро­го сна­ря­да танк за­го­рел­ся. (13)Во­ди­тель Чу­ви­лев, вы­ско­чив­ший через пе­ред­ний люк, опять взо­брал­ся на броню и успел вы­та­щить лей­те­нан­та: он был без со­зна­ния, ком­би­не­зон на нём горел. (14)Чу­ви­лев кидал при­горш­ня­ми рых­лую землю на лицо лей­те­нан­та, на го­ло­ву, на одеж­ду, чтобы сбить огонь. (15)Потом по­полз с ним от во­рон­ки к во­рон­ке на пе­ре­вя­зоч­ный пункт...

(16)Егор Дрёмов выжил и даже не по­те­рял зре­ние, хотя лицо его было так обуг­ле­но, что ме­ста­ми вид­не­лись кости. (17)Во­семь ме­ся­цев он про­ле­жал в гос­пи­та­ле, ему де­ла­ли одну за дру­гой пла­сти­че­ские опе­ра­ции, вос­ста­но­ви­ли и нос, и губы, и веки, и уши. (18)Через во­семь ме­ся­цев, когда были сняты по­вяз­ки, он взгля­нул на своё и те­перь не своё лицо. (19)Мед­сест­ра, по­дав­шая ему ма­лень­кое зер­каль­це, от­вер­ну­лась и за­пла­ка­ла. (20)Он тот­час ей вер­нул зер­каль­це.

— (21)Бы­ва­ет хуже,— ска­зал он,— а с этим жить можно.

(22)Но боль­ше он не про­сил зер­каль­це у мед­сест­ры, толь­ко часто ощу­пы­вал , своё лицо, будто при­вы­кал к нему.

(23)Ко­мис­сия нашла его год­ным к не­стро­е­вой служ­бе. (24)Тогда он пошел к ге­не­ра­лу.

— (25)Прошу ва­ше­го раз­ре­ше­ния вер­нуть­ся в полк. 

— (26)Но вы же ин­ва­лид,— ска­зал ге­не­рал.

— (27)Никак нет, я урод, но это делу не по­ме­ша­ет, бое­спо­соб­ность вос­ста­нов­лю пол­но­стью!

(28) То, что ге­не­рал во время раз­го­во­ра ста­рал­ся не гля­деть на него, Егор Дрёмов от­ме­тил и толь­ко усмех­нул­ся ли­ло­вы­ми, пря­мы­ми, как щель, гу­ба­ми.

(29) Да, вот они, рус­ские ха­рак­те­ры! (30)Ка­жет­ся, прост че­ло­век, а придёт су­ро­вая беда, в боль­шом или в малом, и под­ни­ма­ет­ся в нём ве­ли­кая сила  — че­ло­ве­че­ская кра­со­та.

(По А. Н. Тол­сто­му*)

* Алек­сей Ни­ко­ла­е­вич Тол­стой (1882—1945 гг.)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель и об­ще­ствен­ный де­я­тель, автор со­ци­аль­но-пси­хо­ло­ги­че­ских, ис­то­ри­че­ских и на­уч­но-фан­та­сти­че­ских ро­ма­нов, по­ве­стей и рас­ска­зов, пуб­ли­ци­сти­че­ских про­из­ве­де­ний.

(1)Она уди­ви­лась, что я при­е­хал в Моск­ву в не­уроч­ное время, в самый раз­гар лета. (2)Я ска­зал ей, что убе­жал из де­рев­ни из-за от­лич­ной по­го­ды.

— (3)Как же так?  — уди­ви­лась она.  — (4)Обык­но­вен­но убе­га­ют от дождя, не­на­стья.

(5)Мне хо­те­лось рас­ска­зать ей по по­ряд­ку о реке, полях и лугах... (6)Но ни­ка­ко­го по­ряд­ка в моей рас­тре­во­жен­ной лю­бо­вью душе не было. (7)Ва­ле­рия слу­ша­ла меня меч­та­тель­но и не­ожи­дан­но пред­ло­жи­ла:

— А по­че­му бы мне не по­ехать и не по­смот­реть на все эти пре­ле­сти при­ро­ды?

(8)Я не мог опом­нить­ся от столь стре­ми­тель­но­го пре­тво­ре­ния сказ­ки в жизнь.

(9)Ва­ле­рия едет в наши места! (10)Я не успел ещё опом­нить­ся от на­хлы­нув­ше­го сча­стья, а уж даль­ний рей­со­вый ав­то­бус уво­зил нас всё даль­ше от Моск­вы.

— (11)Ты зна­ешь,  — го­во­ри­ла она, уса­жи­ва­ясь по­удоб­нее в ав­то­бус­ное крес­ло,  — я ведь плов­чи­ха. (12)Я очень люблю пла­вать. (13)Я уплы­ваю в море на три- че­ты­ре часа. (14)А вашу реку за какое время можно пе­ре­плыть? (15)3а пол­ча­са или за сорок минут?..

— (16)Ви­дишь ли, Ва­ле­рия, ты, на­вер­ное, не­пра­виль­но пред­став­ля­ешь. (17)У нас в де­рев­не ма­лень­кая река, а не такая, чтобы плыть пол­ча­са по­пе­рек или хотя бы туда и об­рат­но.

(18)Я те­перь с ужа­сом думал, как я впер­вые под­ве­ду Ва­ле­рию к нашей речке. (19)От бе­ре­га до бе­ре­га мет­ров де­сять... (20)Я по­чув­ство­вал, что на меня на­дви­га­ет­ся ка­та­стро­фа. (21)Но кув­шин­ки-то долж­ны всё равно по­нра­вить­ся. (22)На реке встре­ча­ют­ся боль­шие за­рос­ли кув­ши­нок, жёлтые хо­ро­во­ды в де­сять-два­дцать мет­ров в длину и ши­ри­ну.

(23)0 кув­шин­ках я упо­мя­нул вскользь, до­жи­да­ясь вос­тор­жен­но­го от­но­ше­ния к ним Ва­ле­рии. (24)Она ожи­ви­лась и на­ча­ла вспо­ми­нать, но толь­ко не о жёлтых кув­шин­ках, а о белых ли­ли­ях.

— (25)Ты зна­ешь, од­на­ж­ды я пла­ва­ла на лодке по ста­ро­му руслу какой-то реки. (26)3аплы­ли в такое место, что плыть даль­ше было нель­зя, кроме как по ковру из белых ду­ши­стых лилий. (27)И эта сказ­ка дли­лась пол­ча­са, может быть, час...

(28)Так по­мерк­ли, по­гас­ли, слов­но тре­пет­ные огонь­ки, мои кув­ши­но­чьи хо­ро­во­ды. (29)Из че­ло­ве­ка счаст­ли­во­го тем, что Ва­ле­рия едет в нашу де­рев­ню, я вдруг пре­вра­тил­ся в че­ло­ве­ка не­счаст­но­го по той же самой при­чи­не.

(30)В рас­стро­ен­ных чув­ствах я помог Ва­ле­рии опре­де­лить­ся на квар­ти­ру ста­руш­ки тёти Дарьи, а сам ско­рей пошёл домой. (31)Мне хо­те­лось остать­ся од­но­му. (32)Рас­ста­ва­ясь, я ска­зал, что мне не­здо­ро­вит­ся. (33)Встре­тим­ся зав­тра. (34)Ва­ле­рия по­смот­ре­ла на меня и ни­че­го не ска­за­ла: зав­тра так зав­тра. 

(35)Целый день я про­си­дел дома, а ве­че­ром не вы­дер­жал, побрёл на свою лю­би­мую кручу. (36)Вдруг мне по­ка­за­лось, что кто-то идёт. (37)Я мгно­вен­но вско­чил и уви­дел Ва­ле­рию.

— (38)Ну вот, я знала, что ты имен­но здесь. (39)Как здо­ро­вье? (40)А я про­ве­ла чу­дес­ный день. (41)Рано утром я хо­ди­ла ку­пать­ся. (42)3наешь, там, где по­во­ра­чи­ва­ет река, а на горе сос­но­вый ле­со­чек. (43)Ни одно мор­ское ку­па­ние не при­но­си­ло мне столь­ко све­же­сти. (44)Потом хо­ди­ла за речку в луга, на­со­би­ра­ла огром­ный букет по­ле­вых цве­тов. (45)Я ви­де­ла, как цве­тут дикие маки в Сред­ней Азии. (46)Но та­ко­го раз­но­об­ра­зия цве­тов, таких неж­ней­ших от­тен­ков я себе ни­ко­гда не пред­став­ля­ла.

(47)Она усе­лась рядом со мной. (48)По­сте­пен­но меня стал вол­но­вать какой-то как будто зна­ко­мый, не­силь­ный, но све­жий запах. (49)Я за­ме­тил: в её тяжёлых во­ло­сах спря­тал­ся зо­ло­той цве­ток кув­шин­ки. (50)После дол­гой ти­ши­ны Ва­ле­рия за­го­во­ри­ла.

— (51)Чудак. (52)Чего ис­пу­гал­ся? (53)Может ли не оча­ро­вать такая вот ночь, такая ти­ши­на среди трав и звёзд? (54)А если не оча­ру­ет, зна­чит, ви­но­ват уж сам че­ло­век. (55)Чудак. (56)Усо­мнил­ся в мо­гу­ще­стве при­ро­ды. (57)Нужен ли бес­край­ний океан и тонны цве­тов? (58)Нет, когда цве­тов тонны, то это уже не цветы, а силос. (59)А если один цве­ток? (60)А если одна-един­ствен­ная тра­вин­ка? (61)Так что же, она уже не пре­крас­на? (62)Как ви­дишь, нам из целой реки, в сущ­но­сти и це­ло­го мира, по­на­до­би­лась одна-един­ствен­ная кув­шин­ка.

(По В. Со­ло­ухи­ну*) |

* Вла­ди­мир Алек­се­вич Со­ло­ухин (1924—1997 гг.)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель и поэт, об­ще­ствен­ный де­я­тель.

(1)В мо­ло­до­сти я счи­тал себя че­ло­ве­ком от­лич­но вос­пи­тан­ным. (2)При встре­че со зна­ко­мы­ми умел веж­ли­во по­здо­ро­вать­ся. (3)В раз­го­во­ре вни­ма­тель­но слу­шал со­бе­сед­ни­ка, не поз­во­ляя себе пе­ре­би­вать его рас­сказ, как бы дли­нен он ни был. (4)В споре, даже самом го­ря­чем, ни­ко­гда не кри­чал и тем более не упо­треб­лял гру­бых слов. (5)Не было слу­чая, чтобы я, не­ча­ян­но кого-ни­будь толк­нув, не из­ви­нил­ся или прошёл в дверь пер­вым, не усту­пив до­ро­гу спут­ни­ку. (6)Сло­вом, вос­пи­та­ние моё ка­за­лось мне без­упреч­ным.

(7)Но толь­ко ка­за­лось. (8)И вы­яс­ни­лось это со­вер­шен­но не­ожи­дан­но. (9)Как-то, во время сту­ден­че­ской прак­ти­ки, мне при­ш­лось про­жить две не­де­ли с ар­те­лью ле­со­ру­бов. (10)И вот од­на­ж­ды ве­че­ром я не­ча­ян­но под­слу­шал раз­го­вор, за­пом­нив­ший­ся мне на­все­гда.

(11)При­сев на по­ро­ге нашей про­стор­ной зем­лян­ки, ар­тель­ный ста­ро­ста тихо бе­се­до­вал со стря­пу­хой. (12)Речь шла обо мне.

— (13)Па­рень-то он ни­че­го,— го­во­ри­ла стря­пу­ха,— гра­мот­ный, да уж боль­но серый! (14)Вос­пи­та­ния нет ни­ка­ко­го.

— (15)А что?  — за­ин­те­ре­со­вал­ся ста­ро­ста.

— (16)Да всё де­ла­ет не по-люд­ски. (17)Умы­вать­ся начнёт  — весь пол зальёт, потом под­ти­рай за ним. (18)К столу сядет  — нет, чтобы спер­ва жид­кое хле­бать, сразу, без ко­ман­ды, со дна мясо тас­кать на­чи­на­ет. (19)Уж на что не­труд­ное дело  — ложку ко рту под­не­сти, так и то не при­учен. (20)Хлеб под ложку не под­ста­вит, на стол на­ка­па­ет. (21)И где толь­ко он до­се­ле жил?

(22)Я слу­шал и чув­ство­вал, что крас­нею. (23)«Ну и ну! (24)Так, зна­чит, я „серый“?»

(25)Спер­ва я, ко­неч­но, оби­дел­ся. (26)Но потом, по­раз­мыс­лив, понял, что стря­пу­ха по-сво­е­му со­вер­шен­но права.

(27)Прав­да, по утрам я не за­бы­вал с ней по­здо­ро­вать­ся, веж­ли­во сто­ро­нил­ся, когда она несла к столу ки­пя­щий са­мо­вар или тяжёлый гор­шок со щами, а вста­вая из-за стола, бла­го­да­рил за обед. (28)Но это её не удив­ля­ло. (29)Для неё всё это было при­выч­но и есте­ствен­но. (30)Но вот те про­бе­лы в моём вос­пи­та­нии, о ко­то­рых шла речь, были очень за­мет­ны. (31)И при­ми­рить­ся с ними она не могла.

(32)Впро­чем, с моей сто­ро­ны боль­шой вины здесь не было. (33)С дет­ства я жил в квар­ти­ре с во­до­про­во­дом, ел из от­дель­ной та­рел­ки. (34)Мне не при­хо­ди­лось умы­вать­ся над вед­ром из ков­ши­ка, не слу­ча­лось есть из об­ще­го ар­тель­но­го котла. (35)По­это­му я и не знал осо­бых пра­вил по­ве­де­ния, ко­то­рые были обя­за­тель­ны для людей, жив­ших в дру­гих усло­ви­ях. (36)А вы­пол­нять их было не менее важно, чем те, го­род­ские, ко­то­рым я при­вык под­чи­нять­ся.

(37)Этот слу­чай за­ста­вил меня впер­вые за­ду­мать­ся над тем, что же такое хо­ро­шо вос­пи­тан­ный че­ло­век. (38)Ка­ко­вы на самом деле те пра­ви­ла по­ве­де­ния, ко­то­рым мы обя­за­ны под­чи­нять­ся?

(39)Впо­след­ствии я убеж­дал­ся не раз, что пра­ви­ла эти су­ще­ству­ют в любом об­ще­стве, в каж­дом кол­лек­ти­ве. (40)Кое в чём они раз­ли­ча­ют­ся. (41)Это за­ви­сит от усло­вий, в ко­то­рых живут люди.

(42)Но каких пра­вил по­ве­де­ния ни кос­нись, в глав­ном они все­гда одни и те же: ува­жай окру­жа­ю­щих, счи­тай­ся с ними. (43)Стро­го со­блю­дая пра­ви­ла по­ве­де­ния, ты бу­дешь хо­ро­шим то­ва­ри­щем всем, кто об­ща­ет­ся с тобой в семье, в школе, на от­ды­хе.

(По А. До­ро­хо­ву*)

* Алек­сей До­ро­хов  — со­вре­мен­ный пи­са­тель.

(1)Москва не есть обык­но­вен­ный боль­шой город, каких ты­ся­ча; Москва не без­молв­ная гро­ма­да кам­ней хо­лод­ных, со­став­лен­ных в сим­мет­ри­че­ском по­ряд­ке... (2)Нет! (3)У неё есть своя душа, своя жизнь. (4)Каж­дый её ка­мень хра­нит над­пись, на­чер­тан­ную вре­ме­нем и роком, над­пись, для толпы не­по­нят­ную, но бо­га­тую, обиль­ную мыс­ля­ми, чув­ством и вдох­но­ве­ни­ем для учёного, пат­ри­о­та и поэта! (5)Как у оке­а­на, у неё есть свой язык, язык силь­ный, звуч­ный, свя­той, мо­лит­вен­ный! (6)Едва проснётся день, как уже со всех её зла­то­гла­вых церк­вей раздаётся со­глас­ный гимн ко­ло­ко­лов, по­доб­но чуд­ной, фан­та­сти­че­ской увер­тю­ре Бет­хо­ве­на.

(7)Под горой, у самой по­дош­вы стены кремлёвской, про­тив Тай­ниц­ких ворот, про­те­ка­ет река, и за нею ши­ро­кая до­ли­на, усы­пан­ная до­ма­ми и церк­вя­ми, про­сти­ра­ет­ся до самой по­дош­вы По­клон­ной горы, от­ку­да На­по­ле­он кинул пер­вый взгляд на ги­бель­ный для него Кремль, от­ку­да в пер­вый раз он уви­дал его вещее пламя  — этот гроз­ный све­точ, ко­то­рый оза­рил его тор­же­ство и его па­де­ние!

(8)Ближе к цен­тру го­ро­да зда­ния при­ни­ма­ют вид более строй­ный, более ев­ро­пей­ский; про­гля­ды­ва­ют бо­га­тые ко­лон­на­ды, ши­ро­кие дворы, обнесённые чу­гун­ны­ми решётками, бес­чис­лен­ные главы церк­вей.

(9)На за­па­де, за длин­ной баш­ней, где живут и могут жить одни ла­сточ­ки, ибо она, бу­дучи по­стро­е­на после фран­цу­зов, не имеет внут­ри ни по­тол­ков, ни лест­ниц и стены её распёрты кре­сто­об­раз­но по­став­лен­ны­ми бру­сья­ми, воз­вы­ша­ют­ся арки ка­мен­но­го моста, ко­то­рый дугою пе­ре­ги­ба­ет­ся с од­но­го бе­ре­га на дру­гой; вода, удер­жан­ная не­боль­шой за­пру­дой, с шумом и пеною вы­ры­ва­ет­ся из-под него, об­ра­зуя между сво­да­ми не­боль­шие во­до­па­ды. (10)Далее моста, по пра­вую сто­ро­ну реки, от­де­ля­ют­ся на не­бо­скло­не зуб­ча­тые си­лу­эты Алек­се­ев­ско­го мо­на­сты­ря; по левую, на рав­ни­не между кров­ля­ми ку­пе­че­ских домов, бле­щут верхи Дон­ско­го мо­на­сты­ря. (11)А за ним, одеты го­лу­бым ту­ма­ном, вос­хо­дя­щим от студёных волн реки, на­чи­на­ют­ся Во­робьёвы горы, увен­чан­ные гу­сты­ми ро­ща­ми, ко­то­рые с кру­тых вер­шин гля­дят­ся в реку, из­ви­ва­ю­щу­ю­ся у их по­дош­вы по­доб­но змее, по­кры­той се­реб­ри­стою чешуёй.

(12)Когда скло­ня­ет­ся день, когда ро­зо­вая мгла оде­ва­ет даль­ние части го­ро­да и окрест­ные холмы, тогда толь­ко можно ви­деть нашу древ­нюю сто­ли­цу во всём её блес­ке, ибо по­доб­но кра­са­ви­це, по­ка­зы­ва­ю­щей толь­ко ве­че­ром свои луч­шие уборы, она толь­ко в этот тор­же­ствен­ный час может про­из­ве­сти на душу силь­ное, не­из­гла­ди­мое впе­чат­ле­ние.

(13) Что срав­нить с этим Кремлём, ко­то­рый, окру­жась зуб­ча­ты­ми сте­на­ми, кра­су­ясь зо­ло­ты­ми гла­ва­ми со­бо­ров, воз­ле­жит на вы­со­кой горе, как дер­жав­ный венец на челе гроз­но­го вла­ды­ки?

(14)Он ал­тарь Рос­сии, на нём долж­ны со­вер­шать­ся и уже со­вер­ша­лись мно­гие жерт­вы, до­стой­ные Оте­че­ства. (15)Давно ли, как бас­но­слов­ный Фе­никс, он воз­ро­дил­ся из пы­ла­ю­ще­го сво­е­го праха?!

(16)Нет, ни Крем­ля, ни его зуб­ча­тых стен, ни его тёмных пе­ре­хо­дов, ни пыш­ных двор­цов его опи­сать не­воз­мож­но. (17)Надо ви­деть, ви­деть... (18)Надо чув­ство­вать всё, что они го­во­рят серд­цу и во­об­ра­же­нию!

(По М. Ю. Лер­мон­то­ву*)

* Ми­ха­ил Юрье­вич Лер­мон­тов (1814—1841 гг.)  — ве­ли­кий рус­ский поэт, про­за­ик, дра­ма­тург, ху­дож­ник.

(1)В те отдалённые преж­ние вре­ме­на при­бли­зи­тель­но на том же уров­не рас­па­да ци­ви­ли­за­ций, какой мы на­блю­да­ем сей­час, су­ро­вые об­ли­ча­ю­щие про­ро­ки за­рож­да­лись в на­ро­дах, и потом босые, про­сто­во­ло­сые идеи раз­гне­ван­но, с мечом и фа­ке­лом в руках, вры­ва­лись в дей­стви­тель­ность, чтобы про­из­ве­сти не­об­хо­ди­мую са­ни­тар­ную чист­ку. (2)При­ро­да слиш­ком много по­тра­ти­ла на­дежд и уси­лий на че­ло­ве­ка, чтобы дать ему уме­реть так за­про­сто и по-со­ба­чьи. (3)По­след­ний век ма­ши­на ци­ви­ли­за­ции ра­бо­та­ла на кри­ти­че­ских ско­ро­стях с риском смер­тель­ной пе­ре­груз­ки. (4)Всё силь­нее об­жи­га­ла ды­ха­ние взве­шен­ная в воз­ду­хе пыль нрав­ствен­но­го из­но­са.

(5)Ка­за­лось бы, у наших со­вре­мен­ни­ков нет ос­но­ва­ний для осо­бо­го пес­си­миз­ма. (6)Ведь всё так пла­но­мер­но дви­жет­ся во­круг. (7)Про­гресс на­хо­дит­ся в доб­ром здра­вии и рвётся вперёд на всём скаку. (8)Свер­ка­ют пе­ре­пол­нен­ные то­ва­ра­ми вит­ри­ны, по ули­цам дви­жут­ся по­то­ки про­хо­жих, ту­ри­стов, вся­ких наи­со­вре­мен­ней­ших ав­то­мо­би­лей. (9)Воз­душ­ные лай­не­ры за сутки пре­одо­ле­ва­ют рас­сто­я­ния, на ко­то­рые Марко Поло и Афа­на­сию Ни­ки­ти­ну по­тре­бо­ва­лось по три года. (10)Весь мир окле­ен увле­ка­тель­ны­ми афи­ша­ми, при­зы­ва­ю­щи­ми с по­мо­щью раз­ных средств не­за­мет­но ско­ро­тать скуку жизни. (11)Му­зеев уже не хва­та­ет для пе­ре­до­вых про­из­ве­де­ний ис­кус­ства, а пыт­ли­вые науки с чрез­вы­чай­ным ко­эф­фи­ци­ен­том по­лез­но­го дей­ствия про­щу­пы­ва­ют окру­жа­ю­щую не­из­вест­ность, дабы из­влечь от­ту­да поль­зу для даль­ней­ших удо­воль­ствий. (12)У каж­до­го в руках ди­ко­вин­ные при­бо­ры, поз­во­ля­ю­щие об­щать­ся чуть ли не с Се­вер­ным по­лю­сом, ко­то­рые на­ве­ли бы ужас на наших ни­че­го не смыс­лив­ших в тех­ни­ке пред­ков.

(13)Но по­смот­ри­те, как дро­жат стрел­ки ма­но­мет­ров, опре­де­ля­ю­щих ду­хов­ное бла­го­по­лу­чие в мире, как сте­лет­ся го­ре­лый чад от пе­ре­гре­тых под но­га­ми, пе­ре­на­пряжённых про­во­дов, как об­жи­га­ет лицо не в меру рас­калённый воз­дух, какие по­до­зри­тель­ные гулы пол­зут по земле не толь­ко от про­буж­де­ния ма­те­ри­ков или за­рож­де­ния но­ва­тор­ских идей, но и ещё от чего-то... (14)Нечто по­доб­ное ис­пы­ты­ва­ешь во сне, когда, под­крав­шись к двери, слы­шишь за нею скры­тое, за­та­ив­ше­е­ся ды­ха­ние ка­ко­го-то не­опи­су­е­мо­го су­ще­ства, ко­то­рое толь­ко и ждёт мо­мен­та вста­вить ко­ле­но, чуть при­от­кро­ет­ся малая щёлка, и во­рвать­ся к тебе в тёплое, об­жи­тое жильё.

(15)Такое впе­чат­ле­ние, что че­ло­ве­че­ство при­бли­зи­лось к фи­на­лу от­пу­щен­ной ему скром­ной веч­но­сти. (16)А наука, с раз­бе­гу про­бив­шись сквозь ну­ле­вую фазУ вре­ме­ни и фи­зи­че­ско­го бытия, ворвётся в иное, ещё не осво­ен­ное ма­те­ма­ти­че­ское про­стран­ство с пе­ре­но­сом туда ин­тел­лек­ту­аль­ной сто­ли­цы ми­ро­зда­ния. (17)Оче­вид­ный те­перь крах вче­раш­ней эры за­вер­шит­ся не­ми­ну­е­мым пе­ре­смот­ром пе­чаль­но не оправ­дав­шей себя пар­но­сти Добра и Зла.

(18)3нание по­мо­га­ет за­гля­нуть в без­дну, но не со­дер­жит ука­за­ний, как не со­рвать­ся в неё. (19)Самый же про­гресс сле­ду­ет упо­до­бить го­ре­нию бик­фор­до­ва шнура: сча­стье наше в том и со­сто­ит, что не видно, как мало оста­лось до за­ря­да.

(По Л. M. Лео­но­ву*)

* Лео­нид Мак­си­мо­вич Лео­нов (1899—1994 гг.)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель

(1)Не­мо­ло­дая жен­щи­на, круп­ный учёный, рас­ска­за­ла такую ис­то­рию: (2)«Я пе­ре­хо­ди­ла пло­щадь, меня толк­нул какой-то пья­ный, я упала на ко­ле­ни, по­ра­ни­ла их, и из ран по ногам по­тек­ла кровь ручьём. (3)Я зашла в бли­жай­шую по­ли­кли­ни­ку и ска­за­ла сест­ре: «По­жа­луй­ста, ока­жи­те мне первую по­мощь». (4)0на веж­ли­во на­пра­ви­ла меня в хи­рур­ги­че­ский ка­би­нет. (5)В ка­би­не­те за сто­лом си­де­ла ве­ли­че­ствен­ная дама. (6)Хи­рург и глав­ный врач по­ли­кли­ни­ки. (7)Я ска­за­ла:

— Я в крови. (8)По­жа­луй­ста, ока­жи­те мне первую по­мощь.

— (9)С по­ло­ви­ны тре­тье­го!  — же­лез­ным го­ло­сом от­ве­ти­ла она.

(10)Часы по­ка­зы­ва­ли два.

— (11)Но ведь у меня кровь течёт, по­мо­ги­те мне!

(12)И тогда она не крик­ну­ла. (13)Спо­кой­но ска­за­ла:

— Вый­ди­те от­сю­да!

(14)Я, ко­неч­но, вышла. (15)Я пла­ка­ла».

(16)«Вы правы,  — пишет она даль­ше,  — срав­ни­вая трав­му, нанесённую кри­ком, с уда­ром ножа. (17)Но такой удар можно на­не­сти и без крика. (18)Нор­маль­ным го­ло­сом».

(19)К врачу пришёл че­ло­век, чтобы за­ле­чить те­лес­ную рану, а тот нанёс ему рану ду­шев­ную.

(20)И я по­ду­мал, как, увы, часто на­но­сят­ся раны сло­вом.

(21) Раны от слова вы­зы­ва­ют­ся не толь­ко гру­бо­стью, но и не­об­ду­ман­ным об­ра­ще­ни­ем со сло­вом.

(22)В одной семье про­изошёл такой слу­чай. (23)Дочка, уче­ни­ца пя­то­го клас­са, ко­то­рая не­за­дол­го до того пе­ре­нес­ла тяжёлое дол­гое за­бо­ле­ва­ние, вер­ну­лась од­на­ж­ды домой блед­ная. (24)Ска­за­ла:

— В эту школу я боль­ше не пойду.

(25)Ни­че­го объ­яс­нять она не стала. (26)Видно было толь­ко: по­тря­се­на без­мер­но.

— (27)Лучше уме­реть, чем в эту школу.

(28)Ро­ди­те­ли ре­ши­ли пе­ре­ве­сти де­воч­ку в со­сед­нюю школу. (29)И толь­ко спу­стя годы она рас­ска­за­ла, в чём было дело. (30)На ме­ди­цин­ском осмот­ре в при­сут­ствии по­друг школь­ный врач со­чув­ствен­но вос­клик­ну­ла:

— С таким серд­цем жить нель­зя!

(31)Вот так и ска­за­ла. (32)По­дру­ги за­сы­па­ли де­воч­ку во­про­са­ми. (33)Она молча оде­лась и молча вышла из школы. (34)Вышла, чтобы боль­ше ни­ко­гда туда не воз­вра­щать­ся. (35)Ни­ко­му ни­че­го не ска­за­ла, чтобы ни­ко­го из близ­ких не огор­чать. (36)Она ве­ри­ла стар­шим и ду­ма­ла, что живёт по­след­ние не­де­ли.

(37) Эту рану сло­вом на­нес­ли не злость, не гру­бость, а глу­пость, не­ве­же­ство.

(38) Когда таких при­ме­ров из соб­ствен­но­го опыта и опыта окру­жа­ю­щих и раз­мыш­ле­ний по их по­во­ду на­ко­пи­лось много, я вы­сту­пил по радио с бе­се­дой на тему «Осто­рож­но  — слово!». (39)Не пред­ла­гал ни­че­го осо­бен­но­го и чрез­вы­чай­но­го, про­сто со­ве­то­вал об­ра­щать­ся со сло­вом об­ду­ман­но. (40)При­ме­нять, на­при­мер, давно вы­ра­бо­тан­ные и об­ще­при­ня­тые фор­му­лы веж­ли­во­сти и от­ка­зать­ся от таких обо­ро­тов, как: «Не ви­дишь что ли?!», «Ослеп?», «Оглох?», тем более что есть опас­ность дей­стви­тель­но уго­дить в че­ло­ве­ка, ко­то­рый плохо видит или плохо слы­шит. (41)Я на­по­ми­нал дру­гие слова, при­вет­ли­вые, веж­ли­вые, бла­го­же­ла­тель­ные. (42)И за­кан­чи­вал пе­ре­да­чу так: «Будь­те осто­рож­ны со сло­вом; гру­бое  — обо­ю­до­ост­ро и часто мстит за себя!».

(43)На меня об­ру­ши­лась ла­ви­на от­кли­ков. (44)Боль­шин­ство от­клик­нув­ших­ся на моё вы­ступ­ле­ние со­гла­ша­лись: со сло­вом надо об­ра­щать­ся осто­рож­но.

(45)Од­на­ко на­шлись люди, кого сама по­ста­нов­ка этой про­бле­мы при­ве­ла в раз­дра­же­ние. (46)Они утвер­жда­ют: без гру­бо­сти не обой­тись и об­хо­дить­ся без неё не надо! (47)Под гру­бо­стью они по­ни­ма­ют и край­нюю её форму  — не­цен­зур­ную брань. (48)Без неё-де и со­вать­ся не­че­го на строй­ку, в цех, в поле. (49)Да и в до­маш­нем быту без креп­ко­го слова не­мыс­ли­мо.

(50)Крик и брань не сви­де­тель­ство силы и не до­ка­за­тель­ство. (51)Сила и в спо­кой­ном до­сто­ин­стве. (52)3аста­вить себя ува­жать, не поз­во­лить, чтобы вам гру­би­ли, не­лег­ко. (53)Но опус­кать­ся до уров­ня хама бес­смыс­лен­но. (54)Это зна­чит от­ка­зы­вать­ся от са­мо­го себя! (55)От соб­ствен­ной лич­но­сти! (56)Веж­ли­вость, как пра­ви­ло, си­но­ним внут­рен­ней силы и под­лин­но­го до­сто­ин­ства. (57)Спра­ши­вать, зачем веж­ли­вость, так же бес­смыс­лен­но, как за­да­вать во­про­сы: «Зачем куль­ту­ра?» «Зачем кра­со­та?».

(По С. Льво­ву*)

* Сер­гей Льво­вич Львов (1922—1981 гг.)  — про­за­ик, кри­тик, пуб­ли­цист, автор ста­тей о со­вет­ской и за­ру­беж­ной ли­те­ра­ту­ре, про­из­ве­де­ний био­гра­фи­че­ской и дет­ской ли­те­ра­ту­ры

(1)При­об­ще­ние к ис­кус­ству может про­ис­хо­дить и в про­стор­ном, спе­ци­аль­но по­стро­ен­ном зда­нии, и в четырёх сте­нах, и под от­кры­тым небом. (2)По­ка­зы­ва­ют ли зри­те­лям оче­ред­ную ки­но­кар­ти­ну, ведут ли за­ня­тия дра­ма­ти­че­ско­го круж­ка, са­мо­де­я­тель­но­го хора или круж­ка по изоб­ра­зи­тель­но­му ис­кус­ству  — во всём этом дол­жен и может по­дол­гу жить огонь твор­че­ства. (3)И тот, кто од­на­ж­ды при­ло­жит свои соб­ствен­ные уси­лия к од­но­му из этих дел, со вре­ме­нем будет воз­на­граждён.

(4)Без­услов­но, ис­кус­ство ско­рее и охот­нее рас­кры­ва­ет­ся тому, кто сам отдаёт ему силы, раз­ду­мья, время, вни­ма­ние.

(5)Рано или позд­но каж­дый может по­чув­ство­вать, что он среди зна­ко­мых и дру­зей в не­рав­ном по­ло­же­нии. (6)Их, на­при­мер, ин­те­ре­су­ет му­зы­ка или жи­во­пись, а для него они  — книги за семью пе­ча­тя­ми. (7)Ре­ак­ция на такое от­кры­тие воз­мож­на раз­лич­ная.

(8)Когда я стал сту­ден­том Ин­сти­ту­та ис­то­рии, фи­ло­со­фии и ли­те­ра­ту­ры, мно­гое свя­за­ло меня сразу с но­вы­ми то­ва­ри­ща­ми. (9)Мы серьёзно за­ни­ма­лись ли­те­ра­ту­рой, ис­то­ри­ей, язы­ка­ми. (10)Мно­гие из нас про­бо­ва­ли пи­сать сами. (11)Слов­но пред­чув­ствуя, каким не­дол­гим будет наше сту­ден­че­ство, спе­ши­ли успеть как можно боль­ше. (12)Не толь­ко слу­ша­ли лек­ции на своих кур­сах, но и хо­ди­ли на лек­ции чи­тав­ши­е­ся стар­ше­курс­ни­кам. (13)Успе­ва­ли на се­ми­на­ры мо­ло­дых про­за­и­ков и кри­ти­ков. (14)Ста­ра­лись не про­пус­кать те­ат­раль­ные пре­мье­ры и ли­те­ра­тур­ные ве­че­ра. (15)Как мы всё успе­ва­ли, не знаю, но успе­ва­ли. (16)Меня при­ня­ли в свою среду сту­ден­ты, ко­то­рые были на курс стар­ше на­ше­го. (17)Ин­те­рес­не­ишая то была ком­па­ния.

(18)Я ста­рал­ся не от­ста­вать от неё, и мне это уда­ва­лось. (19)3а одним ис­клю­че­ни­ем. (20)Мои новые то­ва­ри­щи го­ря­чо ин­те­ре­со­ва­лись му­зы­кой. (21)У од­но­го из нас была боль­шая по тем вре­ме­нам ред­кость: ра­дио­ла с устрой­ством для пе­ре­во­ра­чи­ва­ния пла­сти­нок  — дол­го­игра­ю­щих тогда ещё не было,  — ко­то­рая поз­во­ля­ла про­слу­шать целую сим­фо­нию, кон­церт или оперу без пе­ре­ры­вов. (22)И кол­лек­ция ка­мер­ной, опер­ной и сим­фо­ни­че­ской му­зы­ки.

(23)Когда на­чи­на­лась эта не­пре­мен­ная часть на­ше­го ве­че­ра, то­ва­ри­щи слу­ша­ли и на­сла­жда­лись, а я ску­чал, то­мил­ся, му­чил­ся: му­зы­ки я не по­ни­мал, и ра­до­сти она мне не до­став­ля­ла. (24)Ко­неч­но, можно было при­тво­рить­ся, при­ки­нуть­ся, при­дать лицу по­до­ба­ю­щее вы­ра­же­ние, про­го­во­рить вслед за всеми: «Пре­крас­но!». (25)Но при­тво­рять­ся, изоб­ра­жать чув­ства, ко­то­рых не ис­пы­ты­ва­ешь, у нас было не в обы­чае. (26)Я за­би­вал­ся в угол и стра­дал, чув­ствуя себя вы­клю­чен­ным из того, что так много зна­чит для моих то­ва­ри­щей.

(27)Хо­ро­шо помню, как про­изошёл пе­ре­лом. (28)Зимой 1940 года был объ­яв­лен ав­тор­ский вечер тогда ещё мо­ло­до­го Д. Д. Шо­ста­ко­ви­ча  — пер­вое ис­пол­не­ние его фор­те­пи­ан­но­го квин­те­та. (29)Дру­зья взяли билет и мне. (30)Вру­ча­ли его тор­же­ствен­но. (31)Я понял: то, что пред­сто­ит,  — со­бы­тие!

(32)Не стану утвер­ждать, что я в тот вечер сразу и на­все­гда из­ле­чил­ся от не­вос­при­им­чи­во­сти к му­зы­ке. (33)Но по­во­рот  — ре­ши­тель­ный и важ­ный  — про­изошёл. (34)Как я бла­го­да­рен своим дру­зьям тех дав­них лет, что они не мах­ну­ли рукой, не ис­клю­чи­ли из слу­ша­ния му­зы­ки  — а ведь и ис­клю­чать не нужно было, при то­гдаш­нем по-юно­ше­ски ра­ни­мом са­мо­лю­бии хва­ти­ло бы иро­ни­че­ской ре­пли­ки, чтобы я по­чув­ство­вал себя среди них, по­ни­ма­ю­щих и зна­ю­щих, лиш­ним. (35)Этого не слу­чи­лось.

(36)Про­шло много лет. (37)Уже давно серьёзная му­зы­ка для меня  — не­об­хо­ди­мость, по­треб­ность, сча­стье. (38)А ведь можно было  — на­все­гда и не­по­пра­ви­мо  — раз­ми­нуть­ся с ней. (39)И обез­до­лить себя.

(40)Этого не слу­чи­лось. (41)Во-пер­вых, я не встал в позу че­ло­ве­ка, ко­то­рый, не по­ни­мая чего-ни­будь, го­во­рит вслух или мыс­лен­но: «Ну и не надо!». (42)И по­то­му что не за­хо­тел при­тво­рять­ся, делая вид, что по­ни­маю, когда ещё был очень далёк от этого. (43)А боль­ше всего  — бла­го­да­ря моим дру­зьям. (44)Им мало было на­сла­ждать­ся самим. (45)Им хо­те­лось и меня при­об­щить к сво­е­му по­ни­ма­нию, к своей ра­до­сти. (46)И это им уда­лось!

(По С. Льво­ву*)

* Сер­гей Льво­вич Львов (1922—1981 гг.)  — про­за­ик, кри­тик, пуб­ли­цист, автор ста­тей о со­вет­ской и за­ру­беж­ной ли­те­ра­ту­ре, про­из­ве­де­ний био­гра­фи­че­ской и дет­ской ли­те­ра­ту­ры.

(1)Дет­ство у меня было за­ме­ча­тель­ным. (2)В дет­стве не было денег, не было ин­те­рес­ной ра­бо­ты, но всё это  — дело на­жив­ное. (3)Зато в дет­стве были отец и мать.

(4)В нашей семье все­гда царил отец со своим не­пре­ре­ка­е­мым ав­то­ри­те­том. (5)В маль­чи­ше­ских играх не было места ма­те­ри. (6)Ко­неч­но, без её зав­тра­ков, обе­дов и ужи­нов я не мог бы жить, но это было так обы­ден­но, что и не­за­мет­но... (7)Неж­но­сти не были при­ня­ты в нашей семье. (8)Мы не це­ло­ва­ли маму перед сном и не го­во­ри­ли в по­ры­ве чувств:

  — Я тебя люблю...

(9)Ска­зал ли я ей это хотя бы раз? (10)Жизнь была так за­пол­не­на важ­ны­ми де­ла­ми, что не оста­ва­лось места обыч­ным: за­бе­жал домой на ми­нут­ку, пе­ре­ку­сил  — и опять туда, где дру­зья, игры и стра­сти. (11)На де­вя­но­сто про­цен­тов я со­сто­ял из ма­ми­ных забот, но не за­ме­чал их, как не чув­ству­ем мы и со­всем не видим воз­ду­ха, ко­то­рым дышим.

(12)Мы с мамой жили рядом, но слов­но в раз­ных мирах. (13)Эти миры со­при­кос­ну­лись лишь од­на­ж­ды, когда слу­чи­лась ис­то­рия, ока­зав­ша­я­ся ин­те­рес­нее всех при­клю­че­ний и затей: игры в фут­бол, стрель­бы из са­мо­па­ла и за­пус­ков ракет.

(14)Обыч­но мама про­во­ди­ла время у плиты, в ван­ной или на ди­ва­не  — за чте­ни­ем книг, помню, пла­ка­ла над «Бед­ны­ми лю­дь­ми» До­сто­ев­ско­го. (15)Но ино­гда она вдруг вска­ки­ва­ла с ди­ва­на, пол­ная энер­гии и го­то­вая к по­дви­гам. (16)Её ма­ни­ла де­ло­вая ак­тив­ность, мама была полна самых сме­лых биз­нес-пла­нов. (17)Она лю­би­ла при­го­ва­ри­вать: «Жили бедно  — хва­тит!» (18)Но биз­нес её обыч­но огра­ни­чи­вал­ся меч­та­ми и сме­хом. (19)Она де­ли­лась с близ­ки­ми сво­и­ми пла­на­ми, а те под­ни­ма­ли её на смех. (20)И на­прас­но, по­то­му что глав­ное для ав­то­ра про­ек­та  — уве­рен­ность в себе, а кри­ти­ка близ­ких спо­соб­на уни­что­жить рост­ки самых ге­ни­аль­ных на­чи­на­ний.

(21)И всё же од­на­ж­ды мама смог­ла увлечь меня своим пла­ном. (22)Речь шла о полёте на самолёте! (23)Мне от­во­ди­лась роль по­мощ­ни­ка: утром она по­ку­па­ла на нашем ба­за­ре три ведра вишен, мы са­ди­лись на самолёт и через пол­ча­са уже ока­зы­ва­лись в об­ласт­ном цен­тре, где эти Же вишни можно было про­дать с не­ма­лой вы­го­дой! (24)Пер­спек­ти­ва по­ле­тать на самолёте по­ка­за­лась мне столь за­ман­чи­вой, что я решил под­дер­жать маму на­пе­ре­кор всем со­мне­ни­ям.

(25)В шесть часов утра мы, по­мо­гая друг другу, пе­ре­кла­ды­вая вёдра с куп­лен­ной виш­ней из руки в руку, до­та­щи­лись до аэро­дро­ма. (26)На голом поле стоял ва­гон­чик и но­че­ва­ла пара зелёных «ку­ку­руз­ни­ков». (27)Мы за­бра­лись в брюхо самолётика, по­ста­ви­ли под ноги вёдра и после ко­рот­ко­го раз­бе­га с ужас­ным та­рах­те­ньем взмы­ли в воз­дух. (28)Не под­ни­ма­лись мы выше об­ла­ков, но и от той вы­со­ты в пару сотен мет­ров, на ко­то­рой про­хо­дил полёт, дух за­хва­ти­ло. (29)3елёная земля ви­се­ла под нами, округ­лив­шись по краям и по­ка­чи­ва­ясь из сто­ро­ны в сто­ро­ну, как огром­ная ёлоч­ная иг­руш­ка  — шар на ни­точ­ке. (30)Под нами бе­жа­ли поля и луга до тех пор, пока мы не уви­де­ли внизу трубы и дома боль­шо­го го­ро­да. (31)Со сви­стом в ушах, держа в тря­су­щих­ся руках вёдра вишен, сту­пи­ли мы на бе­тон­ное поле аэро­дро­ма.

(32)Конец на­ше­го биз­нес-про­ек­та был бес­слав­ным: ока­за­лось, что здесь на цен­траль­ном рынке вишни идут по той же цене, что и на нашем ба­за­ре. (33)Сей­час мне ка­жет­ся, что это было самое удач­ное ма­ми­но пред­при­я­тие, самое удач­ное на­чи­на­ние: день­ги, вло­жен­ные в этот про­ект, об­ра­ти­лись в чув­ства. (34)Нас с мамой свя­за­ло дело, в ко­то­ром со­при­кос­ну­лись миры взрос­лых и детей и бла­го­да­ря ко­то­ро­му я могу сей­час ощу­тить её ха­рак­тер, в своём: я так же люблю чи­тать и меч­тать о ве­ли­ких делах, а потом так же вска­ки­ваю и от­прав­ля­юсь штур­мо­вать небо в по­ис­ках луч­шей доли на рынке ны­неш­не­го дня. (35)Разве что виш­ней не тор­гую...

(36)Но по­ни­мать это я стал толь­ко сей­час, по­взрос­лев. (37)Когда я вспо­ми­наю эту ис­то­рию, меня охва­ты­ва­ет же­ла­ние ока­зать­ся в дет­стве, найти там маму и ска­зать ей то, чего ни­ко­гда не го­во­рил, что не было при­ня­то го­во­рить у нас в семье, но что под­ра­зу­ме­ва­лось, как воз­дух во­круг нас:

— Спа­си­бо, мама, я тебя люблю.

(38)Те­перь я могу ска­зать это толь­ко во сне, и, под­ни­ма­ясь вверх, как на «ку­ку­руз­ни­ке», я опять вижу под собою землю, ко­то­рая по­ка­чи­ва­ет­ся и за­круг­ля­ет­ся по краям... (39)Рядом со мной мама, мы об­ме­ни­ва­ем­ся взгля­да­ми. (40)Мы летим на самолёте, мы полны ра­дуж­ных пла­нов. (41)На двоих у нас три ведра не­бес­ных вишен.

(По Ю. Не­чи­по­рен­ко *)

* Юрий Дмит­ри­е­вич Не­чи­по­рен­ко (род. в 1956 г.)  — рус­ский про­за­ик, арт-кри­тик, ху­дож­ник, куль­ту­ро­лог.

(1)Скажу «Таня»  — и рас­пахнётся что-то... (2)Слов­но от­кро­ешь утром плот­ные шторы  — и свет ворвётся в дом.

(3)С Таней мы зна­ко­мы с дет­ско­го са­ди­ка: ещё со­всем кро­ха­ми хо­ди­ли в одну груп­пу. (4)Но там я её не помню, а пер­вое вос­по­ми­на­ние такое. (5)Мы с папой гу­ля­ли в парке, и вдруг я услы­шал прон­зи­тель­ный, яркий крик: кто-то звал меня. (6)Ока­зы­ва­ет­ся, это какая-то дев­чон­ка меня окли­ка­ла.

(7)Впер­вые меня так ра­дост­но звали. (8)Она ма­ха­ла рукой и даже слег­ка под­пры­ги­ва­ла от ра­до­сти, дер­жась за руку сво­е­го папы.

(9)Мой отец ска­зал:

— Да это же Таня, ты с ней вме­сте в садик ходил!

(10)По­ду­ма­ешь, важ­ность! (11)Стоит из-за этого так орать? (12)Даже при всём снис­хож­де­нии к дев­чон­кам мне по­ка­за­лась такая ра­дость не­при­лич­ной. (13)Хотя, ко­неч­но, и при­ят­но...

— (14)Это он стес­ня­ет­ся,  — гром­ко ска­зал мой папа, оправ­ды­вая мою сдер­жан­ность.

(15)С тех пор живёт в душе острое и яркое вос­по­ми­на­ние: зной­ное лето, в свер­ка­ю­щих сол­неч­ных лучах горит по­став­лен­ная на про­свет соч­ная изу­мруд­ная листва... (16)По­сре­ди­не аллеи слов­но взле­та­ет дев­чон­ка в зелёном си­я­нии и мне рукою машет.

(17)С Таней мы по­па­ли в один класс и про­учи­лись вме­сте де­сять лет.(18)Но так ни разу тол­ком и не по­го­во­ри­ли. (19)Я по­смат­ри­вал на неё с таким чув­ством... (20)Слов­но знал про неё какую-то тайну: вспо­ми­нал, как она меня тогда в парке звала.

(21)Таня рас­цве­та­ла. (22)Боль­шие, ясные глаза её сияли дра­го­цен­ным карим цве­том. (23)На щеке, у губы, у неё была ро­дин­ка  — очень милая, какая-то род­ная. (24)Ро­дин­ка  — смеш­ное слово: будто бы Ро­ди­на, толь­ко ма­лень­кая...

(25)Таня стала пре­крас­ной гим­наст­кой, за­ни­ма­ла пер­вые места на со­рев­но­ва­ни­ях в нашем го­ро­де. (26)Прав­да, я так ни разу и не удо­су­жил­ся схо­дить на её вы­ступ­ле­ния...

(27)Я по­че­му-то сразу за­чис­лил Таню в ка­те­го­рию луч­ших дев­чо­нок: ду­шев­ных, пре­крас­ных, на­де­лил её луч­ши­ми ка­че­ства­ми  — и по­те­рял к ней вся­кий ин­те­рес. (28)В стар­ших клас­сах у меня воз­ник­ли важ­ные за­да­чи: олим­пи­а­ды по ма­те­ма­ти­ке, под­го­тов­ка в ин­сти­тут... (29)Потом я по­сту­пил в ин­сти­тут и на ка­ни­ку­лах встре­чал­ся с од­но­класс­ни­ка­ми, видел Таню и даже как-то на­пи­сал ей пись­мо.

(30)В ту встре­чу мы с ней по­че­му-то за­го­во­ри­ли о ли­стьях на де­ре­вьях, и тогда я нашёл сти­хо­тво­ре­ние япон­ско­го поэта о про­жил­ках на ли­стьях, о том, как он с дет­ства любил эти про­жил­ки ри­со­вать и вот те­перь с удив­ле­ни­ем раз­гля­ды­ва­ет их в ста­ро­сти. (31)Мне по­ка­за­лось, что Тане это будет ин­те­рес­но, и я ей это сти­хо­тво­ре­ние пе­ре­пи­сал...

(32)Потом я долго не при­ез­жал домой, не видел её, толь­ко слы­шал, что она не вы­хо­дит замуж, а все пред­ло­же­ния от­кло­ня­ет. (33)А потом вышла и ра­бо­та­ет сей­час тре­не­ром по гим­на­сти­ке, ма­лень­ких де­во­чек вос­пи­ты­ва­ет в каком-то тихом го­род­ке.

(34)Сей­час я по­че­му-то часто о ней вспо­ми­наю. (35)Од­на­ж­ды учи­тель­ни­ца нам ска­за­ла на класс­ном часе:

— А сей­час перед вами вы­сту­пит чем­пи­он­ка на­ше­го го­ро­да по гим­на­сти­ке...

(36)И вы­ско­чи­ла из-за двери Таня в трико и на­ча­ла ку­ро­ле­сить между ря­да­ми: хо­дить ко­ле­сом, де­лать стой­ку на руках, а под конец усе­лась у доски на шпа­гат  — с гордо от­став­лен­ной го­ло­вой. (37)Осан­ка у неё все­гда была пре­крас­ной...

(38)А когда за­кон­чи­ла ска­кать, от­ды­ша­лась и за­пе­ла песню  — гром­ко, ясно, вы­со­ким го­ло­сом, об­во­дя всех сво­и­ми дра­го­цен­ны­ми гла­за­ми. (39)Я по­ду­мал: Таня  — на­сто­я­щая кра­са­ви­ца! (40)И отвёл глаза.

(41) По­че­му-то мне ка­за­лось, что это всё Таня де­ла­ет спе­ци­аль­но для меня.

(42) На­вер­ное, я стра­дал тогда ма­ни­ей ве­ли­чия, ведь я за­ни­мал пер­вые места на олим­пи­а­дах по ма­те­ма­ти­ке» (43)Те­перь я знаю, что хо­ро­шие песни от­но­сят­ся очень лично к каж­до­му:

Хоть та земля теп­лей,

А ро­ди­на милей,

Милей  — за­пом­ни, жу­равлёнок, это слово!

(44)Таня. (45)Так и оста­лась в дет­стве моём эта свет­лая тайна. (46)По­че­му она кри­ча­ла так ра­дост­но тогда, когда уви­де­ла меня в парке?

(По Ю. Не­чи­по­рен­ко *)

* Юрий Дмит­ри­е­вич Не­чи­по­рен­ко (род. в 1956 г.)  — рус­ский про­за­ик, арт-кри­тик, ху­дож­ник, куль­ту­ро­лог.

— (1)Учил­ся я плохо и ни­ко­гда этого себе не прощу: я был очень рас­се­ян и ленив и не­до­ста­точ­но стре­мил­ся по­бо­роть этот свой порок.

— (2)Как же,  — спра­ши­ва­ют,  — при таком не­до­стат­ке вы всё-таки на­учи­лись и сде­ла­лись до­ста­точ­но из­вест­ным ма­сте­ром слова?

(3)Тому, о чём вы спра­ши­ва­е­те, на­учить­ся нель­зя: тут дело не в вы­уч­ке, даже не в ма­стер­стве, а скажу: в по­ве­де­нии. (4)Дело было не в том, чтобы на­учить­ся, а в том, чтобы встре­тить свой род­ной язык, как друга, и нужно было ис­кать этой встре­чи... (5)Я по­лу­чил своё ма­стер­ство, как по­ни­ма­ние за­ко­нов род­но­го языка, от своей ма­те­ри, от школы и от сво­е­го на­ро­да даром, как все. (6)Не в ма­стер­стве моя за­слу­га, а в по­ве­де­нии, в том, как страст­но, как жадно ме­тал­ся я по род­ной земле в по­ис­ках друга, и когда нашёл его, то этот друг, ока­за­лось, и был мой род­ной язык.

(7)У каж­до­го яб­ло­ка на одной и той же яб­лонь­ке такое раз­ное вы­ра­же­ние. (8)Есть яб­ло­ко умное, вы­гля­ды­ва­ет из-за ли­сти­ка вы­пукли­ной сво­е­го ло­би­ка, а есть яб­ло­ко лю­би­мое  — на­вер­ху круг­лое, с круг­лы­ми доль­ка­ми, все­гда мне свер­ху ве­се­ло смеётся. (9)И, бы­ва­ет, я ему даже паль­цем по­гро­жу и скажу...

(10)Бла­го­да­рю язык мой, спа­са­ю­щий меня от тяжёлого мол­ча­ния, вы­зы­ва­ю­щий мне друга даже из яб­лонь­ки!

(11)Ис­кус­ство  — это сила вос­ста­нов­ле­ния утра­чен­но­го род­ства. (12)Род­ства между чу­жи­ми лю­дь­ми. (13)Ис­кус­ство при­бли­жа­ет пред­мет, род­нит всех людей одной земли.

(14)Да, так и можно ска­зать, что вся­кое ис­тин­ное твор­че­ство есть за­мас­ки­ро­ван­ная встре­ча близ­ких людей. (15)Часто эти близ­кие живут на таких отдалённых окра­и­нах места и вре­ме­ни, что без по­мо­щи книги, кар­ти­ны или звука ни­ко­гда бы не могли друг друга узнать.

(16) Через тоску, через муки, через все пре­пят­ствия сила твор­че­ства вы­во­дит од­но­го че­ло­ве­ка нав­стре­чу дру­го­му.

(17) Слу­ча­ет­ся каж­до­му пи­са­те­лю на скло­не лет среди своих пи­са­ний, убе­га­ю­щих в Лету, найти одну стра­ни­цу не­обык­но­вен­ную. (18)Как будто ве­сен­ний поток вы­бро­сил эту мысль, за­ключённую в же­лез­ную форму, как льди­ну на берег. (19)И вот вода, вы­бра­сы­ва­ю­щая льди­ну, давно уже в море ис­чез­ла, а льди­на все лежит, лежит и тра­тит­ся толь­ко по ка­пель­ке.

(20)Когда я у себя в ра­дост­ный день встре­чаю такую стра­ни­цу, я все­гда изум­ля­юсь, как это я, ле­ни­вый, лег­ко­мыс­лен­ный и во­об­ще не­до­стой­ный, мог на­пи­сать такую стра­ни­цу? (21)После раз­ду­мья я от­ве­чаю себе, что это не со­всем я писал, что со мной со­труд­ни­ча­ли не­ве­до­мые мои дру­зья, и от­то­го у нас вме­сте по­лу­чи­лась такая стра­ни­ца.

(22) У меня в жизни дру­зей не было, но зато к каж­до­му я стре­мил­ся, как к другу.

(23) Се­год­ня мысль моя вер­тит­ся во­круг той силы души че­ло­ве­ка, ко­то­рая раз­ви­ва­ет­ся и рас­кры­ва­ет­ся в борь­бе с оди­но­че­ством: иду с че­ло­ве­ком по тропе и го­во­рю ему. (24)Че­ло­век ушёл  — я один на тропе, мне не хва­та­ет слу­ша­те­ля, я вы­ни­маю книж­ку и за­пи­сы­ваю.

(25)Нет муд­ро­сти в том, что кто-то, за­ви­дев пре­крас­ное, бро­са­ет­ся к нему, при­со­еди­ня­ет к себе и де­ла­ет своей соб­ствен­но­стью: эта соб­ствен­ность не­ми­ну­е­мо рано или позд­но сде­ла­ет его своим рабом. (26)На­сто­я­щая муд­рость при­хо­дит к че­ло­ве­ку, когда, за­ви­дев пре­крас­ное, он не бро­са­ет­ся к нему, а со­би­ра­ет дру­зей и по­ка­зы­ва­ет. (27)Тогда пре­крас­ное само при­хо­дит к нему, как к хо­зя­и­ну сво­е­му и другу, и сво­бод­но са­дит­ся со всеми за стол.

(28)В жизни, кроме меня, дей­ству­ет дру­гой че­ло­век, и путь к этому другу и есть наш жиз­нен­ный путь.

(По М. При­шви­ну*)

* Ми­ха­ил Ми­хай­ло­вич При­швин (1873—1954 гг.)  — рус­ский пи­са­тель, автор про­из­ве­де­нии о при­ро­де.

(1)Вы­би­рать или не вы­би­рать? (2)Встре­чал я людей, ко­то­рые не же­ла­ют тра­тить на раз­ре­ше­ние бы­тий­ных за­га­док ни вре­ме­ни, ни сил. «(3)Мы живём, чтобы жить. (4)И жить, не омра­чая че­ре­ду наших дней труд­ны­ми раз­мыш­ле­ни­я­ми. (5)Будем жить, как живётся, как все живут, как по­лу­чит­ся...» (6)Такие люди не хотят тра­тить при­ят­но для­ще­го­ся сво­е­го су­ще­ство­ва­ния ни на что, вы­хо­дя­щее за крут уси­лий по его под­дер­жа­нию!

(7)Из­вест­ный пси­хо­те­ра­певт Ми­ха­ил Папуш за­ме­ча­ет: «Из тех, кто учит­ся иг­рать на фор­те­пи­а­но, лишь не­мно­гие хотят на­учить­ся иг­рать хо­ро­шо. (8)Го­раз­до боль­ше тех, кто, по тем или иным при­чи­нам, хочет иг­рать «хоть как-ни­будь». (9)Это не толь­ко про фор­те­пи­а­но. (10)Это про жизнь. (11)Или жизнь проще игры на фор­те­пи­а­но? (12)Есть не­ма­ло людей, раз­но­об­ра­зие жиз­нен­но­го ре­пер­ту­а­ра ко­то­рых сво­дит­ся к че­ре­до­ва­нию «Чи­жи­ка-пы­жи­ка» и «Со­ба­чье­го валь­са», остав­ляя «Танец ма­лень­ких ле­бе­дей» в об­ла­сти не­до­ся­га­е­мой мечты о «вы­со­ком». (13)Мно­гие ли хотят хо­ро­шо жить, если от­ли­чать же­ла­ние хо­ро­шо жить от же­ла­ния, чтобы хо­ро­шо жи­лось?»

(14)Но на­ря­ду с та­ки­ми «су­ще­ство­ва­те­ля­ми» есть и те, кто на­пряжённо ищет ис­ти­ну. (15)Как пе­да­го­гу, мне до­ве­лось встре­чать мо­ло­дых людей, жаж­ду­щих яс­но­го и чёткого от­ве­та на во­прос о выс­ших цен­но­стях жизни. (16)0 цен­но­стях, поз­во­ля­ю­щих от­ли­чать добро от зла и вы­би­рать луч­шее и до­стой­ней­шее.

(17)Мы не можем не вы­би­рать. (18)В самой серд­це­ви­не куль­ту­ры лежит уста­нов­ле­ние раз­ли­чий между зна­ни­ем, ошиб­кой и за­блуж­де­ни­ем, между ис­ти­ной и ложью.

(19)Как по­ка­зы­ва­ют экс­пе­ри­мен­ты со­вре­мен­ных пси­хо­ло­гов, груп­па де­ла­ет более ре­ши­тель­ный выбор, чем выбор лю­бо­го члена груп­пы, опра­ши­ва­е­мо­го по от­дель­но­сти. (20)При­чи­на этого в том, что при­ня­тие ре­ше­ний все­гда ос­но­ва­но на при­ня­тии некой от­вет­ствен­но­сти.

(21)Вы­ска­зы­вая мне­ние от сво­е­го имени, че­ло­век взве­ши­ва­ет по­след­ствия, при­ни­ма­ет на себя от­вет­ствен­ность. (22)А когда при­ни­ма­ет ре­ше­ние груп­па, про­ис­хо­дит рас­сре­до­то­че­ние, рас­те­ка­ние от­вет­ствен­но­сти. (23)Никто не воз­ра­жал бы про­тив сво­бо­ды вы­бо­ра, если бы не от­вет­ствен­ность. (24)Страх оши­бить­ся  — страх от­вет­ствен­но­сти за ре­ше­ние.

(25)Ошиб­ка  — не­отъ­ем­ле­мый ат­ри­бут дей­ствия и без­дей­ствия. (26)Эф­фек­тив­ность дей­ствий за­ви­сит от спо­соб­но­сти че­ло­ве­ка пре­ду­пре­ждать, на­хо­дить и ис­прав­лять ошиб­ки. (27)Обу­че­ние и вос­пи­та­ние во мно­гом пред­ста­ет как про­фи­лак­ти­ка и ис­прав­ле­ние оши­бок.

(28)Умный че­ло­век знает, как легко оши­бить­ся. (29)По­это­му он за­бо­тит­ся о под­твер­жде­нии своих мыс­лей и при­слу­ши­ва­ет­ся к до­во­дам дру­гих. (30)Не­ра­зум­ный же че­ло­век, на­про­тив, ис­хо­дит из весь­ма про­сто­го прин­ци­па, что ему од­но­му из­вест­на ис­ти­на. (31)Из этого ему не­труд­но за­клю­чить, что все, кто не раз­де­ля­ет его мне­ний, оши­ба­ют­ся.

(32)Люди умные и рас­су­ди­тель­ные, об­суж­дая какой-либо спор­ный во­прос, долж­ны воз­дер­жи­вать­ся от суж­де­ний, пока не под­твер­дят право­ту дела, ко­то­рое они за­щи­ща­ют. (33)Не­об­хо­ди­мо за­щи­щать ис­ти­ну по­до­ба­ю­щим ей ору­жи­ем, ко­то­рым не су­ме­ет вос­поль­зо­вать­ся ложь: это ору­жие  — ясные и ос­но­ва­тель­ные до­во­ды.

(34)Итак, чтобы про­ис­хо­дил осо­знан­ный выбор са­мо­сто­я­тель­но­го че­ло­ве­ка, нужно на­учить его не бо­ять­ся вы­би­рать, ду­мать и про­бо­вать, де­лать и на­блю­дать за ре­зуль­та­та­ми.

(35)Да­вай­те ска­жем себе: «Раз уж нам до­ве­лось жить, сде­ла­ем жизнь до­стой­ной. (36)А до­стой­на жизнь от­вет­ствен­ная. (37)Не бой­тесь вы­би­рать, не стра­ши­тесь са­мо­сто­я­тель­ной мысли!»

(По Б. Бим-Баду *)

* Борис Ми­хай­ло­вич Бим-Бад (род. в 1941 г.)  — рос­сий­ский пе­да­гог, дей­стви­тель­ный член (ака­де­мик) Рос­сий­ской ака­де­мии об­ра­зо­ва­ния. Док­тор пе­да­го­ги­че­ских наук, про­фес­сор.

(1)Шла война, на ко­то­рую мы, шест­на­дца­ти­лет­ние маль­чиш­ки, пока ещё не по­па­ли. (2)Время было го­лод­ное. (3)По сту­ден­че­ским кар­точ­кам нам да­ва­ли всего по че­ты­ре­ста грам­мов хлеба.

(4) А между тем даже сли­воч­ное масло, око­рок, яйца, сме­та­на су­ще­ство­ва­ли в нашей ком­на­те в об­ще­жи­тии  — в тум­боч­ке Мишки Ели­се­е­ва, отец ко­то­ро­го ра­бо­тал на скла­де и каж­дое вос­кре­се­нье при­хо­дил к сыну и при­но­сил све­жую обиль­ную еду.

(5) На Миш­ки­ной тум­боч­ке висел замок. (6)Мы даже не под­хо­ди­ли к ней: не­при­кос­но­вен­ность чу­жо­го замка вы­ра­ба­ты­ва­лась у че­ло­ве­ка ве­ка­ми и была свя­щен­на во все вре­ме­на, ис­клю­чая со­ци­аль­ные ка­та­клиз­мы  — сти­хий­ные бунты или за­ко­но­мер­ные ре­во­лю­ции.

(7)Как-то зимой у нас по­лу­чи­лось два вы­ход­ных дня, и я решил, что пойду к себе в де­рев­ню и при­не­су ка­ра­вай чёрного хлеба. (8)Ре­бя­та меня от­го­ва­ри­ва­ли: да­ле­ко  — сорок пять ки­ло­мет­ров, на улице стужа и воз­мож­на ме­тель. (9)Но я по­ста­вил себе за­да­чу при­не­сти ре­бя­там хлеб.

(10)Утром, не­смот­ря на разыг­рав­шу­ю­ся ме­тель, я до­брал­ся до ро­ди­тель­ско­го дома. (11)Пе­ре­но­че­вав и по­ло­жив дра­го­цен­ный ка­ра­вай в за­плеч­ный мешок, я от­пра­вил­ся об­рат­но к своим дру­зьям в студёном, го­лод­ном об­ще­жи­тии.

(12)Долж­но быть, я про­сту­дил­ся, и те­перь на­чи­на­лась бо­лезнь. (13)Меня охва­ти­ла не­ве­ро­ят­ная сла­бость, и, прой­дя по стуже два­дцать пять ки­ло­мет­ров, я под­нял руку про­хо­дя­ще­му гру­зо­ви­ку.

— (14)Спирт, табак, сало есть?  — гроз­но спро­сил шофёр.  — (15)Э, да что с тобой раз­го­ва­ри­вать!

— (16)Дя­день­ка, не уез­жай­те! (17)У меня хлеб есть.

(18)Я до­стал из мешка боль­шой, тяжёлый ка­ра­вай в на­деж­де, что шофёр от­ре­жет часть и за это довезёт до Вла­ди­ми­ра. (19)Но весь ка­ра­вай исчез в ка­би­не гру­зо­ви­ка. (20)Ви­ди­мо, бо­лезнь креп­ко за­хва­ти­ла меня, если даже само ис­чез­но­ве­ние ка­ра­вая, ради ко­то­ро­го я перенёс такие муки, было мне уже без­раз­лич­но.

(21)Придя в об­ще­жи­тие, я раз­дел­ся, залез в ле­дя­ное нутро по­сте­ли и по­про­сил дру­зей, чтобы они при­нес­ли ки­пят­ку.

— (22)А ки­пя­ток-то с чем?.. (23)Ты из дома-то не­уже­ли со­всем ни­че­го не принёс?

(24)Я рас­ска­зал им, как было дело.

— (25)А не был ли похож тот шофёр на на­ше­го Мишку Ели­се­е­ва?  — спро­сил Во­лодь­ка По­но­марёв.

— (26)Был,  — уди­вил­ся я, вспо­ми­ная круг­лую крас­ную харю шофёра с ма­лень­ки­ми се­ры­ми глаз­ка­ми.  — (27)А ты как узнал?

— (28)Да все ха­пу­ги и жа­дю­ги долж­ны же быть по­хо­жи друг на друга!

(29)Тут в ком­на­те по­явил­ся Мишка, и ре­бя­та, не вы­дер­жав, впер­вые

об­ра­ти­лись к нему с прось­бой.

— (30)Ви­дишь, за­хво­рал че­ло­век. (31)Дал бы ему хоть чего-ни­будь по­есть.

(32)Никто не ждал, что Мишку взорвёт таким об­ра­зом: он вдруг начал орать, на­сту­пая то на од­но­го, то на дру­го­го.

— (33)Ишь, какие лов­кие  — в чужую суму-то гля­деть! (34)Нет у меня ни­че­го в тум­боч­ке, мо­же­те про­ве­рить. (35)Раз­ре­ша­ет­ся.

(36)При этом он успел мет­нуть хит­рый взгляд на свой тяжёлый замок .

(37)На­ва­лив­ша­я­ся бо­лезнь, страш­ная уста­лость, сер­до­бо­лие, вло­жен­ное ма­те­рью в един­ствен­ный ка­ра­вай хлеба, бес­це­ре­мон­ность, с ко­то­рой у меня за­бра­ли этот ка­ра­вай, огор­че­ние, что не принёс его, за­бо­та ребят, бес­стыд­ная Миш­ки­на ложь  — всё это вдруг на­ча­ло мед­лен­но клу­бить­ся во мне, как клу­бит­ся, де­ла­ясь всё тем­нее и страш­нее, июль­ская гро­зо­вая туча. (38)Клубы росли, рас­ши­ря­лись, за­сти­ла­ли глаза и вдруг уда­ри­ли снизу в мозг тёмной вол­ной.

(39)Го­во­ри­ли мне потом, что я спо­кой­но взял клюш­ку, ко­то­рой мы кру­ши­ли спи­сан­ные тум­боч­ки, чтобы сжечь их в печке и со­греть­ся, и дви­нул­ся к тум­боч­ке с зам­ком. (40)Я под­нял клюш­ку и раз, и два, и вот уже об­на­жи­лось со­кро­вен­ное нутро «ам­ба­ра»: по­ка­ти­лась стек­лян­ная банка со сли­воч­ным мас­лом, ку­соч­ка­ми рас­сы­пал­ся белый-белый сахар, свер­точ­ки по­боль­ше и по­мень­ше по­ле­те­ли в раз­ные сто­ро­ны, на дне под свёрт­ка­ми по­ка­зал­ся хлеб.

— (41)Всё это съесть, а тум­боч­ку сжечь в печке,  — будто бы рас­по­ря­дил­ся я, пре­жде чем лёг в по­стель. (42)Са­мо­му мне есть не хо­те­лось, даже под­таш­ни­ва­ло. (43)Скоро я впал в за­бытьё, по­то­му что бо­лезнь вошла в пол­ную силу.

(44)Мишка ни­ко­му не по­жа­ло­вал­ся, но жить в нашей ком­на­те боль­ше не стал. (45)Его замок долго ва­лял­ся около печки, как не­нуж­ный и бес­по­лез­ный пред­мет. (46)Потом его унёс ко­мен­дант об­ще­жи­тия.

(По В. Со­ло­ухи­ну)

Со­ло­ухин Вла­ди­мир Алек­се­е­вич (1924—1997 гг.)  — рус­ский пи­са­тель и поэт, вид­ный пред­ста­ви­тель «де­ре­вен­ской прозы». В на­сле­дии пи­са­те­ля осо­бое место за­ни­ма­ет ав­то­био­гра­фи­че­ская проза, в ко­то­рой автор осмыс­ля­ет ис­то­рию Рос­сии XX века.

(1)В су­ро­вые во­ен­ные годы во время бомбёжки моя ба­буш­ка все­гда сто­я­ла на посту с вин­тов­кой за пле­ча­ми и со свист­ком в руке. (2)Ма­лень­ко­го ро­сточ­ка, но очень пол­ная, она, как ко­ло­бок, вы­ка­ты­ва­лась на пост и на­прав­ля­ла людей в укры­тие, под­бад­ри­вая от­став­ших тон­кой тре­лью свист­ка.

(3)Зи­на­и­ду Ильи­нич­ну со­се­ди лю­би­ли за доб­ро­ту и уме­ние со­ве­том или нуж­ным сло­вом под­бод­рить че­ло­ве­ка. (4)А мы, дети, в ней про­сто души не чаяли. (5)В де­ви­че­стве она была Юс­у­по­вой (сво­и­ми кор­ня­ми втай­не очень гор­ди­лась), и во­сточ­ный от­блеск при­да­вал её об­ли­ку осо­бый ко­ло­рит.

(6)Весь подъ­езд пом­нил ис­то­рию с Ива­ном, три­на­дца­ти­лет­ним под­рост­ком, пе­ре­ехав­шим в наш дом с боль­ной ма­те­рью и по­лу­сле­пой ба­буш­кой. (7)3а свою ко­рот­кую жизнь под­ро­сток успел по­бы­вать в ко­ло­нии за во­ров­ство, в подъ­ез­де по­на­ча­лу зву­ча­ла его гром­кая ру­гань. (8)С со­гла­сия его ма­те­ри ба­буш­ка взя­лась устро­ить Ивана на под­ра­бот­ку в театр юного зри­те­ля. (9)Пол­го­да она бук­валь­но за руку во­ди­ла его на спек­так­ли, го­ря­чо об­суж­да­ла с ним по­лу­чен­ные впе­чат­ле­ния, про­си­ла опи­сать свои ощу­ще­ния и эмо­ции. (10)Потом, шаг за шагом, на­учи­ла ра­бо­тать над собой с по­мо­щью днев­ни­ка.

(11)Ре­зуль­тат пре­взошёл все ожи­да­ния. (12)Ва­неч­ка, как на­зы­ва­ла его ба­буш­ка, об­ла­дая за­ме­ча­тель­ной па­мя­тью и аб­со­лют­ным слу­хом, ока­зал­ся одарён и ар­ти­сти­че­ским та­лан­том. (13)В те­че­ние года он вы­учил все роли и с лёгко­стью под­ме­нял от­сут­ству­ю­щих актёров. (14)За­кон­чив после войны ре­жиссёрское и сце­нар­ное от­де­ле­ние ВГИКа, Иван впо­след­ствии стал за­слу­жен­ным ар­ти­стом и ре­жиссёром.

(15)Бу­дучи учи­тель­ни­цей на­чаль­ных клас­сов, ба­буш­ка умела со­здать на уро­ках ат­мо­сфе­ру игры, в то же время не давая уче­ни­кам уйти от глав­ной цели  — по­лу­че­ния новых зна­ний. (16)Уроки ра­до­сти  — таков был стиль её пре­по­да­ва­ния. (17)И дети бук­валь­но бо­го­тво­ри­ли свою Зи­на­и­ду Ильи­нич­ну.

(18)Рядом с ней даже бомбёжка была не так страш­на. (19)Ба­буш­ка все­ля­ла в окру­жа­ю­щих уве­рен­ность в близ­кой по­бе­де, на­деж­ду на доб­рые вести от род­ных, из гор­ни­ла пе­ре­до­вой  — а иначе и быть не могло...

(20)Шёл ав­густ 1941-го, и немцы под­верг­ли наш город же­сто­ким бом­бо­вым ата­кам. (21)Ав­гу­стов­ская ночь была тёмной и тёплой. (22)На­чав­ший­ся арт­об­стрел за­ста­вил нас оч­нуть­ся от сна. (23)«Где мой сви­сток, ищите!»  — ба­буш­кин крик окон­ча­тель­но раз­бу­дил нас с мамой. (24)Све­сив го­ло­вы с кро­ва­ти, мы всмат­ри­ва­лись в тем­но­ту, тщет­но пы­та­ясь по­мочь. (25)На­вер­ня­ка этот зло­счаст­ный сви­сток бол­тал­ся у неё за по­я­сом или на шее. (26)«Твоих рук дело, Анка?»  — на­ки­ну­лась на меня ба­буш­ка, ведь я все­гда была при­чи­ной бес­по­ряд­ка в доме. (27)На­ко­нец сви­сток был най­ден  — он и в самом деле ока­зал­ся где-то в зад­нем кар­ма­не ба­буш­ки­ной юбки.

(28)Не­взи­рая на воз­раст и со­лид­ный вес, ба­буш­ка вих­рем по­мча­лась на пост, а мы по­бе­жа­ли в наше укры­тие не­да­ле­ко от дома. (29)Эта глу­бо­кая яма, свер­ху при­кры­тая дос­ка­ми, и была нашим бом­бо­убе­жи­щем  — его вы­ры­ли остав­ши­е­ся в доме жиль­цы. (30)Оно, ко­неч­но, не спас­ло бы нас от бомбы, но здесь мы чув­ство­ва­ли себя защищёнными. (31)При­жи­ма­ясь друг к другу под оглу­ши­тель­ный гро­хот рву­щих­ся сна­ря­дов и плач детей, мы ста­ра­лись не сту­чать зу­ба­ми от стра­ха и даже на­пе­вать.

(32)Не­ожи­дан­но мама на­ча­ла сме­ять­ся. (33)«Ли­ноч­ка, что с тобой?»  — опас­ли­во спро­си­ла со­сед­ка. (34)Мама, бук­валь­но да­вясь сме­хом, про­дол­жа­ла за­ли­вать­ся. (35)На­пря­же­ние, охва­тив­шее людей, ушло после того, как она рас­ска­за­ла про «ба­буш­ки­ны сборы» про то, как ма­лень­кая, круг­лень­кая Зи­на­и­да Ильи­нич­на с вин­тов­кой за спи­ной в спеш­ке рас­швы­ри­ва­ла по дому вещи, пы­та­ясь отыс­кать сви­сток. (36)Сцена за сце­ной, она так живо на­ри­со­ва­ла кар­ти­ну этого ярост­но­го по­ис­ка, что улыб­ки на лицах при­сут­ству­ю­щих сме­ни­лись сме­хом. (37)Сме­я­лись все, даже пла­чу­щие дети за­улы­ба­лись. (38)Сме­я­лись до слёз  — гром­ким, до­во­ен­ным сме­хом.

(39)Когда мы вышли из на­ше­го убо­го­го укры­тия, мы бро­си­лись к на­ше­му, к сча­стью, уце­лев­ше­му дому. (40)Ба­буш­ка бе­жа­ла нав­стре­чу, раз­ма­зы­вая по щекам слёзы ра­до­сти, от­то­го что уви­де­ла нас жи­вы­ми и не­вре­ди­мы­ми. (41)Она об­ня­ла нас, креп­ко при­жа­ла к себе и как ни в чём не бы­ва­ло ска­за­ла:

— Кости целы  — мясо наживём! (42)Живы будем  — не помрём!

(43)С тех пор про­шло столь­ко лет, и мне уже да­ле­ко за во­семь­де­сят. (44) Но в ми­ну­ты уны­ния я вдруг вспо­ми­наю ба­буш­ку с её не­за­ря­жен­ной вин­тов­кой, веч­ны­ми по­ис­ка­ми свист­ка и не­со­кру­ши­мой верой в по­бе­ду.

(45) И всплы­ва­ет в па­мя­ти мамин рас­сказ, наше хлип­кое убе­жи­ще и общий не­удер­жи­мый смех. (46)Он гре­мел, как вест­ник на­деж­ды и веры в себя и в бу­ду­щее,  — смех, рву­щий­ся из нас во­пре­ки ужасу войны и смер­ти.

(По Г. Гал­лер)

Га­ли­на Гал­лер (род. в 1964 г.)  — жур­на­лист, врач, на­уч­ный ра­бот­ник.

(1)По воз­вра­ще­нии из краёв далёких за­са­жи­вал я свой ого­род в де­рев­не вся­кой дре­вес­ной раз­но­стью, ря­би­на­ми и ка­ли­на­ми. (2)Одну ря­бин­ку, угнез­див­шу­ю­ся возле обо­чи­ны со­вре­мен­ной бе­тон­ной до­ро­ги, на кру­том за­но­се да­ви­ло колёсами машин, ца­ра­па­ло, мяло. (3)Решил я её вы­ко­пать и увез­ти в свой оди­чав­ший ого­род.

(4)Осе­нью дело было. (5)На ря­би­не уце­ле­ло не­сколь­ко пыль­ных ли­сточ­ков и две мятые ро­зет­ки ягод. (6)По­са­жен­ная во дворе, под окном, ря­бин­ка при­обод­ри­лась, летом за­цве­ла уже че­тырь­мя ро­зет­ка­ми. (7)И каж­дое лето, каж­дую осень укра­ша­лась одной-двумя ро­зет­ка­ми, и такая яркая, такая на­ряд­ная и уве­рен­ная в себе сде­ла­лась  — глаз не ото­рвать! (8)А коли осень тёплая вы­па­да­ла, ря­бин­ка про­бо­ва­ла цве­сти по вто­ро­му разу.

(9)Два года спу­стя при­вез­ли са­жен­цы из го­род­ско­го пи­том­ни­ка, на сво­бод­ном месте я по­са­дил ещё че­ты­ре ря­бин­ки. (10)Эти пошли вширь. (11)Едва одну-две ро­зет­ки ягод вы­му­чат, зато уж зе­лень пышна на них, зато уж ли­стья роями, эта­кие ва­льяж­ные ба­рыш­ни с го­род­ских уго­дий.

(12)А дичка моя со­всем взрос­лая и весёлая сде­ла­лась. (13)Одной осе­нью осо­бен­но уж яркая на ней ягода вы­рос­ла. (14)И вдруг стая сви­ри­сте­лей на неё свер­ху сва­ли­лась, друж­но на­ча­ли птицы ла­ко­мить­ся яго­дой. (15)И пе­ре­го­ва­ри­ва­ют­ся, пе­ре­го­ва­ри­ва­ют­ся: вот какую ря­би­ну мы сыс­ка­ли, экую вкус­ня­ти­ну нам лето при­пас­ло. (16)Минут за де­сять хох­ла­тые на­ряд­ные ра­бот­ни­цы об­чи­сти­ли де­рев­це, а на те, что из пи­том­ни­ка, даже и не при­се­ли.

(17)Думал я, потом, когда корма мень­ше по лесам и садам оста­нет­ся, птицы не­пре­мен­но при­ле­тят. (18)Нет, не при­ле­те­ли. (19)В сле­ду­ю­щие осени, коли слу­ча­лось сви­ри­сте­лям за­ле­тать в мой раз­рос­ший­ся по ого­ро­ду лес, они уж при­выч­но рас­са­жи­ва­лись на ря­бин­ку-дичку и по-преж­не­му на те пи­том­ни­ко­вые де­рев­ца, ле­ни­во вы­му­чи­ва­ю­щие по не­сколь­ко ро­зе­ток, так ни разу и не по­за­ри­лись.

(20)Есть, есть душа вещей, есть, есть душа рас­те­ний. (21)Дикая ря­бин­ка со своей бла­го­дар­ной и тихой душой услы­ша­ла, при­ма­ни­ла и на­кор­ми­ла при­хот­ли­вых ла­ко­мок-пти­чек. (22)Да и я од­на­ж­ды по­щи­пал с ро­зе­ток ярких пло­дов. (23)Креп­ки, терп­ки, тай­гою от­да­ют  — не за­бы­ло де­рев­це, где вы­рос­ло, в жилах своих сок таёжный со­хра­ни­ло.

(24)А во­круг ря­би­ны и под нею цветы рас­тут  — ме­ду­ни­ца-вес­няр­ка. (25)На голой ещё земле, после дол­гой зимы ра­ду­ет глаз. (26)Пер­вое время густо её цвело по ого­ро­ду, даже из гряд кое-где вы­пра­сты­ва­ют­ся бар­хат­ные ли­стья  — и сразу цвесть, стеб­ли мно­жить. (27)Сле­дом ка­лен­ду­ла вы­хо­дит и всё-то лето све­тит­ся го­ря­чи­ми уго­лья­ми там и сям, овощи негде рас­тить. (28)Тётка моя не­воз­дер­жан­на на слово была, взя­лась по­лоть в ого­ро­де и ну по-чёрному бра­нить ме­ду­ни­цу с ка­лен­ду­лой. (29)Я  — доб­лест­ный хо­зя­ин  — к тётке при­со­еди­нил­ся.

(30)При­ез­жаю сле­ду­ю­щей вес­ной  — в ого­ро­де у меня пусто и голо, скорб­ная земля в про­шло­год­ней траве и пле­се­ни, ни ме­ду­ни­цы, ни ка­лен­ду­лы нет, и дру­гие рас­те­ния как-то ис­пу­ган­но рас­тут, к за­бо­ру жмут­ся, под стро­е­ни­я­ми пря­чут­ся. (31)По­скуч­нел мой ого­род, впору его уж участ­ком на­звать. (32)Лишь позд­ней порой где-то в бо­роз­де, под за­бо­ром, уви­дел я уни­жен­но пря­чу­щу­ю­ся, смор­щен­но си­не­ю­щую ме­ду­нич­ку.

(33)Встал на ко­ле­ни, разгрёб мусор и ста­рую траву во­круг цвет­ка, взрых­лил паль­ца­ми землю и по­про­сил у рас­те­ния про­ще­ния за бран­ные слова. (34)Ме­ду­нич­ка имела ми­ло­сти­вую душу, про­сти­ла хо­зя­и­на и растёт ныне по всему ого­ро­ду, не­ве­стит­ся каж­дую весну сво­бод­но и при­воль­но. (35)Но ка­лен­ду­лы, уголёчков этих ра­дост­ных, нигде нет... (36)Про­бо­вал по­са­дить  — одно лето по­цве­тут, но уж не воль­ни­ча­ют, са­мо­се­вом нигде не всхо­дят.

(37)Вот тут и гляди во­круг, думай, пре­жде чем худое слово уро­нить на землю, пре­жде чем оскор­бить Богом тебе по­да­рен­ное рас­те­ние и бла­го­дать вся­кую.

(По В. Аста­фье­ву)

Вик­тор Пет­ро­вич Аста­фьев (1924—2001 гг.)  — рос­сий­ский пи­са­тель, вид­ный пред­ста­ви­тель «де­ре­вен­ской прозы», участ­ник Ве­ли­кой Оте­че­ствен­ной войны.

(1)Ленка сто­я­ла перед де­душ­кой, ма­лень­кая, ху­день­кая, еле сдер­жи­вая слёзы. (2)Ни­ко­лай Ни­ко­ла­е­вич Бес­соль­цев ждал, когда она наберётся сил рас­ска­зать о том, что тре­во­жит её, он по­ни­мал, что одно не­осто­рож­но ска­зан­ное слово − и внуч­ка замкнётся в себе. (3)Ленка по­до­шла к окну, вы­гля­ну­ла в него и на­ча­ла:

− (4)А мне в клас­се объ­яви­ли бой­кот.

− (5)За что? − спро­сил Ни­ко­лай Ни­ко­ла­е­вич, ста­ра­ясь не по­ка­зы­вать, на­сколь­ко он взвол­но­ван услы­шан­ным.

− (6)Де­душ­ка, од­на­ж­ды наш класс убе­жал с урока, потом Димка рас­ска­зал об этом Мар­га­ри­те Ива­нов­не, и она на­ка­за­ла нас: мы не по­еха­ли в Моск­ву. (7)Вот сидим мы в клас­се, на­блю­дая, как уез­жа­ет ав­то­бус без нас, и

вдруг...

− (8)«А я знаю, кто пре­да­тель!» − вдруг го­во­рит Ми­ро­но­ва.

(9)Ну, ре­ши­ла я, сей­час Ми­ро­но­ва ба­бах­нет про Димку.

(10)За­ме­та­лась я, за­су­е­ти­лась, по­смот­ре­ла на Димку и не узна­ла! (11)Он стоял пе­ре­до мной каким-то зелёным лу­на­ти­ком − глаза у него из синих стали бе­лы­ми. (12)И жал­кая улы­боч­ка пол­за­ла у него по губам. (13)Не ве­ришь? − Ленка по­смот­ре­ла на де­душ­ку Ни­ко­лая Ни­ко­ла­е­ви­ча. − (14)Ду­ма­ешь, не бы­ва­ет белых глаз? (15)Но они были бе­лы­ми.

(16)Тут у меня прямо серд­це обо­рва­лось! (17)Я до­га­да­лась, что Димку пе­ре­вер­ну­ло так от стра­ха. (18)Го­во­рят же: «На нём лица не было от стра­ха». (19)Так вот, на Димке и не было лица. (20)Мар­га­ри­те Ива­нов­не-то он рас­ска­зал, как класс сбе­жал с урока, тогда он перед нею был герой, а те­перь ис­пу­гал­ся.

(21)А я за него ещё хо­те­ла спря­тать­ся, но когда по­ня­ла, что ему страш­но, что он по­ги­бал на моих гла­зах, то я вдруг сразу пе­ре­ста­ла бо­ять­ся и по­чув­ство­ва­ла, что ни­че­го не боюсь. (22)Взяла его руку в свою и креп­ко сжала, чтобы он знал, что он в этом мире не один, что у него есть на­сто­я­щий друг, ко­то­рый смо­жет за­щи­тить его. (23)И мне по­ка­за­лось, что он понял это и вроде бы кив­нул мне.

(24)Жут­кая ти­ши­на со­про­вож­да­ла эти три ми­ну­ты, это ожи­да­ние, и все в стра­хе по­гля­ды­ва­ли друг на друж­ку, пы­та­ясь за­ра­нее от­га­дать, кто же пре­да­тель.

(25)Я по­смот­ре­ла на Димку − он стоял как вко­пан­ный.

− (26)«Димка», − в ужасе про­шеп­та­ла я, чтобы под­толк­нуть его.

(27)Мне хо­те­лось за­орать на него страш­ным го­ло­сом, уда­рить, чтобы сдви­нуть с места, за­ста­вить при­знать­ся рань­ше, чем Ми­ро­но­ва назовёт его имя.

(28)Тогда я опять бро­си­лась очер­тя го­ло­ву вперёд, чтобы по­мочь ему.

− (29)«Ре­бя­та, − ска­за­ла я. − (30)Это.. это..»

(31)Я уста­ви­лась на Димку, свер­ли­ла его гла­за­ми, чтобы он понял, что ему уже пора со­зна­вать­ся, что боль­ше нет ни одной сво­бод­ной се­кун­ды. (32)Но он снова про­мол­чал, он как будто не по­ни­мал моих взгля­дов.

− (33)«Это.. − я ре­ши­лась сама на­звать его имя, раз он не мог, − сде­лал…» (34)И за­мол­ча­ла, хотя по­ни­ма­ла, что для от­ступ­ле­ния уже все до­ро­ги от­ре­за­ны. (35)Но у меня ды­ха­ние пе­ре­хва­ти­ло, никак я не могла на­звать Дим­ки­но имя.

(36)И вдруг я по­че­му-то улыб­ну­лась и ска­за­ла со­всем не то, что со­би­ра­лась..

(37)«Это сде­ла­ла я!..»

− (38)Ах вот в чём дело, − ска­зал Ни­ко­лай Ни­ко­ла­е­вич и как-то весь пре­об­ра­зил­ся. (39)Зна­чит, Ленка всю вину взяла на себя. (40)А он, ста­рый леший, даже не по­ду­мал об этом. (41)Ка­жет­ся, она смо­жет про­жить свою жизнь не хуже про­чих Бес­соль­це­вых, ибо об­ла­да­ла теми чу­дес­ны­ми ка­че­ства­ми ха­рак­те­ра, ко­то­рые не­пре­мен­но тре­бо­ва­ли от неё уча­стия в судь­бах людей и боли за них. (42)От­кры­тие это, так не­ожи­дан­но по­се­тив­шее Ни­ко­лая Ни­ко­ла­е­ви­ча, об­ра­до­ва­ло его не­ска­зан­но. (43)Он встал и ве­се­ло прошёлся по ком­на­те, ра­дост­но на­пе­вая себе под нос, что слу­ча­лось с ним край­не редко.

− (44)Что с тобой? − не по­ня­ла Ленка.

− (45)Со мной? − Ни­ко­лай Ни­ко­ла­е­вич впол­не ра­дост­но улыб­нул­ся. − (46)Со мной по­ло­жи­тель­но ни-че-го!.. (47)Про­дол­жай, по­жа­луй­ста!

(48)Я вни­ма­тель­но слу­шаю тебя.

− (49)Когда я пер­вый раз про­из­нес­ла, ну, про то, что это сде­ла­ла я, то мно­гие не по­ве­ри­ли своим ушам: что это, мол, она го­во­рит. (50)А я по­смот­ре­ла на Димку, улыб­ну­лась и по­вто­ри­ла гром­ко:

− (51)«Это сде­ла­ла я! (52)По­нят­но?.. (53)Я!»

− (54)«Бой­кот пре­да­тель­ни­це!» − за­кри­ча­ли все.

(55)Димка не смот­рел на меня.

(56)А я прав­да не ис­пу­га­лась. (57)Что-то слу­чи­лось со мной новое.

(58)Сама себя не узна­ва­ла, ну, точно это была не я. (59)Димка, ка­жет­ся, даже успо­ко­ил­ся, и это меня об­ра­до­ва­ло, зна­чит, я снова по­мог­ла ему.

(По В. К. Же­лез­ни­ко­ву*)

*Желе́зни­ков Вла­ди­мир Кар­по­вич (род. в 1925 г.) − рус­ский дет­ский пи­са­тель, ки­но­дра­ма­тург, за­слу­жен­ный де­я­тель ис­кусств Рос­сий­ской Фе­де­ра­ции.

(1)Му­зы­ка, ме­ло­дия, кра­со­та му­зы­каль­ных зву­ков − важ­ное сред­ство нрав­ствен­но­го и ум­ствен­но­го вос­пи­та­ния че­ло­ве­ка, ис­точ­ник бла­го­род­ства серд­ца и чи­сто­ты души. (2)Му­зы­ка от­кры­ва­ет людям глаза на кра­со­ту при­ро­ды, нрав­ствен­ных от­но­ше­ний, труда. (3)Бла­го­да­ря му­зы­ке в че­ло­ве­ке про­буж­да­ет­ся пред­став­ле­ние о воз­вы­шен­ном, ве­ли­че­ствен­ном, пре­крас­ном не толь­ко

в окру­жа­ю­щем мире, но и в самом себе.

(4)В зим­ние дни, когда сне­гом за­сы­па­ло все наши тро­пин­ки, мы си­де­ли в школь­ной ком­на­те, слу­ша­ли ме­ло­дии П. Чай­ков­ско­го, Э. Грига, Ф. Шу­бер­та, Р. Шу­ма­на.

(5)Если в ран­нем дет­стве до­не­сти до серд­ца кра­со­ту му­зы­каль­но­го про­из­ве­де­ния, если в зву­ках ребёнок по­чув­ству­ет мно­го­гран­ные от­тен­ки че­ло­ве­че­ских чувств, он под­ни­мет­ся на такую сту­пень­ку куль­ту­ры, ко­то­рая не может быть до­стиг­ну­та ни­ка­ки­ми дру­ги­ми сред­ства­ми.

(6)Раз­ви­вая чут­кость ребёнка к му­зы­ке, мы обла­го­ра­жи­ва­ем его мысли, стрем­ле­ния. (7)За­да­ча за­клю­ча­ет­ся в том, чтобы му­зы­каль­ная ме­ло­дия от­кры­ла в каж­дом серд­це жи­во­твор­ный род­ник че­ло­ве­че­ских чувств. (8)Но ме­ло­дия − этот язык че­ло­ве­че­ских чувств − до­но­сит до дет­ской души не толь­ко кра­со­ту мира: она от­кры­ва­ет перед лю­дь­ми че­ло­ве­че­ское ве­ли­чие и до­сто­ин­ство.

(9)Сти­хий­ное, не­ор­га­ни­зо­ван­ное воз­дей­ствие му­зы­ки на детей не спо­соб­ству­ет, а ско­рее вре­дит пра­виль­но­му эс­те­ти­че­ско­му вос­пи­та­нию: ребёнок ока­зы­ва­ет­ся за­лож­ни­ком му­зы­каль­но­го шума, он по­дав­лен на­гро­мож­де­ни­ем зву­ков, он не спо­со­бен от­ли­чить кра­со­ту от урод­ства. (10)Так и пойдёт он в мир, рас­те­рян­ный, не­уве­рен­ный в себе.

(11)Нель­зя про­сто по­са­дить ребёнка и за­ста­вить его слу­шать му­зы­ку, нет, у ребёнка дол­жен быть Учи­тель, ко­то­рый по­мо­жет ему в му­зы­каль­ном вос­пи­та­нии. (12)Я под­би­рал для слу­ша­ния ме­ло­дии, в ко­то­рых в ярких об­ра­зах, по­нят­ных детям, пе­ре­да­ны звуки, что они слы­шат во­круг себя: оча­ро­ва­тель­ное ще­бе­та­нье птиц, ше­лест ли­стьев, ро­ко­та­ние грома, жур­ча­ние ручья, за­вы­ва­ние

ветра. (13)Я ис­поль­зо­вал не боль­ше двух ме­ло­дий в месяц, но перед зна­ком­ством с каж­дой ме­ло­ди­ей про­во­дил боль­шую вос­пи­та­тель­ную ра­бо­ту, цель ко­то­рой − про­бу­дить у детей же­ла­ние ещё и ещё раз по­слу­шать му­зы­ку, до­бить­ся, чтобы каж­дый раз ре­бя­та от­кры­ва­ли в про­из­ве­де­нии новую кра­со­ту.

(14)Ран­ней осе­нью, когда в про­зрач­ном воз­ду­хе отчётливо слы­шит­ся каж­дый звук, я пред­ло­жил про­слу­шать ме­ло­дию «Полёт шмеля» из оперы «Сказ­ка о царе Сал­та­не» Н. Рим­ско­го-Кор­са­ко­ва. (15)Му­зы­ка нашла у детей эмо­ци­о­наль­ный от­клик. (16)Ма­лы­ши го­во­ри­ли: (17)«Шмель то при­бли­жа­ет­ся, то от­да­ля­ет­ся. (18)Слы­шит­ся ще­бе­та­нье ма­лень­ких пти­чек...» (19)Ещё раз

слу­ша­ем ме­ло­дию. (20)Потом идём к цве­ту­щей ме­до­нос­ной траве.

(21)Дети слы­шат пче­ли­ную арфу, жуж­жа­нье шмеля. (22)А он, боль­шой, лох­ма­тый, то под­ни­ма­ет­ся над цвет­ком, то опус­ка­ет­ся. (23)Дети в вос­тор­ге: ведь это почти такая же ме­ло­дия, как и за­пи­сан­ная, но в му­зы­каль­ном про­из­ве­де­нии есть какая-то свое­об­раз­ная кра­со­та, ко­то­рую ком­по­зи­тор под­слу­шал в при­ро­де и пе­ре­дал нам. (24)Детям хо­чет­ся ещё раз услы­шать за­пи­сан­ную ме­ло­дию.

(25)В том, что до сих пор ка­за­лось им обыч­ным, от­кры­лась кра­со­та −

та­ко­ва сила му­зы­ки.

(по В. А. Су­хом­лин­ско­му*)

*Ва­си­лий Алек­сан­дро­вич Су­хом­лин­ский (1918−1970) – вы­да­ю­щий­ся пе­да­гог-но­ва­тор.

(1)Шли боль­шие во­ен­ные уче­ния, и мы, мо­ря­ки, тоже в них участ­во­ва­ли. (2)Ещё за­свет­ло по­за­про­шлым ве­че­ром мы по­гру­зи­ли на ко­раб­ли при­быв­ших на­ка­ну­не де­сант­ни­ков и вышли в море, чтобы до­ста­вить их в на­зна­чен­ное ко­ман­до­ва­ни­ем место. (3)Когда по­ки­да­ли базу, по­го­да была снос­ная, а потом ис­пор­ти­лась. (4)На­ле­тел ветер, при­гнал гро­мад­ную тучу, хлы­нул про­лив­ной дождь.

(5)Когда мы уже вы­са­ди­лись на берег, ра­дист, с ко­то­рым мы вме­сте до­би­ра­лись с ко­раб­ля, об­ра­тил­ся ко мне:

− (6)Слу­шай, Ми­ха­ил! (7)Оста­вай­ся здесь с гра­на­томётчи­ка­ми, а я махну ис­кать ком­ба­та. (8)Эй, Джу­ра­ев, при­юти у себя мо­ря­ка!

(9)Толь­ко те­перь я раз­гля­дел ле­жа­ще­го не­по­далёку сер­жан­та с гра­на­томётом в руках. (10)Он обер­нул­ся ко мне.

− (11)Гра­на­та мой бери, по­мо­гать бу­дешь танк бить. (12)Ло­па­та свой бери − окоп тебе делай. (13)Я по­мо­гать буду.

(14)Сер­жант дал мне две гра­на­ты и, пе­ре­ва­лив­шись на бок, ловко за­ра­бо­тал малой ло­па­той. (15)Я тоже для виду ко­вы­рял землю, с тос­кой по­гля­ды­вая в сто­ро­ну бе­ре­га. (16)Там свет­лел го­ри­зонт. (17)Чуть за­мет­ная сла­бень­кая белая по­лос­ка от­де­ля­ла небо от моря. (18)А море и небо были ещё тёмно-се­ры­ми, почти чёрными. (19)Про­шло не­сколь­ко минут, и небо стало сна­ча­ла вишнёво-крас­ным, потом алым, потом зо­ло­тым. (20)Ярко очер­ти­лись кон­ту­ры об­ла­ков. (21)Но море ещё оста­ва­лось тёмно серым. (22)Потом по­яви­лась крас­ная ни­точ­ка, она росла, пре­вра­ща­лась в ог­нен­ную гор­буш­ку, и вдруг из-под тучи не­объ­ят­ным пла­ме­нем вы­рва­лись лучи. (23)Всё сразу кру­гом ожило, небо стало го­лу­бым, море − зелёным.

(24)Стран­но как-то всё устро­е­но в при­ро­де: не­дав­но лил дождь, небо было за­пят­на­но ту­ча­ми, и вдруг всё куда-то ис­чез­ло. (25)При­ро­да любит це­ле­со­об­раз­ность и всё урав­но­ве­ши­ва­ет по своим за­ко­нам. (26)А че­ло­век?..

− (27)Го­ря­чий на­сту­па­ет пора… – ска­зал с улыб­кой сер­жант Джу­ра­ев. − (28)Гра­на­та ме­тать уме­ешь? − он обод­ря­ю­ще под­миг­нул мне. − (29)Пусть под­хо­дят близ­ко!

(30)Це­лясь, он при­жал­ся смуг­лой щекой к гра­на­томёту, улёгся по­удоб­ней. (31)Я ещё по­ду­мал: вот так, на­вер­ное, все мор­ские пе­хо­тин­цы, скрыв­ши­е­ся в склад­ках зем­ной по­верх­но­сти, ис­прав­но и по-хо­зяй­ски при­го­то­ви­лись к тяжёлой, но не­об­хо­ди­мой ра­бо­те. (32)А кру­гом уже ре­ве­ли мо­то­ры, тяжко гро­хо­та­ли гу­се­ни­цы. (33)Ка­за­лось, весь мир за­пол­нил­ся же­лез­ным воем и скре­же­том. (34)Под­няв го­ло­ву, я уви­дел танк со­всем близ­ко − прёт прямо на нас. (35)Его тень, длин­ная и урод­ли­вая, по­ка­чи­ва­ясь, легла на со­сед­ние кусты.

(36)Когда огля­нул­ся, сталь­ная ма­хи­на уже про­ско­чи­ла линию око­пов, а Садык Джу­ра­ев, стоя, бро­сал ей вслед свои учеб­ные гра­на­ты. (37)По­гля­дев на него, я вспом­нил про те, что были у меня…

(38)«Про­тив­ник» ещё не раз пы­тал­ся опро­ки­нуть нас в море, за­ткнуть за пояс, но мор­ские пе­хо­тин­цы, вы­пол­няя важ­ные учеб­ные за­да­ния, стой­ко дер­жа­лись и даже мед­лен­но вкли­ни­ва­лись в обо­ро­ну «врага». (39)В пол­день де­сант­ни­ки штур­мом взяли важ­ную вы­со­ту и за­кре­пи­лись на ней. (40)А у меня на душе было сквер­но. (41)Сквер­но от­то­го, что мы всего за не­сколь­ко часов огнём и же­ле­зом ис­ко­вер­ка­ли боль­шой уча­сток земли. (42)Цветы и траву пре­вра­ти­ли в пепел. (43)Землю ис­по­ло­со­ва­ли гу­се­нич­ны­ми тра­ка­ми…

(44)Я с дет­ства люблю землю. (45)Может, по­то­му, что в де­рев­не вырос и земля все­гда ви­де­лась мне такой доб­рой и щед­рой, что её нель­зя не ле­ле­ять и не бе­речь. (46)Де­ре­вуш­ка наша, где я жил с ро­ди­те­ля­ми, уто­па­ла в садах и зе­ле­ни. (47)А рядом, за нашим ма­лень­ким домом, что стоял на самой окра­и­не, на­чи­на­лось ве­ли­кое поле хле­бов. (48)Как для мла­ден­ца мила ко­лы­бель­ная песня ма­те­ри, так мил и дорог мне звон спе­лых ко­ло­сьев, стук куз­не­чи­ка в ско­шен­ной ржи, сла­док запах ве­сен­не­го пара над вспа­хан­ной нивой.

(49)А тут на моих гла­зах лы­се­ла, вы­го­ра­ла, трес­ка­лась земля. (50)Мне труд­но было сов­ме­стить во­еди­но чув­ство жа­ло­сти к веч­ной при­ро­де и по­ни­ма­ние той край­ней не­об­хо­ди­мо­сти, ко­то­рая обя­зы­ва­ет нас, людей, учить­ся во­ен­но­му делу…

(По Б. Во­ло­хо­ву*)

*Б. Во­ло­хов – автор рас­ска­за «А море шумит…», во­шед­ше­го в ли­те­ра­тур­но-ху­до­же­ствен­ный мор­ской сбор­ник «Океан».

(1)Вот уже три года, как его не­за­слу­жен­но окле­ве­та­ли и ли­ши­ли ра­бо­ты, Иван Се­ме­нюта живёт дикой, бо­лез­нен­ной и страш­ной жиз­нью. (2)Он ютит­ся в полутёмном под­ва­ле, где сни­ма­ет самый сырой и хо­лод­ный угол. (3)Чем су­ще­ству­ет Се­ме­нюта, − он и сам не ска­жет. (4)Он не брит, не стри­жен, во­ло­сы тор­чат у него на го­ло­ве, точно взъеро­шен­ное сено, блед­ное лицо опух­ло не­здо­ро­вой под­валь­ной одут­ло­ва­то­стью, са­по­ги про­сят каши.

(5)Но есть че­ты­ре дня в году, когда он ста­ра­ет­ся встрях­нуть­ся и из­ме­нить свой за­пу­щен­ный вид. (6)Это на Новый год, на Пасху, на Тро­и­цу и на три­на­дца­тое ав­гу­ста. (7)На­ка­ну­не этих дней он путём мно­гих уси­лий и уни­же­ний достаёт пят­на­дцать ко­пе­ек − пять ко­пе­ек на баню, пять на ци­рюль­ни­ка и пять ко­пе­ек на плит­ку шо­ко­ла­да или на апель­син.

(8)И вот, на­чи­стив до зер­каль­но­го блес­ка са­по­ги, за­ма­зав в них дыры чер­ни­ла­ми, тща­тель­но об­ре­зав снизу брюк ба­хро­му, надев бу­маж­ный во­рот­ни­чок с ма­ниш­кой и крас­ный гал­стук, ко­то­рые обык­но­вен­но хра­нят­ся у него целый год завёрну­ты­ми в га­зет­ную бу­ма­гу, Се­ме­нюта тя­нет­ся через весь город во вдо­вий дом с ви­зи­том к ма­те­ри. (9)Обык­но­вен­но он но­ро­вит по­пасть к ве­че­ру, когда не так за­мет­ны не­до­стат­ки его ко­стю­ма.

(10)Мать, за­ви­дев род­но­го сына, быст­ро встаёт, поды­мая очки на лоб. (11)Клу­бок шер­сти па­да­ет на пол и ка­тит­ся, рас­пу­ты­вая петли вя­за­нья.

− (12)Ванёчек! (13)Милый! (14)Ждала, ждала, ду­ма­ла, так и не до­ждусь моего яс­но­го со­ко­ла. (15)Вид у тебя не­важ­ный, Ванёк, − го­во­рит ста­руш­ка и сухой жёсткой рукой гла­дит руку сына, ле­жа­щую на столе. − (16)По­блед­нел ты, уста­лый какой-то.

− (17)Что по­де­ла­ешь, маман! (18)Служ­ба. (19)Я те­перь, можно ска­зать, на виду. (20)Мел­кая сошка, а вся кан­це­ля­рия на мне. (21)Ра­бо­таю как вол. (22)Со­гла­си­тесь, маман, надо же ка­рье­ру де­лать? – и вру­ча­ет ей апель­син.

− (23)Не утом­ляй­ся уж очень-то, Ва­ню­ша.

− (24)Ни­че­го, маман, я дву­жиль­ный. (25)Зато на Пасху по­лу­чу кол­леж­ско­го, и при­бав­ку, и на­град­ные. (26)И тогда кон­че­но ваше здеш­нее про­зя­ба­ние. (27)Сниму квар­тир­ку и пе­ре­ве­зу вас к себе. (28)И будет у нас не житьё, а рай. (29)Я на служ­бу, вы − хо­зяй­ка.

(30)Этот роб­кий, за­би­тый жиз­нью че­ло­век все­гда во время ко­рот­ких и ред­ких ви­зи­тов к ма­те­ри дер­жит­ся раз­вяз­но­го, не­за­ви­си­мо­го тона, бес­со­зна­тель­но под­ра­жая тем свет­ским «при­ко­ман­ди­ро­ван­ным» ша­ло­па­ям, ко­то­рых он в преж­нее время видел в кан­це­ля­рии. (31)От­сю­да и ду­рац­кое слово «маман». (32)Он все­гда звал мать и те­перь мыс­лен­но на­зы­ва­ет «мамой», «ма­му­сень­кой», «ма­моч­кой», и все­гда на «ты».

(33)Се­ме­нюта при­зы­ва­ет на по­мощь всё своё вдох­но­ве­ние и на­чи­на­ет врать раз­вяз­но и не­бреж­но. (34)Прав­да, ино­гда он про­ти­во­ре­чит тому, что го­во­рил в про­шлый визит. (35)Всё равно, он этого не за­ме­ча­ет. (36)За­ме­ча­ет мать, но она мол­чит. (37)Толь­ко её стар­че­ские глаза ста­но­вят­ся всё пе­чаль­нее и пыт­ли­вее.

(38)Служ­ба идёт пре­крас­но. (39)На­чаль­ство ценит Се­ме­ню­ту, то­ва­ри­щи любят...

(40)И он го­во­рит, го­во­рит без конца, раз­жи­га­ясь соб­ствен­ной фан­та­зи­ей, а мать смот­рит на него, за­во­рожённая вол­шеб­ной сказ­кой.

(41)На­сту­па­ет время, когда надо ухо­дить. (42)Мать хочет про­во­дить сына в пе­ред­нюю, но он от­кло­ня­ет эту лю­без­ность.

− (43)Ну, что, в самом деле, маман. (44)Даль­ние про­во­ды − лиш­ние слёзы. (45)И про­сту­ди­тесь ещё, чего доб­ро­го. (46)Бе­ре­ги­те себя!

(47)…Когда же судь­ба по­ка­жет Се­ме­ню­те не сви­ре­пое, а ми­ло­сти­вое лицо? (48)И по­ка­жет ли? (49)Я думаю − да. (50)И будет жить Се­ме­нюта вме­сте со своей ма­ма­шей ещё очень долго, будет с ней жить в тихом, скром­ном и тёплом уюте. (51)Но ни­ко­гда ста­руш­ка не на­мекнёт на то, что она знала о его об­ма­не, а он ни­ко­гда не про­го­во­рит­ся о том, что он знал, что она знает. (52)Это острое место все­гда будет осто­рож­но об­хо­дить­ся. (53)Свя­тая ложь − это такой тре­пет­ный и стыд­ли­вый цве­ток, ко­то­рый увя­да­ет от при­кос­но­ве­ния.

(По А. И. Куп­ри­ну*)

*Алек­сандр Ива­но­вич Куп­рин (1870–1938) – рус­ский пи­са­тель, автор мно­го­чис­лен­ных рас­ска­зов и по­ве­стей.

(1)Не­мец­кие миномёты били по всей рав­ни­не, взме­тая снег вме­сте с ко­мья­ми земли. (2)Вчера ночью через эту смерт­ную зону свя­зи­сты про­ло­жи­ли ка­бель. (3)Ко­манд­ный пункт, следя за раз­ви­ти­ем боя, слал по этому про­во­ду ука­за­ния, при­ка­зы и по­лу­чал от­вет­ные со­об­ще­ния о том, как идёт опе­ра­ция. (4)Но вот сей­час, когда тре­бо­ва­лось не­мед­лен­но из­ме­нить об­ста­нов­ку и от­ве­сти пе­ре­до­вую часть на дру­гой рубеж, связь вне­зап­но пре­кра­ти­лась.

– (5)Обрыв, – с со­жа­ле­ни­ем ре­зю­ми­ро­вал те­ле­фо­нист после от­ча­ян­ных по­пы­ток выйти на связь.

(6)И вот тогда один че­ло­век под­нял­ся, за­пах­нул белый халат, взял вин­тов­ку, сумку с ин­стру­мен­та­ми и ска­зал очень про­сто:

– (7)Я пошёл. (8)Раз­ре­ши­те?

(9)…Я не знаю, что го­во­ри­ли ему то­ва­ри­щи, ка­ки­ми сло­ва­ми его на­пут­ство­вал ко­ман­дир. (10)Все по­ни­ма­ли, на что ре­шил­ся че­ло­век, от­прав­ля­ю­щий­ся в эту про­кля­тую зону…

(11)Про­вод шёл сквозь раз­роз­нен­ные ёлочки и ред­кие кусты. (12)Вьюга зве­не­ла в осоке над замёрз­ши­ми бо­лот­ца­ми. (13)Че­ло­век полз. (14)Немцы вско­ре за­ме­ти­ли его. (15)Ма­лень­кие вихри от пулемётных оче­ре­дей, ку­рясь, за­тан­це­ва­ли хо­ро­во­дом во­круг. (16)Снеж­ные смер­чи раз­ры­вов под­би­ра­лись к свя­зи­сту, как кос­ма­тые при­зра­ки, и, скло­ня­ясь над ним, таяли в воз­ду­хе. (17)Го­ря­чие оскол­ки мин про­тив­но взвиз­ги­ва­ли над самой го­ло­вой, едва не за­де­вая взмок­шие во­ло­сы, вы­лез­шие из-под ка­пю­шо­на, и, шипя, пла­ви­ли снег со­всем рядом…

(18)Он не услы­шал боли, но по­чув­ство­вал, долж­но быть, страш­ное оне­ме­ние в пра­вом боку. (19)Огля­нул­ся и уви­дел, что за ним по снегу тя­нет­ся ро­зо­вый след. (20)Дви­нул­ся даль­ше и мет­ров через три­ста на­щу­пал среди вы­во­ро­чен­ных об­ле­де­не­лых комьев земли ко­лю­чий конец про­во­да. (21)Здесь пре­ры­ва­лась линия. (22)Оче­вид­но, близ­ко упав­шая мина по­рва­ла про­вод и да­ле­ко от­бро­си­ла дру­гой конец ка­бе­ля. (23)Лож­бин­ка эта вся про­стре­ли­ва­лась не­мец­ки­ми миномётами. (24)Но надо было отыс­кать дру­гой конец обо­рван­но­го про­во­да, про­полз­ти до него, снова срас­тить разо­мкну­тую линию, вос­ста­но­вить связь.

(25)Грох­ну­ло и за­вы­ло со­всем близ­ко. (26)Не­вы­ра­зи­мая боль об­ру­ши­лась на че­ло­ве­ка, при­да­ви­ла его к земле. (27)Но он, как одер­жи­мый, про­дол­жал дви­же­ние даль­ше по скло­ну холма. (28)Он пом­нил толь­ко одно: надо отыс­кать ви­ся­щий где-то там, в ку­стах, конец про­во­да. (29)Нужно до­брать­ся до него. (30)Уце­пить­ся. (31)Под­тя­нуть. (32)Свя­зать. (33)И он нашёл. (34)Два раза падал че­ло­век, пре­жде чем смог при­под­нять­ся. (35)Что-то снова жгуче стег­ну­ло его по груди, он по­ва­лил­ся, но опять при­встал и схва­тил­ся за про­вод.

(36)…Он си­лит­ся сбли­зить руки, све­сти концы про­во­да вме­сте. (37)Он на­пря­га­ет мышцы до су­до­рог. (38)Всего лишь не­сколь­ко сан­ти­мет­ров раз­де­ля­ют те­перь концы про­во­да! (39)От­сю­да к пе­ред­не­му краю обо­ро­ны, где ожи­да­ют со­об­ще­ния от­ре­зан­ные то­ва­ри­щи, идёт этот про­вод… (40)И назад, к ко­манд­но­му пунк­ту, тя­нет­ся он. (41)И над­ры­ва­ют­ся до хри­по­ты те­ле­фо­ни­сты… (42)А спа­си­тель­ные слова по­мо­щи не могут про­бить­ся через какие-то жал­кие сан­ти­мет­ры про­кля­то­го об­ры­ва! (43)Не­уже­ли

не хва­тит жизни, не будет уже вре­ме­ни со­еди­нить концы про­во­да? (44)Он ста­ра­ет­ся встать, опи­ра­ясь на локти. (45)Потом он зу­ба­ми за­жи­ма­ет один конец ка­бе­ля и в ис­ступлённом уси­лии, пе­ре­хва­тив обе­и­ми ру­ка­ми дру­гой про­вод, под­тас­ки­ва­ет его ко рту. (46)Те­перь не хва­та­ет не боль­ше сан­ти­мет­ра. (47)Че­ло­век уже ни­че­го не видит. (48)Ис­кри­стая тьма вы­жи­га­ет ему

глаза. (49)Он по­след­ним рыв­ком дёргает про­вод и успе­ва­ет, за­ку­сив оба его конца в месте об­ры­ва, сжать че­лю­сти. (50)Есть ток! (51)И че­ло­век ва­лит­ся лицом в снег, не­исто­во, всем остат­ком своих сил стис­ки­вая зубы. (52)Толь­ко бы не раз­жать… (53)А там, на ко­манд­ном пунк­те, про­си­яв­ший те­ле­фо­нист кри­чит в труб­ку:

– (54)Да, да! (55)Слышу! (56)Арина? (57)Я – Со­ро­ка! (58)Петя, до­ро­гой! (59)При­ни­май: номер во­семь по две­на­дца­то­му.

(60)…Че­ло­век не вер­нул­ся об­рат­но. (61)Так и остал­ся на линии. (62)До конца.

(По Л. Кас­си­лю*)

Лев Аб­ра­мо­вич Кас­силь (1905–1970) – рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, один из ос­но­во­по­лож­ни­ков оте­че­ствен­ной дет­ской и юно­ше­ской ли­те­ра­ту­ры.

(1)Когда Лео­нар­до да Винчи сидел над чер­те­жа­ми ле­та­тель­ной ма­ши­ны, он думал не о фу­гас­ных бом­бах, а о сча­стье че­ло­ве­че­ства. (2)Под­рост­ком я видел пер­вые петли фран­цуз­ско­го лётчика Пегу. (3)Стар­шие го­во­ри­ли: «Гор­дись − че­ло­век ле­та­ет, как птица!» (4)Много лет спу­стя я уви­дел «Юн­кер­сов» над Мад­ри­дом, над Па­ри­жем, над Моск­вой…

(5)Ма­ши­на может быть доб­ром и злом. (6)Гит­лер об­ра­тил ма­ши­ну в ору­дие уни­что­же­ния. (7)Люди гля­де­ли на небо с гор­до­стью. (8)Гит­лер решил: они будут гля­деть на небо с ужа­сом. (9)Люди с ра­до­стью ду­ма­ли: мы по­едем в ав­то­мо­би­ле за город. (10)Гит­лер решил: услы­шав звук мо­то­ра, люди будут бе­жать без огляд­ки.

(11)Но од­на­ж­ды на­ста­ло время про­вер­ки. (12)Вна­ча­ле немцы тор­же­ство­ва­ли. (13)Их танки ис­ко­ле­си­ли всю Ев­ро­пу. (14)Гу­се­ни­цы раз­да­ви­ли Фран­цию и оста­ви­ли бо­роз­ды на полях древ­ней Эл­ла­ды. (15)«Юн­кер­сы» ис­ка­ле­чи­ли, ка­за­лось бы, не­при­ступ­ный Лон­дон. (16)И немцы по­сла­ли свои ма­ши­ны на Рос­сию − к горам Кав­ка­за, к рекам Си­би­ри. (17)Здесь-то при­клю­чи­лась за­мин­ка: ма­ши­ны не сло­ми­ли воли че­ло­ве­ка. (18)Есть в войне много горя, много раз­ру­ше­ний, война − не до­ро­га про­грес­са, война − страш­ное ис­пы­та­ние. (19)Но есть в войне и нечто вы­со­кое: она даёт людям муд­рость. (20)Эта война при­нес­ла че­ло­ве­че­ству ве­ли­кий урок: ре­ванш че­ло­ве­ка.

(21)Серд­це бойца гит­ле­ров­цы пы­та­лись под­ме­нить мо­то­ром, сол­дат­скую вы­держ­ку − бронёй. (22)Од­на­ко Оте­че­ствен­ная война до­ка­за­ла тор­же­ство че­ло­ве­че­ско­го духа.

(23)…Ба­та­рея стар­ше­го лей­те­нан­та Бы­ко­ва от­би­ла тан­ко­вую атаку. (24)Оги­бая берёзовую рощу, пять­де­сят тан­ков на­дви­га­лись на наши бо­е­вые по­ряд­ки. (25)«Не про­пу­стить!» − была ко­ман­да Бы­ко­ва. (26)Уже ра­нен­ный, этот че­ло­век оста­вал­ся на посту. (27)А после на поле боя чер­не­ли остат­ки два­дца­ти шести не­мец­ких тан­ков. (28)По за­мыс­лу нем­цев, эти танки долж­ны были дойти до Индии. (29)Но они по­гиб­ли. (30)У берёзовой рощи…

(31)Или вот ещё факты. (32)Де­сять крас­но­флот­цев про­ти­во­тан­ко­вы­ми ру­жья­ми уни­что­жи­ли два­дцать три танка. (33)Моряк Ти­мо­хин сжёг шесть тан­ков.

(34)А Се­ва­сто­поль? (35)Эпи­че­ская обо­ро­на этого го­ро­да была тор­же­ством че­ло­ве­че­ской от­ва­ги, когда не­боль­шой, сла­бый гар­ни­зон, без аэро­дро­мов, почти без тан­ков, две­сти пять­де­сят дней от­ра­жал атаки мощ­ных вра­же­ских ди­ви­зий и тех­ни­ки.

(36)Да, не­мец­кие танки долго пред­став­ля­лись уда­вом, перед ко­то­рым це­пе­не­ла, дро­жа­ла как оси­но­вый лист Ев­ро­па. (37)Но им пре­гра­ди­ли путь люди. (38)Ко­неч­но, у нас были пре­вос­ход­ные про­ти­во­тан­ко­вые ору­дия. (39)Ко­неч­но, наши бойцы спра­вед­ли­во зовут бро­не­бой­ное ружьё Си­мо­но­ва «зо­ло­тым ружьём». (40)Но как за­быть об обыч­ной гра­на­те в руке бес­страш­но­го бойца, ко­то­рой враг стра­шил­ся не мень­ше круп­но­го сна­ря­да? (41)Как за­быть о мо­гу­чем, пол­ном от­ва­ги серд­це воина?

(По И. Г. Эрен­бур­гу*)

Илья Гри­го­рье­вич Эрен­бург (1891–1967) – рус­ский про­за­ик, поэт, пе­ре­вод­чик с фран­цуз­ско­го и ис­пан­ско­го язы­ков, пуб­ли­цист, фо­то­граф и об­ще­ствен­ный де­я­тель.

(1)Неж­ность  — самый крот­кий, роб­кий, бо­же­ствен­ный лик любви.(2)Лю­бовь-страсть  — все­гда с огляд­кой на себя. (3)Она хочет по­ко­рить, обо­льстить, она хочет нра­вить­ся, она охо­ра­ши­ва­ет­ся, под­бо­че­ни­ва­ет­ся, мерит, всё время бо­ит­ся упу­стить по­те­рян­ное. (4)Лю­бовь-неж­ность всё отдаёт, и нет ей пре­де­ла. (5)И ни­ко­гда она на себя не огля­нет­ся, по­то­му что «не ищет сво­е­го». (6)Толь­ко она одна и не ищет. (7)Но не надо ду­мать, что чув­ство неж­но­сти при­ни­жа­ет че­ло­ве­ка. (8)На­о­бо­рот. (9)Неж­ность идёт

свер­ху, она за­бо­тит­ся о лю­би­мом, охра­ня­ет, опе­ка­ет его. (10)А ведь опе­кать и охра­нять можно толь­ко су­ще­ство без­за­щит­ное, нуж­да­ю­ще­е­ся в опеке, по­это­му слова неж­но­сти  — слова умень­ши­тель­ные, иду­щие от силь­но­го к сла­бо­му.

(11)Неж­ность встре­ча­ет­ся редко и всё реже. (12)Со­вре­мен­ная жизнь труд­на и слож­на. (13)Со­вре­мен­ный че­ло­век и в любви стре­мит­ся пре­жде всего утвер­дить свою лич­ность. (14)Лю­бовь  — еди­но­бор­ство.  — (15)Ага! (16)Лю­бить? (17)Ну ладно же. (18)За­су­чи­ли ру­ка­ва, рас­пра­ви­ли плечи  — ну-ка, кто кого?

(19)До неж­но­сти ли тут? (20)И кого бе­речь, кого жа­леть  — все мо­лод­цы и герои. (21)Кто по­знал неж­ность  — тот от­ме­чен.

(22)В пред­став­ле­нии мно­гих неж­ность ри­су­ет­ся не­пре­мен­но в виде крот­кой жен­щи­ны, скло­нив­шей­ся к из­го­ло­вью. (23)Нет, не там нужно ис­кать неж­ность. (24)Я ви­де­ла её иначе: в об­ли­ках со­всем не по­э­ти­че­ских, в про­стых, даже за­бав­ных.

(25)Мы жили в са­на­то­рии под Па­ри­жем. (26)Гу­ля­ли, ели, слу­ша­ли радио, иг­ра­ли в бридж, сплет­ни­ча­ли. (27)На­сто­я­щий боль­ной был толь­ко один  — злю­щий ста­рик, по­прав­ляв­ший­ся от тифа.

(28)Ста­рик часто сидел на тер­ра­се в шез­лон­ге, об­ло­жен­ный по­душ­ка­ми, уку­тан­ный пле­да­ми, блед­ный, бо­ро­да­тый, все­гда мол­чал и, если кто про­хо­дил мимо, от­во­ра­чи­вал­ся и за­кры­вал глаза. (29)Во­круг ста­ри­ка, как тре­пет­ная птица, ви­лась его жена. (30)Жен­щи­на не­мо­ло­дая, сухая, лёгкая, с увяд­шим лицом и тре­вож­но-счаст­ли­вы­ми гла­за­ми. (31)И ни­ко­гда она не си­де­ла спо­кой­но. (32)Всё что-то по­прав­ля­ла около сво­е­го боль­но­го. (33)То пе­ре­во­ра­чи­ва­ла га­зе­ту, то взби­ва­ла по­душ­ку, то под­ты­ка­ла плед, то бе­жа­ла греть мо­ло­ко, то ка­па­ла ле­кар­ство. (34)Все эти услу­ги ста­рик при­ни­мал с явным от­вра­ще­ни­ем. (35)Каж­дое утро с га­зе­той в руках она но­си­лась от сто­ли­ка к сто­ли­ку, при­вет­ли­во со всеми бе­се­до­ва­ла и спра­ши­ва­ла:  — Вот, может быть, вы мне по­мо­же­те? (36)Вот здесь кросс­ворд: «Что бы­ва­ет в жилом доме?». (37)Че­ты­ре буквы. (38)Я за­пи­сы­ваю на бу­маж­ке, чтобы по­мочь Сер­гею Сер­ге­е­ви­чу. (39)Он все­гда ре­ша­ет кросс­вор­ды, и, если за­труд­ня­ет­ся, я ему при­хо­жу на по­мощь. (40)Ведь это един­ствен­ное его раз­вле­че­ние. (41)Боль­ные ведь как дети. (42)Я так рада, что хоть это его за­бав­ля­ет.

(43)Её жа­ле­ли и от­но­си­лись к ней с боль­шой сим­па­ти­ей.

(44)И вот как-то он вы­полз на тер­ра­су рань­ше обыч­но­го. (45)Она долго уса­жи­ва­ла его, укры­ва­ла пле­да­ми, под­кла­ды­ва­ла по­душ­ки. (46)Он мор­щил­ся и сер­ди­то от­тал­ки­вал её руку, если она не сразу уга­ды­ва­ла его же­ла­ния.

(47)Она, ра­дост­но поёжи­ва­ясь, схва­ти­ла га­зе­ту.  — (48)Вот, Серёжень­ка, се­год­ня, ка­жет­ся, очень ин­те­рес­ный кросс­ворд.

(49)Он вдруг при­под­нял го­ло­ву, вы­ка­тил злые жёлтые глаза и весь за­тряс­ся.  — (50)Уби­рай­ся ты на­ко­нец к чёрту со сво­и­ми иди­от­ски­ми кросс­вор­да­ми!  — бе­ше­но за­ши­пел он.

(51)Она по­блед­не­ла и вся как-то опу­сти­лась.  — (52)Но ведь ты же...  — рас­те­рян­но ле­пе­та­ла она.  — (53)Ведь ты же все­гда ин­те­ре­со­вал­ся...  — (54)Ни­ко­гда я не ин­те­ре­со­вал­ся!  — всё тряс­ся и шипел он, со зве­ри­ным на­сла­жде­ни­ем глядя на её блед­ное, от­ча­ян­ное лицо.  — (55)Ни­ко­гда! (56)Это ты лезла с упор­ством де­ге­не­рат­ки, ка­ко­вая ты и есть!

(57)Она ни­че­го не от­ве­ти­ла. (58)Она толь­ко с тру­дом про­гло­ти­ла воз­дух, креп­ко при­жа­ла руки к груди и огля­де­лась кру­гом с такой болью и с таким от­ча­я­ни­ем, точно ис­ка­ла по­мо­щи. (59)Но кто же может от­не­стись

серьёзно к та­ко­му смеш­но­му и глу­по­му горю? (60)Толь­ко ма­лень­кий маль­чик, си­дев­ший за со­сед­ним сто­ли­ком и ви­дев­ший эту сцену, вдруг за­жму­рил­ся и горь­ко-горь­ко за­пла­кал.

* На­деж­да Алек­сан­дров­на Тэффи (1872—1952)  — рус­ская пи­са­тель­ни­ца, по­этес­са, ме­му­а­рист и пе­ре­вод­чик.

(1)Взрос­лые слиш­ком часто живут рядом с миром детей, даже не пы­та­ясь по­нять его. (2)А ребёнок между тем при­сталь­но на­блю­да­ет за миром своих ро­ди­те­лей, он ста­ра­ет­ся по­стичь и оце­нить его. (3)Фразы, не­осто­рож­но про­из­несённые в при­сут­ствии ма­лы­ша, под­хва­ты­ва­ют­ся им, по-сво­е­му ис­тол­ко­вы­ва­ют­ся и со­зда­ют опре­делённую кар­ти­ну мира, ко­то­рая на­дол­го

со­хра­нит­ся в его во­об­ра­же­нии.

(4)Одна жен­щи­на го­во­рит при своём вось­ми­лет­нем сыне: «Я ско­рее жена, не­же­ли мать». (5)Этим, сама того не желая, она, быть может, на­но­сит ему рану, ко­то­рая будет кро­во­то­чить чуть ли не всю его жизнь.

(6)Пре­уве­ли­че­ние? (7)Не думаю. (8)Пес­си­ми­сти­че­ское пред­став­ле­ние о мире, сло­жив­ше­е­ся у ребёнка в дет­стве, воз­мож­но, в даль­ней­шем из­ме­нит­ся к луч­ше­му. (9)Но про­цесс этот будет про­те­кать му­чи­тель­но и мед­лен­но. (10)На­про­тив, если ро­ди­те­лям уда­лось в ту пору, когда у ребёнка ещё толь­ко про­буж­да­ет­ся со­зна­ние, вну­шить ему веру в людей, они тем самым по­мог­ли

своим сы­но­вьям или до­че­рям вы­рас­ти счаст­ли­вы­ми. (11)Без­услов­но, раз­лич­ные со­бы­тия могут затем разо­ча­ро­вать тех, у кого было счаст­ли­вое дет­ство, и рань­ше или позже они столк­нут­ся с труд­но­стя­ми бытия и же­сто­ко­стью че­ло­ве­че­ской на­ту­ры. (12)Но, во­пре­ки ожи­да­нию, лучше пе­ре­несёт все­воз­мож­ные не­взго­ды как раз тот, чьё дет­ство было без­мя­теж­но, про­шло в

ат­мо­сфе­ре любви и до­ве­рия к окру­жа­ю­щим, было на­пол­не­но при­ят­ны­ми эмо­ци­я­ми и без­за­бот­ным спо­кой­стви­ем.

(13)Мы про­из­но­сим при детях фразы, ко­то­рым не придаём зна­че­ния, но им-то они пред­став­ля­ют­ся пол­ны­ми скры­то­го смыс­ла. (14)И взрос­ло­му че­ло­ве­ку даже слож­но пред­ста­вить, сколь­ко не­вы­ска­зан­ных опа­се­ний, сколь­ко не­во­об­ра­зи­мых по­ня­тий на­чи­на­ет ро­ить­ся в дет­ских го­лов­ках от этих, ка­за­лось бы, не­зна­чи­тель­ных фраз! (15)Я вспо­ми­наю, что, когда мне было лет пять или шесть, в наш го­ро­док при­е­ха­ла на га­стро­ли те­ат­раль­ная труп­па и по­всю­ду были рас­кле­е­ны афиши с на­зва­ни­ем спек­так­ля «Сюр­при­зы раз­во­да». (16)Я не знал тогда зна­че­ние слова «раз­вод», но смут­ное пред­чув­ствие под­ска­зы­ва­ло мне, что

это одно из тех за­прет­ных, при­тя­га­тель­ных и опас­ных слов, что при­от­кры­ва­ют за­ве­су над тай­на­ми взрос­лых. (17)И вот в день при­ез­да этой труп­пы го­род­ской па­рик­ма­хер в при­сту­пе рев­но­сти не­сколь­ко раз вы­стре­лил из ре­воль­ве­ра в свою жену, причём об этом пре­ступ­ле­нии, по­тряс­шем весь город, рас­ска­за­ли при мне. (18)Каким об­ра­зом воз­ник­ла тогда в моём дет­ском со­зна­нии связь между этими двумя фак­та­ми, столь далёкими друг от друга? (19)Чест­но при­знать­ся, точно уж не помню. (20)Но ещё очень долго я, не­смот­ря на от­сут­ствие вза­и­мо­свя­зи между этими со­бы­ти­я­ми, думал, что раз­вод − это такое пре­ступ­ле­ние, когда муж уби­ва­ет свою ви­нов­ную жену прямо на сцене те­ат­ра.

(21)Ра­зу­ме­ет­ся, и самые чут­кие ро­ди­те­ли не в силах по­ме­шать за­рож­де­нию сверхъ­есте­ствен­ных пред­став­ле­ний и на­ив­ных до­га­док в го­ло­вах их детей. (22)Ведь давно из­вест­но, что жиз­нен­ный опыт так про­сто не пе­ре­даётся и каж­дый са­мо­сто­я­тель­но усва­и­ва­ет уроки жизни, ка­ки­ми бы про­сты­ми или слож­ны­ми они ни были. (23)Но осте­ре­гай­тесь, по край­ней мере, сами да­вать

ребёнку опас­ную пищу для во­об­ра­же­ния. (24)Мы из­ба­вим своих детей от тяжёлых пе­ре­жи­ва­ний, если будем всё время пом­нить о том, что они об­ла­да­ют обострённым лю­бо­пыт­ством и го­раз­до впе­чат­ли­тель­нее нас.

* Андре Моруа – фран­цуз­ский пи­са­тель XX века.

(1)Взрос­лые слиш­ком часто живут рядом с миром детей, даже не пы­та­ясь по­нять его. (2)А ребёнок между тем при­сталь­но на­блю­да­ет за миром своих ро­ди­те­лей, он ста­ра­ет­ся по­стичь и оце­нить его. (3)Фразы, не­осто­рож­но про­из­несённые в при­сут­ствии ма­лы­ша, под­хва­ты­ва­ют­ся им, по-сво­е­му ис­тол­ко­вы­ва­ют­ся и со­зда­ют опре­делённую кар­ти­ну мира, ко­то­рая на­дол­го

со­хра­нит­ся в его во­об­ра­же­нии.

(4)Одна жен­щи­на го­во­рит при своём вось­ми­лет­нем сыне: «Я ско­рее жена, не­же­ли мать». (5)Этим, сама того не желая, она, быть может, на­но­сит ему рану, ко­то­рая будет кро­во­то­чить чуть ли не всю его жизнь.

(6)Пре­уве­ли­че­ние? (7)Не думаю. (8)Пес­си­ми­сти­че­ское пред­став­ле­ние о мире, сло­жив­ше­е­ся у ребёнка в дет­стве, воз­мож­но, в даль­ней­шем из­ме­нит­ся к луч­ше­му. (9)Но про­цесс этот будет про­те­кать му­чи­тель­но и мед­лен­но. (10)На­про­тив, если ро­ди­те­лям уда­лось в ту пору, когда у ребёнка ещё толь­ко про­буж­да­ет­ся со­зна­ние, вну­шить ему веру в людей, они тем самым по­мог­ли

своим сы­но­вьям или до­че­рям вы­рас­ти счаст­ли­вы­ми. (11)Без­услов­но, раз­лич­ные со­бы­тия могут затем разо­ча­ро­вать тех, у кого было счаст­ли­вое дет­ство, и рань­ше или позже они столк­нут­ся с труд­но­стя­ми бытия и же­сто­ко­стью че­ло­ве­че­ской на­ту­ры. (12)Но, во­пре­ки ожи­да­нию, лучше пе­ре­несёт все­воз­мож­ные не­взго­ды как раз тот, чьё дет­ство было без­мя­теж­но, про­шло в

ат­мо­сфе­ре любви и до­ве­рия к окру­жа­ю­щим, было на­пол­не­но при­ят­ны­ми эмо­ци­я­ми и без­за­бот­ным спо­кой­стви­ем.

(13)Мы про­из­но­сим при детях фразы, ко­то­рым не придаём зна­че­ния, но им-то они пред­став­ля­ют­ся пол­ны­ми скры­то­го смыс­ла. (14)И взрос­ло­му че­ло­ве­ку даже слож­но пред­ста­вить, сколь­ко не­вы­ска­зан­ных опа­се­ний, сколь­ко не­во­об­ра­зи­мых по­ня­тий на­чи­на­ет ро­ить­ся в дет­ских го­лов­ках от этих, ка­за­лось бы, не­зна­чи­тель­ных фраз! (15)Я вспо­ми­наю, что, когда мне было лет пять или шесть, в наш го­ро­док при­е­ха­ла на га­стро­ли те­ат­раль­ная труп­па и по­всю­ду были рас­кле­е­ны афиши с на­зва­ни­ем спек­так­ля «Сюр­при­зы раз­во­да». (16)Я не знал тогда зна­че­ние слова «раз­вод», но смут­ное пред­чув­ствие под­ска­зы­ва­ло мне, что

это одно из тех за­прет­ных, при­тя­га­тель­ных и опас­ных слов, что при­от­кры­ва­ют за­ве­су над тай­на­ми взрос­лых. (17)И вот в день при­ез­да этой труп­пы го­род­ской па­рик­ма­хер в при­сту­пе рев­но­сти не­сколь­ко раз вы­стре­лил из ре­воль­ве­ра в свою жену, причём об этом пре­ступ­ле­нии, по­тряс­шем весь город, рас­ска­за­ли при мне. (18)Каким об­ра­зом воз­ник­ла тогда в моём дет­ском со­зна­нии связь между этими двумя фак­та­ми, столь далёкими друг от друга? (19)Чест­но при­знать­ся, точно уж не помню. (20)Но ещё очень долго я, не­смот­ря на от­сут­ствие вза­и­мо­свя­зи между этими со­бы­ти­я­ми, думал, что раз­вод − это такое пре­ступ­ле­ние, когда муж уби­ва­ет свою ви­нов­ную жену прямо на сцене те­ат­ра.

(21)Ра­зу­ме­ет­ся, и самые чут­кие ро­ди­те­ли не в силах по­ме­шать за­рож­де­нию сверхъ­есте­ствен­ных пред­став­ле­ний и на­ив­ных до­га­док в го­ло­вах их детей. (22)Ведь давно из­вест­но, что жиз­нен­ный опыт так про­сто не пе­ре­даётся и каж­дый са­мо­сто­я­тель­но усва­и­ва­ет уроки жизни, ка­ки­ми бы про­сты­ми или слож­ны­ми они ни были. (23)Но осте­ре­гай­тесь, по край­ней мере, сами да­вать

ребёнку опас­ную пищу для во­об­ра­же­ния. (24)Мы из­ба­вим своих детей от тяжёлых пе­ре­жи­ва­ний, если будем всё время пом­нить о том, что они об­ла­да­ют обострённым лю­бо­пыт­ством и го­раз­до впе­чат­ли­тель­нее нас.

* Андре Моруа – фран­цуз­ский пи­са­тель XX века.

(1)Се­год­ня я уви­де­ла ребёнка... (2)Мно­гие го­во­рят, что дети се­год­ня стали дру­гие, и с боль­шой ра­до­стью объ­яс­ня­ют: они ведут себя со­всем как взрос­лые. (3)И ещё го­во­рят, что те­перь дети более «смышлёные» и усва­и­ва­ют всё го­раз­до быст­рее. (4)Взрос­лые ра­ду­ют­ся их во­про­сам не к месту, а по­те­рю - если не ска­зать от­сут­ствие - на­ив­но­сти рас­це­ни­ва­ют как шаг вперёд в раз­ви­тии юного по­ко­ле­ния. (5)Имен­но по­это­му ребёнок, ко­то­ро­го я се­год­ня уви­де­ла, привлёк моё вни­ма­ние. (6)Он на самом деле был ребёнком - до­вер­чи­вым и бес­хит­рост­ным, как и долж­но быть в его воз­расте, с си­я­ю­щи­ми, лю­бо­пыт­ны­ми гла­за­ми, с жи­вы­ми и лёгкими дви­же­ни­я­ми, есте­ствен­ны­ми для че­ло­веч­ка, не так давно по­явив­ше­го­ся на свет. (7)Я ви­де­ла, как он идёт, пыт­ли­во глядя на всё во­круг и ста­ра­ясь рас­крыть тайну, спя­щую за внеш­ней сто­ро­ной пред­ме­тов и со­бы­тий. (8)С его губ бес­пре­стан­но сле­та­ли во­про­сы - так ве­ли­ка была в нём жажда по­зна­ния.

(9)Во­про­сы, ко­то­рые он за­да­вал, были про­сты­ми и од­но­вре­мен­но глу­бо­ки­ми имен­но бла­го­да­ря своей про­сто­те. (10)Он хотел знать всё о небе, о звёздах, о гра­ни­цах Все­лен­ной. (11)Он хотел знать, по­че­му на­се­ко­мые ле­та­ют и по­че­му у че­ло­ве­ка нет кры­льев. (12)Он хотел знать, от­че­го люди пла­чут и по­че­му ему ино­гда хо­чет­ся сме­ять­ся и кри­чать... (13)Но ро­ди­те­ли от­ве­ти­ли ему лишь улыб­кой и шут­ка­ми. «(14)И в кого толь­ко пошёл этот малыш? (15)Он ни в чём не похож на нас... (16)И мне даже стыд­но за его во­про­сы, такое впе­чат­ле­ние, что он со­всем ни­че­го не по­ни­ма­ет... (17)По­че­му ты не такой, как осталь­ные твои то­ва­ри­щи? (18)По­че­му ты не иг­ра­ешь с дру­зья­ми? (19)Сынок, что ещё я могу рас­ска­зать тебе про луну, если не знаю боль­ше того, что уже рас­ска­зал?»

(20)Пре­жде си­я­ю­щий и счаст­ли­вый взгляд ребёнка сде­лал­ся хму­рым, как осен­ние не­бе­са, на него легла тень, ко­то­рая лучше ты­ся­чи сло­ва­рей могла бы рас­ска­зать, что такое грусть. (21)И мне ка­жет­ся, что имен­но в этот миг он утра­тил свою до­вер­чи­вость и не­по­сред­ствен­ность и, сам того не желая и не по­ни­мая, рань­ше вре­ме­ни по­взрос­лел. (22)Он усво­ил же­сто­кий жиз­нен­ный урок: надо мол­чать, стал­ки­ва­ясь с не­по­ни­ма­ни­ем, пря­тать в глу­би­не души свои со­кро­вен­ные мечты, не го­во­рить о пре­крас­ном, а вы­ска­зы­вать лишь то, что дру­гие хотят услы­шать.

(23)И если сна­ча­ла я уви­де­ла ребёнка, то те­перь пе­ре­до мной был взрос­лый че­ло­век, на чьих пле­чах лежал груз пе­ре­жи­то­го, груз боли и гру­сти. (24)По­че­му мы об­ре­ка­ем на ги­бель кра­со­ту и не­вин­ность? (25)Где тот ребёнок, ко­то­рый когда-то жил в нас и чей голос до сих пор дол­жен был бы зву­чать в нашем серд­це, про­буж­дая не­ис­чер­па­е­мое лю­бо­пыт­ство и по­треб­ность в любви? (26)Не­уже­ли мы боль­ше не спо­соб­ны вос­при­ни­мать доб­рое и чи­стое? (27)Не­уже­ли наше взрос­ле­ние обя­за­тель­но свя­за­но с по­те­рей дет­ско­го уме­ния удив­лять­ся?

(28)Пе­чаль­ным ока­зал­ся тот день, когда я уви­де­ла этого ребёнка.

(29) Те­перь я не­устан­но буду всмат­ри­вать­ся в лица окру­жа­ю­щих в по­ис­ках дру­го­го та­ко­го же взгля­да, ко­то­рый по­ве­да­ет мне о бес­хит­рост­но­сти пер­вых иде­а­лов, ещё не за­грязнённых раз­гу­лом со­вре­мен­но­го ритма жизни.

(30) Я буду ис­кать юные, пыт­ли­вые и неж­ные глаза; глаза, в ко­то­рых от­ра­жа­ет­ся тоска по небу и веч­ным во­про­сам, что на­хо­дят ответ лишь в глу­би­не че­ло­ве­че­ской души, спя­щей се­год­ня в ожи­да­нии луч­ших времён.

* Делия Стейн­берг Гу­сман (род. в 1943 году)  — ар­ген­тин­ский и ис­пан­ский му­зы­кант, фи­ло­соф, куль­ту­ро­лог, пи­са­тель, автор мно­же­ства работ, книги «Се­год­ня я уви­де­ла...».

(1)Се­год­ня я уви­де­ла ребёнка... (2)Мно­гие го­во­рят, что дети се­год­ня стали дру­гие, и с боль­шой ра­до­стью объ­яс­ня­ют: они ведут себя со­всем как взрос­лые. (3)И ещё го­во­рят, что те­перь дети более «смышлёные» и усва­и­ва­ют всё го­раз­до быст­рее. (4)Взрос­лые ра­ду­ют­ся их во­про­сам не к месту, а по­те­рю - если не ска­зать от­сут­ствие - на­ив­но­сти рас­це­ни­ва­ют как шаг вперёд в раз­ви­тии юного по­ко­ле­ния. (5)Имен­но по­это­му ребёнок, ко­то­ро­го я се­год­ня уви­де­ла, привлёк моё вни­ма­ние. (6)Он на самом деле был ребёнком - до­вер­чи­вым и бес­хит­рост­ным, как и долж­но быть в его воз­расте, с си­я­ю­щи­ми, лю­бо­пыт­ны­ми гла­за­ми, с жи­вы­ми и лёгкими дви­же­ни­я­ми, есте­ствен­ны­ми для че­ло­веч­ка, не так давно по­явив­ше­го­ся на свет. (7)Я ви­де­ла, как он идёт, пыт­ли­во глядя на всё во­круг и ста­ра­ясь рас­крыть тайну, спя­щую за внеш­ней сто­ро­ной пред­ме­тов и со­бы­тий. (8)С его губ бес­пре­стан­но сле­та­ли во­про­сы - так ве­ли­ка была в нём жажда по­зна­ния.

(9)Во­про­сы, ко­то­рые он за­да­вал, были про­сты­ми и од­но­вре­мен­но глу­бо­ки­ми имен­но бла­го­да­ря своей про­сто­те. (10)Он хотел знать всё о небе, о звёздах, о гра­ни­цах Все­лен­ной. (11)Он хотел знать, по­че­му на­се­ко­мые ле­та­ют и по­че­му у че­ло­ве­ка нет кры­льев. (12)Он хотел знать, от­че­го люди пла­чут и по­че­му ему ино­гда хо­чет­ся сме­ять­ся и кри­чать... (13)Но ро­ди­те­ли от­ве­ти­ли ему лишь улыб­кой и шут­ка­ми. «(14)И в кого толь­ко пошёл этот малыш? (15)Он ни в чём не похож на нас... (16)И мне даже стыд­но за его во­про­сы, такое впе­чат­ле­ние, что он со­всем ни­че­го не по­ни­ма­ет... (17)По­че­му ты не такой, как осталь­ные твои то­ва­ри­щи? (18)По­че­му ты не иг­ра­ешь с дру­зья­ми? (19)Сынок, что ещё я могу рас­ска­зать тебе про луну, если не знаю боль­ше того, что уже рас­ска­зал?»

(20)Пре­жде си­я­ю­щий и счаст­ли­вый взгляд ребёнка сде­лал­ся хму­рым, как осен­ние не­бе­са, на него легла тень, ко­то­рая лучше ты­ся­чи сло­ва­рей могла бы рас­ска­зать, что такое грусть. (21)И мне ка­жет­ся, что имен­но в этот миг он утра­тил свою до­вер­чи­вость и не­по­сред­ствен­ность и, сам того не желая и не по­ни­мая, рань­ше вре­ме­ни по­взрос­лел. (22)Он усво­ил же­сто­кий жиз­нен­ный урок: надо мол­чать, стал­ки­ва­ясь с не­по­ни­ма­ни­ем, пря­тать в глу­би­не души свои со­кро­вен­ные мечты, не го­во­рить о пре­крас­ном, а вы­ска­зы­вать лишь то, что дру­гие хотят услы­шать.

(23)И если сна­ча­ла я уви­де­ла ребёнка, то те­перь пе­ре­до мной был взрос­лый че­ло­век, на чьих пле­чах лежал груз пе­ре­жи­то­го, груз боли и гру­сти. (24)По­че­му мы об­ре­ка­ем на ги­бель кра­со­ту и не­вин­ность? (25)Где тот ребёнок, ко­то­рый когда-то жил в нас и чей голос до сих пор дол­жен был бы зву­чать в нашем серд­це, про­буж­дая не­ис­чер­па­е­мое лю­бо­пыт­ство и по­треб­ность в любви? (26)Не­уже­ли мы боль­ше не спо­соб­ны вос­при­ни­мать доб­рое и чи­стое? (27)Не­уже­ли наше взрос­ле­ние обя­за­тель­но свя­за­но с по­те­рей дет­ско­го уме­ния удив­лять­ся?

(28)Пе­чаль­ным ока­зал­ся тот день, когда я уви­де­ла этого ребёнка.

(29) Те­перь я не­устан­но буду всмат­ри­вать­ся в лица окру­жа­ю­щих в по­ис­ках дру­го­го та­ко­го же взгля­да, ко­то­рый по­ве­да­ет мне о бес­хит­рост­но­сти пер­вых иде­а­лов, ещё не за­грязнённых раз­гу­лом со­вре­мен­но­го ритма жизни.

(30) Я буду ис­кать юные, пыт­ли­вые и неж­ные глаза; глаза, в ко­то­рых от­ра­жа­ет­ся тоска по небу и веч­ным во­про­сам, что на­хо­дят ответ лишь в глу­би­не че­ло­ве­че­ской души, спя­щей се­год­ня в ожи­да­нии луч­ших времён.

* Делия Стейн­берг Гу­сман (род. в 1943 году)  — ар­ген­тин­ский и ис­пан­ский му­зы­кант, фи­ло­соф, куль­ту­ро­лог, пи­са­тель, автор мно­же­ства работ, книги «Се­год­ня я уви­де­ла...».

(1)Когда при Берге про­из­но­си­ли слово «ро­ди­на», он усме­хал­ся. (2)Не за­ме­чал кра­со­ты при­ро­ды во­круг, не по­ни­мал, когда бойцы го­во­ри­ли: «(3)Вот отобьём род­ную землю и на­по­им коней из род­ной реки».

- (4)Тре­пот­ня! - мрач­но го­во­рил Берг. - (5)У таких, как мы, нет и не может быть ро­ди­ны.

- (6)Эх, Берг, су­хар­ная душа! - с тяжёлым уко­ром от­ве­ча­ли бойцы. - (7)Ты землю не лю­бишь, чудак. (8)А ещё ху­дож­ник!

(9) Может быть, по­это­му Бергу и не уда­ва­лись пей­за­жи.

(10) Через не­сколь­ко лет ран­ней осе­нью Берг от­пра­вил­ся в му­ром­ские леса, на озеро, где про­во­дил лето его друг ху­дож­ник Ярцев, и про­жил там около ме­ся­ца. (11)Он не со­би­рал­ся ра­бо­тать и не взял с собой мас­ля­ных кра­сок, а привёз толь­ко ма­лень­кую ко­роб­ку с ак­ва­ре­лью.

(12)Целые дни он лежал на ещё зелёных по­ля­нах и рас­смат­ри­вал цветы и травы, со­би­рал ярко-крас­ные ягоды ши­пов­ни­ка и па­ху­чий мож­же­вель­ник, длин­ную хвою, ли­стья осин, где по ли­мон­но­му полю были раз­бро­са­ны чёрные и синие пятна, хруп­кие лишаи неж­но­го пе­пель­но­го от­тен­ка и вя­ну­щую гвоз­ди­ку. (13)Он тща­тель­но раз­гля­ды­вал осен­ние ли­стья с из­нан­ки, где жел­тиз­на была чуть тро­ну­та свин­цо­вой из­мо­ро­зью.

(14)На за­ка­тах жу­рав­ли­ные стаи с кур­лы­ка­ньем ле­те­ли над озе­ром на юг, и Ваня Зотов, сын лес­ни­ка, каж­дый раз го­во­рил Бергу:

- (15)Ка­жись, ки­да­ют нас птицы, летят к тёплым морям.

(16)Берг впер­вые по­чув­ство­вал глу­пую обиду: жу­рав­ли по­ка­за­лись ему пре­да­те­ля­ми. (17)Они бро­са­ли без со­жа­ле­ния этот лес­ной и тор­же­ствен­ный край, пол­ный безы­мян­ных озёр, не­про­лаз­ных за­ро­с­лей, сухой лист­вы, мер­но­го гула сосен и воз­ду­ха, пах­ну­ще­го смо­лой и сы­ры­ми бо­лот­ны­ми мхами.

(18)Как-то Берг проснул­ся со стран­ным чув­ством. (19)Лёгкие тени вет­вей дро­жа­ли на чи­стом полу, а за две­рью сияла тихая си­не­ва. (20)Слово «си­я­ние» Берг встре­чал толь­ко в кни­гах по­этов, счи­тал его вы­спрен­ним и лишённым яс­но­го смыс­ла. (21)Но те­перь он понял, как точно это слово пе­ре­даёт тот осо­бый свет, какой ис­хо­дит от сен­тябрь­ско­го неба и солн­ца.

(22)Берг взял крас­ки, бу­ма­гу и, не на­пив­шись даже чаю, пошёл на озеро. (23)Ваня перевёз его на даль­ний берег.

(24)Берг то­ро­пил­ся. (25)Берг хотел всю силу кра­сок, всё уме­ние своих рук, всё то, что дро­жа­ло где-то на серд­це, от­дать этой бу­ма­ге, чтобы хоть в сотой доле изоб­ра­зить ве­ли­ко­ле­пие этих лесов, уми­ра­ю­щих ве­ли­ча­во и про­сто. (26)Берг ра­бо­тал как одер­жи­мый, пел и кри­чал.

...(27)Через два ме­ся­ца в дом Берга при­нес­ли из­ве­ще­ние о вы­став­ке, в ко­то­рой тот дол­жен был участ­во­вать: про­си­ли со­об­щить, сколь­ко своих работ ху­дож­ник вы­ста­вит на этот раз. (28)Берг сел к столу и быст­ро на­пи­сал: «Вы­став­ляю толь­ко один этюд ак­ва­ре­лью, сде­лан­ный этим летом, - мой пер­вый пей­заж».

(29)Спу­стя время Берг сидел и думал. (30)Он хотел про­сле­дить, ка­ки­ми не­уло­ви­мы­ми пу­тя­ми по­яви­лось у него ясное и ра­дост­ное чув­ство ро­ди­ны. (31)Оно зрело не­де­ля­ми, го­да­ми, де­ся­ти­ле­ти­я­ми, но по­след­ний тол­чок дал лес­ной край, осень, крики жу­рав­лей и Ваня Зотов.

- (32)Эх, Берг, су­хар­ная душа! - вспом­нил он слова бой­цов.

(33)Бойцы тогда были правы. (34)Берг знал, что те­перь он свя­зан со

своей стра­ной не толь­ко ра­з­умом, но и всем серд­цем, как ху­дож­ник, и что лю­бовь к ро­ди­не сде­ла­ла его умную, но сухую жизнь тёплой, весёлой и во сто крат более пре­крас­ной, чем рань­ше.

* Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич Па­у­стов­ский (1892-1968)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, клас­сик рус­ской ли­те­ра­ту­ры.

(1)Когда при Берге про­из­но­си­ли слово «ро­ди­на», он усме­хал­ся. (2)Не за­ме­чал кра­со­ты при­ро­ды во­круг, не по­ни­мал, когда бойцы го­во­ри­ли: «(3)Вот отобьём род­ную землю и на­по­им коней из род­ной реки».

- (4)Тре­пот­ня! - мрач­но го­во­рил Берг. - (5)У таких, как мы, нет и не может быть ро­ди­ны.

- (6)Эх, Берг, су­хар­ная душа! - с тяжёлым уко­ром от­ве­ча­ли бойцы. - (7)Ты землю не лю­бишь, чудак. (8)А ещё ху­дож­ник!

(9) Может быть, по­это­му Бергу и не уда­ва­лись пей­за­жи.

(10) Через не­сколь­ко лет ран­ней осе­нью Берг от­пра­вил­ся в му­ром­ские леса, на озеро, где про­во­дил лето его друг ху­дож­ник Ярцев, и про­жил там около ме­ся­ца. (11)Он не со­би­рал­ся ра­бо­тать и не взял с собой мас­ля­ных кра­сок, а привёз толь­ко ма­лень­кую ко­роб­ку с ак­ва­ре­лью.

(12)Целые дни он лежал на ещё зелёных по­ля­нах и рас­смат­ри­вал цветы и травы, со­би­рал ярко-крас­ные ягоды ши­пов­ни­ка и па­ху­чий мож­же­вель­ник, длин­ную хвою, ли­стья осин, где по ли­мон­но­му полю были раз­бро­са­ны чёрные и синие пятна, хруп­кие лишаи неж­но­го пе­пель­но­го от­тен­ка и вя­ну­щую гвоз­ди­ку. (13)Он тща­тель­но раз­гля­ды­вал осен­ние ли­стья с из­нан­ки, где жел­тиз­на была чуть тро­ну­та свин­цо­вой из­мо­ро­зью.

(14)На за­ка­тах жу­рав­ли­ные стаи с кур­лы­ка­ньем ле­те­ли над озе­ром на юг, и Ваня Зотов, сын лес­ни­ка, каж­дый раз го­во­рил Бергу:

- (15)Ка­жись, ки­да­ют нас птицы, летят к тёплым морям.

(16)Берг впер­вые по­чув­ство­вал глу­пую обиду: жу­рав­ли по­ка­за­лись ему пре­да­те­ля­ми. (17)Они бро­са­ли без со­жа­ле­ния этот лес­ной и тор­же­ствен­ный край, пол­ный безы­мян­ных озёр, не­про­лаз­ных за­ро­с­лей, сухой лист­вы, мер­но­го гула сосен и воз­ду­ха, пах­ну­ще­го смо­лой и сы­ры­ми бо­лот­ны­ми мхами.

(18)Как-то Берг проснул­ся со стран­ным чув­ством. (19)Лёгкие тени вет­вей дро­жа­ли на чи­стом полу, а за две­рью сияла тихая си­не­ва. (20)Слово «си­я­ние» Берг встре­чал толь­ко в кни­гах по­этов, счи­тал его вы­спрен­ним и лишённым яс­но­го смыс­ла. (21)Но те­перь он понял, как точно это слово пе­ре­даёт тот осо­бый свет, какой ис­хо­дит от сен­тябрь­ско­го неба и солн­ца.

(22)Берг взял крас­ки, бу­ма­гу и, не на­пив­шись даже чаю, пошёл на озеро. (23)Ваня перевёз его на даль­ний берег.

(24)Берг то­ро­пил­ся. (25)Берг хотел всю силу кра­сок, всё уме­ние своих рук, всё то, что дро­жа­ло где-то на серд­це, от­дать этой бу­ма­ге, чтобы хоть в сотой доле изоб­ра­зить ве­ли­ко­ле­пие этих лесов, уми­ра­ю­щих ве­ли­ча­во и про­сто. (26)Берг ра­бо­тал как одер­жи­мый, пел и кри­чал.

...(27)Через два ме­ся­ца в дом Берга при­нес­ли из­ве­ще­ние о вы­став­ке, в ко­то­рой тот дол­жен был участ­во­вать: про­си­ли со­об­щить, сколь­ко своих работ ху­дож­ник вы­ста­вит на этот раз. (28)Берг сел к столу и быст­ро на­пи­сал: «Вы­став­ляю толь­ко один этюд ак­ва­ре­лью, сде­лан­ный этим летом, - мой пер­вый пей­заж».

(29)Спу­стя время Берг сидел и думал. (30)Он хотел про­сле­дить, ка­ки­ми не­уло­ви­мы­ми пу­тя­ми по­яви­лось у него ясное и ра­дост­ное чув­ство ро­ди­ны. (31)Оно зрело не­де­ля­ми, го­да­ми, де­ся­ти­ле­ти­я­ми, но по­след­ний тол­чок дал лес­ной край, осень, крики жу­рав­лей и Ваня Зотов.

- (32)Эх, Берг, су­хар­ная душа! - вспом­нил он слова бой­цов.

(33)Бойцы тогда были правы. (34)Берг знал, что те­перь он свя­зан со

своей стра­ной не толь­ко ра­з­умом, но и всем серд­цем, как ху­дож­ник, и что лю­бовь к ро­ди­не сде­ла­ла его умную, но сухую жизнь тёплой, весёлой и во сто крат более пре­крас­ной, чем рань­ше.

* Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич Па­у­стов­ский (1892-1968)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, клас­сик рус­ской ли­те­ра­ту­ры.

(1)Когда бываю в Крас­но­яр­ске, я все­гда еду в Ов­сян­ку к Вик­то­ру Пет­ро­ви­чу: прой­тись по его селу, за­гля­нуть в его домик, зайти в его биб­лио­те­ку, в его церк­вуш­ку...

(2)Вик­тор Пет­ро­вич Аста­фьев явил­ся на свет 1 мая 1924 года и, прой­дя через си­рот­ство, без­дом­ность, кровь, раны и грязь войны, через цепь не­скон­ча­е­мых битв, пе­ре­не­ся всю боль и ка­торж­ные муки пи­са­тель­ско­го труда, оста­вил нас по­ут­ру 29 но­яб­ря 2001 года.

(3)Ка­за­лось бы, жизнь де­ла­ла всё, чтобы не было у нас та­ко­го пи­са­те­ля. (4)Она изу­ве­чи­ла его дет­ство, ки­ну­ла в мя­со­руб­ку войны, до­би­ва­ла вер­нув­ше­го­ся с фрон­та сол­да­та по­сле­во­ен­ной ни­ще­той и го­ло­ду­хой, му­чи­ла со­зна­ние идео­ло­ги­че­ски­ми дог­ма­ми, кром­са­ла без­жа­лост­ным цен­зур­ным скаль­пе­лем луч­шие стро­ки. (5)Он вы­сто­ял! (6)Не сде­лал­ся ни озлоб­лен­ным обы­ва­те­лем, ни дис­си­ден­том с ку­ки­шем в кар­ма­не, ни ли­те­ра­тур­ным ба­ри­ном вроде тех, чьи имена как-то мгно­вен­но ис­чез­ли, ка­ну­ли в лету. (7)Он все­гда оста­вал­ся самим собой, не счи­та­ясь с пу­сты­ми и без­дар­ны­ми мне­ни­я­ми, с «ве­я­ни­я­ми» вре­ме­ни, с на­вя­зы­ва­е­мы­ми нор­ма­ми. (8)Аста­фьев сам по себе был и норма, и пра­ви­ло и, как до­ка­за­ло время, стал ис­тин­но на­ци­о­наль­ным пи­са­те­лем в самом вы­со­ком смыс­ле этого труд­но­го по­ня­тия. (9)Все мы, кто знал его, был в пе­ре­пис­ке с ним, дру­жил с ним, как-то при­вык­ли к тому, что есть вот такой у нас Вик­тор Пет­ро­вич − муд­рый, весёлый, рас­су­ди­тель­ный, го­ря­чий.

(10)Аста­фьев учил нас пре­жде всего сво­бо­де и сам был сво­бод­ным − и в жизни, и в твор­че­стве. (11)Помню, на одной из встреч его спро­си­ли: «Как стать сво­бод­ным че­ло­ве­ком?» (12)Вик­тор Пет­ро­вич с улыб­кой от­ве­тил: «(13)Нач­ни­те с того, что пе­ре­стань­те врать са­мо­му себе и про­ги­бать­ся перед на­чаль­ни­ком».

(14)Уста­лый, боль­ной, ис­тру­див­ший душу до дна, он каж­дое утро са­дил­ся за ра­бо­чий стол, чтобы не толь­ко успеть до­пи­сать за­ду­ман­ное (сколь­ко ещё оста­лось не­рождённых сю­же­тов и ге­ро­ев, с ко­то­ры­ми нам уже ни­ко­гда не встре­тить­ся!), но и для того, чтобы чест­но за­ра­бо­тать свой хлеб, кор­мить семью, под­ни­мать сирот-вну­ков, по­мо­гать сыну и его семье. (15)«Какая тяж­кая, сжи­га­ю­щая нас, как на огне, наша ра­бо­та!» − пишет он в одном из писем. (16)А в дру­гом пись­ме: «...даже ку­вал­да, ко­то­рой в своё время ору­до­вал в ли­тей­ном цехе, не вы­ма­ты­ва­ла так, как „лёгонь­кое“ перо пи­са­те­ля. (17)Но и, ко­неч­но же, ни одна моя ра­бо­та и не при­но­си­ла столь­ко вос­тор­га, как это ли­те­ра­тур­ное дело. (18)Когда вдруг из ни­че­го, из обык­но­вен­но­го пу­зырь­ка с чер­ни­ла­ми из­влечёшь что-то по­хо­жее на жизнь, вос­со­здашь из слов до­ро­гую себе, а ино­гда и дру­гим людям кар­тин­ку или ха­рак­тер и замрёшь, как ху­дож­ник перед по­лот­ном, поражённый этим вол­шеб­ством – ведь из ни­че­го по­лу­чи­лось! (19)Гос­по­ди! (20)Да не­уже­ли это я сде­лал?»

(21)Без­услов­но, душа Аста­фье­ва, звез­да Аста­фье­ва будет вечно све­тить на­сто­я­щим и бу­ду­щим его чи­та­те­лям. (22)И он вечно будет наш…

(по Г. К. Са­про­но­ву *)

* Ген­на­дий Кон­стан­ти­но­вич Са­про­нов (1952–2009) – жур­на­лист, из­да­тель, член Ас­со­ци­а­ции кни­го­из­да­те­лей Рос­сии.

(1)Когда бываю в Крас­но­яр­ске, я все­гда еду в Ов­сян­ку к Вик­то­ру Пет­ро­ви­чу: прой­тись по его селу, за­гля­нуть в его домик, зайти в его биб­лио­те­ку, в его церк­вуш­ку...

(2)Вик­тор Пет­ро­вич Аста­фьев явил­ся на свет 1 мая 1924 года и, прой­дя через си­рот­ство, без­дом­ность, кровь, раны и грязь войны, через цепь не­скон­ча­е­мых битв, пе­ре­не­ся всю боль и ка­торж­ные муки пи­са­тель­ско­го труда, оста­вил нас по­ут­ру 29 но­яб­ря 2001 года.

(3)Ка­за­лось бы, жизнь де­ла­ла всё, чтобы не было у нас та­ко­го пи­са­те­ля. (4)Она изу­ве­чи­ла его дет­ство, ки­ну­ла в мя­со­руб­ку войны, до­би­ва­ла вер­нув­ше­го­ся с фрон­та сол­да­та по­сле­во­ен­ной ни­ще­той и го­ло­ду­хой, му­чи­ла со­зна­ние идео­ло­ги­че­ски­ми дог­ма­ми, кром­са­ла без­жа­лост­ным цен­зур­ным скаль­пе­лем луч­шие стро­ки. (5)Он вы­сто­ял! (6)Не сде­лал­ся ни озлоб­лен­ным обы­ва­те­лем, ни дис­си­ден­том с ку­ки­шем в кар­ма­не, ни ли­те­ра­тур­ным ба­ри­ном вроде тех, чьи имена как-то мгно­вен­но ис­чез­ли, ка­ну­ли в лету. (7)Он все­гда оста­вал­ся самим собой, не счи­та­ясь с пу­сты­ми и без­дар­ны­ми мне­ни­я­ми, с «ве­я­ни­я­ми» вре­ме­ни, с на­вя­зы­ва­е­мы­ми нор­ма­ми. (8)Аста­фьев сам по себе был и норма, и пра­ви­ло и, как до­ка­за­ло время, стал ис­тин­но на­ци­о­наль­ным пи­са­те­лем в самом вы­со­ком смыс­ле этого труд­но­го по­ня­тия. (9)Все мы, кто знал его, был в пе­ре­пис­ке с ним, дру­жил с ним, как-то при­вык­ли к тому, что есть вот такой у нас Вик­тор Пет­ро­вич − муд­рый, весёлый, рас­су­ди­тель­ный, го­ря­чий.

(10)Аста­фьев учил нас пре­жде всего сво­бо­де и сам был сво­бод­ным − и в жизни, и в твор­че­стве. (11)Помню, на одной из встреч его спро­си­ли: «Как стать сво­бод­ным че­ло­ве­ком?» (12)Вик­тор Пет­ро­вич с улыб­кой от­ве­тил: «(13)Нач­ни­те с того, что пе­ре­стань­те врать са­мо­му себе и про­ги­бать­ся перед на­чаль­ни­ком».

(14)Уста­лый, боль­ной, ис­тру­див­ший душу до дна, он каж­дое утро са­дил­ся за ра­бо­чий стол, чтобы не толь­ко успеть до­пи­сать за­ду­ман­ное (сколь­ко ещё оста­лось не­рождённых сю­же­тов и ге­ро­ев, с ко­то­ры­ми нам уже ни­ко­гда не встре­тить­ся!), но и для того, чтобы чест­но за­ра­бо­тать свой хлеб, кор­мить семью, под­ни­мать сирот-вну­ков, по­мо­гать сыну и его семье. (15)«Какая тяж­кая, сжи­га­ю­щая нас, как на огне, наша ра­бо­та!» − пишет он в одном из писем. (16)А в дру­гом пись­ме: «...даже ку­вал­да, ко­то­рой в своё время ору­до­вал в ли­тей­ном цехе, не вы­ма­ты­ва­ла так, как „лёгонь­кое“ перо пи­са­те­ля. (17)Но и, ко­неч­но же, ни одна моя ра­бо­та и не при­но­си­ла столь­ко вос­тор­га, как это ли­те­ра­тур­ное дело. (18)Когда вдруг из ни­че­го, из обык­но­вен­но­го пу­зырь­ка с чер­ни­ла­ми из­влечёшь что-то по­хо­жее на жизнь, вос­со­здашь из слов до­ро­гую себе, а ино­гда и дру­гим людям кар­тин­ку или ха­рак­тер и замрёшь, как ху­дож­ник перед по­лот­ном, поражённый этим вол­шеб­ством – ведь из ни­че­го по­лу­чи­лось! (19)Гос­по­ди! (20)Да не­уже­ли это я сде­лал?»

(21)Без­услов­но, душа Аста­фье­ва, звез­да Аста­фье­ва будет вечно све­тить на­сто­я­щим и бу­ду­щим его чи­та­те­лям. (22)И он вечно будет наш…

(по Г. К. Са­про­но­ву *)

* Ген­на­дий Кон­стан­ти­но­вич Са­про­нов (1952–2009) – жур­на­лист, из­да­тель, член Ас­со­ци­а­ции кни­го­из­да­те­лей Рос­сии.

(1)Че­ло­век дол­жен из­лу­чать доб­ро­ту и жить в сфере добра. (2)Эта сфера добра в зна­чи­тель­ной сте­пе­ни создаётся им самим. (3)Она создаётся из его доб­рых дел, доб­рых чувств, доб­рых воз­дей­ствий на окру­жа­ю­щую среду, па­мя­ти на добро.

(4)Злое дело за­бы­ва­ет­ся быст­рее, чем доб­рое. (5)Может быть, это про­ис­хо­дит от­то­го, что вспо­ми­нать хо­ро­шее при­ят­нее, чем злое? (6)Ко­неч­но, при­ят­нее! (7)Но дело и в дру­гом. (8)Зло дро­бит об­ще­ство. (9)Оно «се­па­рат­но» по своей при­ро­де. (10)Добро же со­ци­аль­но в ши­ро­ком смыс­ле этого слова. (11)Оно со­еди­ня­ет, объ­еди­ня­ет, род­нит. (12)Оно вы­зы­ва­ет сим­па­тию, друж­бу, лю­бовь. (13)По­это­му злые объ­еди­не­ния не­дол­го­веч­ны. (14)Они ос­но­вы­ва­ют­ся на общ­но­сти вре­мен­ных ин­те­ре­сов.

(15)«Вол­чья стая», обозлённая, дикая, же­сто­кая, без­жа­лост­ная, оска­лив­ша­я­ся, со вздыб­лен­ной шер­стью, с на­ли­ты­ми кро­вью гла­за­ми, рано или позд­но кон­ча­ет­ся дра­кой вол­ков. (16)Объ­еди­не­ние же на почве доб­ро­го дела, доб­рых чувств, доб­ро­ты живёт даже тогда, когда за­вер­ше­но само доб­рое дело, по­слу­жив­шее при­чи­ной его со­зда­ния. (17)Доб­рое объ­еди­не­ние живёт в душах людей даже тогда, когда за­вер­ше­на и за­бы­та прак­ти­че­ская не­об­хо­ди­мость та­ко­го объ­еди­не­ния.

(18)Добро выше прак­ти­че­ской нужды! (19)По­то­му в жизни добро и, со­от­вет­ствен­но, доб­ро­та, по­жа­луй, цен­нее всего, и при этом доб­ро­та умная, це­ле­на­прав­лен­ная. (20)Умная доб­ро­та – самое цен­ное в че­ло­ве­ке, самое к нему рас­по­ла­га­ю­щее и самое в ко­неч­ном счёте вер­ное по пути к лич­но­му сча­стью. (21)Сча­стья до­сти­га­ет тот, кто стре­мит­ся сде­лать счаст­ли­вы­ми дру­гих и спо­со­бен хоть на время за­быть о своих ин­те­ре­сах, о себе. (22)Это «не­раз­мен­ный рубль».

(23)Вот тут об­ра­тим вни­ма­ние ещё на одну черту сферы добра. (24)Она плот­но свя­за­на с тра­ди­ци­я­ми род­ной куль­ту­ры, с куль­ту­рой че­ло­ве­че­ства во­об­ще, с его про­шлым и бу­ду­щим. (25)Сфера добра боль­шая. (26)Сфера добра проч­ная, не­со­кру­ши­мая, хотя и труд­нее до­сти­га­ет­ся, чем фор­ми­ру­ет­ся сфера зла. (27)Сфера добра ближе к веч­но­сти.

(28)Вот по­че­му сфера добра тре­бу­ет от каж­до­го из нас вни­ма­ния к ис­то­рии – своей и ми­ро­вой, к куль­тур­ным цен­но­стям, на­коп­лен­ным всем че­ло­ве­че­ством, к цен­но­стям гу­ма­ни­тар­ным в первую оче­редь. (29)Изоб­ра­зи­тель­ное ис­кус­ство, ли­те­ра­ту­ра, му­зы­ка, ар­хи­тек­ту­ра, гра­до­стро­и­тель­ство и при­род­ный ланд­шафт, со­здан­ный одной при­ро­дой или при­ро­дой в союзе с че­ло­ве­ком, – изу­че­ние всех этих гу­ма­ни­тар­ных цен­но­стей умно­жа­ет, укреп­ля­ет, по­вы­ша­ет нрав­ствен­ность от­дель­но­го че­ло­ве­ка и всего об­ще­ства. (30)А без нрав­ствен­но­сти, в свою оче­редь, не дей­ству­ют со­ци­аль­ные и эко­но­ми­че­ские, ис­то­ри­че­ские и любые дру­гие за­ко­ны, ко­то­рые со­зда­ют бла­го­со­сто­я­ние и са­мо­со­зна­ние че­ло­ве­че­ства.

(31)И в этом огром­ный прак­ти­че­ский ре­зуль­тат «не­прак­ти­че­ско­го» по своей при­ро­де добра.

(32)Вот по­че­му дело каж­до­го в от­дель­но­сти и всех вме­сте – при­умно­жать добро, чтить и хра­нить тра­ди­ции, знать и ува­жать род­ную ис­то­рию и ис­то­рию всего че­ло­ве­че­ства. (33)Знать это, пом­нить об этом все­гда и сле­до­вать пу­тя­ми добра и доб­ро­ты – очень и очень важно.

(по Д. С. Лихачёву*)

* Дмит­рий Сер­ге­е­вич Лихачёв (1906–1999) – со­вет­ский и рос­сий­ский фи­ло­лог, куль­ту­ро­лог, ис­кус­ство­вед, ака­де­мик РАН.

(1)Че­ло­век дол­жен из­лу­чать доб­ро­ту и жить в сфере добра. (2)Эта сфера добра в зна­чи­тель­ной сте­пе­ни создаётся им самим. (3)Она создаётся из его доб­рых дел, доб­рых чувств, доб­рых воз­дей­ствий на окру­жа­ю­щую среду, па­мя­ти на добро.

(4)Злое дело за­бы­ва­ет­ся быст­рее, чем доб­рое. (5)Может быть, это про­ис­хо­дит от­то­го, что вспо­ми­нать хо­ро­шее при­ят­нее, чем злое? (6)Ко­неч­но, при­ят­нее! (7)Но дело и в дру­гом. (8)Зло дро­бит об­ще­ство. (9)Оно «се­па­рат­но» по своей при­ро­де. (10)Добро же со­ци­аль­но в ши­ро­ком смыс­ле этого слова. (11)Оно со­еди­ня­ет, объ­еди­ня­ет, род­нит. (12)Оно вы­зы­ва­ет сим­па­тию, друж­бу, лю­бовь. (13)По­это­му злые объ­еди­не­ния не­дол­го­веч­ны. (14)Они ос­но­вы­ва­ют­ся на общ­но­сти вре­мен­ных ин­те­ре­сов.

(15)«Вол­чья стая», обозлённая, дикая, же­сто­кая, без­жа­лост­ная, оска­лив­ша­я­ся, со вздыб­лен­ной шер­стью, с на­ли­ты­ми кро­вью гла­за­ми, рано или позд­но кон­ча­ет­ся дра­кой вол­ков. (16)Объ­еди­не­ние же на почве доб­ро­го дела, доб­рых чувств, доб­ро­ты живёт даже тогда, когда за­вер­ше­но само доб­рое дело, по­слу­жив­шее при­чи­ной его со­зда­ния. (17)Доб­рое объ­еди­не­ние живёт в душах людей даже тогда, когда за­вер­ше­на и за­бы­та прак­ти­че­ская не­об­хо­ди­мость та­ко­го объ­еди­не­ния.

(18)Добро выше прак­ти­че­ской нужды! (19)По­то­му в жизни добро и, со­от­вет­ствен­но, доб­ро­та, по­жа­луй, цен­нее всего, и при этом доб­ро­та умная, це­ле­на­прав­лен­ная. (20)Умная доб­ро­та – самое цен­ное в че­ло­ве­ке, самое к нему рас­по­ла­га­ю­щее и самое в ко­неч­ном счёте вер­ное по пути к лич­но­му сча­стью. (21)Сча­стья до­сти­га­ет тот, кто стре­мит­ся сде­лать счаст­ли­вы­ми дру­гих и спо­со­бен хоть на время за­быть о своих ин­те­ре­сах, о себе. (22)Это «не­раз­мен­ный рубль».

(23)Вот тут об­ра­тим вни­ма­ние ещё на одну черту сферы добра. (24)Она плот­но свя­за­на с тра­ди­ци­я­ми род­ной куль­ту­ры, с куль­ту­рой че­ло­ве­че­ства во­об­ще, с его про­шлым и бу­ду­щим. (25)Сфера добра боль­шая. (26)Сфера добра проч­ная, не­со­кру­ши­мая, хотя и труд­нее до­сти­га­ет­ся, чем фор­ми­ру­ет­ся сфера зла. (27)Сфера добра ближе к веч­но­сти.

(28)Вот по­че­му сфера добра тре­бу­ет от каж­до­го из нас вни­ма­ния к ис­то­рии – своей и ми­ро­вой, к куль­тур­ным цен­но­стям, на­коп­лен­ным всем че­ло­ве­че­ством, к цен­но­стям гу­ма­ни­тар­ным в первую оче­редь. (29)Изоб­ра­зи­тель­ное ис­кус­ство, ли­те­ра­ту­ра, му­зы­ка, ар­хи­тек­ту­ра, гра­до­стро­и­тель­ство и при­род­ный ланд­шафт, со­здан­ный одной при­ро­дой или при­ро­дой в союзе с че­ло­ве­ком, – изу­че­ние всех этих гу­ма­ни­тар­ных цен­но­стей умно­жа­ет, укреп­ля­ет, по­вы­ша­ет нрав­ствен­ность от­дель­но­го че­ло­ве­ка и всего об­ще­ства. (30)А без нрав­ствен­но­сти, в свою оче­редь, не дей­ству­ют со­ци­аль­ные и эко­но­ми­че­ские, ис­то­ри­че­ские и любые дру­гие за­ко­ны, ко­то­рые со­зда­ют бла­го­со­сто­я­ние и са­мо­со­зна­ние че­ло­ве­че­ства.

(31)И в этом огром­ный прак­ти­че­ский ре­зуль­тат «не­прак­ти­че­ско­го» по своей при­ро­де добра.

(32)Вот по­че­му дело каж­до­го в от­дель­но­сти и всех вме­сте – при­умно­жать добро, чтить и хра­нить тра­ди­ции, знать и ува­жать род­ную ис­то­рию и ис­то­рию всего че­ло­ве­че­ства. (33)Знать это, пом­нить об этом все­гда и сле­до­вать пу­тя­ми добра и доб­ро­ты – очень и очень важно.

(по Д. С. Лихачёву*)

* Дмит­рий Сер­ге­е­вич Лихачёв (1906–1999) – со­вет­ский и рос­сий­ский фи­ло­лог, куль­ту­ро­лог, ис­кус­ство­вед, ака­де­мик РАН.

(1)Без со­мне­ния, ста­рость – это сту­пень нашей жизни, име­ю­щая, как и любая дру­гая её сту­пень, своё соб­ствен­ное лицо, соб­ствен­ную ат­мо­сфе­ру, соб­ствен­ные ра­до­сти и го­ре­сти. (2)По­верь­те: у нас, се­до­вла­сых ста­ри­ков, есть, как и у всех наших млад­ших со­бра­тьев, своя цель, при­да­ю­щая смысл на­ше­му су­ще­ство­ва­нию. (3)Быть ста­рым – такая же пре­крас­ная и не­об­хо­ди­мая за­да­ча, как быть мо­ло­дым. (4)Ста­рик, ко­то­ро­му ста­рость и се­ди­ны толь­ко не­на­вист­ны и страш­ны, такой же не­до­стой­ный пред­ста­ви­тель своей сту­пе­ни жизни, как мо­ло­дой и силь­ный, ко­то­рый не­на­ви­дит своё за­ня­тие и каж­до­днев­ный труд и ста­ра­ет­ся от них увиль­нуть.

(5)Ко­ро­че го­во­ря, чтобы в ста­ро­сти ис­пол­нить своё на­зна­че­ние и спра­вить­ся со своей за­да­чей, надо быть со­глас­ным со ста­ро­стью и со всем, что она при­но­сит с собой, надо ска­зать ей «да». (6)Без этого «да», без го­тов­но­сти от­дать­ся тому, чего тре­бу­ет от нас при­ро­да, мы те­ря­ем – стары мы или мо­ло­ды – цен­ность и смысл своих дней и об­ма­ны­ва­ем жизнь.

(7)Го­ни­мые же­ла­ни­я­ми, меч­та­ми, стра­стя­ми, мы, как боль­шин­ство людей, мча­лись через не­де­ли, ме­ся­цы, годы и де­ся­ти­ле­тия нашей жизни, бурно пе­ре­жи­вая удачи и разо­ча­ро­ва­ния, – а се­год­ня, осто­рож­но ли­стая боль­шую ил­лю­стри­ро­ван­ную книгу нашей соб­ствен­ной жизни, мы удив­ля­ем­ся тому, как пре­крас­но и слав­но уйти от этой гонки и от­дать­ся жизни со­зер­ца­тель­ной. (8)Мы де­ла­ем­ся спо­кой­нее, снис­хо­ди­тель­нее, и чем мень­ше ста­но­вит­ся наша по­треб­ность вме­ши­вать­ся и дей­ство­вать, тем боль­ше ста­но­вит­ся наша спо­соб­ность при­смат­ри­вать­ся и при­слу­ши­вать­ся к свет­лой и ясной жизни при­ро­ды и к жизни наших со­бра­тьев, на­блю­дая за её ходом без кри­ти­ки и не пе­ре­ста­вая удив­лять­ся её раз­но­об­ра­зию, ино­гда с уча­сти­ем и тихой гру­стью, ино­гда со сме­хом, чи­стой ра­до­стью, с юмо­ром.

(9)…Не­дав­но я стоял у себя в саду у ко­ст­ра, под­бра­сы­вая в него ли­стья и сухие ветки. (10)Мимо ко­лю­чей из­го­ро­ди про­хо­ди­ла какая-то ста­рая жен­щи­на, лет, на­вер­ное, вось­ми­де­ся­ти, она оста­но­ви­лась и стала на­блю­дать за мной. (11)Я по­здо­ро­вал­ся с ней, тогда она за­сме­я­лась и ска­за­ла: «(12)Пра­виль­но сде­ла­ли, что раз­ве­ли костёр. (13)В нашем воз­расте надо при­но­рав­ли­вать­ся к аду». (14)Так был задан тон раз­го­во­ру, в ко­то­ром мы жа­ло­ва­лись друг другу на вся­че­ские бо­ляч­ки и беды, но каж­дый раз шут­ли­во. (15)А в конце бе­се­ды мы при­зна­лись, что при всём при том мы ещё не так уж страш­но стары.

(16)Когда со­всем мо­ло­дые люди с пре­вос­ход­ством их силы и на­ив­но­сти сме­ют­ся у нас за спи­ной, на­хо­дя смеш­ны­ми нашу тяжёлую по­ход­ку и наши жи­ли­стые шеи, мы вспо­ми­на­ем, как, об­ла­дая такой же силой и такой же на­ив­но­стью, сме­я­лись когда-то и мы. (17)Толь­ко те­перь мы вовсе не ка­жем­ся себе по­беждёнными и по­би­ты­ми, а ра­ду­ем­ся тому, что пе­ре­рос­ли эту сту­пень жизни и стали не­мно­го умней и тер­пи­мей. (18)Чего и вам же­ла­ем.

(по по Г. Гессе*)

* Гер­ман Гессе (1877–1962) – не­мец­кий пи­са­тель и ху­дож­ник, ла­у­ре­ат Но­бе­лев­ской пре­мии.

(1)Без со­мне­ния, ста­рость – это сту­пень нашей жизни, име­ю­щая, как и любая дру­гая её сту­пень, своё соб­ствен­ное лицо, соб­ствен­ную ат­мо­сфе­ру, соб­ствен­ные ра­до­сти и го­ре­сти. (2)По­верь­те: у нас, се­до­вла­сых ста­ри­ков, есть, как и у всех наших млад­ших со­бра­тьев, своя цель, при­да­ю­щая смысл на­ше­му су­ще­ство­ва­нию. (3)Быть ста­рым – такая же пре­крас­ная и не­об­хо­ди­мая за­да­ча, как быть мо­ло­дым. (4)Ста­рик, ко­то­ро­му ста­рость и се­ди­ны толь­ко не­на­вист­ны и страш­ны, такой же не­до­стой­ный пред­ста­ви­тель своей сту­пе­ни жизни, как мо­ло­дой и силь­ный, ко­то­рый не­на­ви­дит своё за­ня­тие и каж­до­днев­ный труд и ста­ра­ет­ся от них увиль­нуть.

(5)Ко­ро­че го­во­ря, чтобы в ста­ро­сти ис­пол­нить своё на­зна­че­ние и спра­вить­ся со своей за­да­чей, надо быть со­глас­ным со ста­ро­стью и со всем, что она при­но­сит с собой, надо ска­зать ей «да». (6)Без этого «да», без го­тов­но­сти от­дать­ся тому, чего тре­бу­ет от нас при­ро­да, мы те­ря­ем – стары мы или мо­ло­ды – цен­ность и смысл своих дней и об­ма­ны­ва­ем жизнь.

(7)Го­ни­мые же­ла­ни­я­ми, меч­та­ми, стра­стя­ми, мы, как боль­шин­ство людей, мча­лись через не­де­ли, ме­ся­цы, годы и де­ся­ти­ле­тия нашей жизни, бурно пе­ре­жи­вая удачи и разо­ча­ро­ва­ния, – а се­год­ня, осто­рож­но ли­стая боль­шую ил­лю­стри­ро­ван­ную книгу нашей соб­ствен­ной жизни, мы удив­ля­ем­ся тому, как пре­крас­но и слав­но уйти от этой гонки и от­дать­ся жизни со­зер­ца­тель­ной. (8)Мы де­ла­ем­ся спо­кой­нее, снис­хо­ди­тель­нее, и чем мень­ше ста­но­вит­ся наша по­треб­ность вме­ши­вать­ся и дей­ство­вать, тем боль­ше ста­но­вит­ся наша спо­соб­ность при­смат­ри­вать­ся и при­слу­ши­вать­ся к свет­лой и ясной жизни при­ро­ды и к жизни наших со­бра­тьев, на­блю­дая за её ходом без кри­ти­ки и не пе­ре­ста­вая удив­лять­ся её раз­но­об­ра­зию, ино­гда с уча­сти­ем и тихой гру­стью, ино­гда со сме­хом, чи­стой ра­до­стью, с юмо­ром.

(9)…Не­дав­но я стоял у себя в саду у ко­ст­ра, под­бра­сы­вая в него ли­стья и сухие ветки. (10)Мимо ко­лю­чей из­го­ро­ди про­хо­ди­ла какая-то ста­рая жен­щи­на, лет, на­вер­ное, вось­ми­де­ся­ти, она оста­но­ви­лась и стала на­блю­дать за мной. (11)Я по­здо­ро­вал­ся с ней, тогда она за­сме­я­лась и ска­за­ла: «(12)Пра­виль­но сде­ла­ли, что раз­ве­ли костёр. (13)В нашем воз­расте надо при­но­рав­ли­вать­ся к аду». (14)Так был задан тон раз­го­во­ру, в ко­то­ром мы жа­ло­ва­лись друг другу на вся­че­ские бо­ляч­ки и беды, но каж­дый раз шут­ли­во. (15)А в конце бе­се­ды мы при­зна­лись, что при всём при том мы ещё не так уж страш­но стары.

(16)Когда со­всем мо­ло­дые люди с пре­вос­ход­ством их силы и на­ив­но­сти сме­ют­ся у нас за спи­ной, на­хо­дя смеш­ны­ми нашу тяжёлую по­ход­ку и наши жи­ли­стые шеи, мы вспо­ми­на­ем, как, об­ла­дая такой же силой и такой же на­ив­но­стью, сме­я­лись когда-то и мы. (17)Толь­ко те­перь мы вовсе не ка­жем­ся себе по­беждёнными и по­би­ты­ми, а ра­ду­ем­ся тому, что пе­ре­рос­ли эту сту­пень жизни и стали не­мно­го умней и тер­пи­мей. (18)Чего и вам же­ла­ем.

(по по Г. Гессе*)

* Гер­ман Гессе (1877–1962) – не­мец­кий пи­са­тель и ху­дож­ник, ла­у­ре­ат Но­бе­лев­ской пре­мии.

(1)Когда при Берге про­из­но­си­ли слово «Ро­ди­на», он усме­хал­ся. (2)Он не по­ни­мал, что это зна­чит. (3)Ро­ди­на, земля отцов, стра­на, где он ро­дил­ся, – не так важно, где че­ло­век по­явил­ся на свет. (4)Земля отцов! (5)Берг не чув­ство­вал ни­ка­кой при­вя­зан­но­сти ни к сво­е­му дет­ству, ни к ма­лень­ко­му го­род­ку, где он ро­дил­ся.

– (6)Эх, Берг, су­хар­ная душа! – с тяжёлым уко­ром го­во­ри­ли ему дру­зья.

– (7)Какой из тебя ху­дож­ник, когда ты землю род­ную не лю­бишь, чудак!

(8)Может быть, по­это­му Бергу и не уда­ва­лись пей­за­жи. (9)Он пред­по­чи­тал порт­рет, пла­кат. (10)Он ста­рал­ся найти стиль сво­е­го вре­ме­ни, но эти по­пыт­ки были полны не­удач и не­яс­но­стей.

(11)Од­на­ж­ды Берг по­лу­чил пись­мо от ху­дож­ни­ка Яр­це­ва. (12)Он звал его при­е­хать в му­ром­ские леса, где про­во­дил лето.

(13)Ав­густ стоял жар­кий и без­вет­рен­ный. (14)Ярцев жил да­ле­ко от без­люд­ной стан­ции, в лесу, на бе­ре­гу глу­бо­ко­го озера с чёрной водой. (15)Он сни­мал избу у лес­ни­ка. (16)Вёз Берга на озеро сын лес­ни­ка Ваня Зотов, су­ту­лый и за­стен­чи­вый маль­чик. (17)На озере Берг про­жил около ме­ся­ца. (18)Он не со­би­рал­ся ра­бо­тать и не взял с собой мас­ля­ных кра­сок. (19)Он привёз толь­ко ма­лень­кую ко­роб­ку с ак­ва­ре­лью.

(20)Целые дни он лежал на по­ля­нах и с лю­бо­пыт­ством рас­смат­ри­вал цветы и травы. (21)Берг со­би­рал ягоды ши­пов­ни­ка и па­ху­чий мож­же­вель­ник, тща­тель­но рас­смат­ри­вал осен­ние ли­стья. (22)На за­ка­тах жу­рав­ли­ные стаи с кур­лы­ка­ньем ле­те­ли над озе­ром на юг. (23)Берг впер­вые по­чув­ство­вал глу­пую обиду: жу­рав­ли по­ка­за­лись ему пре­да­те­ля­ми. (24)Они бро­са­ли без со­жа­ле­ния этот пу­стын­ный, лес­ной и тор­же­ствен­ный край, пол­ный безы­мян­ных озёр и не­про­лаз­ных за­ро­с­лей.

(25)В сен­тяб­ре пошли дожди. (26)Ярцев со­брал­ся уез­жать. (27)Берг рас­сер­дил­ся. (28)Как можно было уез­жать в раз­гар этой не­обык­но­вен­ной осени? (29)Отъ­езд Яр­це­ва Берг ощу­тил те­перь так же, как когда-то отлёт жу­рав­лей, – это была из­ме­на. (30)Чему? (31)На этот во­прос Берг вряд ли мог от­ве­тить. (32)Из­ме­на лесам, озёрам, осени, на­ко­нец, тёплому небу, мо­ро­сив­ше­му ча­стым дождём.

– (33)Я оста­юсь, – ска­зал Берг резко. – (34)Я хочу на­пи­сать эту осень. (35)Ярцев уехал. (36)На сле­ду­ю­щий день Берг проснул­ся от солн­ца. (37)Лёгкие тени вет­вей дро­жа­ли на чи­стом полу, а за две­рью раз­ли­лась тихая си­не­ва. (38)Слово «си­я­ние» Берг встре­чал толь­ко в кни­гах по­этов, счи­тал его па­фос­ным и лишённым яс­но­го смыс­ла. (39)Но те­перь он понял, как точно это слово пе­ре­даёт тот осо­бый свет, какой ис­хо­дит от сен­тябрь­ско­го неба и солн­ца.

(40)Берг взял крас­ки, бу­ма­гу и пошёл на озеро. (41)Он то­ро­пил­ся. (42)Он хотел всю силу кра­сок, всё уме­ние своих рук и зор­ко­го глаза, всё то, что дро­жа­ло где-то на серд­це, от­дать этой бу­ма­ге, чтобы хоть в сотой доле изоб­ра­зить ве­ли­ко­ле­пие этих лесов, уми­ра­ю­щих ве­ли­ча­во и про­сто. (43)Берг ра­бо­тал как одер­жи­мый. (44)Никто его ни­ко­гда таким не видел!

(45)Вер­нув­шись в город, Берг об­на­ру­жил из­ве­ще­ние о вы­став­ке. (46)Его про­си­ли со­об­щить, сколь­ко своих вещей он вы­ста­вит. (47)Берг сел к столу и быст­ро на­пи­сал: «Вы­став­ляю толь­ко один этюд ак­ва­ре­лью, сде­лан­ный мною этим летом, – мой пер­вый пей­заж».

(48)Была пол­ночь. (49)Мох­на­тый снег падал сна­ру­жи на под­окон­ник. (50)В со­сед­ней квар­ти­ре кто-то играл на рояле со­на­ту Грига. (51)Берг хотел про­сле­дить, ка­ки­ми не­уло­ви­мы­ми пу­тя­ми по­яви­лось у него ясное и ра­дост­ное чув­ство Ро­ди­ны. (52)Оно зрело го­да­ми, но по­след­ний тол­чок дали лес­ной край, осень, крики жу­рав­лей... (53)По­че­му? (54)Берг никак не мог найти от­ве­та, хотя и знал, что это было так.

(55)Берг знал, что те­перь он свя­зан со своей стра­ной не толь­ко ра­з­умом, но и всем серд­цем, как ху­дож­ник, и что лю­бовь к Ро­ди­не сде­ла­ла его умную, но сухую жизнь тёплой, весёлой. (56)Во сто крат более пре­крас­ной, чем рань­ше.

(по К. Г. Па­у­стов­ско­му*)

* Кон­стан­тин Ге­ор­ги­е­вич Па­у­стов­ский (1892–1968) – из­вест­ный рус­ский пи­са­тель, клас­сик оте­че­ствен­ной ли­те­ра­ту­ры.

(1)Да­вай­те, до­ро­гой чи­та­тель, за­ду­ма­ем­ся о том, яв­ля­ет­ся ли сказ­ка чем-то далёким от нас и на­сколь­ко она нужна нам. (2)Мы со­вер­ша­ем некое па­лом­ни­че­ство в вол­шеб­ные, во­жде­лен­ные и пре­крас­ные края, читая или слу­шая сказ­ки. (3)Что же при­но­сят люди из этих краев? (4)Что влечёт их туда? (5)О чём спра­ши­ва­ет че­ло­век сказ­ку и что имен­но она от­ве­ча­ет ему? (6)Че­ло­век все­гда спра­ши­вал сказ­ку о том, о чём все­гда и все люди, из века в век, будут спра­ши­вать, о том, что всем нам важно и не­об­хо­ди­мо. (7)В первую оче­редь, о сча­стье. (8)Само ли оно в жизни при­хо­дит или его надо до­бы­вать? (9)Не­уже­ли не­пре­мен­но нужны труды, ис­пы­та­ния, опас­но­сти и по­дви­ги? (10)В чём же сча­стье че­ло­ве­ка? (11)В бо­гат­стве ли? (12)Или, может быть, в доб­ро­те и право­те?

(13)Что такое судь­ба? (14)Не­уже­ли её нель­зя одо­леть и че­ло­ве­ку остаётся по­кор­но си­деть и ждать у моря по­го­ды? (15)И сказ­ка щедро под­ска­зы­ва­ет, как быть че­ло­ве­ку на рас­пу­тье жиз­нен­ных дорог и в глу­би­не жиз­нен­но­го леса, в беде и в не­сча­стье.

(16)Что важ­нее – внеш­няя обо­лоч­ка или не­зри­мая кра­со­та? (17)Как рас­по­знать, как учу­ять пре­крас­ную душу у стра­ши­ли­ща и урод­ли­вую душу у кра­са­ви­цы?

(18)И на­ко­нец, прав­да ли, что воз­мож­но толь­ко воз­мож­ное, а не­воз­мож­ное и в самом деле не­воз­мож­но? (19)Не та­ят­ся ли в вещах и душах, окру­жа­ю­щих нас, такие воз­мож­но­сти, о ко­то­рых не вся­кий и го­во­рить ре­ша­ет­ся?

(20)Вот о чём спра­ши­ва­ет че­ло­век, и осо­бен­но рус­ский че­ло­век, свою сказ­ку. (21)И сказ­ка от­ве­ча­ет не о том, чего нет и не бы­ва­ет, а о том, что те­перь есть и все­гда будет. (22)Ведь сказ­ка – это ответ всё ис­пы­тав­шей древ­но­сти на во­про­сы всту­па­ю­щей в мир дет­ской души. (23)Здесь муд­рая древ­ность бла­го­слов­ля­ет рус­ское мла­ден­че­ство на ещё не ис­пы­тан­ную им труд­ную жизнь, со­зер­цая из глу­би­ны сво­е­го на­ци­о­наль­но­го опыта труд­но­сти жиз­нен­но­го пути.

(24)Все люди де­лят­ся на людей, жи­ву­щих со сказ­кой, и людей, жи­ву­щих без сказ­ки. (25)И люди, жи­ву­щие со сказ­кой, имеют дар и сча­стье… во­про­шать свой народ о пер­вой и по­след­ней жиз­нен­ной муд­ро­сти и с от­кры­той душой вни­мать от­ве­там его пер­во­на­чаль­ной, до­и­сто­ри­че­ской фи­ло­со­фии. (26)Такие люди живут как бы в ладу со своею на­ци­о­наль­ною сказ­кою. (27)И благо нам, если мы со­хра­ня­ем в душе веч­но­го ребёнка, то есть умеем и спра­ши­вать, и вы­слу­ши­вать голос нашей сказ­ки.

(по И.А. Ильи­ну*)

*Иван Алек­сан­дро­вич Ильин (1883–1954) – рус­ский фи­ло­соф, пи­са­тель и пуб­ли­цист.

(1)Да­вай­те, до­ро­гой чи­та­тель, за­ду­ма­ем­ся о том, яв­ля­ет­ся ли сказ­ка чем-то далёким от нас и на­сколь­ко она нужна нам. (2)Мы со­вер­ша­ем некое па­лом­ни­че­ство в вол­шеб­ные, во­жде­лен­ные и пре­крас­ные края, читая или слу­шая сказ­ки. (3)Что же при­но­сят люди из этих краев? (4)Что влечёт их туда? (5)О чём спра­ши­ва­ет че­ло­век сказ­ку и что имен­но она от­ве­ча­ет ему? (6)Че­ло­век все­гда спра­ши­вал сказ­ку о том, о чём все­гда и все люди, из века в век, будут спра­ши­вать, о том, что всем нам важно и не­об­хо­ди­мо. (7)В первую оче­редь, о сча­стье. (8)Само ли оно в жизни при­хо­дит или его надо до­бы­вать? (9)Не­уже­ли не­пре­мен­но нужны труды, ис­пы­та­ния, опас­но­сти и по­дви­ги? (10)В чём же сча­стье че­ло­ве­ка? (11)В бо­гат­стве ли? (12)Или, может быть, в доб­ро­те и право­те?

(13)Что такое судь­ба? (14)Не­уже­ли её нель­зя одо­леть и че­ло­ве­ку остаётся по­кор­но си­деть и ждать у моря по­го­ды? (15)И сказ­ка щедро под­ска­зы­ва­ет, как быть че­ло­ве­ку на рас­пу­тье жиз­нен­ных дорог и в глу­би­не жиз­нен­но­го леса, в беде и в не­сча­стье.

(16)Что важ­нее – внеш­няя обо­лоч­ка или не­зри­мая кра­со­та? (17)Как рас­по­знать, как учу­ять пре­крас­ную душу у стра­ши­ли­ща и урод­ли­вую душу у кра­са­ви­цы?

(18)И на­ко­нец, прав­да ли, что воз­мож­но толь­ко воз­мож­ное, а не­воз­мож­ное и в самом деле не­воз­мож­но? (19)Не та­ят­ся ли в вещах и душах, окру­жа­ю­щих нас, такие воз­мож­но­сти, о ко­то­рых не вся­кий и го­во­рить ре­ша­ет­ся?

(20)Вот о чём спра­ши­ва­ет че­ло­век, и осо­бен­но рус­ский че­ло­век, свою сказ­ку. (21)И сказ­ка от­ве­ча­ет не о том, чего нет и не бы­ва­ет, а о том, что те­перь есть и все­гда будет. (22)Ведь сказ­ка – это ответ всё ис­пы­тав­шей древ­но­сти на во­про­сы всту­па­ю­щей в мир дет­ской души. (23)Здесь муд­рая древ­ность бла­го­слов­ля­ет рус­ское мла­ден­че­ство на ещё не ис­пы­тан­ную им труд­ную жизнь, со­зер­цая из глу­би­ны сво­е­го на­ци­о­наль­но­го опыта труд­но­сти жиз­нен­но­го пути.

(24)Все люди де­лят­ся на людей, жи­ву­щих со сказ­кой, и людей, жи­ву­щих без сказ­ки. (25)И люди, жи­ву­щие со сказ­кой, имеют дар и сча­стье… во­про­шать свой народ о пер­вой и по­след­ней жиз­нен­ной муд­ро­сти и с от­кры­той душой вни­мать от­ве­там его пер­во­на­чаль­ной, до­и­сто­ри­че­ской фи­ло­со­фии. (26)Такие люди живут как бы в ладу со своею на­ци­о­наль­ною сказ­кою. (27)И благо нам, если мы со­хра­ня­ем в душе веч­но­го ребёнка, то есть умеем и спра­ши­вать, и вы­слу­ши­вать голос нашей сказ­ки.

(по И.А. Ильи­ну*)

*Иван Алек­сан­дро­вич Ильин (1883–1954) – рус­ский фи­ло­соф, пи­са­тель и пуб­ли­цист.

(1)Од­на­ж­ды Ар­хи­мед сел в ванну и вдруг по­чув­ство­вал, будто стал легче. (2)Он и рань­ше са­дил­ся в ванну, и мно­гие до него де­ла­ли то же самое. (3)Но до этого ис­то­ри­че­ско­го слу­чая ни­ко­му и в го­ло­ву не при­хо­ди­ло, что тело, по­гружённое в жид­кость, те­ря­ет в своём весе столь­ко, сколь­ко весит вы­тес­нен­ная телом жид­кость. (4)Ар­хи­мед уди­вил­ся. (5)Когда он уди­вил­ся  — он за­ду­мал­ся. (6)А когда он за­ду­мал­ся – он от­крыл ве­ли­кую тайну при­ро­ды.

(7)Может быть, всё это про­ис­хо­ди­ло и не так. (8)Но факт остаётся фак­том: закон Ар­хи­ме­да су­ще­ству­ет, и те, кто по­лу­ча­ет «двой­ки» за не­зна­ние его, могут это под­твер­дить.

(9)Мне ка­жет­ся, что все от­кры­тия про­ис­хо­дят от­то­го, что люди не­рав­но­душ­ны. (10)Что они умеют удив­лять­ся.

(11)Ска­жем, сидел себе Нью­тон в саду. (12)Смот­рит  — упало яб­ло­ко. (13)Ну, упало и упало. (14)По­ды­ми и съешь. (15)Ни­ко­го не удив­ля­ло это ни­ко­гда. (16)А Нью­тон уди­вил­ся: «По­че­му это оно упало?» (17)Уди­вил­ся, за­ду­мал­ся и от­крыл закон все­мир­но­го тя­го­те­ния.

(18)Ко­неч­но, всё это го­раз­до слож­нее. (19)Всё это тре­бо­ва­ло огром­но­го труда, огром­ных зна­ний. (20)Я рас­ска­зы­ваю об этом так не­слож­но по­то­му, что это, на­вер­но, тебе из­вест­но. (21)И потом я хочу ска­зать, что, если ты не уме­ешь удив­лять­ся, если ты рав­но­ду­шен, скуч­но тебе будет жить на свете.

(22)Если бы люди не умели удив­лять­ся, я прямо не знаю, что с ними было бы. (23)Они ни­че­го бы не при­ду­ма­ли и ни­че­го бы не от­кры­ли. (24)Они не умели бы вы­ра­щи­вать хлеб, ле­тать в кос­мос. (25)И, кроме того, они не умели бы со­зда­вать му­зы­ку, со­чи­нять стихи, ри­со­вать кар­ти­ны.

(26)Вот идёт в лесу че­ло­век. (27)Слы­шит: поют птицы. (28)Ну, поют и поют, эка не­ви­даль! (29)А иной уди­вит­ся: очень не­обык­но­вен­но и слад­ко поют. (30)И за­ду­ма­ет­ся...

(31)А дру­гой че­ло­век уди­вит­ся крас­кам и цве­там при­ро­ды. (32)И начнёт сам про­бо­вать со­че­тать эти крас­ки. (33)По­лу­ча­ет­ся кар­ти­на.

(34)Тре­тий, слу­шая че­ло­ве­че­скую речь, вни­кая в раз­го­во­ры людей, вдруг уди­вит­ся, как увле­ка­тель­но и точно или, на­о­бо­рот, нудно и не­вер­но люди из­ла­га­ют свои мысли. (35)И сам на­чи­на­ет ду­мать над сло­ва­ми, про­бо­вать их в раз­ных со­че­та­ни­ях, стро­ить из них пред­ло­же­ния, при­ме­рять к дей­стви­тель­но­сти, ис­кать самые точ­ные и нуж­ные слова.

(36)Ко­неч­но, есть люди, ко­то­рых ничто не удив­ля­ет. (37)Они смот­рят на мир как-то од­но­бо­ко: чего бы по­ку­шать в этом мире или чего бы при­сво­ить? (38)У них явные рас­хож­де­ния с Нью­то­ном. (39)Они бы это яб­ло­ко про­сто сже­ва­ли без вся­ко­го все­мир­но­го тя­го­те­ния. (40)Они берут вол­шеб­ный ковёр-самолёт и при­би­ва­ют его на стен­ку, чтоб не летал. (41)Они цве­та­ми ко­ро­ву на­кор­мят, птицу и перья ощип­лют, а что ка­са­ет­ся слов, так они ни разу не об­ра­тят вни­ма­ния на то, о чём бол­та­ют.

(42)Очень скуч­ные люди. (43)Прямо жалко их и даже как-то стыд­но за них.

(44)А ты по­про­буй уди­вить­ся. (45)Всё в этом мире не­про­сто. (46)Всё на­хо­дит­ся во вза­и­мо­свя­зи. (47)По­это­му су­ще­ству­ют пре­крас­ные вещи и пре­крас­ные сказ­ки. (48)По­это­му су­ще­ству­ют мечты и ре­аль­ность.

(49)По­это­му су­ще­ству­ют друж­ба и борь­ба. (50)И на­сто­я­щая му­зы­ка, и на­сто­я­щая жи­во­пись, и на­сто­я­щие стихи.

(51)И по­это­му люди бы­ва­ют счаст­ли­вы.

(52)Жизнь уди­ви­тель­на. (53)И люди тоже уди­ви­тель­ны. (54)И каж­дый, если бы за­хо­тел, мог бы уви­деть и узнать в ты­ся­чу раз боль­ше, чем знает и видит.

(по Л.И. Ли­хо­де­е­ву*)

* Лео­нид Из­ра­и­ле­вич Ли­хо­де­ев (1921–1994) – рус­ский пи­са­тель, автор очер­ков, фе­лье­то­нов, ро­ма­на-эпо­пеи «Се­мей­ный ка­лен­дарь, или Жизнь от конца до на­ча­ла».

(1)Од­на­ж­ды Ар­хи­мед сел в ванну и вдруг по­чув­ство­вал, будто стал легче. (2)Он и рань­ше са­дил­ся в ванну, и мно­гие до него де­ла­ли то же самое. (3)Но до этого ис­то­ри­че­ско­го слу­чая ни­ко­му и в го­ло­ву не при­хо­ди­ло, что тело, по­гружённое в жид­кость, те­ря­ет в своём весе столь­ко, сколь­ко весит вы­тес­нен­ная телом жид­кость. (4)Ар­хи­мед уди­вил­ся. (5)Когда он уди­вил­ся  — он за­ду­мал­ся. (6)А когда он за­ду­мал­ся – он от­крыл ве­ли­кую тайну при­ро­ды.

(7)Может быть, всё это про­ис­хо­ди­ло и не так. (8)Но факт остаётся фак­том: закон Ар­хи­ме­да су­ще­ству­ет, и те, кто по­лу­ча­ет «двой­ки» за не­зна­ние его, могут это под­твер­дить.

(9)Мне ка­жет­ся, что все от­кры­тия про­ис­хо­дят от­то­го, что люди не­рав­но­душ­ны. (10)Что они умеют удив­лять­ся.

(11)Ска­жем, сидел себе Нью­тон в саду. (12)Смот­рит  — упало яб­ло­ко. (13)Ну, упало и упало. (14)По­ды­ми и съешь. (15)Ни­ко­го не удив­ля­ло это ни­ко­гда. (16)А Нью­тон уди­вил­ся: «По­че­му это оно упало?» (17)Уди­вил­ся, за­ду­мал­ся и от­крыл закон все­мир­но­го тя­го­те­ния.

(18)Ко­неч­но, всё это го­раз­до слож­нее. (19)Всё это тре­бо­ва­ло огром­но­го труда, огром­ных зна­ний. (20)Я рас­ска­зы­ваю об этом так не­слож­но по­то­му, что это, на­вер­но, тебе из­вест­но. (21)И потом я хочу ска­зать, что, если ты не уме­ешь удив­лять­ся, если ты рав­но­ду­шен, скуч­но тебе будет жить на свете.

(22)Если бы люди не умели удив­лять­ся, я прямо не знаю, что с ними было бы. (23)Они ни­че­го бы не при­ду­ма­ли и ни­че­го бы не от­кры­ли. (24)Они не умели бы вы­ра­щи­вать хлеб, ле­тать в кос­мос. (25)И, кроме того, они не умели бы со­зда­вать му­зы­ку, со­чи­нять стихи, ри­со­вать кар­ти­ны.

(26)Вот идёт в лесу че­ло­век. (27)Слы­шит: поют птицы. (28)Ну, поют и поют, эка не­ви­даль! (29)А иной уди­вит­ся: очень не­обык­но­вен­но и слад­ко поют. (30)И за­ду­ма­ет­ся...

(31)А дру­гой че­ло­век уди­вит­ся крас­кам и цве­там при­ро­ды. (32)И начнёт сам про­бо­вать со­че­тать эти крас­ки. (33)По­лу­ча­ет­ся кар­ти­на.

(34)Тре­тий, слу­шая че­ло­ве­че­скую речь, вни­кая в раз­го­во­ры людей, вдруг уди­вит­ся, как увле­ка­тель­но и точно или, на­о­бо­рот, нудно и не­вер­но люди из­ла­га­ют свои мысли. (35)И сам на­чи­на­ет ду­мать над сло­ва­ми, про­бо­вать их в раз­ных со­че­та­ни­ях, стро­ить из них пред­ло­же­ния, при­ме­рять к дей­стви­тель­но­сти, ис­кать самые точ­ные и нуж­ные слова.

(36)Ко­неч­но, есть люди, ко­то­рых ничто не удив­ля­ет. (37)Они смот­рят на мир как-то од­но­бо­ко: чего бы по­ку­шать в этом мире или чего бы при­сво­ить? (38)У них явные рас­хож­де­ния с Нью­то­ном. (39)Они бы это яб­ло­ко про­сто сже­ва­ли без вся­ко­го все­мир­но­го тя­го­те­ния. (40)Они берут вол­шеб­ный ковёр-самолёт и при­би­ва­ют его на стен­ку, чтоб не летал. (41)Они цве­та­ми ко­ро­ву на­кор­мят, птицу и перья ощип­лют, а что ка­са­ет­ся слов, так они ни разу не об­ра­тят вни­ма­ния на то, о чём бол­та­ют.

(42)Очень скуч­ные люди. (43)Прямо жалко их и даже как-то стыд­но за них.

(44)А ты по­про­буй уди­вить­ся. (45)Всё в этом мире не­про­сто. (46)Всё на­хо­дит­ся во вза­и­мо­свя­зи. (47)По­это­му су­ще­ству­ют пре­крас­ные вещи и пре­крас­ные сказ­ки. (48)По­это­му су­ще­ству­ют мечты и ре­аль­ность.

(49)По­это­му су­ще­ству­ют друж­ба и борь­ба. (50)И на­сто­я­щая му­зы­ка, и на­сто­я­щая жи­во­пись, и на­сто­я­щие стихи.

(51)И по­это­му люди бы­ва­ют счаст­ли­вы.

(52)Жизнь уди­ви­тель­на. (53)И люди тоже уди­ви­тель­ны. (54)И каж­дый, если бы за­хо­тел, мог бы уви­деть и узнать в ты­ся­чу раз боль­ше, чем знает и видит.

(по Л.И. Ли­хо­де­е­ву*)

* Лео­нид Из­ра­и­ле­вич Ли­хо­де­ев (1921–1994) – рус­ский пи­са­тель, автор очер­ков, фе­лье­то­нов, ро­ма­на-эпо­пеи «Се­мей­ный ка­лен­дарь, или Жизнь от конца до на­ча­ла».

(1)Небо за­во­лок­ло злыми ту­ча­ми, дождь пе­чаль­но ко­ло­тил в стёкла и на­го­нял на душу тоску. (2)В за­дум­чи­вой позе, с расстёгну­тым жи­ле­том и за­ло­жив руки в кар­ма­ны, стоял у окна и смот­рел на хму­рую улицу хо­зя­ин го­род­ско­го лом­бар­да По­ли­карп Семёнович Иудин.

(3)«Ну что такое наша жизнь?  — рас­суж­дал он в уни­сон с пла­чу­щим небом.  — (4)Что она такое? (5)Книга какая-то с мас­сой стра­ниц, на ко­то­рых на­пи­са­но боль­ше стра­да­ний и горя, чем ра­до­стей… (6)На что она нам дана? (7)Ведь не для пе­ча­лей же Бог, бла­гой и все­мо­гу­щий, со­здал мир! (8)А вы­хо­дит на­о­бо­рот. (9)Слёз боль­ше, чем смеха…»

(10)Иудин вынул пра­вую руку из кар­ма­на и по­че­сал за­ты­лок.

(11)«Н-да,  — про­дол­жал он за­дум­чи­во,  — в плане у ми­ро­зда­ния, оче­вид­но, не было ни­ще­ты, про­даж­но­сти и по­зо­ра, а на деле они есть. (12)Их со­зда­ло само че­ло­ве­че­ство. (13)Оно само по­ро­ди­ло этот бич. (14)А для чего, спра­ши­ва­ет­ся, для чего?»

(15)Он вынул левую руку и скорб­но провёл ею по лицу.

(16)«А ведь как легко можно было бы по­мочь люд­ско­му горю: сто­и­ло бы толь­ко паль­цем ше­вель­нуть. (17)Вот, на­при­мер, идёт бо­га­тая по­хо­рон­ная про­цес­сия. (18)Ше­стер­ня ло­ша­дей в чёрных по­по­нах везёт пыш­ный гроб, а сзади едет чуть ли не на вер­сту ве­ре­ни­ца карет. (19)Фа­кель­щи­ки важно вы­сту­па­ют с фо­на­ря­ми. (20)На ло­ша­дях бол­та­ют­ся кар­тон­ные гербы: хо­ро­нят важ­ное лицо, долж­но быть, са­нов­ник умер. (21)А сде­лал ли он во всю жизнь хоть одно доб­рое дело? (22)При­грел ли бед­ня­ка? (23)Ко­неч­но, нет… ми­шу­ра!»

— (24)Что вам, Семён Ива­ныч?

— (25)Да вот за­труд­ня­юсь оце­нить ко­стюм. (26)По-моему, боль­ше шести руб­лей под него дать нель­зя. (27)А она про­сит семь; го­во­рит, де­тиш­ки боль­ны, ле­чить надо.

— (28)И шесть руб­лей будет мно­го­ва­то. (29)Боль­ше пяти не да­вай­те, иначе мы так про­го­рим. (30)Толь­ко вы уж осмот­ри­тесь хо­ро­шень­ко, нет ли дыр и не оста­лись ли где пятна…

(31)«Нда-с, так вот  — жизнь, ко­то­рая за­став­ля­ет за­ду­мать­ся о при­ро­де че­ло­ве­ка. (32)За бо­га­тым ка­та­фал­ком тя­нет­ся под­во­да, на ко­то­рую взва­ли­ли сос­но­вый гроб. (33)Сзади неё плетётся, шлёпая по грязи, толь­ко одна ста­ру­шон­ка. (34)Эта ста­руш­ка, быть может, укла­ды­ва­ет в мо­ги­лу сына-кор­миль­ца… (35)А спро­сить-ка, даст ли ей хоть ко­пей­ку вот та дама, ко­то­рая сидит в ка­ре­те? (36)Ко­неч­но, не даст, хотя, может, вы­ра­зит свои со­бо­лез­но­ва­ния… »

—(37)Что там ещё?

— (38)Шубку ста­ру­ха при­нес­ла… сколь­ко дать?

— (39)Мех за­ячий… (40)Ни­че­го, креп­ка, руб­лей пять стоит. (41)Дайте три рубля, и про­цен­ты, ра­зу­ме­ет­ся, вперёд… (42)«Где же, в самом деле, люди, где их серд­ца? (43)Бед­ня­ки гиб­нут, а бо­га­чам и дела нет…»

(44)Иудин при­жал лоб к хо­лод­но­му стек­лу и за­ду­мал­ся. (45)На гла­зах его вы­сту­пи­ли слёзы – круп­ные, бле­стя­щие, кро­ко­ди­ло­вы слёзы.

(по А.П. Че­хо­ву*)

*Алек­сандр Пав­ло­вич Чехов (1855–1913) – рус­ский пи­са­тель, про­за­ик, пуб­ли­цист, стар­ший брат Ан­то­на Пав­ло­ви­ча Че­хо­ва.

(1)Небо за­во­лок­ло злыми ту­ча­ми, дождь пе­чаль­но ко­ло­тил в стёкла и на­го­нял на душу тоску. (2)В за­дум­чи­вой позе, с расстёгну­тым жи­ле­том и за­ло­жив руки в кар­ма­ны, стоял у окна и смот­рел на хму­рую улицу хо­зя­ин го­род­ско­го лом­бар­да По­ли­карп Семёнович Иудин.

(3)«Ну что такое наша жизнь?  — рас­суж­дал он в уни­сон с пла­чу­щим небом.  — (4)Что она такое? (5)Книга какая-то с мас­сой стра­ниц, на ко­то­рых на­пи­са­но боль­ше стра­да­ний и горя, чем ра­до­стей… (6)На что она нам дана? (7)Ведь не для пе­ча­лей же Бог, бла­гой и все­мо­гу­щий, со­здал мир! (8)А вы­хо­дит на­о­бо­рот. (9)Слёз боль­ше, чем смеха…»

(10)Иудин вынул пра­вую руку из кар­ма­на и по­че­сал за­ты­лок.

(11)«Н-да,  — про­дол­жал он за­дум­чи­во,  — в плане у ми­ро­зда­ния, оче­вид­но, не было ни­ще­ты, про­даж­но­сти и по­зо­ра, а на деле они есть. (12)Их со­зда­ло само че­ло­ве­че­ство. (13)Оно само по­ро­ди­ло этот бич. (14)А для чего, спра­ши­ва­ет­ся, для чего?»

(15)Он вынул левую руку и скорб­но провёл ею по лицу.

(16)«А ведь как легко можно было бы по­мочь люд­ско­му горю: сто­и­ло бы толь­ко паль­цем ше­вель­нуть. (17)Вот, на­при­мер, идёт бо­га­тая по­хо­рон­ная про­цес­сия. (18)Ше­стер­ня ло­ша­дей в чёрных по­по­нах везёт пыш­ный гроб, а сзади едет чуть ли не на вер­сту ве­ре­ни­ца карет. (19)Фа­кель­щи­ки важно вы­сту­па­ют с фо­на­ря­ми. (20)На ло­ша­дях бол­та­ют­ся кар­тон­ные гербы: хо­ро­нят важ­ное лицо, долж­но быть, са­нов­ник умер. (21)А сде­лал ли он во всю жизнь хоть одно доб­рое дело? (22)При­грел ли бед­ня­ка? (23)Ко­неч­но, нет… ми­шу­ра!»

— (24)Что вам, Семён Ива­ныч?

— (25)Да вот за­труд­ня­юсь оце­нить ко­стюм. (26)По-моему, боль­ше шести руб­лей под него дать нель­зя. (27)А она про­сит семь; го­во­рит, де­тиш­ки боль­ны, ле­чить надо.

— (28)И шесть руб­лей будет мно­го­ва­то. (29)Боль­ше пяти не да­вай­те, иначе мы так про­го­рим. (30)Толь­ко вы уж осмот­ри­тесь хо­ро­шень­ко, нет ли дыр и не оста­лись ли где пятна…

(31)«Нда-с, так вот  — жизнь, ко­то­рая за­став­ля­ет за­ду­мать­ся о при­ро­де че­ло­ве­ка. (32)За бо­га­тым ка­та­фал­ком тя­нет­ся под­во­да, на ко­то­рую взва­ли­ли сос­но­вый гроб. (33)Сзади неё плетётся, шлёпая по грязи, толь­ко одна ста­ру­шон­ка. (34)Эта ста­руш­ка, быть может, укла­ды­ва­ет в мо­ги­лу сына-кор­миль­ца… (35)А спро­сить-ка, даст ли ей хоть ко­пей­ку вот та дама, ко­то­рая сидит в ка­ре­те? (36)Ко­неч­но, не даст, хотя, может, вы­ра­зит свои со­бо­лез­но­ва­ния… »

—(37)Что там ещё?

— (38)Шубку ста­ру­ха при­нес­ла… сколь­ко дать?

— (39)Мех за­ячий… (40)Ни­че­го, креп­ка, руб­лей пять стоит. (41)Дайте три рубля, и про­цен­ты, ра­зу­ме­ет­ся, вперёд… (42)«Где же, в самом деле, люди, где их серд­ца? (43)Бед­ня­ки гиб­нут, а бо­га­чам и дела нет…»

(44)Иудин при­жал лоб к хо­лод­но­му стек­лу и за­ду­мал­ся. (45)На гла­зах его вы­сту­пи­ли слёзы – круп­ные, бле­стя­щие, кро­ко­ди­ло­вы слёзы.

(по А.П. Че­хо­ву*)

*Алек­сандр Пав­ло­вич Чехов (1855–1913) – рус­ский пи­са­тель, про­за­ик, пуб­ли­цист, стар­ший брат Ан­то­на Пав­ло­ви­ча Че­хо­ва.

(1)Я по­лу­чил не­дав­но пись­мо, в ко­то­ром школь­ни­ца пишет о своей по­дру­ге. (2)Учи­тель­ни­ца ли­те­ра­ту­ры пред­ло­жи­ла этой по­дру­ге на­пи­сать со­чи­не­ние об очень круп­ном со­вет­ском пи­са­те­ле. (3)И в этом со­чи­не­нии школь­ни­ца, от­да­вая долж­ное и ге­ни­аль­но­сти пи­са­те­ля, и его зна­че­нию в ис­то­рии ли­те­ра­ту­ры, на­пи­са­ла, что у него были ошиб­ки. (4)Учи­тель­ни­ца сочла всё это не­умест­ным и очень её бра­ни­ла. (5)И вот по­дру­га той школь­ни­цы об­ра­ща­ет­ся ко мне с во­про­сом: можно ли пи­сать об ошиб­ках ве­ли­ких людей? (6)Я ей от­ве­тил, что не толь­ко можно, но и нужно пи­сать об ошиб­ках ве­ли­ких людей, что велик че­ло­век не тем, что он ни в чём не оши­бал­ся. (7)Никто не сво­бо­ден от оши­бок в нашей жизни, в нашей слож­ной жизни.

(8)Что че­ло­ве­ку важно? (9)Как про­жить жизнь? (10)Пре­жде всего – не со­вер­шить ни­ка­ких по­ступ­ков, ко­то­рые бы ро­ня­ли его до­сто­ин­ство. (11)Можно не очень много сде­лать в жизни, но если ты не де­ла­ешь ни­че­го, даже мел­ко­го, про­тив своей со­ве­сти, то уже этим самым ты при­но­сишь ко­лос­саль­ную поль­зу. (12)Даже в обы­ден­ной нашей, по­все­днев­ной жизни. (13)А ведь в жизни могут быть и тяжёлые, горь­кие си­ту­а­ции, когда перед че­ло­ве­ком стоит про­бле­ма вы­бо­ра – быть обес­че­щен­ным в гла­зах окру­жа­ю­щих или в своих соб­ствен­ных. (14)Уве­рен, что лучше быть обес­че­щен­ным перед дру­ги­ми, не­же­ли перед своей со­ве­стью. (15)Че­ло­век дол­жен уметь жерт­во­вать собой. (16)Ко­неч­но, такая жерт­ва  — это ге­ро­и­че­ский по­сту­пок. (17)Но на него нужно идти.

(18)Когда я го­во­рю о том, что че­ло­век не дол­жен идти про­тив своей со­ве­сти, не дол­жен со­вер­шать с ней сдел­ку, я вовсе не имею в виду, что че­ло­век не может или не дол­жен оши­бать­ся, осту­пать­ся. (19)Никто не сво­бо­ден от оши­бок в нашей слож­ной жизни. (20)Од­на­ко че­ло­ве­ка, ко­то­рый осту­пил­ся, под­сте­ре­га­ет серьёзней­шая опас­ность: он не­ред­ко при­хо­дит в от­ча­я­ние. (21)Ему на­чи­на­ет ка­зать­ся, что все кру­гом под­ле­цы, что все лгут и сквер­но по­сту­па­ют. (22)На­сту­па­ет разо­ча­ро­ва­ние, а разо­ча­ро­ва­ние, по­те­ря веры в людей, в по­ря­доч­ность  — это самое страш­ное.

(23)Да, го­во­рят: «Бе­ре­ги честь смо­ло­ду». (24)Но если даже не уда­лось сбе­речь честь смо­ло­ду, её нужно и можно вер­нуть себе в зре­лом воз­расте, пе­ре­ло­мить себя, найти в себе сме­лость и му­же­ство при­знать ошиб­ки.

(25)Я знаю че­ло­ве­ка, ко­то­рым сей­час все вос­хи­ща­ют­ся, ко­то­ро­го очень ценят, ко­то­ро­го и я в по­след­ние годы его жизни любил. (26)Между тем в мо­ло­до­сти он со­вер­шил дур­ной по­сту­пок, очень дур­ной. (27)И он мне потом рас­ска­зал об этом по­ступ­ке. (28)Сам при­знал­ся. (29)Позже мы плыли с ним на теп­ло­хо­де, и он ска­зал, опер­шись на по­руч­ни па­лу­бы: «А я думал, что вы со мной и раз­го­ва­ри­вать не ста­не­те». (30)Я даже не понял, о чём он: моё от­но­ше­ние к нему из­ме­ни­лось го­раз­до рань­ше, чем он при­знал­ся в гре­хах мо­ло­до­сти. (31)Я уже сам по­ни­мал, что он мно­гое не осо­зна­вал из того, что делал...

(32)Путь к рас­ка­я­нию может быть дол­гим и труд­ным. (33)Но как же укра­ша­ет му­же­ство при­знать свою вину – укра­ша­ет и че­ло­ве­ка, и об­ще­ство.

(34)Тре­во­ги со­ве­сти... (35)Они под­ска­зы­ва­ют, учат; они по­мо­га­ют не на­ру­шать эти­че­ских норм, со­хра­нять до­сто­ин­ство – до­сто­ин­ство нрав­ствен­но жи­ву­ще­го че­ло­ве­ка.

(по Д.С. Лихачёву*)

* Дмит­рий Сер­ге­е­вич Лихачёв (1906–1999) – со­вет­ский и рос­сий­ский фи­ло­лог, куль­ту­ро­лог, ис­кус­ство­вед, ака­де­мик РАН.

(1)Я по­лу­чил не­дав­но пись­мо, в ко­то­ром школь­ни­ца пишет о своей по­дру­ге. (2)Учи­тель­ни­ца ли­те­ра­ту­ры пред­ло­жи­ла этой по­дру­ге на­пи­сать со­чи­не­ние об очень круп­ном со­вет­ском пи­са­те­ле. (3)И в этом со­чи­не­нии школь­ни­ца, от­да­вая долж­ное и ге­ни­аль­но­сти пи­са­те­ля, и его зна­че­нию в ис­то­рии ли­те­ра­ту­ры, на­пи­са­ла, что у него были ошиб­ки. (4)Учи­тель­ни­ца сочла всё это не­умест­ным и очень её бра­ни­ла. (5)И вот по­дру­га той школь­ни­цы об­ра­ща­ет­ся ко мне с во­про­сом: можно ли пи­сать об ошиб­ках ве­ли­ких людей? (6)Я ей от­ве­тил, что не толь­ко можно, но и нужно пи­сать об ошиб­ках ве­ли­ких людей, что велик че­ло­век не тем, что он ни в чём не оши­бал­ся. (7)Никто не сво­бо­ден от оши­бок в нашей жизни, в нашей слож­ной жизни.

(8)Что че­ло­ве­ку важно? (9)Как про­жить жизнь? (10)Пре­жде всего – не со­вер­шить ни­ка­ких по­ступ­ков, ко­то­рые бы ро­ня­ли его до­сто­ин­ство. (11)Можно не очень много сде­лать в жизни, но если ты не де­ла­ешь ни­че­го, даже мел­ко­го, про­тив своей со­ве­сти, то уже этим самым ты при­но­сишь ко­лос­саль­ную поль­зу. (12)Даже в обы­ден­ной нашей, по­все­днев­ной жизни. (13)А ведь в жизни могут быть и тяжёлые, горь­кие си­ту­а­ции, когда перед че­ло­ве­ком стоит про­бле­ма вы­бо­ра – быть обес­че­щен­ным в гла­зах окру­жа­ю­щих или в своих соб­ствен­ных. (14)Уве­рен, что лучше быть обес­че­щен­ным перед дру­ги­ми, не­же­ли перед своей со­ве­стью. (15)Че­ло­век дол­жен уметь жерт­во­вать собой. (16)Ко­неч­но, такая жерт­ва  — это ге­ро­и­че­ский по­сту­пок. (17)Но на него нужно идти.

(18)Когда я го­во­рю о том, что че­ло­век не дол­жен идти про­тив своей со­ве­сти, не дол­жен со­вер­шать с ней сдел­ку, я вовсе не имею в виду, что че­ло­век не может или не дол­жен оши­бать­ся, осту­пать­ся. (19)Никто не сво­бо­ден от оши­бок в нашей слож­ной жизни. (20)Од­на­ко че­ло­ве­ка, ко­то­рый осту­пил­ся, под­сте­ре­га­ет серьёзней­шая опас­ность: он не­ред­ко при­хо­дит в от­ча­я­ние. (21)Ему на­чи­на­ет ка­зать­ся, что все кру­гом под­ле­цы, что все лгут и сквер­но по­сту­па­ют. (22)На­сту­па­ет разо­ча­ро­ва­ние, а разо­ча­ро­ва­ние, по­те­ря веры в людей, в по­ря­доч­ность  — это самое страш­ное.

(23)Да, го­во­рят: «Бе­ре­ги честь смо­ло­ду». (24)Но если даже не уда­лось сбе­речь честь смо­ло­ду, её нужно и можно вер­нуть себе в зре­лом воз­расте, пе­ре­ло­мить себя, найти в себе сме­лость и му­же­ство при­знать ошиб­ки.

(25)Я знаю че­ло­ве­ка, ко­то­рым сей­час все вос­хи­ща­ют­ся, ко­то­ро­го очень ценят, ко­то­ро­го и я в по­след­ние годы его жизни любил. (26)Между тем в мо­ло­до­сти он со­вер­шил дур­ной по­сту­пок, очень дур­ной. (27)И он мне потом рас­ска­зал об этом по­ступ­ке. (28)Сам при­знал­ся. (29)Позже мы плыли с ним на теп­ло­хо­де, и он ска­зал, опер­шись на по­руч­ни па­лу­бы: «А я думал, что вы со мной и раз­го­ва­ри­вать не ста­не­те». (30)Я даже не понял, о чём он: моё от­но­ше­ние к нему из­ме­ни­лось го­раз­до рань­ше, чем он при­знал­ся в гре­хах мо­ло­до­сти. (31)Я уже сам по­ни­мал, что он мно­гое не осо­зна­вал из того, что делал...

(32)Путь к рас­ка­я­нию может быть дол­гим и труд­ным. (33)Но как же укра­ша­ет му­же­ство при­знать свою вину – укра­ша­ет и че­ло­ве­ка, и об­ще­ство.

(34)Тре­во­ги со­ве­сти... (35)Они под­ска­зы­ва­ют, учат; они по­мо­га­ют не на­ру­шать эти­че­ских норм, со­хра­нять до­сто­ин­ство – до­сто­ин­ство нрав­ствен­но жи­ву­ще­го че­ло­ве­ка.

(по Д.С. Лихачёву*)

* Дмит­рий Сер­ге­е­вич Лихачёв (1906–1999) – со­вет­ский и рос­сий­ский фи­ло­лог, куль­ту­ро­лог, ис­кус­ство­вед, ака­де­мик РАН.

(1)Был канун рож­де­ства…

(2)Сто­рож пе­ре­се­лен­че­ско­го ба­ра­ка, от­став­ной сол­дат, с серою, как мы­ши­ная шерсть, бо­ро­дою, по имени Семён Дмит­ри­е­вич, или по­про­сту Мит­рич, подошёл к жене и ве­се­ло про­го­во­рил:

– (3)Ну, баба, какую я штуку на­ду­мал! (4)Я го­во­рю, празд­ник под­хо­дит... (5)И для всех он празд­ник, все ему ра­ду­ют­ся... (6)У вся­ко­го есть своё: у кого об­нов­ка к празд­ни­ку, у кого пиры пой­дут... (7)У тебя, к при­ме­ру, ком­на­та будет чи­стая, у меня тоже своё удо­воль­ствие: куплю себе кол­бас­ки!..

– (8)Так что ж? – рав­но­душ­но ска­за­ла ста­ру­ха.

– (9)А то, – вздох­нул снова Мит­рич, – что всем будет празд­ник как празд­ник, а вот, го­во­рю, ре­бя­тиш­кам-то, вы­хо­дит, и нет на­сто­я­ще­го празд­ни­ка... (10)Гляжу я на них – и серд­це кро­вью об­ли­ва­ет­ся: эх, думаю, не­пра­виль­но!.. (11)Из­вест­но, си­ро­ты... (12)Ни ма­те­ри, ни отца, ни род­ных... (13)Не­склад­но!.. (14)Вот и на­ду­мал я вот что: надо ре­бя­ти­шек по­те­шить!.. (15)Видал я много на­ро­ду... и наших, и вся­ких видал... (16)Видал, как они к празд­ни­ку детей любят по­за­ба­вить. (17)При­не­сут ёлку, убе­рут её свеч­ка­ми да го­стин­ца­ми, а ре­бят­ки-то ихние про­сто даже ска­чут от ра­до­сти!.. (18)Лес у нас близ­ко – сруб­лю ёлочку да такую по­те­ху ре­бя­тиш­кам устрою!

(19)Мит­рич ве­се­ло под­миг­нул, чмок­нул гу­ба­ми и вышел во двор.

(20)По двору, там и сям, были раз­бро­са­ны де­ре­вян­ные до­ми­ки, занесённые сне­гом, за­би­тые дос­ка­ми. (21)С ран­ней весны и до глу­бо­кой осени через город про­хо­ди­ли пе­ре­се­лен­цы. (22)Их бы­ва­ло так много, и так они были бедны, что доб­рые люди вы­стро­и­ли им эти до­ми­ки, ко­то­рые сто­ро­жил Мит­рич. (23)К осени дома осво­бож­да­лись, а к зиме не оста­ва­лось уже ни­ко­го, кроме Мит­ри­ча и Агра­фе­ны да ещё не­сколь­ких детей, не­из­вест­но чьих. (24)У этих детей ро­ди­те­ли либо умер­ли, либо ушли не­из­вест­но куда. (25)Всех таких детей на­бра­лось у Мит­ри­ча в эту зиму во­семь че­ло­век. (26)Он по­се­лил их всех вме­сте в один домик, где и со­би­рал­ся нынче устро­ить празд­ник.

(27)Пре­жде всего Мит­рич от­пра­вил­ся к цер­ков­но­му ста­ро­сте, чтобы вы­про­сить огар­ков цер­ков­ных све­чек для укра­ше­ния ёлки. (28)Потом он пошёл к пе­ре­се­лен­че­ско­му чи­нов­ни­ку. (29)Но чи­нов­ник был занят; не по­ви­дав Мит­ри­ча, он велел ска­зать ему «спа­си­бо» и вы­слал пол­тин­ник.

(30)Вер­нув­шись домой, Мит­рич ни слова не ска­зал жене, а толь­ко по­сме­и­вал­ся молча да, по­гля­ды­вая на мо­не­ту, при­ду­мы­вал, когда и как всё устро­ить.

(31)«Во­семь детей, – рас­суж­дал Мит­рич, за­ги­бая на руках ко­ря­вые паль­цы, – стало быть, во­семь кон­фет...»

(32)...Был ясный мо­роз­ный пол­день. (33)С то­по­ром за по­я­сом, в ту­лу­пе и шапке воз­вра­щал­ся Мит­рич из леса, таща на плече ёлку. (34)Ему было ве­се­ло, хотя он и устал. (35)Утром он ходил в город, чтобы ку­пить для детей кон­фет, а для себя с женой – кол­ба­сы, до ко­то­рой был страст­ный охот­ник, но по­ку­пал её редко и ел толь­ко по празд­ни­кам.

(36)Мит­рич принёс ёлку, то­по­ром за­ост­рил конец; потом при­ла­дил её, чтобы сто­я­ла, и, когда всё было го­то­во, по­та­щил её к детям в барак.

(37)Когда ёлка со­гре­лась, в ком­на­те за­пах­ло све­же­стью и смо­лой. (38)Дет­ские лица, пе­чаль­ные и за­дум­чи­вые, вне­зап­но по­ве­се­ле­ли... (39)Ещё никто не по­ни­мал, что де­ла­ет ста­рик, но все уже пред­чув­ство­ва­ли удо­воль­ствие, и Мит­рич ве­се­ло по­гля­ды­вал на устремлённые на него со всех сто­рон глаза.

(40)Когда свеч­ки и кон­фе­ты были уже на ёлке, Мит­рич за­ду­мал­ся: убран­ство было скуд­ным. (41)Как ни увле­кал­ся он своей за­те­ей, од­на­ко по­ве­сить на ёлку, кроме вось­ми кон­фет, он ни­че­го не мог.

(42)Вдруг ему при­ш­ла такая мысль, что он даже оста­но­вил­ся. (43)Хотя он очень любил кол­ба­су и до­ро­жил вся­ким ку­соч­ком, но же­ла­ние уго­стить на славу пе­ре­си­ли­ло все его со­об­ра­же­ния:

– (44)От­ре­жу вся­ко­му по кру­жоч­ку и по­ве­шу на ни­точ­ке. (45)И хлеб­ца по лом­ти­ку, и тоже на ёлку.

(46)Как толь­ко стем­не­ло, ёлку за­жгли. (47)За­пах­ло топлёным вос­ком, смо­лою и зе­ле­нью. (48)Все­гда угрю­мые и за­дум­чи­вые, дети ра­дост­но за­кри­ча­ли, глядя на огонь­ки. (49)Глаза их ожи­ви­лись, ли­чи­ки за­ру­мя­ни­лись. (50)Смех, крики и говор ожи­ви­ли в пер­вый раз эту мрач­ную ком­на­ту, где из года в год слы­ша­лись толь­ко жа­ло­бы да слёзы. (51)Даже Агра­фе­на в удив­ле­нии всплёски­ва­ла ру­ка­ми, а Мит­рич, ликуя от всего серд­ца, при­хлопы­вал в ла­до­ши. (52)Лю­бу­ясь ёлкой, ве­се­ля­щи­ми­ся детьми, он улы­бал­ся. (53)А потом ско­ман­до­вал:

– (54)Пуб­ли­ка! (55)Под­хо­ди! (56)Сни­мая с ёлки по куску хлеба и кол­ба­сы, Мит­рич оде­лил всех детей, затем снял себе и Агра­фе­не.

– (57)По­гля­ди, ведь жуют си­рот­ки-то! (58)По­гля­ди, жуют! (59)По­гля­ди! (60)Ра­дуй­ся! – кри­чал он. (61)А после Мит­рич взял гар­мо­ни­ку и, по­за­быв свою ста­рость, вме­сте с детьми пу­стил­ся пля­сать. (62)Дети пры­га­ли, ве­се­ло виз­жа­ли и кру­жи­лись, и Мит­рич не от­ста­вал от них. (63)Душа его пе­ре­пол­ни­лась такою ра­до­стью, что он не пом­нил, бывал ли ещё когда-ни­будь в его жизни эта­кий празд­ник.

– (64)Пуб­ли­ка! – вос­клик­нул он на­ко­нец. – (65)Свечи до­го­ра­ют. (66)Бе­ри­те сами себе по кон­фет­ке, да и спать пора!

(67)Дети ра­дост­но за­кри­ча­ли и бро­си­лись к ёлке, а Мит­рич, уми­лив­шись чуть не до слёз, шеп­нул Агра­фе­не:

– (68)Хо­ро­шо!.. (69)Прямо можно ска­зать: пра­виль­но!..

(по Н.Д. Те­ле­шо­ву*)

*Ни­ко­лай Дмит­ри­е­вич Те­ле­шо́в (1867–1957) – рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, поэт, ор­га­ни­за­тор из­вест­но­го круж­ка мос­ков­ских пи­са­те­лей «Среда» (1899– 1916). Рас­сказ «Ёлка Мит­ри­ча» (1897) вхо­дит в цикл «Пе­ре­се­лен­цы», по­свящённый боль­шо­му пе­ре­се­ле­нию за Урал, в Си­бирь, где кре­стья­нам да­ва­ли на­де­лы земли.

(1)Был канун рож­де­ства…

(2)Сто­рож пе­ре­се­лен­че­ско­го ба­ра­ка, от­став­ной сол­дат, с серою, как мы­ши­ная шерсть, бо­ро­дою, по имени Семён Дмит­ри­е­вич, или по­про­сту Мит­рич, подошёл к жене и ве­се­ло про­го­во­рил:

– (3)Ну, баба, какую я штуку на­ду­мал! (4)Я го­во­рю, празд­ник под­хо­дит... (5)И для всех он празд­ник, все ему ра­ду­ют­ся... (6)У вся­ко­го есть своё: у кого об­нов­ка к празд­ни­ку, у кого пиры пой­дут... (7)У тебя, к при­ме­ру, ком­на­та будет чи­стая, у меня тоже своё удо­воль­ствие: куплю себе кол­бас­ки!..

– (8)Так что ж? – рав­но­душ­но ска­за­ла ста­ру­ха.

– (9)А то, – вздох­нул снова Мит­рич, – что всем будет празд­ник как празд­ник, а вот, го­во­рю, ре­бя­тиш­кам-то, вы­хо­дит, и нет на­сто­я­ще­го празд­ни­ка... (10)Гляжу я на них – и серд­це кро­вью об­ли­ва­ет­ся: эх, думаю, не­пра­виль­но!.. (11)Из­вест­но, си­ро­ты... (12)Ни ма­те­ри, ни отца, ни род­ных... (13)Не­склад­но!.. (14)Вот и на­ду­мал я вот что: надо ре­бя­ти­шек по­те­шить!.. (15)Видал я много на­ро­ду... и наших, и вся­ких видал... (16)Видал, как они к празд­ни­ку детей любят по­за­ба­вить. (17)При­не­сут ёлку, убе­рут её свеч­ка­ми да го­стин­ца­ми, а ре­бят­ки-то ихние про­сто даже ска­чут от ра­до­сти!.. (18)Лес у нас близ­ко – сруб­лю ёлочку да такую по­те­ху ре­бя­тиш­кам устрою!

(19)Мит­рич ве­се­ло под­миг­нул, чмок­нул гу­ба­ми и вышел во двор.

(20)По двору, там и сям, были раз­бро­са­ны де­ре­вян­ные до­ми­ки, занесённые сне­гом, за­би­тые дос­ка­ми. (21)С ран­ней весны и до глу­бо­кой осени через город про­хо­ди­ли пе­ре­се­лен­цы. (22)Их бы­ва­ло так много, и так они были бедны, что доб­рые люди вы­стро­и­ли им эти до­ми­ки, ко­то­рые сто­ро­жил Мит­рич. (23)К осени дома осво­бож­да­лись, а к зиме не оста­ва­лось уже ни­ко­го, кроме Мит­ри­ча и Агра­фе­ны да ещё не­сколь­ких детей, не­из­вест­но чьих. (24)У этих детей ро­ди­те­ли либо умер­ли, либо ушли не­из­вест­но куда. (25)Всех таких детей на­бра­лось у Мит­ри­ча в эту зиму во­семь че­ло­век. (26)Он по­се­лил их всех вме­сте в один домик, где и со­би­рал­ся нынче устро­ить празд­ник.

(27)Пре­жде всего Мит­рич от­пра­вил­ся к цер­ков­но­му ста­ро­сте, чтобы вы­про­сить огар­ков цер­ков­ных све­чек для укра­ше­ния ёлки. (28)Потом он пошёл к пе­ре­се­лен­че­ско­му чи­нов­ни­ку. (29)Но чи­нов­ник был занят; не по­ви­дав Мит­ри­ча, он велел ска­зать ему «спа­си­бо» и вы­слал пол­тин­ник.

(30)Вер­нув­шись домой, Мит­рич ни слова не ска­зал жене, а толь­ко по­сме­и­вал­ся молча да, по­гля­ды­вая на мо­не­ту, при­ду­мы­вал, когда и как всё устро­ить.

(31)«Во­семь детей, – рас­суж­дал Мит­рич, за­ги­бая на руках ко­ря­вые паль­цы, – стало быть, во­семь кон­фет...»

(32)...Был ясный мо­роз­ный пол­день. (33)С то­по­ром за по­я­сом, в ту­лу­пе и шапке воз­вра­щал­ся Мит­рич из леса, таща на плече ёлку. (34)Ему было ве­се­ло, хотя он и устал. (35)Утром он ходил в город, чтобы ку­пить для детей кон­фет, а для себя с женой – кол­ба­сы, до ко­то­рой был страст­ный охот­ник, но по­ку­пал её редко и ел толь­ко по празд­ни­кам.

(36)Мит­рич принёс ёлку, то­по­ром за­ост­рил конец; потом при­ла­дил её, чтобы сто­я­ла, и, когда всё было го­то­во, по­та­щил её к детям в барак.

(37)Когда ёлка со­гре­лась, в ком­на­те за­пах­ло све­же­стью и смо­лой. (38)Дет­ские лица, пе­чаль­ные и за­дум­чи­вые, вне­зап­но по­ве­се­ле­ли... (39)Ещё никто не по­ни­мал, что де­ла­ет ста­рик, но все уже пред­чув­ство­ва­ли удо­воль­ствие, и Мит­рич ве­се­ло по­гля­ды­вал на устремлённые на него со всех сто­рон глаза.

(40)Когда свеч­ки и кон­фе­ты были уже на ёлке, Мит­рич за­ду­мал­ся: убран­ство было скуд­ным. (41)Как ни увле­кал­ся он своей за­те­ей, од­на­ко по­ве­сить на ёлку, кроме вось­ми кон­фет, он ни­че­го не мог.

(42)Вдруг ему при­ш­ла такая мысль, что он даже оста­но­вил­ся. (43)Хотя он очень любил кол­ба­су и до­ро­жил вся­ким ку­соч­ком, но же­ла­ние уго­стить на славу пе­ре­си­ли­ло все его со­об­ра­же­ния:

– (44)От­ре­жу вся­ко­му по кру­жоч­ку и по­ве­шу на ни­точ­ке. (45)И хлеб­ца по лом­ти­ку, и тоже на ёлку.

(46)Как толь­ко стем­не­ло, ёлку за­жгли. (47)За­пах­ло топлёным вос­ком, смо­лою и зе­ле­нью. (48)Все­гда угрю­мые и за­дум­чи­вые, дети ра­дост­но за­кри­ча­ли, глядя на огонь­ки. (49)Глаза их ожи­ви­лись, ли­чи­ки за­ру­мя­ни­лись. (50)Смех, крики и говор ожи­ви­ли в пер­вый раз эту мрач­ную ком­на­ту, где из года в год слы­ша­лись толь­ко жа­ло­бы да слёзы. (51)Даже Агра­фе­на в удив­ле­нии всплёски­ва­ла ру­ка­ми, а Мит­рич, ликуя от всего серд­ца, при­хлопы­вал в ла­до­ши. (52)Лю­бу­ясь ёлкой, ве­се­ля­щи­ми­ся детьми, он улы­бал­ся. (53)А потом ско­ман­до­вал:

– (54)Пуб­ли­ка! (55)Под­хо­ди! (56)Сни­мая с ёлки по куску хлеба и кол­ба­сы, Мит­рич оде­лил всех детей, затем снял себе и Агра­фе­не.

– (57)По­гля­ди, ведь жуют си­рот­ки-то! (58)По­гля­ди, жуют! (59)По­гля­ди! (60)Ра­дуй­ся! – кри­чал он. (61)А после Мит­рич взял гар­мо­ни­ку и, по­за­быв свою ста­рость, вме­сте с детьми пу­стил­ся пля­сать. (62)Дети пры­га­ли, ве­се­ло виз­жа­ли и кру­жи­лись, и Мит­рич не от­ста­вал от них. (63)Душа его пе­ре­пол­ни­лась такою ра­до­стью, что он не пом­нил, бывал ли ещё когда-ни­будь в его жизни эта­кий празд­ник.

– (64)Пуб­ли­ка! – вос­клик­нул он на­ко­нец. – (65)Свечи до­го­ра­ют. (66)Бе­ри­те сами себе по кон­фет­ке, да и спать пора!

(67)Дети ра­дост­но за­кри­ча­ли и бро­си­лись к ёлке, а Мит­рич, уми­лив­шись чуть не до слёз, шеп­нул Агра­фе­не:

– (68)Хо­ро­шо!.. (69)Прямо можно ска­зать: пра­виль­но!..

(по Н.Д. Те­ле­шо­ву*)

*Ни­ко­лай Дмит­ри­е­вич Те­ле­шо́в (1867–1957) – рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, поэт, ор­га­ни­за­тор из­вест­но­го круж­ка мос­ков­ских пи­са­те­лей «Среда» (1899– 1916). Рас­сказ «Ёлка Мит­ри­ча» (1897) вхо­дит в цикл «Пе­ре­се­лен­цы», по­свящённый боль­шо­му пе­ре­се­ле­нию за Урал, в Си­бирь, где кре­стья­нам да­ва­ли на­де­лы земли.

(1)Ве­че­ром опять со­шлись у Стар­ки­ных. (2)Го­во­ри­ли толь­ко о войне. (3)Кто-то пу­стил слух, что при­зыв но­во­бран­цев в этом году будет рань­ше обык­но­вен­но­го, к во­сем­на­дца­то­му ав­гу­сту, и что от­сроч­ки сту­ден­там будут от­ме­не­ны. (4)По­это­му Бу­бен­чи­ков и Ко­зо­ва­лов были угне­те­ны: если это верно, то им придётся от­бы­вать во­ин­скую по­вин­ность не через два года, а нынче.

(5)Во­е­вать мо­ло­дым людям не хо­те­лось: Бу­бен­чи­ков слиш­ком любил свою мо­ло­дую и, ка­за­лось ему, цен­ную и пре­крас­ную жизнь, а Ко­зо­ва­лов не любил, чтобы что бы то ни было во­круг него ста­но­ви­лось слиш­ком серьёзным.

(6)Ко­зо­ва­лов го­во­рил уныло:

— Я уеду в Аф­ри­ку. (7)Там не будет войны.

— (8)А я во Фран­цию,  — го­во­рил Бу­бен­чи­ков,  — и пе­рей­ду во фран­цуз­ское под­дан­ство.

(9)Лиза до­сад­ли­во вспых­ну­ла. (10)За­кри­ча­ла:

— И вам не стыд­но! (11)Вы долж­ны за­щи­щать нас, а ду­ма­е­те сами, где спря­тать­ся. (12)И вы ду­ма­е­те, что во Фран­ции вас не за­ста­вят во­е­вать?

(13)Из Орго при­зва­ли шест­на­дцать за­пас­ных. (14)Был при­зван и уха­жи­ва­ю­щий за Лизою эс­то­нец, Пауль Сепп. (15)Когда Лиза узна­ла об этом, ей вдруг стало как-то не­лов­ко, почти стыд­но того, что она по­сме­и­ва­лась над ним. (16)Ей вспом­ни­лись его ясные, дет­ски чи­стые глаза. (17)Она вдруг ясно пред­ста­ви­ла себе далёкое поле битвы  — и он, боль­шой, силь­ный, упадёт, сражённый вра­же­скою пулею. (18)Бе­реж­ная, жа­лост­ли­вая неж­ность к этому, ухо­дя­ще­му, под­ня­лась в её душе. (19)С бо­яз­ли­вым удив­ле­ни­ем она ду­ма­ла: «Он меня любит. (20)А я, что же я? (21)Пры­га­ла, как обе­зьян­ка, и сме­я­лась. (22)Он пойдёт сра­жать­ся. (23)Может быть, умрёт. (24)И, когда будет ему тя­же­ло, кого он вспом­нит, кому шепнёт: „Про­щай, милая“? (25)Вспом­нит рус­скую ба­рыш­ню, чужую, далёкую».

(26)При­зван­ных про­во­жа­ли тор­же­ствен­но. (27)Со­бра­лась вся де­рев­ня. (28)Го­во­ри­ли речи. (29)Играл мест­ный лю­би­тель­ский ор­кестр. (30)И дач­ни­ки почти все при­шли. (31)Дач­ни­цы при­на­ря­ди­лись.

(32)Пауль шёл впе­ре­ди и пел. (33)Глаза его бле­сте­ли, лицо ка­за­лось сол­неч­но-свет­лым,  — он дер­жал шляпу в руке,  — и лёгкий ве­те­рок раз­ве­вал его свет­лые кудри. (34)Его обыч­ная меш­ко­ва­тость ис­чез­ла, и он ка­зал­ся очень кра­си­вым. (35)Так вы­хо­ди­ли не­ко­гда в поход ви­кин­ги и уш­куй­ни­ки. (36)Он пел. (37)Эс­тон­цы с во­оду­шев­ле­ни­ем по­вто­ря­ли слова на­род­ной песни.

(38)Дошли до леска за де­рев­нею. (39)Дач­ни­цы стали воз­вра­щать­ся. (40)При­зы­ва­е­мые на­ча­ли рас­са­жи­вать­ся в эки­па­жи. (41)На­бе­га­ли тучки. (42)Небо хму­ри­лось. (43)Се­рень­кие вихри за­ви­ва­лись и бе­жа­ли по до­ро­ге, маня и драз­ня кого-то.

(44)Лиза оста­но­ви­ла Сеппа:

— По­слу­шай­те, Пауль, по­дой­ди­те ко мне на ми­нут­ку.

(45)Пауль отошёл на бо­ко­вую тро­пин­ку. (46)Он шёл рядом с Лизою. (47)По­ход­ка его была ре­ши­тель­ная и твёрдая, и глаза смело гля­де­ли вперёд. (48)Ка­за­лось, что в душе его рит­мич­но би­лись тор­же­ствен­ные звуки во­ин­ствен­ной му­зы­ки. (49)Лиза смот­ре­ла на него влюблёнными гла­за­ми. (50)Он ска­зал:

— Ни­че­го не бой­тесь, Лиза. (51)Пока мы живы, мы нем­цев да­ле­ко не пу­стим. (52)А кто войдёт в Рос­сию, тот не об­ра­ду­ет­ся на­ше­му приёму. (53)Чем боль­ше их войдёт, тем мень­ше их вернётся в Гер­ма­нию.

(54)Вдруг Лиза очень по­крас­не­ла и ска­за­ла:

— Пауль, в эти дни я вас по­лю­би­ла. (55)Я поеду за вами. (56)Меня возь­мут в сёстры ми­ло­сер­дия. (57)При пер­вой воз­мож­но­сти мы по­вен­ча­ем­ся.

(58)Пауль вспых­нул. (59)Он на­кло­нил­ся, по­це­ло­вал Ли­зи­ну руку и по­вто­рял:

— Милая, милая!

(60)И когда он опять по­смот­рел в её лицо, его ясные глаза были влаж­ны.

(61)Анна Сер­ге­ев­на шла на не­сколь­ко шагов сзади и роп­та­ла:

— Какие неж­но­сти! (62)Он Бог знает что о себе во­об­ра­зит. (63)Мо­же­те пред­ста­вить: це­лу­ет руку, точно ры­царь своей даме!

(64)Бу­бен­чи­ков пе­ре­драз­ни­вал по­ход­ку Пауля Сеппа. (65)Анна Сер­ге­ев­на нашла, что очень по­хо­же и очень смеш­но, и за­сме­я­лась. (66)Ко­зо­ва­лов сар­до­ни­че­ски улы­бал­ся.

(67)Лиза обер­ну­лась к ма­те­ри и крик­ну­ла:

— Мама, поди сюда! (68)Она и Пауль Сепп оста­но­ви­лись у края до­ро­ги. (69)У обоих были счаст­ли­вые, си­я­ю­щие лица.

(70)Вме­сте с Анною Сер­ге­ев­ною по­до­шли Ко­зо­ва­лов и Бу­бен­чи­ков. (71)Ко­зо­ва­лов ска­зал на ухо Анне Сер­ге­ев­не:

— А на­ше­му эс­тон­цу очень к лицу во­ин­ствен­ное во­оду­шев­ле­ние. (72)Смот­ри­те, какой кра­са­вец, точно ры­царь Пар­си­фаль.

(73)Анна Сер­ге­ев­на с до­са­дою про­вор­ча­ла:

— Ну уж кра­са­вец! (74)Ну что, Ли­зонь­ка?  — спро­си­ла она у до­че­ри.

(75)Лиза ска­за­ла, ра­дост­но улы­ба­ясь:

— Вот мой жених, ма­моч­ка.

(76)Анна Сер­ге­ев­на в ужасе вос­клик­ну­ла:

— Лиза, что ты го­во­ришь!

(77)Лиза про­го­во­ри­ла с гор­до­стью:

— Он за­щит­ник Оте­че­ства.

(По Ф. Со­ло­гу­бу*)

* Фёдор Со­ло­губ (1863—1927)  — рус­ский поэт, пи­са­тель, дра­ма­тург, пуб­ли­цист.

(1)На седь­мой стра­ни­це был не­кро­лог: «(2)Ти­мо­ти Сал­ли­ван. (3)77 лет».

– (4)О боже! – вскри­чал Уо­л­тер Грипп. – (5)Всё кон­че­но.

– (6)Что кон­че­но? – спро­сил я.

– (7)Жить боль­ше не­за­чем. (8)Читай, – Уо­л­тер встрях­нул га­зе­той.

– (9)И что? – уди­вил­ся я.

– (10)Все мои враги мерт­вы.

– (11)Ра­дуй­ся! – за­сме­ял­ся я.

– (12)Те­перь у меня нет при­чин жить.

– (13)Это по­че­му?

– (14)Ты не по­ни­ма­ешь. (15)Тим Сал­ли­ван... (16)Я не­на­ви­дел его всей

душой, всем своим су­ще­ством.

– (17)И что?

– (18)С его смер­тью исчез огонь!

(19)Лицо Уо­л­те­ра по­бе­ле­ло.

– (20)Какой ещё огонь?! – воз­му­тил­ся я.

– (21)Пламя в моей груди, в моей душе, со­кро­вен­ный огонь. (22)Он

воз­го­рал­ся бла­го­да­ря ему. (23)Он за­став­лял меня идти вперёд, а те­перь

Сал­ли­ван всё ис­пор­тил, он задул это пламя… (24)Ладно, пойду в кро­вать,

буду бе­ре­дить свои раны.

– (25)Отой­ди от кро­ва­ти, это глупо – на дворе день!

– (26)По­зво­ни в морг, какой там у них ас­сор­ти­мент над­гро­бий. (27)Мне

про­стую плиту. (28)Ты куда?

– (29)На улицу, воз­ду­хом по­ды­шать.

– (30)Вернёшься, а меня, может, уже и не будет!

– (31)По­тер­пишь, пока я по­го­во­рю с кем-ни­будь, кто в здра­вом уме!

– (32)С кем же это?

– (33)С самим собой!

(34)Я вышел по­сто­ять на сол­ныш­ке, по­гля­дел во­круг и за­ду­мал­ся.

(35)«Боже мой! (36)При­ду­май хоть что-ни­будь!» – завёл я диа­лог сам

с собой. (37)«Я не знаю, что де­лать», – от­ве­ти­ло мне моё вто­рое я.

(38)«По­го­ди, какие чув­ства ты ис­пы­ты­ва­ешь к нему сей­час? (39)Злость?

(40)Точно! (41)Вот и за­цеп­ка! (42)Воз­вра­ща­ем­ся!»

(43)Я вер­нул­ся в ком­на­ту.

– (44)Всё ещё уми­ра­ешь?

– (45)А ты как думал?

– (46)Вот упря­мый осёл.

(47)Я подошёл ближе к Уо­л­те­ру – решил сто­ять у него над душой.

– (48)Хотя нет, ни­ка­кой ты не осёл – конь с но­ро­вом. (49)По­до­жди, мне

надо со­брать­ся с мыс­ля­ми, чтобы вы­ва­лить всё разом.

– (50)Давай по­ско­рее, я уже от­хо­жу, – про­изнёс Уо­л­тер.

– (51)Слу­шай!

(52)Уо­л­тер за­мор­гал:

– (53)Ну чего тебе, мой ста­рый друг, за­ка­дыч­ный друж­бан?

– (54)Ни­ка­кой я тебе не друг. (55)Раз уж ты со­брал­ся по­ми­рать, на­ста­ла

пора для ис­по­ве­ди.

– (56)Так ведь это я дол­жен ис­по­ве­до­вать­ся.

– (57)Сна­ча­ла я! (58)Пом­нишь, в ше­сть­де­сят де­вя­том была не­до­ста­ча, ты

тогда по­ду­мал, что Сэм Уил­лис при­хва­тил день­ги с собой в Мек­си­ку?

– (59)Ко­неч­но, Сэм тогда украл бабки, кто же ещё.

– (60)Всё это моих рук дело, я при­кар­ма­нил день­ги и сва­лил на него!

– (61)Ну, это не такой уж тяж­кий грех, – про­изнёс Уо­л­тер.

– (62)Те­перь насчёт школь­но­го вы­пуск­но­го в пять­де­сят вось­мом. (63)Ты

хотел, чтобы в тот вечер тебя со­про­вож­да­ла Мэри-Джейн Ка­ру­зо. (64)Но я

рас­ска­зал ей про тебя вся­кие га­до­сти, и она от­ка­за­лась!

– (65)Ты? – Уо­л­тер вы­та­ра­щил на меня глаза.

– (66)Точно.

(67)Уо­л­тер ткнул ку­ла­ком по­душ­ку и лёг, при­под­няв­шись на локте.

– (68)Потом была Ген­ри­ет­та Джор­дан.

– (69)Бог мой, Ген­ри­ет­та. (70)Я был так влюблён в неё! (71)По­тря­са-

ющее было лето.

– (72)Бла­го­да­ря мне оно для тебя за­кон­чи­лось.

– (73)Что?!

– (74)Она ведь бро­си­ла тебя, ска­за­ла, что её мать при смер­ти и ей надо

быть подле ма­моч­ки?

– (75)Ты сбе­жал с Ген­ри­ет­той?

– (76)Точно.

(77)Я го­во­рил ещё много чего обид­но­го, вдох­нов­ля­ясь соб­ствен­ной

фан­та­зи­ей. (78)И злоба Уо­л­те­ра креп­ла, а вме­сте с ней – и его жиз­нен­ные

силы.

– (79)Чу­до­ви­ще! – всхлип­нул он, све­сив ноги с кро­ва­ти. – (80)Мой

луч­ший друг! (81)Я уни­что­жу тебя!

– (82)Сна­ча­ла пой­май!.. (83)Что это ты де­ла­ешь?

– (84)Вы­ле­заю из кро­ва­ти! (85)Иди сюда!

– (86)Не­туш­ки!

– (87)Я уни­что­жу тебя! (88)Даже если на это уйдут годы! (89)Даже если

на это уйдёт целая веч­ность!

– (90)Веч­ность! (91)Это круто! (92)Тада-да-дам! (93)Кем я тебе да­ве­ча

был?

– (94)Дру­гом?

– (95)Да, дру­гом!

(96)Я рас­сме­ял­ся сме­хом врача-те­ра­пев­та, вы­ско­чил за дверь и

улыб­нул­ся.

(По Р. Бр­эд­бе­ри*)

* Рэй Бр­эд­бе­ри (1920-2012)  — аме­ри­кан­ский пи­са­тель, автор более 800 раз­ных ли­те­ра­тур­ных про­из­ве­де­ний, среди ко­то­рых не­сколь­ко ро­ма­нов и по­ве­стей, сотни рас­ска­зов, де­сят­ки пьес, ряд ста­тей, за­ме­ток и сти­хо­тво­ре­ний.

(1)На седь­мой стра­ни­це был не­кро­лог: «(2)Ти­мо­ти Сал­ли­ван. (3)77 лет».

– (4)О боже! – вскри­чал Уо­л­тер Грипп. – (5)Всё кон­че­но.

– (6)Что кон­че­но? – спро­сил я.

– (7)Жить боль­ше не­за­чем. (8)Читай, – Уо­л­тер встрях­нул га­зе­той.

– (9)И что? – уди­вил­ся я.

– (10)Все мои враги мерт­вы.

– (11)Ра­дуй­ся! – за­сме­ял­ся я.

– (12)Те­перь у меня нет при­чин жить.

– (13)Это по­че­му?

– (14)Ты не по­ни­ма­ешь. (15)Тим Сал­ли­ван... (16)Я не­на­ви­дел его всей

душой, всем своим су­ще­ством.

– (17)И что?

– (18)С его смер­тью исчез огонь!

(19)Лицо Уо­л­те­ра по­бе­ле­ло.

– (20)Какой ещё огонь?! – воз­му­тил­ся я.

– (21)Пламя в моей груди, в моей душе, со­кро­вен­ный огонь. (22)Он

воз­го­рал­ся бла­го­да­ря ему. (23)Он за­став­лял меня идти вперёд, а те­перь

Сал­ли­ван всё ис­пор­тил, он задул это пламя… (24)Ладно, пойду в кро­вать,

буду бе­ре­дить свои раны.

– (25)Отой­ди от кро­ва­ти, это глупо – на дворе день!

– (26)По­зво­ни в морг, какой там у них ас­сор­ти­мент над­гро­бий. (27)Мне

про­стую плиту. (28)Ты куда?

– (29)На улицу, воз­ду­хом по­ды­шать.

– (30)Вернёшься, а меня, может, уже и не будет!

– (31)По­тер­пишь, пока я по­го­во­рю с кем-ни­будь, кто в здра­вом уме!

– (32)С кем же это?

– (33)С самим собой!

(34)Я вышел по­сто­ять на сол­ныш­ке, по­гля­дел во­круг и за­ду­мал­ся.

(35)«Боже мой! (36)При­ду­май хоть что-ни­будь!» – завёл я диа­лог сам

с собой. (37)«Я не знаю, что де­лать», – от­ве­ти­ло мне моё вто­рое я.

(38)«По­го­ди, какие чув­ства ты ис­пы­ты­ва­ешь к нему сей­час? (39)Злость?

(40)Точно! (41)Вот и за­цеп­ка! (42)Воз­вра­ща­ем­ся!»

(43)Я вер­нул­ся в ком­на­ту.

– (44)Всё ещё уми­ра­ешь?

– (45)А ты как думал?

– (46)Вот упря­мый осёл.

(47)Я подошёл ближе к Уо­л­те­ру – решил сто­ять у него над душой.

– (48)Хотя нет, ни­ка­кой ты не осёл – конь с но­ро­вом. (49)По­до­жди, мне

надо со­брать­ся с мыс­ля­ми, чтобы вы­ва­лить всё разом.

– (50)Давай по­ско­рее, я уже от­хо­жу, – про­изнёс Уо­л­тер.

– (51)Слу­шай!

(52)Уо­л­тер за­мор­гал:

– (53)Ну чего тебе, мой ста­рый друг, за­ка­дыч­ный друж­бан?

– (54)Ни­ка­кой я тебе не друг. (55)Раз уж ты со­брал­ся по­ми­рать, на­ста­ла

пора для ис­по­ве­ди.

– (56)Так ведь это я дол­жен ис­по­ве­до­вать­ся.

– (57)Сна­ча­ла я! (58)Пом­нишь, в ше­сть­де­сят де­вя­том была не­до­ста­ча, ты

тогда по­ду­мал, что Сэм Уил­лис при­хва­тил день­ги с собой в Мек­си­ку?

– (59)Ко­неч­но, Сэм тогда украл бабки, кто же ещё.

– (60)Всё это моих рук дело, я при­кар­ма­нил день­ги и сва­лил на него!

– (61)Ну, это не такой уж тяж­кий грех, – про­изнёс Уо­л­тер.

– (62)Те­перь насчёт школь­но­го вы­пуск­но­го в пять­де­сят вось­мом. (63)Ты

хотел, чтобы в тот вечер тебя со­про­вож­да­ла Мэри-Джейн Ка­ру­зо. (64)Но я

рас­ска­зал ей про тебя вся­кие га­до­сти, и она от­ка­за­лась!

– (65)Ты? – Уо­л­тер вы­та­ра­щил на меня глаза.

– (66)Точно.

(67)Уо­л­тер ткнул ку­ла­ком по­душ­ку и лёг, при­под­няв­шись на локте.

– (68)Потом была Ген­ри­ет­та Джор­дан.

– (69)Бог мой, Ген­ри­ет­та. (70)Я был так влюблён в неё! (71)По­тря­са-

ющее было лето.

– (72)Бла­го­да­ря мне оно для тебя за­кон­чи­лось.

– (73)Что?!

– (74)Она ведь бро­си­ла тебя, ска­за­ла, что её мать при смер­ти и ей надо

быть подле ма­моч­ки?

– (75)Ты сбе­жал с Ген­ри­ет­той?

– (76)Точно.

(77)Я го­во­рил ещё много чего обид­но­го, вдох­нов­ля­ясь соб­ствен­ной

фан­та­зи­ей. (78)И злоба Уо­л­те­ра креп­ла, а вме­сте с ней – и его жиз­нен­ные

силы.

– (79)Чу­до­ви­ще! – всхлип­нул он, све­сив ноги с кро­ва­ти. – (80)Мой

луч­ший друг! (81)Я уни­что­жу тебя!

– (82)Сна­ча­ла пой­май!.. (83)Что это ты де­ла­ешь?

– (84)Вы­ле­заю из кро­ва­ти! (85)Иди сюда!

– (86)Не­туш­ки!

– (87)Я уни­что­жу тебя! (88)Даже если на это уйдут годы! (89)Даже если

на это уйдёт целая веч­ность!

– (90)Веч­ность! (91)Это круто! (92)Тада-да-дам! (93)Кем я тебе да­ве­ча

был?

– (94)Дру­гом?

– (95)Да, дру­гом!

(96)Я рас­сме­ял­ся сме­хом врача-те­ра­пев­та, вы­ско­чил за дверь и

улыб­нул­ся.

(По Р. Бр­эд­бе­ри*)

* Рэй Бр­эд­бе­ри (1920-2012)  — аме­ри­кан­ский пи­са­тель, автор более 800 раз­ных ли­те­ра­тур­ных про­из­ве­де­ний, среди ко­то­рых не­сколь­ко ро­ма­нов и по­ве­стей, сотни рас­ска­зов, де­сят­ки пьес, ряд ста­тей, за­ме­ток и сти­хо­тво­ре­ний.

(1)Я сто­я­ла в ор­ди­на­тор­ской, смот­ре­ла на фикус и ду­ма­ла о своих па­ци­ен­тах.

– (2)Кира Пет­ров­на! (3)О чём вы так за­ду­ма­лись?

(4)Обер­ну­лась. (5)Рядом стоял док­тор Чагин – ни­зень­кий, мас­сив­ный че­ло­век, зав. от­де­ле­ни­ем трав­ма­то­ло­гии и ор­то­пе­дии.(6)Тяжёлое, круп­ное, во­ле­вое лицо с ян­тар­ны­ми, прон­зи­тель­ны­ми, не­ми­га­ю­щи­ми гла­за­ми. (7)Же­лез­но-седые, гу­стые во­ло­сы врас­кид­ку каким-то ост­рым клю­вом схо­дят­ся на лбу. (8)Общее впе­чат­ле­ние – не­доб­рой, умной, на­суп­лен­ной птицы.

(9)Он стоял, опер­шись на палку, кря­жи­стую, витую, с за­гну­той руч­кой. (10)Го­во­ри­ли, что по­те­рял ногу на войне. (11)И, что ещё страш­нее, – семью. (12)В боль­ни­це Чагин дер­жал­ся особ­ня­ком, друж­бы, даже при­я­тель­ства ни с кем не за­во­дил. (13)Всех тут звали по имени-от­че­ству, а его по­че­му-то не Глеб Ев­ге­нье­вич, а док­тор Чагин. (14)За­мкнут, иро­ни­чен, опрят­но одет...

(15)Сто­я­ли мы с ним у кадки с фи­ку­сом. (16)Этот фикус был осо­бен­ный. (17)На его вер­хуш­ке кра­со­вал­ся све­жий зелёный побег – тре­тий за зиму.

– (18)Что это вы так при­сталь­но раз­гля­ды­ва­е­те? – спро­сил Чагин.

– (19)Да вот на фикус смот­рю.

– (20)Что же вы в нём усмот­ре­ли?

– (21)Упря­мый субъ­ект. (22)В книге «Ком­нат­ные рас­те­ния» ска­за­но: если сре­зать побег у вер­хуш­ки, фикус на­чи­на­ет вет­вить­ся. (23)А этот – ни в какую. (24)Стрижём его, стрижём. (25)А он всё растёт в одном на­прав­ле­нии

– вверх.

– (26)Черта, до­стой­ная ува­же­ния, – серьёзно от­ве­тил Чагин. – (27)Его уре­за­ли, его ис­ка­ле­чи­ли, а он всё остаётся собой.

(28)С того на­ше­го раз­го­во­ра про­шло много вре­ме­ни. (29)И я, врач, после слож­но­го пе­ре­ло­ма бедра ока­за­лась па­ци­ен­том. (30)Не­сколь­ко опе­ра­ций, много боли, вы­тя­же­ние, ко­сты­ли. (31)Сна­ча­ла ле­жа­ла в боль­ни­це в Москве, потом от­пра­ви­ли в род­ной город. (32)Док­тор Чагин – имен­но ему пред­сто­я­ло за­ни­мать­ся моим даль­ней­шим ле­че­ни­ем.

(33)Снова рент­ге­ны, ана­ли­зы, опять рент­ге­ны. (34)Снова гим­на­сти­ка, фи­зио­те­ра­пия. (35)Снова ко­сты­ли, от ко­то­рых не­вы­но­си­мо бо­ле­ли плечи...

(36)При­мер­но месяц я про­бы­ла в род­ной боль­ни­це. (37)И вот Чагин при­гла­сил меня в свой ка­би­нет – по­го­во­рить. (38)Мне по­ка­за­лось, что серд­це моё оста­но­ви­лось. (39)Ка­би­не­тик кро­хот­ный, со­всем иг­ру­шеч­ный, всё впри­тык: стол, топ­чан, крес­ло.(40)Сели.

– (41)Пом­ни­те, – начал он, – наш раз­го­вор в ко­ри­до­ре у фи­ку­са?

– (42)Не помню. (43)Какой фикус? (44)Какой раз­го­вор?

– (45)А я помню. (46)Фикус – упря­мый, стой­кий. (47)Его стри­гут, укро­ща­ют, ка­ле­чат, а он растёт всё в том же на­прав­ле­нии –

вверх, вверх и вверх.

(48)Я вспом­ни­ла всё это. (49)И по­ня­ла, зачем Чагин по­звал меня.

– (50)Сра­ще­ния нет? – всё же спро­си­ла я с кру­пи­цей на­деж­ды.

– (51)Сра­ще­ния нет. (52)И новая опе­ра­ция вряд ли что-ни­будь даст.

– (53)А пер­спек­ти­вы?

– (54)Пол­ной ре­а­би­ли­та­ции ждать нель­зя. (55)Ча­стич­ная воз­мож­на.

(56)Всё это за­ви­сит от Вас.

– (57)Зна­чит, до конца – на этих ко­сты­лях?

– (58)Может быть, без них, с пал­кой. (59)Хожу же я с ней. (60)С ра­бо­той справ­ля­юсь. (61)Зна­чит, спра­ви­тесь и вы.

(62)Я за­кры­ла лицо ру­ка­ми.

– (63)Ис­пу­га­лись?

– (64)Нет. (65)Осмыс­ли­ваю.

– (66)Самое глав­ное – не впа­дать в от­ча­я­ние, не жа­леть себя. (67)Не за­мы­кать­ся в соб­ствен­ных бедах. (68)Не оби­жать­ся на весь мир, а про­дол­жать жить. (69)Че­ло­век, если он стоит этого имени, – хо­зя­ин своих на­стро­е­ний. (70)Это я вам го­во­рю как врач врачу. (71)И как ка­ле­ка ка­ле­ке.

(72)Вот оно, это страш­ное слово – ка­ле­ка. (73)Сколь­ко раз го­во­ри­ла его сама себе. (74)Всё ещё на­де­ясь, не веря, что на­все­гда. (75)Впер­вые услы­ша­ла его от дру­го­го че­ло­ве­ка. (76)По­шат­ну­ло, но не сбило с ног.

(77)От­ня­ла руки от лица. (78)Взгля­ну­ла прямо в глаза Ча­ги­ну. (79)Даже улыб­ну­лась.

– (80)Мо­ло­дец, – ска­зал он. – (81)Фикус.

(По И. Гре­ко­вой*)

* И. Гре­ко­ва  — ли­те­ра­тур­ный псев­до­ним; на­сто­я­щее имя  — Елена Сер­ге­ев­на Вент­цель (1907–2002)  —рус­ский про­за­ик, со­вет­ский ма­те­ма­тик, автор учеб­ни­ков по тео­рии ве­ро­ят­но­стей и ис­сле­до­ва­нию опе­ра­ций, док­тор тех­ни­че­ских наук, про­фес­сор.

(1)Моими со­се­дя­ми в купе были муж­чи­на и паренёк лет де­вя­ти-де­ся­ти.

(2)Маль­чик до­стал книгу и при свете элек­три­че­ско­го ко­рыт­ца по­гру­зил­ся в чте­ние. (3)Муж­чи­на спро­сил его:

– (4)Донат! (5)Что чи­та­ешь?

(6)Маль­чик по­слуш­но от­ве­тил:

– (7)Артур Конан Дойль, «До­ли­на ужаса».

– (8)Не «Конан Дойль», а «Конан Дойл». (9)По­вто­ри, по­жа­луй­ста, имя ав­то­ра.

– (10)Артур Конан Дойл, – с по­кор­но­стью по­вто­рил маль­чик.

– (11)Не по­ни­маю, от­ку­да у тебя это мяг­кое «эль» на конце?

– (12)Так ре­бя­та го­во­рят...

– (13)Не надо под­ра­жать «ре­бя­там». (14)Мы долж­ны быть не хуже их, а лучше. (15)Не ниже их по раз­ви­тию, а выше. (16)Понял?

– (17)Понял, – чуть слыш­но ото­звал­ся Донат.

– (18)Не слышу. (19)Гром­че.

– (20)Понял, – почти крик­нул маль­чик.

– (21)Так ты весь вагон раз­бу­дишь. (22)По­вто­ри ещё раз, уме­рен­ным го­ло­сом: «(23)Понял тебя, папа».

– (24)Понял тебя, папа, – чуть по­мед­лив, по­вто­рил маль­чик. (25)Еле за­мет­ное раз­дра­же­ние скрип­ну­ло в его го­ло­се.

– (26)Учись себя кон­тро­ли­ро­вать, – ре­зю­ми­ро­вал отец.

(27)Когда отец вышел умыть­ся на ночь, Донат до­стал ручку и лист бу­ма­ги и стал пи­сать. (28)С верх­ней полки мне было хо­ро­шо видно: ак­ку­рат­ным, кра­си­вым по­чер­ком он вы­во­дил, стро­ка за стро­кой, одни и те же слова: «(29)До­ли­на ужаса. (30)До­ли­на ужаса. (31)До­ли­на ужаса...» (32)Вдруг, услы­шав шум в ко­ри­до­ре, маль­чик схва­тил лист и, ском­кав, сунул его в кар­ман и ныр­нул с го­ло­вой под оде­я­ло...

(33)Утром До­на­та в купе не было, отец сидел на месте. (34)В ко­ри­до­ре сто­я­ла оче­редь к един­ствен­но­му туа­ле­ту – там уви­де­ла До­на­та.

– (35)Кто по­след­ний? – спро­си­ла я. (36)Донат от­ве­тил:

– (37)Я!

(38)Я вста­ла к окну. (39)Рядом стоял маль­чик, мне страх как хо­те­лось с ним по­го­во­рить, по­нять, зачем он упор­но писал «До­ли­на ужаса». (40)Но между нами был забор, огра­да, нет – целая по­ло­са от­чуж­де­ния... (41)Бе­же­вые глаза До­на­та, сбоку почти ян­тар­ные, при­леж­но от­сле­жи­ва­ли бе­гу­щие за окном пред­ме­ты; свет­лые рес­ни­цы на блед­ной, почти бес­цвет­ной щеке ка­за­лись не­ма­те­ри­аль­ны­ми.

(42)Вдруг я спро­си­ла:

– (43)Зна­ешь, что такое элек­тро­эн­це­фа­ло­грам­ма?

(44)Он от­ри­ца­тель­но по­ка­чал го­ло­вой, но в гла­зах мельк­ну­ла искра за­ин­те­ре­со­ван­но­сти. (45)И я рас­ска­за­ла о своей ра­бо­те. (46)Он слу­шал – спер­ва не­до­вер­чи­во, на­сто­рожённо, но по­сте­пен­но по­яв­лял­ся ин­те­рес.

– (47)Здо­ро­во про эти ваши био­то­ки, – ска­зал он. – (48)За­пи­сал на какую-то кри­ву­лю – и всё ясно. (49)Толь­ко не ве­рит­ся: на­ло­жил элек­тро­ды, а дру­гие уга­да­ли, что я чув­ствую?

– (50)В какой-то мере.

– (51)Даже если... если я изо всех сил скры­ваю?

(52)Он под­нял глаза, и вдруг на мгно­ве­ние в них сверк­ну­ла такая не­исто­вая не­на­висть, что я от­шат­ну­лась. (53)Миг – и вспыш­ка по­гас­ла.

– (54)Тебе надо са­мо­му по­смот­реть опыт! (55)При­хо­ди ко мне в ла­бо­ра­то­рию. (56)Вдруг это – твоё бу­ду­щее! (57)Вот мой те­ле­фон – по­зво­ни на­ка­ну­не.

(58)Адрес и те­ле­фон я за­пи­са­ла на лист­ке из блок­но­та участ­ни­ка кон­фе­рен­ции, с ко­то­рой воз­вра­ща­лась. (59)Он взял. (60)Потом тя­же­ло вздох­нул.

– (61)Моё бу­ду­щее? – пе­ре­спро­сил он. – (62)Это от меня не за­ви­сит.

– (63)От кого же?

– (64)Всё ре­ше­но. (65)Давно.

– (66)Как это? (67)Че­ло­век сам впра­ве рас­по­ря­жать­ся своим бу­ду­щим. (68)Донат за­сме­ял­ся. (69)Сме­ял­ся взрос­лый, разо­ча­ро­ван­ный че­ло­век.

– (70)Впра­ве?.. (71)А вы зна­е­те, что такое «До­ли­на ужаса»?

– (72)При­бли­зи­тель­но.

– (73)Вы этого не зна­е­те и не узна­е­те ни­ко­гда… (74)Смот­ри­те: туа­лет осво­бо­дил­ся. (75)Те­перь я вам уступ­лю оче­редь. (76)Ви­ди­те, какой я вос­пи­тан­ный, – до­ба­вил он с го­ре­чью. (77)Когда я вышла, До­на­та и его отца в купе уже не было. (78)Поезд при­бы­вал в Моск­ву, и пас­са­жи­ры про­би­ра­лись к вы­хо­ду.(79)Тут я за­ме­ти­ла на своём че­мо­да­не ли­сток бу­ма­ги. (80)Это ока­за­лась моя за­пис­ка с ад­ре­сом ин­сти­ту­та и но­ме­ром те­ле­фо­на...

(81)Может быть, ещё не всё про­па­ло? (82)Может быть, мне удаст­ся отыс­кать в без­днах Моск­вы маль­чи­ка со стран­ным, ред­ким име­нем Донат?

(83)Маль­чи­ка, ко­то­рый ока­зал­ся лишён дет­ства. (84)И сво­е­го соб­ствен­но­го, вы­бран­но­го душой бу­ду­ще­го. (85)Не­по­ня­то­го и за­кры­то­го ребёнка.

(86)Жи­ву­ще­го в своей, ни­ко­му не ве­до­мой «до­ли­не ужа­сов».

(по И. Гре­ко­вой*)

* И. Гре­ко­ва  — ли­те­ра­тур­ный псев­до­ним; на­сто­я­щее имя  — Елена Сер­ге­ев­на Вент­цель (1907–2002)  — со­вет­ский ма­те­ма­тик, автор учеб­ни­ков по тео­рии ве­ро­ят­но­стей и ис­сле­до­ва­нию опе­ра­ций, рус­ский про­за­ик, док­тор тех­ни­че­ских наук, про­фес­сор.

(1)Моими со­се­дя­ми в купе были муж­чи­на и паренёк лет де­вя­ти-де­ся­ти.

(2)Маль­чик до­стал книгу и при свете элек­три­че­ско­го ко­рыт­ца по­гру­зил­ся в чте­ние. (3)Муж­чи­на спро­сил его:

– (4)Донат! (5)Что чи­та­ешь?

(6)Маль­чик по­слуш­но от­ве­тил:

– (7)Артур Конан Дойль, «До­ли­на ужаса».

– (8)Не «Конан Дойль», а «Конан Дойл». (9)По­вто­ри, по­жа­луй­ста, имя ав­то­ра.

– (10)Артур Конан Дойл, – с по­кор­но­стью по­вто­рил маль­чик.

– (11)Не по­ни­маю, от­ку­да у тебя это мяг­кое «эль» на конце?

– (12)Так ре­бя­та го­во­рят...

– (13)Не надо под­ра­жать «ре­бя­там». (14)Мы долж­ны быть не хуже их, а лучше. (15)Не ниже их по раз­ви­тию, а выше. (16)Понял?

– (17)Понял, – чуть слыш­но ото­звал­ся Донат.

– (18)Не слышу. (19)Гром­че.

– (20)Понял, – почти крик­нул маль­чик.

– (21)Так ты весь вагон раз­бу­дишь. (22)По­вто­ри ещё раз, уме­рен­ным го­ло­сом: «(23)Понял тебя, папа».

– (24)Понял тебя, папа, – чуть по­мед­лив, по­вто­рил маль­чик. (25)Еле за­мет­ное раз­дра­же­ние скрип­ну­ло в его го­ло­се.

– (26)Учись себя кон­тро­ли­ро­вать, – ре­зю­ми­ро­вал отец.

(27)Когда отец вышел умыть­ся на ночь, Донат до­стал ручку и лист бу­ма­ги и стал пи­сать. (28)С верх­ней полки мне было хо­ро­шо видно: ак­ку­рат­ным, кра­си­вым по­чер­ком он вы­во­дил, стро­ка за стро­кой, одни и те же слова: «(29)До­ли­на ужаса. (30)До­ли­на ужаса. (31)До­ли­на ужаса...» (32)Вдруг, услы­шав шум в ко­ри­до­ре, маль­чик схва­тил лист и, ском­кав, сунул его в кар­ман и ныр­нул с го­ло­вой под оде­я­ло...

(33)Утром До­на­та в купе не было, отец сидел на месте. (34)В ко­ри­до­ре сто­я­ла оче­редь к един­ствен­но­му туа­ле­ту – там уви­де­ла До­на­та.

– (35)Кто по­след­ний? – спро­си­ла я. (36)Донат от­ве­тил:

– (37)Я!

(38)Я вста­ла к окну. (39)Рядом стоял маль­чик, мне страх как хо­те­лось с ним по­го­во­рить, по­нять, зачем он упор­но писал «До­ли­на ужаса». (40)Но между нами был забор, огра­да, нет – целая по­ло­са от­чуж­де­ния... (41)Бе­же­вые глаза До­на­та, сбоку почти ян­тар­ные, при­леж­но от­сле­жи­ва­ли бе­гу­щие за окном пред­ме­ты; свет­лые рес­ни­цы на блед­ной, почти бес­цвет­ной щеке ка­за­лись не­ма­те­ри­аль­ны­ми.

(42)Вдруг я спро­си­ла:

– (43)Зна­ешь, что такое элек­тро­эн­це­фа­ло­грам­ма?

(44)Он от­ри­ца­тель­но по­ка­чал го­ло­вой, но в гла­зах мельк­ну­ла искра за­ин­те­ре­со­ван­но­сти. (45)И я рас­ска­за­ла о своей ра­бо­те. (46)Он слу­шал – спер­ва не­до­вер­чи­во, на­сто­рожённо, но по­сте­пен­но по­яв­лял­ся ин­те­рес.

– (47)Здо­ро­во про эти ваши био­то­ки, – ска­зал он. – (48)За­пи­сал на какую-то кри­ву­лю – и всё ясно. (49)Толь­ко не ве­рит­ся: на­ло­жил элек­тро­ды, а дру­гие уга­да­ли, что я чув­ствую?

– (50)В какой-то мере.

– (51)Даже если... если я изо всех сил скры­ваю?

(52)Он под­нял глаза, и вдруг на мгно­ве­ние в них сверк­ну­ла такая не­исто­вая не­на­висть, что я от­шат­ну­лась. (53)Миг – и вспыш­ка по­гас­ла.

– (54)Тебе надо са­мо­му по­смот­реть опыт! (55)При­хо­ди ко мне в ла­бо­ра­то­рию. (56)Вдруг это – твоё бу­ду­щее! (57)Вот мой те­ле­фон – по­зво­ни на­ка­ну­не.

(58)Адрес и те­ле­фон я за­пи­са­ла на лист­ке из блок­но­та участ­ни­ка кон­фе­рен­ции, с ко­то­рой воз­вра­ща­лась. (59)Он взял. (60)Потом тя­же­ло вздох­нул.

– (61)Моё бу­ду­щее? – пе­ре­спро­сил он. – (62)Это от меня не за­ви­сит.

– (63)От кого же?

– (64)Всё ре­ше­но. (65)Давно.

– (66)Как это? (67)Че­ло­век сам впра­ве рас­по­ря­жать­ся своим бу­ду­щим. (68)Донат за­сме­ял­ся. (69)Сме­ял­ся взрос­лый, разо­ча­ро­ван­ный че­ло­век.

– (70)Впра­ве?.. (71)А вы зна­е­те, что такое «До­ли­на ужаса»?

– (72)При­бли­зи­тель­но.

– (73)Вы этого не зна­е­те и не узна­е­те ни­ко­гда… (74)Смот­ри­те: туа­лет осво­бо­дил­ся. (75)Те­перь я вам уступ­лю оче­редь. (76)Ви­ди­те, какой я вос­пи­тан­ный, – до­ба­вил он с го­ре­чью. (77)Когда я вышла, До­на­та и его отца в купе уже не было. (78)Поезд при­бы­вал в Моск­ву, и пас­са­жи­ры про­би­ра­лись к вы­хо­ду.(79)Тут я за­ме­ти­ла на своём че­мо­да­не ли­сток бу­ма­ги. (80)Это ока­за­лась моя за­пис­ка с ад­ре­сом ин­сти­ту­та и но­ме­ром те­ле­фо­на...

(81)Может быть, ещё не всё про­па­ло? (82)Может быть, мне удаст­ся отыс­кать в без­днах Моск­вы маль­чи­ка со стран­ным, ред­ким име­нем Донат?

(83)Маль­чи­ка, ко­то­рый ока­зал­ся лишён дет­ства. (84)И сво­е­го соб­ствен­но­го, вы­бран­но­го душой бу­ду­ще­го. (85)Не­по­ня­то­го и за­кры­то­го ребёнка.

(86)Жи­ву­ще­го в своей, ни­ко­му не ве­до­мой «до­ли­не ужа­сов».

(по И. Гре­ко­вой*)

* И. Гре­ко­ва  — ли­те­ра­тур­ный псев­до­ним; на­сто­я­щее имя  — Елена Сер­ге­ев­на Вент­цель (1907–2002)  — со­вет­ский ма­те­ма­тик, автор учеб­ни­ков по тео­рии ве­ро­ят­но­стей и ис­сле­до­ва­нию опе­ра­ций, рус­ский про­за­ик, док­тор тех­ни­че­ских наук, про­фес­сор.

(1)Когда Ско­ков пришёл к пол­но­му, ты­ся­чу раз про­ве­рен­но­му убеж­де­нию, что та­ко­му за­уряд­но­му, как он, та­ко­му не­зна­чи­тель­но­му, ти­хо­му че­ло­ве­ку суж­де­но до конца дней слу­жить в кан­це­ля­рии на се­ми­де­ся­ти пяти руб­лях жа­ло­ва­нья, он на­ме­тил для себя в бу­ду­щем некий тор­же­ствен­ный и бле­стя­щий ска­чок.

(2)«Ска­чок» этот за­клю­чал­ся в сле­ду­ю­щем: Ско­ков решил ровно де­сять лет быть ску­пым, жить впро­го­лодь, спать в со­ба­чьем углу, но зато, ско­пив ровно де­сять тысяч руб­лей, ис­тра­тить их до по­след­ней ко­пей­ки в 24 часа на

рос­кошь, еду, на­пит­ки, раз­вле­че­ния – с такой же лёгко­стью и со­зна­ни­ем силы денег, какие при­су­щи мил­ли­о­не­рам. (3)Воз­на­гра­див себя таким об­ра­зом за все ли­ше­ния и бу­ду­ще­го, и про­шло­го, Ско­ков рас­счи­ты­вал ещё по­лу­чать с этого «ка­пи­таль­но­го» дня про­цен­ты: вос­по­ми­на­ния. (4)Один ска­зоч­ный день на­сла­жде­ний он ста­вил цен­тром, целью и смыс­лом жизни. (5)У него не было ни­че­го, он же хотел всего.

(6)Не­сча­стье Ско­ко­ва за­клю­ча­лось в том, что он был наделён огром­ным пас­сив­ным упор­ством в про­ти­во­вес упор­ству ак­тив­но­му, он мог лишь при­дер­жать то, что есть, а бо­роть­ся было не в его ха­рак­те­ре.

(7)…Итак, 8-го но­яб­ря 19… года Ско­ков по­ло­жил в банк своё пер­вое на­коп­ле­ние: 65 руб­лей 17 ко­пе­ек.

(8)С не­боль­ши­ми от­ступ­ле­ни­я­ми от на­зван­ной цифры сумма эта вно­си­лась каж­дый месяц в те­че­ние де­ся­ти лет, и к фи­наль­но­му дню вклад Ско­ко­ва рав­нял­ся де­вя­ти ты­ся­чам вось­ми­стам двум руб­лям.

(9)Ско­ков взял пя­ти­днев­ный от­пуск.

(10)В этот же день он вынул из банка все день­ги и запер их в своём кро­шеч­ном сун­ду­ке. (11)А сле­ду­ю­щий день – канун – Ско­ков на­ме­ре­вал­ся упо­тре­бить для при­го­тов­ле­ний: опо­ве­стить и при­гла­сить со­слу­жив­цев, снять ре­сто­ран­ный зал с ка­би­не­та­ми, по­тре­во­жить порт­ных, цве­точ­ные ма­га­зи­ны – вы­пол­нить всё не­об­хо­ди­мое ку­тя­ще­му мил­ли­о­не­ру.

(12)Од­на­ко, пока он про­ду­мы­вал всё это, в го­ло­ве за­ше­ве­ли­лась одна мысль. (13)Как при­мет ор­га­низм после де­ся­ти­лет­не­го ис­тин­но ас­ке­ти­че­ско­го об­ра­за жизни всё это оби­лие чув­ствен­ных вос­при­я­тий: вкус тон­ких, жир­ных, вкус­ных, пре­иму­ще­ствен­но рыб­ных и мяс­ных, яств? (14)На­пряжённое вол­не­ние му­зы­ки? (15)Запах и блеск цве­тов?

(16)Ско­ков сидел на сун­ду­ке с день­га­ми и думал, и по­не­мно­гу на­сто­я­щий страх охва­тил его: то, к чему он при­вык за де­сять лет ни­ще­ты: чёрный хлеб, тьма и уны­ние, – могли встать между ним и во­жде­лен­ны­ми на­сла­жде­ни­я­ми, как спазм.

(17)Ско­ков ис­пу­гал­ся воз­мож­но­го разо­ча­ро­ва­ния. (18)Душа его встре­пе­ну­лась. (19)На­ко­нец, после дол­го­го ко­ле­ба­ния, Ско­ков решил про­из­ве­сти ре­пе­ти­цию: кос­нуть­ся той ра­дуж­ной об­ла­сти на­сла­жде­ний, ко­то­рые под­го­тов­лял так тер­пе­ли­во и долго.

(20)Взяв из сун­ду­ка де­сять руб­лей, он по при­выч­ке бе­реж­но сло­жил бу­маж­ку вчет­ве­ро, глу­бо­ко за­су­нул её в кар­ман, одел­ся и вышел.

(21)От одной мысли, что те­перь он сво­бод­но и про­сто может зайти в любой ре­сто­ран, как уме­ю­щий и лю­бя­щий по­жить че­ло­век, серд­це его за­би­лось так силь­но, как у дру­гих бьётся перед сви­да­ни­ем.

(22)У освещённых две­рей ре­сто­ра­на Ско­ков оста­но­вил­ся, дрожа.

(23)Вол­ну­ясь, вошёл. (24)Раз­дел­ся. (25)И, чув­ствуя себя не­мно­го пья­ным от света, зву­ков ор­кест­ри­о­на и бе­лиз­ны сто­ло­во­го белья, усел­ся. (26)По­ду­мав, он за­ка­зал три блюда: мяс­ное, рыбу и слад­кое. (27)Он со­зна­вал, что

дей­ству­ет, как во сне. (28)Кон­траст с преж­ним об­ра­зом жизни был ко­лос­са­лен.

(29)В те­че­ние двух часов он пе­ре­жил слож­ный аро­мат го­ря­че­го мяса, ко­то­рый был им со­вер­шен­но забыт, вкус этого мяса, со­вер­шен­но не­обык­но­вен­ный, по­ра­зи­тель­ный и вол­шеб­ный; запах и вкус рыбы, тон­кая под­жа­рен­ная ко­роч­ка ко­то­рой вы­зва­ла слёзы на его гла­зах, и оба­я­ние де­сер­та… (30)Как ока­за­лось, даже этого было до­воль­но, чтобы после де­ся­ти мрач­ных лет го­ло­да­ния, хо­ло­да и меч­та­ний всё это по­ка­за­лось дей­стви­тель­но вен­цом на­сла­жде­ний. (31)За­снул Ско­ков счаст­ли­вым как ни­ко­гда.

(32)…Утром он вспом­нил всё, что было вчера, вспом­нил, как со­би­рал­ся про­жить сутки мил­ли­о­не­ром, и горь­ко за­пла­кал. (33)Ему жаль было этих де­ся­ти лет, ведь в них он мог по­лу­чить то не­слож­ное сча­стье, о ко­то­ром думал так много и пред­став­лял его зем­ным раем.

(по А.С. Грину*)

* Алек­сандр Сте­па­но­вич Грин (на­сто­я­щая фа­ми­лия – Гри­нев­ский) (1880– 1932)  — рус­ский пи­са­тель-про­за­ик и поэт, пред­ста­ви­тель нео­ро­ман­тиз­ма, автор фи­ло­соф­ско-пси­хо­ло­ги­че­ских, с эле­мен­та­ми сим­во­ли­че­ской фан­та­сти­ки, про­из­ве­де­ний.

(1)Когда Ско­ков пришёл к пол­но­му, ты­ся­чу раз про­ве­рен­но­му убеж­де­нию, что та­ко­му за­уряд­но­му, как он, та­ко­му не­зна­чи­тель­но­му, ти­хо­му че­ло­ве­ку суж­де­но до конца дней слу­жить в кан­це­ля­рии на се­ми­де­ся­ти пяти руб­лях жа­ло­ва­нья, он на­ме­тил для себя в бу­ду­щем некий тор­же­ствен­ный и бле­стя­щий ска­чок.

(2)«Ска­чок» этот за­клю­чал­ся в сле­ду­ю­щем: Ско­ков решил ровно де­сять лет быть ску­пым, жить впро­го­лодь, спать в со­ба­чьем углу, но зато, ско­пив ровно де­сять тысяч руб­лей, ис­тра­тить их до по­след­ней ко­пей­ки в 24 часа на

рос­кошь, еду, на­пит­ки, раз­вле­че­ния – с такой же лёгко­стью и со­зна­ни­ем силы денег, какие при­су­щи мил­ли­о­не­рам. (3)Воз­на­гра­див себя таким об­ра­зом за все ли­ше­ния и бу­ду­ще­го, и про­шло­го, Ско­ков рас­счи­ты­вал ещё по­лу­чать с этого «ка­пи­таль­но­го» дня про­цен­ты: вос­по­ми­на­ния. (4)Один ска­зоч­ный день на­сла­жде­ний он ста­вил цен­тром, целью и смыс­лом жизни. (5)У него не было ни­че­го, он же хотел всего.

(6)Не­сча­стье Ско­ко­ва за­клю­ча­лось в том, что он был наделён огром­ным пас­сив­ным упор­ством в про­ти­во­вес упор­ству ак­тив­но­му, он мог лишь при­дер­жать то, что есть, а бо­роть­ся было не в его ха­рак­те­ре.

(7)…Итак, 8-го но­яб­ря 19… года Ско­ков по­ло­жил в банк своё пер­вое на­коп­ле­ние: 65 руб­лей 17 ко­пе­ек.

(8)С не­боль­ши­ми от­ступ­ле­ни­я­ми от на­зван­ной цифры сумма эта вно­си­лась каж­дый месяц в те­че­ние де­ся­ти лет, и к фи­наль­но­му дню вклад Ско­ко­ва рав­нял­ся де­вя­ти ты­ся­чам вось­ми­стам двум руб­лям.

(9)Ско­ков взял пя­ти­днев­ный от­пуск.

(10)В этот же день он вынул из банка все день­ги и запер их в своём кро­шеч­ном сун­ду­ке. (11)А сле­ду­ю­щий день – канун – Ско­ков на­ме­ре­вал­ся упо­тре­бить для при­го­тов­ле­ний: опо­ве­стить и при­гла­сить со­слу­жив­цев, снять ре­сто­ран­ный зал с ка­би­не­та­ми, по­тре­во­жить порт­ных, цве­точ­ные ма­га­зи­ны – вы­пол­нить всё не­об­хо­ди­мое ку­тя­ще­му мил­ли­о­не­ру.

(12)Од­на­ко, пока он про­ду­мы­вал всё это, в го­ло­ве за­ше­ве­ли­лась одна мысль. (13)Как при­мет ор­га­низм после де­ся­ти­лет­не­го ис­тин­но ас­ке­ти­че­ско­го об­ра­за жизни всё это оби­лие чув­ствен­ных вос­при­я­тий: вкус тон­ких, жир­ных, вкус­ных, пре­иму­ще­ствен­но рыб­ных и мяс­ных, яств? (14)На­пряжённое вол­не­ние му­зы­ки? (15)Запах и блеск цве­тов?

(16)Ско­ков сидел на сун­ду­ке с день­га­ми и думал, и по­не­мно­гу на­сто­я­щий страх охва­тил его: то, к чему он при­вык за де­сять лет ни­ще­ты: чёрный хлеб, тьма и уны­ние, – могли встать между ним и во­жде­лен­ны­ми на­сла­жде­ни­я­ми, как спазм.

(17)Ско­ков ис­пу­гал­ся воз­мож­но­го разо­ча­ро­ва­ния. (18)Душа его встре­пе­ну­лась. (19)На­ко­нец, после дол­го­го ко­ле­ба­ния, Ско­ков решил про­из­ве­сти ре­пе­ти­цию: кос­нуть­ся той ра­дуж­ной об­ла­сти на­сла­жде­ний, ко­то­рые под­го­тов­лял так тер­пе­ли­во и долго.

(20)Взяв из сун­ду­ка де­сять руб­лей, он по при­выч­ке бе­реж­но сло­жил бу­маж­ку вчет­ве­ро, глу­бо­ко за­су­нул её в кар­ман, одел­ся и вышел.

(21)От одной мысли, что те­перь он сво­бод­но и про­сто может зайти в любой ре­сто­ран, как уме­ю­щий и лю­бя­щий по­жить че­ло­век, серд­це его за­би­лось так силь­но, как у дру­гих бьётся перед сви­да­ни­ем.

(22)У освещённых две­рей ре­сто­ра­на Ско­ков оста­но­вил­ся, дрожа.

(23)Вол­ну­ясь, вошёл. (24)Раз­дел­ся. (25)И, чув­ствуя себя не­мно­го пья­ным от света, зву­ков ор­кест­ри­о­на и бе­лиз­ны сто­ло­во­го белья, усел­ся. (26)По­ду­мав, он за­ка­зал три блюда: мяс­ное, рыбу и слад­кое. (27)Он со­зна­вал, что

дей­ству­ет, как во сне. (28)Кон­траст с преж­ним об­ра­зом жизни был ко­лос­са­лен.

(29)В те­че­ние двух часов он пе­ре­жил слож­ный аро­мат го­ря­че­го мяса, ко­то­рый был им со­вер­шен­но забыт, вкус этого мяса, со­вер­шен­но не­обык­но­вен­ный, по­ра­зи­тель­ный и вол­шеб­ный; запах и вкус рыбы, тон­кая под­жа­рен­ная ко­роч­ка ко­то­рой вы­зва­ла слёзы на его гла­зах, и оба­я­ние де­сер­та… (30)Как ока­за­лось, даже этого было до­воль­но, чтобы после де­ся­ти мрач­ных лет го­ло­да­ния, хо­ло­да и меч­та­ний всё это по­ка­за­лось дей­стви­тель­но вен­цом на­сла­жде­ний. (31)За­снул Ско­ков счаст­ли­вым как ни­ко­гда.

(32)…Утром он вспом­нил всё, что было вчера, вспом­нил, как со­би­рал­ся про­жить сутки мил­ли­о­не­ром, и горь­ко за­пла­кал. (33)Ему жаль было этих де­ся­ти лет, ведь в них он мог по­лу­чить то не­слож­ное сча­стье, о ко­то­ром думал так много и пред­став­лял его зем­ным раем.

(по А.С. Грину*)

* Алек­сандр Сте­па­но­вич Грин (на­сто­я­щая фа­ми­лия – Гри­нев­ский) (1880– 1932)  — рус­ский пи­са­тель-про­за­ик и поэт, пред­ста­ви­тель нео­ро­ман­тиз­ма, автор фи­ло­соф­ско-пси­хо­ло­ги­че­ских, с эле­мен­та­ми сим­во­ли­че­ской фан­та­сти­ки, про­из­ве­де­ний.

(1)Моё дет­ство про­шло в глу­хой ан­гар­ской де­рев­не, в четырёхстах ки­ло­мет­рах от Ир­кут­ска. (2)Жили мы бедно, и не мы одни, вся де­рев­ня жила бедно, земли для хле­бов были ху­до­род­ные, мошка (мел­кий гнус) за­еда­ла ско­ти­ну, ко­то­рая днями во всё лето спа­са­лась толь­ко под ды­мо­ку­ром и лишь на ко­рот­кие ноч­ные часы вы­бе­га­ла на выгон. (3)Да и сами мы хо­ди­ли в сет­ках из кон­ско­го во­ло­са, на­тя­ги­ва­е­мых на го­ло­ву, ма­за­лись дёгтем. (4)Кол­хоз наш не вы­ле­зал из дол­гов, они время от вре­ме­ни спи­сы­ва­лись и снова на­рас­та­ли, и жила де­рев­ня ого­ро­да­ми. (5)Да ещё тай­гой и Ан­га­рой.

(6)Но бед­ность быта никак не вли­я­ла на бо­гат­ство души. (7)Судь­ба моих од­но­сель­чан и моей де­рев­ни почти во всех кни­гах. (8)И их, этих судеб, хва­ти­ло бы ещё на мно­гие. (9)Будь у меня три жизни и пиши я в де­сять раз быст­рей (а я все­гда писал мед­лен­но), то и тогда мне впо­ло­ви­ну не вы­брать судеб, ко­то­рые скла­ды­ва­лись толь­ко в одной нашей де­рев­не, тихой, не­за­мет­ной, по­лу­сон­ной. (10)Но в этой не­ка­зи­стой де­рев­не жила часть рус­ско­го на­ро­да, пусть очень малая часть, но той же кости, того же духа, со­хра­нив­ше­го­ся ещё и лучше, чем в люд­ных ме­стах, на семи вет­рах. (11)Да и что такое «по­лу­сон­ная» де­рев­ня, если этот народ жил в бес­пре­стан­ных тру­дах, играл сва­дьбы, рожал детей и вос­пи­ты­вал их, хра­нил тра­ди­ции, дер­жал­ся вме­сте и не гнал­ся за «со­вре­мен­но­стью»?

(12)А как го­во­ри­ли у нас в де­рев­не, как го­во­ри­ли! (13)Баско баяли – метко, точно, не рас­те­ка­ясь мыс­лью по древу. (14)У нас все знали уйму по­сло­виц, без них речь не ле­пи­лась. (15)Все имели про­зви­ща, при­ста­вав­шие на­мерт­во. (16)Одним сло­вом умели ска­зать мно­гое, сло­вес­ная ме­лочь была не в ходу. (17)Болт­ли­вость вы­сме­и­ва­лась. (18)По рус­ско­му языку, да поз­во­ле­но будет так вы­ра­зить­ся, хо­ди­ли пеш­ком, пo-ра­бо­че­му, а не разъ­ез­жа­ли в ли­му­зи­нах. (19)И какая же это была живая речь! (20)И так мне хо­чет­ся пе­ре­дать хотя бы часть этой про­стой кра­со­ты де­ре­вен­ско­го языка в своих кни­гах!

(21)Дол­жен при­знать­ся я в грехе: было время, когда я, смущённый уни­вер­си­те­том, об­ра­зо­ва­ни­ем, стал сты­дить­ся сво­е­го де­ре­вен­ско­го языка, счи­тать его не­со­вре­мен­ным. (22)О, эта «со­вре­мен­ность», сколь­ким она за­кру­жи­ла го­ло­вы! (23)Позже я про­чи­тал у Шук­ши­на, что и он, попав в Моск­ву, при­ку­сы­вал своё про­сто­на­род­ное слово, ста­ра­ясь го­во­рить на го­род­ской манер. (24)То же самое было и со мной в Ир­кут­ском уни­вер­си­те­те. (25)Как же – ведь я изу­чал те­перь Го­ме­ра и Шекс­пи­ра! (26)Надо было со­от­вет­ство­вать фи­ло­ло­ги­че­ской вы­прав­ке, не по­ка­зы­вать себя лап­тем. (27)Вы­не­сен­ный из де­рев­ни язык, ко­неч­но, нуж­дал­ся в обо­га­ще­нии... (28)Но в обо­га­ще­нии, а не за­ме­не. (29)Я и не по­до­зре­вал, каким вла­дел бо­гат­ством, за­тал­ки­вая его по­глуб­же и с удо­воль­стви­ем на­зва­ни­вая вся­ки­ми «эк­ви­ва­лен­та­ми» и «эк­зи­стен­ци­а­лиз­ма­ми». (30)И даже когда начал пи­сать – начал вы­чур­но, не­есте­ствен­но. (31)О самых пер­вых своих опы­тах я ста­ра­юсь не вспо­ми­нать, там были и Хе­мин­гу­эй, и Ре­марк, и Бор­херт. (32)Вы­ру­чи­ла ба­буш­ка, моя не­за­бвен­ная Марья Ге­ра­си­мов­на. (33)Когда я за­ду­мал рас­сказ о ней, тот самый, где она Ва­си­ли­са, эта самая Ва­си­ли­са ре­ши­тель­но от­ка­за­лась го­во­рить на чужом языке. (34)Я и так и этак, по­сла­щи­вая го­род­ским, давал для уте­ше­ния по­гор­чить во рту де­ре­вен­ским – ни­че­го не вы­хо­ди­ло. (35)При­ш­лось под­чи­нить­ся. (36)Мне с са­мо­го на­ча­ла сле­до­ва­ло до­га­дать­ся, что их «в одну те­ле­гу впрячь не­мож­но». (37)По­лу­чив своё слово, Ва­си­ли­са сразу за­го­во­ри­ла легко – и за­ста­ви­ла осво­бо­дить­ся от вы­чур­ной «книж­но­сти» и меня.

(38)Меня много упре­ка­ли за си­бир­ский диа­лект, ко­то­рым я поль­зу­юсь якобы без меры. (39)Но что такое диа­лект? (40)Это мест­ные при­бав­ки к языку, за­им­ство­ва­ния от мест­ных на­ро­дов, подвёрну­тые под нашу речь, обо­зна­че­ние об­ласт­ной пред­мет­но­сти. (41)Поль­зо­вать­ся диа­лек­том дей­стви­тель­но нужно ра­зум­но. (42)Но ведь за диа­лект за­ча­стую при­ни­ма­ют сам до­сель­ный рус­ский язык, его за­глуб­лен­ную позд­ней­ши­ми на­ро­ста­ми кор­не­вую по­ро­ду. (43)А её пред­ла­га­ют за­рыть ещё глуб­же: своё за­рыть, а чужое, валом по­ва­лив­шее из «кра­си­вых» стран, при­нять с ве­ли­ки­ми по­че­стя­ми.

(44)Ни­че­го пло­хо­го, я счи­таю, нет в том, если чи­та­тель, встре­тив не­зна­ко­мое слово, по­ро­ет­ся в па­мя­ти, по­ро­ет­ся в сло­ва­рях и – вспом­нит, ещё на одну кру­пи­цу обо­га­тит­ся род­ным, удер­жи­ва­ю­щим нас в отчих пре­де­лах. (45)Это не может быть толь­ко фи­ло­ло­ги­че­ской ра­до­стью: смыс­ло­вой звук, встав­ший на своё место, – это ра­дость ис­це­ля­ю­ще­го­ся че­ло­ве­ка.

(по В.Г. Рас­пу­ти­ну*)

* Ва­лен­тин Гри­го­рье­вич Рас­пу­тин (1937–2015) — рус­ский пи­са­тель и пуб­ли­цист, об­ще­ствен­ный де­я­тель, один из наи­бо­лее зна­чи­тель­ных пред­ста­ви­те­лей «де­ре­вен­ской прозы».

(1)Моё дет­ство про­шло в глу­хой ан­гар­ской де­рев­не, в четырёхстах ки­ло­мет­рах от Ир­кут­ска. (2)Жили мы бедно, и не мы одни, вся де­рев­ня жила бедно, земли для хле­бов были ху­до­род­ные, мошка (мел­кий гнус) за­еда­ла ско­ти­ну, ко­то­рая днями во всё лето спа­са­лась толь­ко под ды­мо­ку­ром и лишь на ко­рот­кие ноч­ные часы вы­бе­га­ла на выгон. (3)Да и сами мы хо­ди­ли в сет­ках из кон­ско­го во­ло­са, на­тя­ги­ва­е­мых на го­ло­ву, ма­за­лись дёгтем. (4)Кол­хоз наш не вы­ле­зал из дол­гов, они время от вре­ме­ни спи­сы­ва­лись и снова на­рас­та­ли, и жила де­рев­ня ого­ро­да­ми. (5)Да ещё тай­гой и Ан­га­рой.

(6)Но бед­ность быта никак не вли­я­ла на бо­гат­ство души. (7)Судь­ба моих од­но­сель­чан и моей де­рев­ни почти во всех кни­гах. (8)И их, этих судеб, хва­ти­ло бы ещё на мно­гие. (9)Будь у меня три жизни и пиши я в де­сять раз быст­рей (а я все­гда писал мед­лен­но), то и тогда мне впо­ло­ви­ну не вы­брать судеб, ко­то­рые скла­ды­ва­лись толь­ко в одной нашей де­рев­не, тихой, не­за­мет­ной, по­лу­сон­ной. (10)Но в этой не­ка­зи­стой де­рев­не жила часть рус­ско­го на­ро­да, пусть очень малая часть, но той же кости, того же духа, со­хра­нив­ше­го­ся ещё и лучше, чем в люд­ных ме­стах, на семи вет­рах. (11)Да и что такое «по­лу­сон­ная» де­рев­ня, если этот народ жил в бес­пре­стан­ных тру­дах, играл сва­дьбы, рожал детей и вос­пи­ты­вал их, хра­нил тра­ди­ции, дер­жал­ся вме­сте и не гнал­ся за «со­вре­мен­но­стью»?

(12)А как го­во­ри­ли у нас в де­рев­не, как го­во­ри­ли! (13)Баско баяли – метко, точно, не рас­те­ка­ясь мыс­лью по древу. (14)У нас все знали уйму по­сло­виц, без них речь не ле­пи­лась. (15)Все имели про­зви­ща, при­ста­вав­шие на­мерт­во. (16)Одним сло­вом умели ска­зать мно­гое, сло­вес­ная ме­лочь была не в ходу. (17)Болт­ли­вость вы­сме­и­ва­лась. (18)По рус­ско­му языку, да поз­во­ле­но будет так вы­ра­зить­ся, хо­ди­ли пеш­ком, пo-ра­бо­че­му, а не разъ­ез­жа­ли в ли­му­зи­нах. (19)И какая же это была живая речь! (20)И так мне хо­чет­ся пе­ре­дать хотя бы часть этой про­стой кра­со­ты де­ре­вен­ско­го языка в своих кни­гах!

(21)Дол­жен при­знать­ся я в грехе: было время, когда я, смущённый уни­вер­си­те­том, об­ра­зо­ва­ни­ем, стал сты­дить­ся сво­е­го де­ре­вен­ско­го языка, счи­тать его не­со­вре­мен­ным. (22)О, эта «со­вре­мен­ность», сколь­ким она за­кру­жи­ла го­ло­вы! (23)Позже я про­чи­тал у Шук­ши­на, что и он, попав в Моск­ву, при­ку­сы­вал своё про­сто­на­род­ное слово, ста­ра­ясь го­во­рить на го­род­ской манер. (24)То же самое было и со мной в Ир­кут­ском уни­вер­си­те­те. (25)Как же – ведь я изу­чал те­перь Го­ме­ра и Шекс­пи­ра! (26)Надо было со­от­вет­ство­вать фи­ло­ло­ги­че­ской вы­прав­ке, не по­ка­зы­вать себя лап­тем. (27)Вы­не­сен­ный из де­рев­ни язык, ко­неч­но, нуж­дал­ся в обо­га­ще­нии... (28)Но в обо­га­ще­нии, а не за­ме­не. (29)Я и не по­до­зре­вал, каким вла­дел бо­гат­ством, за­тал­ки­вая его по­глуб­же и с удо­воль­стви­ем на­зва­ни­вая вся­ки­ми «эк­ви­ва­лен­та­ми» и «эк­зи­стен­ци­а­лиз­ма­ми». (30)И даже когда начал пи­сать – начал вы­чур­но, не­есте­ствен­но. (31)О самых пер­вых своих опы­тах я ста­ра­юсь не вспо­ми­нать, там были и Хе­мин­гу­эй, и Ре­марк, и Бор­херт. (32)Вы­ру­чи­ла ба­буш­ка, моя не­за­бвен­ная Марья Ге­ра­си­мов­на. (33)Когда я за­ду­мал рас­сказ о ней, тот самый, где она Ва­си­ли­са, эта самая Ва­си­ли­са ре­ши­тель­но от­ка­за­лась го­во­рить на чужом языке. (34)Я и так и этак, по­сла­щи­вая го­род­ским, давал для уте­ше­ния по­гор­чить во рту де­ре­вен­ским – ни­че­го не вы­хо­ди­ло. (35)При­ш­лось под­чи­нить­ся. (36)Мне с са­мо­го на­ча­ла сле­до­ва­ло до­га­дать­ся, что их «в одну те­ле­гу впрячь не­мож­но». (37)По­лу­чив своё слово, Ва­си­ли­са сразу за­го­во­ри­ла легко – и за­ста­ви­ла осво­бо­дить­ся от вы­чур­ной «книж­но­сти» и меня.

(38)Меня много упре­ка­ли за си­бир­ский диа­лект, ко­то­рым я поль­зу­юсь якобы без меры. (39)Но что такое диа­лект? (40)Это мест­ные при­бав­ки к языку, за­им­ство­ва­ния от мест­ных на­ро­дов, подвёрну­тые под нашу речь, обо­зна­че­ние об­ласт­ной пред­мет­но­сти. (41)Поль­зо­вать­ся диа­лек­том дей­стви­тель­но нужно ра­зум­но. (42)Но ведь за диа­лект за­ча­стую при­ни­ма­ют сам до­сель­ный рус­ский язык, его за­глуб­лен­ную позд­ней­ши­ми на­ро­ста­ми кор­не­вую по­ро­ду. (43)А её пред­ла­га­ют за­рыть ещё глуб­же: своё за­рыть, а чужое, валом по­ва­лив­шее из «кра­си­вых» стран, при­нять с ве­ли­ки­ми по­че­стя­ми.

(44)Ни­че­го пло­хо­го, я счи­таю, нет в том, если чи­та­тель, встре­тив не­зна­ко­мое слово, по­ро­ет­ся в па­мя­ти, по­ро­ет­ся в сло­ва­рях и – вспом­нит, ещё на одну кру­пи­цу обо­га­тит­ся род­ным, удер­жи­ва­ю­щим нас в отчих пре­де­лах. (45)Это не может быть толь­ко фи­ло­ло­ги­че­ской ра­до­стью: смыс­ло­вой звук, встав­ший на своё место, – это ра­дость ис­це­ля­ю­ще­го­ся че­ло­ве­ка.

(по В.Г. Рас­пу­ти­ну*)

* Ва­лен­тин Гри­го­рье­вич Рас­пу­тин (1937–2015) — рус­ский пи­са­тель и пуб­ли­цист, об­ще­ствен­ный де­я­тель, один из наи­бо­лее зна­чи­тель­ных пред­ста­ви­те­лей «де­ре­вен­ской прозы».

(1)Мой дядя Пётр Де­мья­ныч как-то, со­би­ра­ясь в гим­на­зию, где он пре­по­да­вал ла­тин­ский язык, за­ме­тил, что пе­ре­плёт его син­так­си­са изъ­еден мы­ша­ми.

— (2)Прас­ко­вья,  — ска­зал он, об­ра­ща­ясь к ку­хар­ке.  — (3)У нас мыши за­ве­лись?

— (4)А что ж мне де­лать? – от­ве­ти­ла Прас­ко­вья.

— (5)Кошку бы ты за­ве­ла, что ли...

— (6)Кошка есть; да куда она го­дит­ся?

(7)И Прас­ко­вья ука­за­ла на угол, где около ве­ни­ка, свер­нув­шись ка­ла­чи­ком, дре­мал худой, как щепка, белый котёнок.

— (8)От­че­го же не го­дит­ся?  — спро­сил Пётр Де­мья­ныч.

— (9)Мо­ло­дой ещё и глу­пый. (10)По­чи­тай, ему ещё и двух ме­ся­цев нет.

— (11)Так его при­учать надо, вос­пи­ты­вать!

(12)Воз­вра­ща­ясь из гим­на­зии, дя­дюш­ка зашёл в лавку и купил мы­ше­лов­ку. (13)За обе­дом он на­це­пил на крю­чок ку­со­чек кот­ле­ты и по­ста­вил за­пад­ню под диван. (14)Ровно в шесть часов ве­че­ра под ди­ва­ном вдруг раз­да­лось «хлоп!».

— (15)Ага-а! – про­бор­мо­тал Пётр Де­мья­ныч, до­став мы­ше­лов­ку, и так зло­рад­но по­гля­дел на кро­шеч­ную мышь, как будто со­би­рал­ся по­ста­вить ей еди­ни­цу.  — (16)Пойма-а-алась, по-одлая! (17)Прас­ко­вья, неси-ка сюда котёнка!

— (18)Сича-ас!  — ото­зва­лась Прас­ко­вья и через ми­ну­ту вошла, держа на руках по­том­ка тиг­ров.

— (19)От­лич­но!  — за­бор­мо­тал Пётр Де­мья­ныч, по­ти­рая руки.  — (20)Ставь его про­тив мы­ше­лов­ки... (21)Вот так...

(22)Котёнок удивлённо по­гля­дел на дядю, на мышь, с не­до­уме­ни­ем по­ню­хал мы­ше­лов­ку, потом, ис­пу­гав­шись яр­ко­го лам­по­во­го света и че­ло­ве­че­ско­го вни­ма­ния, на него на­прав­лен­но­го, рва­нул­ся и в ужасе по­бе­жал к двери.

— (23)Стой!  — за­во­пил дядя, хва­тая его за хвост.  — (24)Стой, под­лец эта­кий! (25)Мыши, дурак, ис­пу­гал­ся! (26)Гляди: это мышь! (27)Гляди же! (28)Ну? (29)Гляди, тебе го­во­рят!

(30)Пётр Де­мья­ныч взял котёнка за шею и по­ты­кал его мор­дой в мы­ше­лов­ку.

— (31)Гляди, стер­вец! (32)Возь­ми-ка его, Прас­ко­вья, и держи про­тив двер­цы... (33)Как вы­пу­щу мышь, ты его тот­час же вы­пус­кай!

(34)Дя­дюш­ка при­дал сво­е­му лицу та­ин­ствен­ное вы­ра­же­ние и при­под­нял двер­цу... (35)Мышь не­ре­ши­тель­но вышла, по­ню­ха­ла воз­дух и стре­лой по­ле­те­ла под диван... (36)Вы­пу­щен­ный котёнок за­драл вверх хвост и по­бе­жал под стол.

— (37)Ушла! (38)Ушла!  — за­кри­чал Пётр Де­мья­ныч, делая сви­ре­пое лицо.  — (39)Мер­за­вец! (40)По­стой же...

(41)Дя­дюш­ка вы­та­щил котёнка из-под стола и по­тряс его в воз­ду­хе.

— (42)Ка­на­лья эта­кая...  — за­бор­мо­тал он, треп­ля его за ухо.  — (43)Вот тебе! (44)Вот тебе! (45)Бу­дешь дру­гой раз зе­вать? (46)Ккка­на­лья...

(47)На дру­гой день котёнка, после вче­раш­не­го оскорб­ле­ния за­бив­ше­го­ся под печку и не вы­хо­див­ше­го от­ту­да всю ночь, дя­дюш­ка снова взял­ся вос­пи­ты­вать  — но ис­то­рия по­вто­ри­лась: после от­кры­тия двер­цы мышь убе­жа­ла, котёнок же, по­чув­ство­вав себя на сво­бо­де, сде­лал от­ча­ян­ный пры­жок от му­чи­те­лей-вос­пи­та­те­лей и за­бил­ся под диван.

(48)Во время тре­тье­го урока котёнок при одном толь­ко виде мы­ше­лов­ки и её оби­та­те­ля за­тряс­ся всем телом и по­ца­ра­пал руки Прас­ко­вьи... (49)После четвёртого (и по­след­не­го) не­удач­но­го урока дя­дюш­ка вышел из себя, швыр­нул ногой котёнка и ска­зал:

— (50)Ни к чёрту не го­дит­ся!

(51)Прошёл год. (52)Тощий и хилый котёнок об­ра­тил­ся в со­лид­но­го и рас­су­ди­тель­но­го кота. (53)Од­на­ж­ды, про­би­ра­ясь за­двор­ка­ми, он вдруг услы­хал шорох, а вслед за этим уви­дел мышь... (54)Мой герой, будто при­пом­нив дя­дюш­ки­но вос­пи­та­ние, още­ти­нил­ся, за­ши­пел и, за­дро­жав всем телом, ма­ло­душ­но пу­стил­ся в бег­ство.

(55)Увы! (56)Ино­гда и я чув­ствую себя в смеш­ном по­ло­же­нии бе­гу­ще­го кота. (57)По­доб­но котёнку, в своё время я имел честь учить­ся у дя­дюш­ки  — ла­тин­ско­му языку. (58)Те­перь, когда мне при­хо­дит­ся ви­деть какое-ни­будь про­из­ве­де­ние клас­си­че­ской древ­но­сти, то вме­сто того, чтоб жадно вос­тор­гать­ся, я на­чи­наю вспо­ми­нать жёлто-серое лицо дя­дюш­ки, его крики, блед­нею, во­ло­сы мои ста­но­вят­ся дыбом, и, по­доб­но коту, я уда­ря­юсь в по­стыд­ное бег­ство.

* Антон Пав­ло­вич Чехов (1860–1904)  — рус­ский пи­са­тель, про­за­ик, дра­ма­тург, клас­сик ми­ро­вой ли­те­ра­ту­ры.

(1)Мой дядя Пётр Де­мья­ныч как-то, со­би­ра­ясь в гим­на­зию, где он пре­по­да­вал ла­тин­ский язык, за­ме­тил, что пе­ре­плёт его син­так­си­са изъ­еден мы­ша­ми.

— (2)Прас­ко­вья,  — ска­зал он, об­ра­ща­ясь к ку­хар­ке.  — (3)У нас мыши за­ве­лись?

— (4)А что ж мне де­лать? – от­ве­ти­ла Прас­ко­вья.

— (5)Кошку бы ты за­ве­ла, что ли...

— (6)Кошка есть; да куда она го­дит­ся?

(7)И Прас­ко­вья ука­за­ла на угол, где около ве­ни­ка, свер­нув­шись ка­ла­чи­ком, дре­мал худой, как щепка, белый котёнок.

— (8)От­че­го же не го­дит­ся?  — спро­сил Пётр Де­мья­ныч.

— (9)Мо­ло­дой ещё и глу­пый. (10)По­чи­тай, ему ещё и двух ме­ся­цев нет.

— (11)Так его при­учать надо, вос­пи­ты­вать!

(12)Воз­вра­ща­ясь из гим­на­зии, дя­дюш­ка зашёл в лавку и купил мы­ше­лов­ку. (13)За обе­дом он на­це­пил на крю­чок ку­со­чек кот­ле­ты и по­ста­вил за­пад­ню под диван. (14)Ровно в шесть часов ве­че­ра под ди­ва­ном вдруг раз­да­лось «хлоп!».

— (15)Ага-а! – про­бор­мо­тал Пётр Де­мья­ныч, до­став мы­ше­лов­ку, и так зло­рад­но по­гля­дел на кро­шеч­ную мышь, как будто со­би­рал­ся по­ста­вить ей еди­ни­цу.  — (16)Пойма-а-алась, по-одлая! (17)Прас­ко­вья, неси-ка сюда котёнка!

— (18)Сича-ас!  — ото­зва­лась Прас­ко­вья и через ми­ну­ту вошла, держа на руках по­том­ка тиг­ров.

— (19)От­лич­но!  — за­бор­мо­тал Пётр Де­мья­ныч, по­ти­рая руки.  — (20)Ставь его про­тив мы­ше­лов­ки... (21)Вот так...

(22)Котёнок удивлённо по­гля­дел на дядю, на мышь, с не­до­уме­ни­ем по­ню­хал мы­ше­лов­ку, потом, ис­пу­гав­шись яр­ко­го лам­по­во­го света и че­ло­ве­че­ско­го вни­ма­ния, на него на­прав­лен­но­го, рва­нул­ся и в ужасе по­бе­жал к двери.

— (23)Стой!  — за­во­пил дядя, хва­тая его за хвост.  — (24)Стой, под­лец эта­кий! (25)Мыши, дурак, ис­пу­гал­ся! (26)Гляди: это мышь! (27)Гляди же! (28)Ну? (29)Гляди, тебе го­во­рят!

(30)Пётр Де­мья­ныч взял котёнка за шею и по­ты­кал его мор­дой в мы­ше­лов­ку.

— (31)Гляди, стер­вец! (32)Возь­ми-ка его, Прас­ко­вья, и держи про­тив двер­цы... (33)Как вы­пу­щу мышь, ты его тот­час же вы­пус­кай!

(34)Дя­дюш­ка при­дал сво­е­му лицу та­ин­ствен­ное вы­ра­же­ние и при­под­нял двер­цу... (35)Мышь не­ре­ши­тель­но вышла, по­ню­ха­ла воз­дух и стре­лой по­ле­те­ла под диван... (36)Вы­пу­щен­ный котёнок за­драл вверх хвост и по­бе­жал под стол.

— (37)Ушла! (38)Ушла!  — за­кри­чал Пётр Де­мья­ныч, делая сви­ре­пое лицо.  — (39)Мер­за­вец! (40)По­стой же...

(41)Дя­дюш­ка вы­та­щил котёнка из-под стола и по­тряс его в воз­ду­хе.

— (42)Ка­на­лья эта­кая...  — за­бор­мо­тал он, треп­ля его за ухо.  — (43)Вот тебе! (44)Вот тебе! (45)Бу­дешь дру­гой раз зе­вать? (46)Ккка­на­лья...

(47)На дру­гой день котёнка, после вче­раш­не­го оскорб­ле­ния за­бив­ше­го­ся под печку и не вы­хо­див­ше­го от­ту­да всю ночь, дя­дюш­ка снова взял­ся вос­пи­ты­вать  — но ис­то­рия по­вто­ри­лась: после от­кры­тия двер­цы мышь убе­жа­ла, котёнок же, по­чув­ство­вав себя на сво­бо­де, сде­лал от­ча­ян­ный пры­жок от му­чи­те­лей-вос­пи­та­те­лей и за­бил­ся под диван.

(48)Во время тре­тье­го урока котёнок при одном толь­ко виде мы­ше­лов­ки и её оби­та­те­ля за­тряс­ся всем телом и по­ца­ра­пал руки Прас­ко­вьи... (49)После четвёртого (и по­след­не­го) не­удач­но­го урока дя­дюш­ка вышел из себя, швыр­нул ногой котёнка и ска­зал:

— (50)Ни к чёрту не го­дит­ся!

(51)Прошёл год. (52)Тощий и хилый котёнок об­ра­тил­ся в со­лид­но­го и рас­су­ди­тель­но­го кота. (53)Од­на­ж­ды, про­би­ра­ясь за­двор­ка­ми, он вдруг услы­хал шорох, а вслед за этим уви­дел мышь... (54)Мой герой, будто при­пом­нив дя­дюш­ки­но вос­пи­та­ние, още­ти­нил­ся, за­ши­пел и, за­дро­жав всем телом, ма­ло­душ­но пу­стил­ся в бег­ство.

(55)Увы! (56)Ино­гда и я чув­ствую себя в смеш­ном по­ло­же­нии бе­гу­ще­го кота. (57)По­доб­но котёнку, в своё время я имел честь учить­ся у дя­дюш­ки  — ла­тин­ско­му языку. (58)Те­перь, когда мне при­хо­дит­ся ви­деть какое-ни­будь про­из­ве­де­ние клас­си­че­ской древ­но­сти, то вме­сто того, чтоб жадно вос­тор­гать­ся, я на­чи­наю вспо­ми­нать жёлто-серое лицо дя­дюш­ки, его крики, блед­нею, во­ло­сы мои ста­но­вят­ся дыбом, и, по­доб­но коту, я уда­ря­юсь в по­стыд­ное бег­ство.

* Антон Пав­ло­вич Чехов (1860–1904)  — рус­ский пи­са­тель, про­за­ик, дра­ма­тург, клас­сик ми­ро­вой ли­те­ра­ту­ры.

(1)Я ушёл в армию во­сем­на­дца­ти­лет­ним маль­чиш­кой, и было это в трид­цать де­вя­том году. (2)Я был бес­печ­ным, видел в жизни толь­ко яркие пятна. (3)Соб­ствен­но го­во­ря, я тогда ещё ни о чём не за­ду­мы­вал­ся. (4)Долж­но быть, по­то­му, что был мал, са­мо­уве­рен и не видел гра­ниц от­пу­щен­но­го нам вре­ме­ни.

(5)Пол­ко­вая школа сде­ла­ла меня не­мно­го­слов­ным и стро­гим сер­жан­том. (6)Я знал, что война будет и что враг мой го­то­вит где-то ору­жие, и был готов к встре­че.

(7)И тогда я не верил в муж­ские слёзы, гор­дил­ся собою, по­то­му что ни одна сле­зин­ка не па­да­ла из моих воз­му­жа­лых глаз. (8)Но что-то из­ме­ни­лось. (9)Потом. (10)На войне.

(11)Когда мне ре­за­ли в гос­пи­та­ле ра­не­ное бедро, глаза у меня были су­хи­ми. (12)А через день, когда я рас­ста­вал­ся со своим дру­гом Мишей Но­го­то­вым, ра­нен­ным в грудь, когда его уно­си­ли на но­сил­ках и он, уез­жая от меня на­все­гда в далёкий, какой-то спе­ци­аль­ный гос­пи­таль, по­вер­нул ко мне жёлтое лицо и повёл на меня уголь­ным гла­зом на­вы­ка­те и еле кив­нул,  — за­жму­рил­ся тогда я, вздох­нул и за­пла­кал. (13)Не стес­ня­ясь.

(14)Через год, в дру­гом гос­пи­та­ле, в Поль­ше, мед­сест­ра дала по­чи­тать книж­ку сти­хов Есе­ни­на. (15)Читал его впер­вые, читал всей па­ла­те и за­ме­тил, что чи­тать было тя­же­ло. (16)А «Анну Сне­ги­ну» я до­чи­тать не смог. (17)Про­чи­тал: «Когда-то у той вон ка­лит­ки мне было шест­на­дцать лет, и де­вуш­ка в белой на­кид­ке ска­за­ла мне лас­ко­во: „Нет“». (18)И за­пнул­ся. (19)И ды­шать стало труд­но. (20)И сколь­ко ре­бя­та ни про­си­ли, не стал чи­тать

даль­ше и на­крыл­ся оде­я­лом с го­ло­вой. (21)И за­пла­кал. (22)И вспом­нил свою ис­то­рию, ко­то­рая до сих пор не имеет конца.

(23)И вот война по­за­ди  — Москва!

(24)По­ка­зал­ся мой дом вдали, среди зе­ле­ни Со­коль­ни­ков, и я по­чув­ство­вал новый для меня ост­рый укол в груди. (25)И что-то прямо за­ны­ло глу­бо­ко во мне, когда я на­ко­нец при­жал мать, пла­чу­щую, после шести оди­но­ких лет, седую, в ак­ку­рат­но за­што­пан­ном пла­тье.

(26)А потом я на­пра­вил­ся к НЕЙ. (27)По­зво­нил в зна­ко­мую дверь. (28)От­кры­ли мне не­зна­ко­мые люди и ска­за­ли, что Мария Фёдо­ров­на Со­ро­ки­на здесь не живёт.

(29)Я вышел из метро и через парк побрёл домой. (30)Был вечер; в Со­коль­ни­ках над тёмными пру­да­ми берёзы тя­же­ло за­мер­ли в без­вет­рии; пря­мая аллея, пе­ре­сечённая кор­ня­ми, на­по­ми­на­ла мне трид­цать де­вя­тый год, когда будто бы не я, а дру­гой Вла­ди­мир, во­сем­на­дца­ти­лет­ний и бес­печ­ный, до­го­нял здесь свою Фёдо­ров­ну, как я на­зы­вал Машу, а она то и дело убе­га­ла от него.

(31)Со­коль­ни­ки  — такое место, где на каж­дом шагу ска­мей­ка. (32)Но не­лег­ко сесть на ска­мей­ку ве­че­ром. (33)Не знаю, как сей­час, но в трид­цать де­вя­том Вла­ди­мир и Маша все­гда на­хо­ди­ли ска­мьи за­ня­ты­ми.

(34)Тогда Вла­ди­мир ото­рвал дома в сарае две доски и сде­лал под берёзой проч­ную ла­воч­ку  — на двоих. (35)И в этот же вечер они при­шли сюда, и здесь Вла­ди­мир обе­щал Маше пом­нить о ней вечно, а она толь­ко смот­ре­ла на него по­кор­но и нежно и ино­гда ка­ча­ла го­ло­вой, как стар­шая, хотя было ей всего сем­на­дцать лет.

(36)Потом он по­лу­чил по­вест­ку и уехал в армию. (37)А вме­сто него вер­нул­ся я.

(38)Опять пе­ре­до мной стена мо­ло­до­го тёмно-зелёного ель­ни­ка. (39)Он по-преж­не­му то­пор­щил­ся и за­го­ра­жи­вал всем путь к нашей ла­воч­ке.

(40)Я по­про­бо­вал найти нашу тай­ную ла­зей­ку  — и не нашёл, полез прямо в иглы. (41)Про­лез, берёзу уви­дел  — белую, не­при­кос­но­вен­ную. (42)Но ла­воч­ки под нею не было. (43)Даже ямок не оста­лось. (44)Трава росла бес­смерт­ная на этом месте  — осе­нью по­жел­те­ет, вес­ной оживёт,  — она и за­тя­ну­ла все следы, чтобы никто не пом­нил.

(45)Я опу­стил­ся на траву и лёг лицом вверх  — к ве­чер­ней сини, рас­ки­нув руки. (46)Моя берёза жила надо мной каж­дым ли­сточ­ком. (47)И по ство­лу рыс­ка­ли му­равьи.

(48)И тут же я вско­чил.

(49)На берёзе выше моего роста на коре была над­пись, вы­ре­зан­ная глу­бо­ко. «(50)Уез­жаю с за­во­дом, куда  — не знаю. (51)Милый, мы встре­тим­ся!»

(52)И я сразу до­га­дал­ся, как она до­ста­ла так вы­со­ко: она вы­ре­за­ла буквы, став на нашу ла­воч­ку. (53)А потом вы­дер­ну­ла её, чтобы никто не до­стал, не за­ров­нял букв.

(54)Я обнял берёзу и за­жму­рил пол­ные слёз глаза.

(55)Нет, я не в обиде на войну за то, что она на­учи­ла меня пла­кать…

(По В.Д. Ду­дин­це­ву*)

(1)Я ушёл в армию во­сем­на­дца­ти­лет­ним маль­чиш­кой, и было это в трид­цать де­вя­том году. (2)Я был бес­печ­ным, видел в жизни толь­ко яркие пятна. (3)Соб­ствен­но го­во­ря, я тогда ещё ни о чём не за­ду­мы­вал­ся. (4)Долж­но быть, по­то­му, что был мал, са­мо­уве­рен и не видел гра­ниц от­пу­щен­но­го нам вре­ме­ни.

(5)Пол­ко­вая школа сде­ла­ла меня не­мно­го­слов­ным и стро­гим сер­жан­том. (6)Я знал, что война будет и что враг мой го­то­вит где-то ору­жие, и был готов к встре­че.

(7)И тогда я не верил в муж­ские слёзы, гор­дил­ся собою, по­то­му что ни одна сле­зин­ка не па­да­ла из моих воз­му­жа­лых глаз. (8)Но что-то из­ме­ни­лось. (9)Потом. (10)На войне.

(11)Когда мне ре­за­ли в гос­пи­та­ле ра­не­ное бедро, глаза у меня были су­хи­ми. (12)А через день, когда я рас­ста­вал­ся со своим дру­гом Мишей Но­го­то­вым, ра­нен­ным в грудь, когда его уно­си­ли на но­сил­ках и он, уез­жая от меня на­все­гда в далёкий, какой-то спе­ци­аль­ный гос­пи­таль, по­вер­нул ко мне жёлтое лицо и повёл на меня уголь­ным гла­зом на­вы­ка­те и еле кив­нул,  — за­жму­рил­ся тогда я, вздох­нул и за­пла­кал. (13)Не стес­ня­ясь.

(14)Через год, в дру­гом гос­пи­та­ле, в Поль­ше, мед­сест­ра дала по­чи­тать книж­ку сти­хов Есе­ни­на. (15)Читал его впер­вые, читал всей па­ла­те и за­ме­тил, что чи­тать было тя­же­ло. (16)А «Анну Сне­ги­ну» я до­чи­тать не смог. (17)Про­чи­тал: «Когда-то у той вон ка­лит­ки мне было шест­на­дцать лет, и де­вуш­ка в белой на­кид­ке ска­за­ла мне лас­ко­во: „Нет“». (18)И за­пнул­ся. (19)И ды­шать стало труд­но. (20)И сколь­ко ре­бя­та ни про­си­ли, не стал чи­тать

даль­ше и на­крыл­ся оде­я­лом с го­ло­вой. (21)И за­пла­кал. (22)И вспом­нил свою ис­то­рию, ко­то­рая до сих пор не имеет конца.

(23)И вот война по­за­ди  — Москва!

(24)По­ка­зал­ся мой дом вдали, среди зе­ле­ни Со­коль­ни­ков, и я по­чув­ство­вал новый для меня ост­рый укол в груди. (25)И что-то прямо за­ны­ло глу­бо­ко во мне, когда я на­ко­нец при­жал мать, пла­чу­щую, после шести оди­но­ких лет, седую, в ак­ку­рат­но за­што­пан­ном пла­тье.

(26)А потом я на­пра­вил­ся к НЕЙ. (27)По­зво­нил в зна­ко­мую дверь. (28)От­кры­ли мне не­зна­ко­мые люди и ска­за­ли, что Мария Фёдо­ров­на Со­ро­ки­на здесь не живёт.

(29)Я вышел из метро и через парк побрёл домой. (30)Был вечер; в Со­коль­ни­ках над тёмными пру­да­ми берёзы тя­же­ло за­мер­ли в без­вет­рии; пря­мая аллея, пе­ре­сечённая кор­ня­ми, на­по­ми­на­ла мне трид­цать де­вя­тый год, когда будто бы не я, а дру­гой Вла­ди­мир, во­сем­на­дца­ти­лет­ний и бес­печ­ный, до­го­нял здесь свою Фёдо­ров­ну, как я на­зы­вал Машу, а она то и дело убе­га­ла от него.

(31)Со­коль­ни­ки  — такое место, где на каж­дом шагу ска­мей­ка. (32)Но не­лег­ко сесть на ска­мей­ку ве­че­ром. (33)Не знаю, как сей­час, но в трид­цать де­вя­том Вла­ди­мир и Маша все­гда на­хо­ди­ли ска­мьи за­ня­ты­ми.

(34)Тогда Вла­ди­мир ото­рвал дома в сарае две доски и сде­лал под берёзой проч­ную ла­воч­ку  — на двоих. (35)И в этот же вечер они при­шли сюда, и здесь Вла­ди­мир обе­щал Маше пом­нить о ней вечно, а она толь­ко смот­ре­ла на него по­кор­но и нежно и ино­гда ка­ча­ла го­ло­вой, как стар­шая, хотя было ей всего сем­на­дцать лет.

(36)Потом он по­лу­чил по­вест­ку и уехал в армию. (37)А вме­сто него вер­нул­ся я.

(38)Опять пе­ре­до мной стена мо­ло­до­го тёмно-зелёного ель­ни­ка. (39)Он по-преж­не­му то­пор­щил­ся и за­го­ра­жи­вал всем путь к нашей ла­воч­ке.

(40)Я по­про­бо­вал найти нашу тай­ную ла­зей­ку  — и не нашёл, полез прямо в иглы. (41)Про­лез, берёзу уви­дел  — белую, не­при­кос­но­вен­ную. (42)Но ла­воч­ки под нею не было. (43)Даже ямок не оста­лось. (44)Трава росла бес­смерт­ная на этом месте  — осе­нью по­жел­те­ет, вес­ной оживёт,  — она и за­тя­ну­ла все следы, чтобы никто не пом­нил.

(45)Я опу­стил­ся на траву и лёг лицом вверх  — к ве­чер­ней сини, рас­ки­нув руки. (46)Моя берёза жила надо мной каж­дым ли­сточ­ком. (47)И по ство­лу рыс­ка­ли му­равьи.

(48)И тут же я вско­чил.

(49)На берёзе выше моего роста на коре была над­пись, вы­ре­зан­ная глу­бо­ко. «(50)Уез­жаю с за­во­дом, куда  — не знаю. (51)Милый, мы встре­тим­ся!»

(52)И я сразу до­га­дал­ся, как она до­ста­ла так вы­со­ко: она вы­ре­за­ла буквы, став на нашу ла­воч­ку. (53)А потом вы­дер­ну­ла её, чтобы никто не до­стал, не за­ров­нял букв.

(54)Я обнял берёзу и за­жму­рил пол­ные слёз глаза.

(55)Нет, я не в обиде на войну за то, что она на­учи­ла меня пла­кать…

(По В.Д. Ду­дин­це­ву*)

(1)Край­ний уча­сток по Про­ле­тар­ской улице, при­ле­га­ю­щей к за­вод­ско­му за­бо­ру, при­над­ле­жал Ано­со­вым  — дяде Жене и тёте Нине. (2)Их дочь, на год меня мо­ло­же, ино­гда при­вле­ка­лась для игр в дво­ро­вую ком­па­нию.

(3)Так вот, к Ано­со­вой при­е­ха­ла сест­ра из го­лод­ной по­сле­во­ен­ной де­рев­ни и оста­ви­ла у них до весны сво­е­го сред­не­го сына Шурку Гу­се­ва  — отъ­едать­ся. (4)А к лету со­би­ра­лись пе­ре­брать­ся под Моск­ву всей семьёй на по­сто­ян­ное жи­тель­ство. (5)Мой новый при­я­тель, как и все мы, стри­жен­ный под нулёвку, ло­по­ухий Шурка Гусев при­лип ко мне, при­вя­зал­ся, при­хо­дил к нам по­иг­рать и де­лать уроки  — это в нашей-то тес­но­те. (6)«А у нас в де­рев­не был се­па­ра­тор!»  — вещал он за­га­доч­но. (7)И пы­тал­ся объ­яс­нить, что это за аг­ре­гат и как в него за­ли­ва­ют мо­ло­ко, а из него вы­те­ка­ют слив­ки. (8)А из сли­вок потом сби­ва­ют масло. (9)И Шурка чмо­кал и за­ка­ты­вал глаза, вспо­ми­ная масло, ко­то­ро­го в де­рев­не давно не видел.

(10)Утром я от­прав­лял­ся в школу, за­хо­дя за Шур­кой к Ано­со­вым. (11)Сту­чал­ся, вхо­дил и ждал у двери, на­блю­дая, как тётя Нина кор­мит дочь и пле­мян­ни­ка. (12)Кофе с мо­ло­ком, как и у нас,  — из чай­ни­ка. (13)Дочке в ста­кан  — три куска са­ха­ра, Шурке  — один. (14)Дочке на­ма­зы­вал­ся белый хлеб густо-густо. (15)Шурке на­ма­зы­вал­ся чёрный хлеб жи­день­ко. (16)Да так жи­день­ко, что сквозь масло видны поры чер­няш­ки. (17)Ма­за­ла тётя Нина быст­ро и ловко, я не мог уло­вить, как она успе­ва­ла за­тор­мо­зить на масле, как умуд­ря­лась, не сни­жая темпа, на­кла­ды­вать его по-раз­но­му до­че­ри и пле­мян­ни­ку. (18)Ах, тётя Нина, и не­вдомёк вам было, что я всё вижу!

(19)О своём от­кры­тии я по­ве­дал до­маш­ним. (20)Мама вздох­ну­ла и по­че­му-то на­зва­ла тётю Нину Ано­со­ву не­счаст­ной бед­няж­кой.

— (21)Она не бед­ная, она жад­ная.

(22)И тут мама до­ста­ла меня по­ло­тен­цем по­ни­же спины и до­ба­ви­ла, что я и так в каж­дой бочке за­тыч­ка.

(23)Вес­ной при­бы­ло из де­рев­ни всё боль­шое се­мей­ство Гу­се­вых, они со­ору­ди­ли при­зе­ми­стую при­строй­ку к вы­со­ко­му ано­сов­ско­му дому и по­се­ли­лись в ней. (24)Брат Шурки Иван Гусев за­пи­сал­ся в нашу се­ми­лет­ку, попал в мой класс и, как эс­та­фе­ту, при­нял мою друж­бу с Шур­кой. (25)Мы стали с ним та­ки­ми не­раз­луч­ны­ми, что за­да­ние по фи­зи­ке  — по­стро­ить элек­тро­мо­тор­чи­ки  — ре­ши­ли вы­пол­нить со­об­ща. (26)И до­го­во­ри­лись, что сна­ча­ла  — мне.

(27)Ра­бо­та за­ки­пе­ла. (28)Вань­ка ловко резал же­стя­ные за­го­тов­ки из кон­серв­ной банки, рас­прям­лял их мо­лот­ком, я раз­ме­чал, он кроил, вы­ре­зал, за­ги­бал края и плю­щил де­та­ли ро­то­ра и ста­то­ра, об­ма­ты­вая их мед­ной про­во­ло­кой, до­ве­рив мне тон­кую ра­бо­ту по из­го­тов­ле­нию кон­так­тов якоря из ку­соч­ков жести и изо­лен­ты. (29)Я умо­лил отца ку­пить в Москве плос­кую ба­та­рей­ку, и вот она при­со­еди­не­на к мо­тор­чи­ку. (30)Чудо! (31)Мо­тор­чик за­жуж­жал, по­дра­ги­вая на де­ре­вян­ной до­щеч­ке. (32)Есть из­де­лие!

(33)На­ут­ро я принёс мо­тор­чик на урок фи­зи­ки и про­де­мон­стри­ро­вал учи­те­лю Ми­ха­и­лу Ро­ди­о­но­ви­чу. (34)Он по­хва­лил меня, и в моём днев­ни­ке по­яви­лась пятёрка.

(35)«Те­перь давай де­лать мой мотор»,  — пред­ло­жил Иван. (36)«Давай,  — со­гла­сил­ся я не очень охот­но,  — толь­ко зав­тра, после школы».

(37)Как же мне не хо­те­лось кле­пать вто­рой дви­жок! (38)Я вся­че­ски от­лы­ни­вал. (39)Иван даже за­пла­кал. (40)Я ра­бо­тал не­хо­тя, спу­стя ру­ка­ва, не сов­па­да­ли раз­ме­ры. (41)В итоге мо­тор­чик вышел круп­нее пер­во­го, аля­по­ва­тый, не­изящ­ный. (42)Не то что мой, об­раз­цо­вый! (43)«Во какой по­лу­чил­ся!  — фаль­ши­во-ра­дост­ным го­ло­сом ска­зал я Ивану.  — (44)«По­вы­шен­ной мощ­но­сти!»

(45)Под­клю­чи­ли ба­та­рей­ку. (46)Якорь за­дро­жал и начал мед­лен­но вра­щать­ся, по­сте­пен­но уско­ря­ясь. (47)Опор­ная до­щеч­ка дро­жа­ла и пе­ре­ме­ща­лась по столу. (48)«Как трах­тор»,  — ска­зал Иван. (49)Но взял его домой. (50)И тоже всё-таки по­лу­чил пятёрку.

(51)Чест­но го­во­ря, через столь­ко лет мне стыд­но на­бра­сы­вать на бу­ма­гу этот эпи­зод, за­сев­ший в па­мя­ти как за­но­за. (52)По­то­му что те­перь по­ни­маю: за дело меня мать тогда на­ка­за­ла, за дело уко­ри­ла.

(По Ю. И. Чичёву*)

(1)Край­ний уча­сток по Про­ле­тар­ской улице, при­ле­га­ю­щей к за­вод­ско­му за­бо­ру, при­над­ле­жал Ано­со­вым  — дяде Жене и тёте Нине. (2)Их дочь, на год меня мо­ло­же, ино­гда при­вле­ка­лась для игр в дво­ро­вую ком­па­нию.

(3)Так вот, к Ано­со­вой при­е­ха­ла сест­ра из го­лод­ной по­сле­во­ен­ной де­рев­ни и оста­ви­ла у них до весны сво­е­го сред­не­го сына Шурку Гу­се­ва  — отъ­едать­ся. (4)А к лету со­би­ра­лись пе­ре­брать­ся под Моск­ву всей семьёй на по­сто­ян­ное жи­тель­ство. (5)Мой новый при­я­тель, как и все мы, стри­жен­ный под нулёвку, ло­по­ухий Шурка Гусев при­лип ко мне, при­вя­зал­ся, при­хо­дил к нам по­иг­рать и де­лать уроки  — это в нашей-то тес­но­те. (6)«А у нас в де­рев­не был се­па­ра­тор!»  — вещал он за­га­доч­но. (7)И пы­тал­ся объ­яс­нить, что это за аг­ре­гат и как в него за­ли­ва­ют мо­ло­ко, а из него вы­те­ка­ют слив­ки. (8)А из сли­вок потом сби­ва­ют масло. (9)И Шурка чмо­кал и за­ка­ты­вал глаза, вспо­ми­ная масло, ко­то­ро­го в де­рев­не давно не видел.

(10)Утром я от­прав­лял­ся в школу, за­хо­дя за Шур­кой к Ано­со­вым. (11)Сту­чал­ся, вхо­дил и ждал у двери, на­блю­дая, как тётя Нина кор­мит дочь и пле­мян­ни­ка. (12)Кофе с мо­ло­ком, как и у нас,  — из чай­ни­ка. (13)Дочке в ста­кан  — три куска са­ха­ра, Шурке  — один. (14)Дочке на­ма­зы­вал­ся белый хлеб густо-густо. (15)Шурке на­ма­зы­вал­ся чёрный хлеб жи­день­ко. (16)Да так жи­день­ко, что сквозь масло видны поры чер­няш­ки. (17)Ма­за­ла тётя Нина быст­ро и ловко, я не мог уло­вить, как она успе­ва­ла за­тор­мо­зить на масле, как умуд­ря­лась, не сни­жая темпа, на­кла­ды­вать его по-раз­но­му до­че­ри и пле­мян­ни­ку. (18)Ах, тётя Нина, и не­вдомёк вам было, что я всё вижу!

(19)О своём от­кры­тии я по­ве­дал до­маш­ним. (20)Мама вздох­ну­ла и по­че­му-то на­зва­ла тётю Нину Ано­со­ву не­счаст­ной бед­няж­кой.

— (21)Она не бед­ная, она жад­ная.

(22)И тут мама до­ста­ла меня по­ло­тен­цем по­ни­же спины и до­ба­ви­ла, что я и так в каж­дой бочке за­тыч­ка.

(23)Вес­ной при­бы­ло из де­рев­ни всё боль­шое се­мей­ство Гу­се­вых, они со­ору­ди­ли при­зе­ми­стую при­строй­ку к вы­со­ко­му ано­сов­ско­му дому и по­се­ли­лись в ней. (24)Брат Шурки Иван Гусев за­пи­сал­ся в нашу се­ми­лет­ку, попал в мой класс и, как эс­та­фе­ту, при­нял мою друж­бу с Шур­кой. (25)Мы стали с ним та­ки­ми не­раз­луч­ны­ми, что за­да­ние по фи­зи­ке  — по­стро­ить элек­тро­мо­тор­чи­ки  — ре­ши­ли вы­пол­нить со­об­ща. (26)И до­го­во­ри­лись, что сна­ча­ла  — мне.

(27)Ра­бо­та за­ки­пе­ла. (28)Вань­ка ловко резал же­стя­ные за­го­тов­ки из кон­серв­ной банки, рас­прям­лял их мо­лот­ком, я раз­ме­чал, он кроил, вы­ре­зал, за­ги­бал края и плю­щил де­та­ли ро­то­ра и ста­то­ра, об­ма­ты­вая их мед­ной про­во­ло­кой, до­ве­рив мне тон­кую ра­бо­ту по из­го­тов­ле­нию кон­так­тов якоря из ку­соч­ков жести и изо­лен­ты. (29)Я умо­лил отца ку­пить в Москве плос­кую ба­та­рей­ку, и вот она при­со­еди­не­на к мо­тор­чи­ку. (30)Чудо! (31)Мо­тор­чик за­жуж­жал, по­дра­ги­вая на де­ре­вян­ной до­щеч­ке. (32)Есть из­де­лие!

(33)На­ут­ро я принёс мо­тор­чик на урок фи­зи­ки и про­де­мон­стри­ро­вал учи­те­лю Ми­ха­и­лу Ро­ди­о­но­ви­чу. (34)Он по­хва­лил меня, и в моём днев­ни­ке по­яви­лась пятёрка.

(35)«Те­перь давай де­лать мой мотор»,  — пред­ло­жил Иван. (36)«Давай,  — со­гла­сил­ся я не очень охот­но,  — толь­ко зав­тра, после школы».

(37)Как же мне не хо­те­лось кле­пать вто­рой дви­жок! (38)Я вся­че­ски от­лы­ни­вал. (39)Иван даже за­пла­кал. (40)Я ра­бо­тал не­хо­тя, спу­стя ру­ка­ва, не сов­па­да­ли раз­ме­ры. (41)В итоге мо­тор­чик вышел круп­нее пер­во­го, аля­по­ва­тый, не­изящ­ный. (42)Не то что мой, об­раз­цо­вый! (43)«Во какой по­лу­чил­ся!  — фаль­ши­во-ра­дост­ным го­ло­сом ска­зал я Ивану.  — (44)«По­вы­шен­ной мощ­но­сти!»

(45)Под­клю­чи­ли ба­та­рей­ку. (46)Якорь за­дро­жал и начал мед­лен­но вра­щать­ся, по­сте­пен­но уско­ря­ясь. (47)Опор­ная до­щеч­ка дро­жа­ла и пе­ре­ме­ща­лась по столу. (48)«Как трах­тор»,  — ска­зал Иван. (49)Но взял его домой. (50)И тоже всё-таки по­лу­чил пятёрку.

(51)Чест­но го­во­ря, через столь­ко лет мне стыд­но на­бра­сы­вать на бу­ма­гу этот эпи­зод, за­сев­ший в па­мя­ти как за­но­за. (52)По­то­му что те­перь по­ни­маю: за дело меня мать тогда на­ка­за­ла, за дело уко­ри­ла.

(По Ю. И. Чичёву*)

(1)Од­на­ж­ды утром мы в своей ла­бо­ра­то­рии за­ве­ли бе­се­ду. (2)Начал её наш ува­жа­е­мый шеф, док­тор наук.

— (3)Лю­бо­пыт­ная вещь!  — ска­зал он, при­гла­шая нас по­слу­шать.  — (4)Не­дав­но, раз­би­рая одну над­пись на ка­мен­ной плите, я нашёл вот такое изоб­ра­же­ние. (5)Там сто­я­ло чьё-то имя и было на­пи­са­но: «(6)А жизни его было де­вять­сот лет».

(7)И он по­ка­зал нам лист, на ко­то­ром была на­ри­со­ва­на тушью уша­стая сова.

— (8)Де­вять­сот лет!  — я не смог удер­жать­ся от этого вос­кли­ца­ния.  — (9)Не­уже­ли воз­мож­но было когда-ни­будь такое дол­го­ле­тие?

— (10)Всё воз­мож­но!  — гарк­нул пле­чи­стый, все­гда за­ня­тый мой сосед, не от­ры­ва­ясь от ра­бо­ты.  — (11)Время  — за­гад­ка. (12)Время может сто­ять и может очень быст­ро ле­теть  — я сей­час по­яс­ню. (13)В нашем го­ро­де не­сколь­ко лет назад про­изошёл такой слу­чай. (14)В парке куль­ту­ры в одном из те­ни­стых угол­ков со­бра­лось много хо­ро­шо оде­тых муж­чин на какое-то со­бра­ние на све­жем воз­ду­хе. (15)Позже стало из­вест­но, что в парке за­се­дал два часа сим­по­зи­ум бан­ди­тов и воров. (16)Они съе­ха­лись для суда над сво­и­ми «то­ва­ри­ща­ми» и вы­нес­ли шесть смерт­ных при­го­во­ров, из ко­то­рых пять ис­пол­не­ны. (17)Ше­сто­го они не могут пой­мать, по­то­му что дело это для них ослож­ни­лось. (18)Ше­стой этот был глава всего об­ще­ства «за­кон­ни­ков». (19)Он сидел в какой-то из отдалённых тюрем, и там, в оди­ноч­ке, ему при­ш­ла в го­ло­ву мысль о том, что он в жизни ни­че­го не сде­лал и ни­че­го не по­лу­чил, а жить оста­лось мало. (20)Рас­суж­дал он так: весь смысл жизни бан­ди­та  — в наи­бо­лее лёгком при­сво­е­нии чужих бо­гатств. (21)А цена и ав­то­ри­тет вещей в че­ло­ве­че­ском об­ще­стве ка­та­стро­фи­че­ски па­да­ют. (22)Он понял, что на смену вещам не­уклон­но идёт кра­со­та че­ло­ве­че­ской души, ко­то­рую не ку­пишь за день­ги и не украдёшь. (23)Кра­со­та души сво­бод­на. (24)И так мой бан­дит от­крыл, что он за всю свою жизнь ни­ко­гда не имел таких «вещей», как одоб­ре­ние людей, друж­ба с че­ло­ве­ком, ис­тин­ная лю­бовь. (25)Нечто вроде де­неж­ной ре­фор­мы про­изо­шло. (26)Да… (27)В общем, этот че­ло­век на­пи­сал все свои со­об­ра­же­ния в боль­шом пись­ме к бра­тьям-«за­кон­ни­кам» и за­явил, что сла­га­ет с себя «сан», ухо­дит в об­ще­ство ра­бо­та­ю­щих людей и на­ме­рен каким-ни­будь вы­да­ю­щим­ся по­ступ­ком за­во­е­вать то, чего ещё не знал в жизни. (28)Те­перь смот­ри­те, в каком по­ло­же­нии ока­зал­ся наш бан­дит. (29)За всю свою жизнь он по­лу­чил в раз­ных судах в общей слож­но­сти две­сти лет тюрь­мы. (30)Он по­ни­мал, что го­су­дар­ство не «раз­ме­ня­ет» ему этот срок. (31)С дру­гой сто­ро­ны, от­лич­но зная по­ряд­ки в об­щи­не «за­кон­ни­ков», он осо­зна­вал, что «брат­цы» не про­стят ему из­ме­ны и где-то уже на­то­чен для него нож. (32)А ему нужно было про­жить хотя бы не­сколь­ко лет и сде­лать то, ради чего он пошёл на такой шаг. (33)И он со­вер­шил свой по­след­ний побег. (34)Он был до­ста­точ­но богат, и, почти как в сказ­ке, на­шлись врачи, ко­то­рые су­ме­ли за­ме­нить всю кожу на его лице и го­ло­ве, вме­сте с во­ло­са­ми, и на руках. (35)Они и с го­ло­сом ему что-то сде­ла­ли. (36)Это были ве­ли­кие ма­сте­ра. (37)Бан­дит по­лу­чил без­упреч­ней­шие до­ку­мен­ты и стал новым че­ло­ве­ком. (38)В три года он за­кон­чил два ин­сти­ту­та. (39)Сей­час он до­во­дит до конца своё дело. (40)Он за­ду­мал очень боль­шое дело, хочет сде­лать людям по­да­рок… (41)За этим че­ло­ве­ком охо­тят­ся ис­пол­ни­те­ли при­го­во­ра. (42)На­стиг­нут обя­за­тель­но. (43)Так что оста­лось очень мало вре­ме­ни. (44)И че­ло­век на­ме­рен за год или за два успеть про­жить за­но­во свою жизнь. (45)А что бы по­лу­чи­лось, живи он с мак­си­маль­ной ин­тен­сив­но­стью все годы? (46)Жизни у него было бы, может, по­боль­ше, чем де­вять­сот лет.

— (47)Вы име­е­те в виду, ко­неч­но, со­дер­жа­ние жизни, а не её про­дол­жи­тель­ность?  — ска­зал шеф.

— (48)Да! (49)Со­дер­жа­ние! (50)То, чем мы на­пол­ня­ем сосуд вре­ме­ни. (51)Его надо на­пол­нить толь­ко са­мы­ми силь­ны­ми на­сла­жде­ни­я­ми, ощу­ще­ни­я­ми ве­ли­чай­ших ра­до­стей…

— (52)Это про­по­ве­ди чи­стей­ше­го эго­из­ма. (53)Вам бы всё ра­до­вать­ся, на­сла­ждать­ся! (54)А мне ка­жет­ся, что надо и для на­ро­да по­ра­бо­тать. (55)Как вы счи­та­е­те?  — по­слы­шал­ся голос за­ве­ду­ю­ще­го кад­ра­ми.

— (56)Вы от­ста­ли, вот как я счи­таю. (57)Вы по­ла­га­е­те, что ра­дость, на­сла­жде­ние  — это грех. (58)И что ра­бо­та для людей  — это ваша пуб­лич­ная обя­зан­ность. (59)Мой бан­дит по срав­не­нию с вами  — пе­ре­до­вой че­ло­век. (60)Все ваши ра­до­сти он ис­про­бо­вал, и они ему осто­чер­те­ли. (61)Он те­перь приз­наёт един­ствен­ную ра­дость  — то, что вы счи­та­е­те су­ро­вой обя­зан­но­стью.

— (62)Ска­жи­те…  — начал после ми­ну­ты мол­ча­ния шеф.  — (63)От­ку­да вы зна­е­те такие по­дроб­но­сти? (64)Ведь че­ло­век этот пе­ре­ме­нил лицо, имя. (65)Он, на­вер­ное, не дурак и не от­кры­ва­ет­ся пер­во­му встреч­но­му.

— (66)Я для него не пер­вый встреч­ный.

— (67)Вы долж­ны вы­дать его, если вы со­зна­тель­ный че­ло­век,  — вдруг за­ме­тил зав­кад­ра­ми.  — (68)Он со­вер­шил столь­ко пре­ступ­ле­ний и бежал из тюрь­мы…

— (69)Это уже не бан­дит. (70)Он сей­час без­опа­сен. (71)Когда он сде­ла­ет своё дело, сам вы­даст себя людям,  — ска­зал наш то­ва­рищ.  — (72)А те­перь из­ви­ни­те. (73)Я дол­жен пойти по­смот­реть по­ка­за­ния при­бо­ров.

(По В. Д. Ду­дин­це­ву*)

(1)Од­на­ж­ды утром мы в своей ла­бо­ра­то­рии за­ве­ли бе­се­ду. (2)Начал её наш ува­жа­е­мый шеф, док­тор наук.

— (3)Лю­бо­пыт­ная вещь!  — ска­зал он, при­гла­шая нас по­слу­шать.  — (4)Не­дав­но, раз­би­рая одну над­пись на ка­мен­ной плите, я нашёл вот такое изоб­ра­же­ние. (5)Там сто­я­ло чьё-то имя и было на­пи­са­но: «(6)А жизни его было де­вять­сот лет».

(7)И он по­ка­зал нам лист, на ко­то­ром была на­ри­со­ва­на тушью уша­стая сова.

— (8)Де­вять­сот лет!  — я не смог удер­жать­ся от этого вос­кли­ца­ния.  — (9)Не­уже­ли воз­мож­но было когда-ни­будь такое дол­го­ле­тие?

— (10)Всё воз­мож­но!  — гарк­нул пле­чи­стый, все­гда за­ня­тый мой сосед, не от­ры­ва­ясь от ра­бо­ты.  — (11)Время  — за­гад­ка. (12)Время может сто­ять и может очень быст­ро ле­теть  — я сей­час по­яс­ню. (13)В нашем го­ро­де не­сколь­ко лет назад про­изошёл такой слу­чай. (14)В парке куль­ту­ры в одном из те­ни­стых угол­ков со­бра­лось много хо­ро­шо оде­тых муж­чин на какое-то со­бра­ние на све­жем воз­ду­хе. (15)Позже стало из­вест­но, что в парке за­се­дал два часа сим­по­зи­ум бан­ди­тов и воров. (16)Они съе­ха­лись для суда над сво­и­ми «то­ва­ри­ща­ми» и вы­нес­ли шесть смерт­ных при­го­во­ров, из ко­то­рых пять ис­пол­не­ны. (17)Ше­сто­го они не могут пой­мать, по­то­му что дело это для них ослож­ни­лось. (18)Ше­стой этот был глава всего об­ще­ства «за­кон­ни­ков». (19)Он сидел в какой-то из отдалённых тюрем, и там, в оди­ноч­ке, ему при­ш­ла в го­ло­ву мысль о том, что он в жизни ни­че­го не сде­лал и ни­че­го не по­лу­чил, а жить оста­лось мало. (20)Рас­суж­дал он так: весь смысл жизни бан­ди­та  — в наи­бо­лее лёгком при­сво­е­нии чужих бо­гатств. (21)А цена и ав­то­ри­тет вещей в че­ло­ве­че­ском об­ще­стве ка­та­стро­фи­че­ски па­да­ют. (22)Он понял, что на смену вещам не­уклон­но идёт кра­со­та че­ло­ве­че­ской души, ко­то­рую не ку­пишь за день­ги и не украдёшь. (23)Кра­со­та души сво­бод­на. (24)И так мой бан­дит от­крыл, что он за всю свою жизнь ни­ко­гда не имел таких «вещей», как одоб­ре­ние людей, друж­ба с че­ло­ве­ком, ис­тин­ная лю­бовь. (25)Нечто вроде де­неж­ной ре­фор­мы про­изо­шло. (26)Да… (27)В общем, этот че­ло­век на­пи­сал все свои со­об­ра­же­ния в боль­шом пись­ме к бра­тьям-«за­кон­ни­кам» и за­явил, что сла­га­ет с себя «сан», ухо­дит в об­ще­ство ра­бо­та­ю­щих людей и на­ме­рен каким-ни­будь вы­да­ю­щим­ся по­ступ­ком за­во­е­вать то, чего ещё не знал в жизни. (28)Те­перь смот­ри­те, в каком по­ло­же­нии ока­зал­ся наш бан­дит. (29)За всю свою жизнь он по­лу­чил в раз­ных судах в общей слож­но­сти две­сти лет тюрь­мы. (30)Он по­ни­мал, что го­су­дар­ство не «раз­ме­ня­ет» ему этот срок. (31)С дру­гой сто­ро­ны, от­лич­но зная по­ряд­ки в об­щи­не «за­кон­ни­ков», он осо­зна­вал, что «брат­цы» не про­стят ему из­ме­ны и где-то уже на­то­чен для него нож. (32)А ему нужно было про­жить хотя бы не­сколь­ко лет и сде­лать то, ради чего он пошёл на такой шаг. (33)И он со­вер­шил свой по­след­ний побег. (34)Он был до­ста­точ­но богат, и, почти как в сказ­ке, на­шлись врачи, ко­то­рые су­ме­ли за­ме­нить всю кожу на его лице и го­ло­ве, вме­сте с во­ло­са­ми, и на руках. (35)Они и с го­ло­сом ему что-то сде­ла­ли. (36)Это были ве­ли­кие ма­сте­ра. (37)Бан­дит по­лу­чил без­упреч­ней­шие до­ку­мен­ты и стал новым че­ло­ве­ком. (38)В три года он за­кон­чил два ин­сти­ту­та. (39)Сей­час он до­во­дит до конца своё дело. (40)Он за­ду­мал очень боль­шое дело, хочет сде­лать людям по­да­рок… (41)За этим че­ло­ве­ком охо­тят­ся ис­пол­ни­те­ли при­го­во­ра. (42)На­стиг­нут обя­за­тель­но. (43)Так что оста­лось очень мало вре­ме­ни. (44)И че­ло­век на­ме­рен за год или за два успеть про­жить за­но­во свою жизнь. (45)А что бы по­лу­чи­лось, живи он с мак­си­маль­ной ин­тен­сив­но­стью все годы? (46)Жизни у него было бы, может, по­боль­ше, чем де­вять­сот лет.

— (47)Вы име­е­те в виду, ко­неч­но, со­дер­жа­ние жизни, а не её про­дол­жи­тель­ность?  — ска­зал шеф.

— (48)Да! (49)Со­дер­жа­ние! (50)То, чем мы на­пол­ня­ем сосуд вре­ме­ни. (51)Его надо на­пол­нить толь­ко са­мы­ми силь­ны­ми на­сла­жде­ни­я­ми, ощу­ще­ни­я­ми ве­ли­чай­ших ра­до­стей…

— (52)Это про­по­ве­ди чи­стей­ше­го эго­из­ма. (53)Вам бы всё ра­до­вать­ся, на­сла­ждать­ся! (54)А мне ка­жет­ся, что надо и для на­ро­да по­ра­бо­тать. (55)Как вы счи­та­е­те?  — по­слы­шал­ся голос за­ве­ду­ю­ще­го кад­ра­ми.

— (56)Вы от­ста­ли, вот как я счи­таю. (57)Вы по­ла­га­е­те, что ра­дость, на­сла­жде­ние  — это грех. (58)И что ра­бо­та для людей  — это ваша пуб­лич­ная обя­зан­ность. (59)Мой бан­дит по срав­не­нию с вами  — пе­ре­до­вой че­ло­век. (60)Все ваши ра­до­сти он ис­про­бо­вал, и они ему осто­чер­те­ли. (61)Он те­перь приз­наёт един­ствен­ную ра­дость  — то, что вы счи­та­е­те су­ро­вой обя­зан­но­стью.

— (62)Ска­жи­те…  — начал после ми­ну­ты мол­ча­ния шеф.  — (63)От­ку­да вы зна­е­те такие по­дроб­но­сти? (64)Ведь че­ло­век этот пе­ре­ме­нил лицо, имя. (65)Он, на­вер­ное, не дурак и не от­кры­ва­ет­ся пер­во­му встреч­но­му.

— (66)Я для него не пер­вый встреч­ный.

— (67)Вы долж­ны вы­дать его, если вы со­зна­тель­ный че­ло­век,  — вдруг за­ме­тил зав­кад­ра­ми.  — (68)Он со­вер­шил столь­ко пре­ступ­ле­ний и бежал из тюрь­мы…

— (69)Это уже не бан­дит. (70)Он сей­час без­опа­сен. (71)Когда он сде­ла­ет своё дело, сам вы­даст себя людям,  — ска­зал наш то­ва­рищ.  — (72)А те­перь из­ви­ни­те. (73)Я дол­жен пойти по­смот­реть по­ка­за­ния при­бо­ров.

(По В. Д. Ду­дин­це­ву*)

(1)В час ночи, зим­ней, де­ре­вен­ской, до ка­би­не­та до­но­сит­ся из даль­них ком­нат жа­лоб­ный дет­ский плач. (2)Дом, усадь­ба, село  — всё давно спит. (3)Не спит толь­ко Хрущёв, он сидит чи­та­ет, порою оста­нав­ли­ва­ет уста­лые глаза на огнях све­чей:

— (4)Как всё пре­крас­но! (5)Даже этот го­лу­бой сте­а­рин!

(6)Огни, их зо­ло­ти­сто-бле­стя­щие острия с про­зрач­ны­ми ярко-си­ни­ми ос­но­ва­ни­я­ми, слег­ка дро­жат,  — и сле­пит глян­це­ви­тый лист боль­шой фран­цуз­ской книги. (7)Хрущёв под­но­сит к свече руку  — ста­но­вят­ся про­зрач­ны­ми паль­цы, ро­зо­ве­ют края ла­до­ни. (8)Он, как в дет­стве, за­смат­ри­ва­ет­ся на неж­ную, ярко-алую жид­кость, ко­то­рой све­тит­ся и скво­зит про­тив огня его соб­ствен­ная жизнь.

(9)Плач раздаётся гром­че  — жа­лоб­ный, умо­ля­ю­щий.

(10)Хрущёв встаёт и идёт в дет­скую. (11)Он про­хо­дит тёмную го­сти­ную,  — чуть мер­ца­ют в ней под­вес­ки люст­ры, зер­ка­ло,  — про­хо­дит тёмную ди­ван­ную, тёмную залу, видит за ок­на­ми лун­ную ночь, ели па­ли­сад­ни­ка и блед­но-белые пла­сты, тя­же­ло ле­жа­щие на их чёрно-зелёных мох­на­тых лапах. (12)Дверь в дет­скую от­во­ре­на, лун­ный свет стоит там тон­чай­шим дымом. (13)В ши­ро­кое окно без за­на­ве­сок про­сто, мирно гля­дит снеж­ный озарённый двор. (14)Го­лу­бо­ва­то бе­ле­ют дет­ские по­сте­ли. (15)В одной спит Арсик. (16)Спят на полу де­ре­вян­ные кони, спит на спине, за­ка­тив свои круг­лые стек­лян­ные глаза, бе­ло­во­ло­сая кукла, спят ко­роб­ки, ко­то­рые так за­бот­ли­во со­би­ра­ет Коля. (17)Он тоже спит, но во сне под­нял­ся в своей по­стель­ке, сел и за­пла­кал горь­ко, бес­по­мощ­но  — ма­лень­кий, ху­день­кий, боль­ше­го­ло­вый...

— (18)В чём дело, до­ро­гой мой?  — шеп­чет Хрущёв, са­дясь на край по­стель­ки, вы­ти­рая плат­ком ли­чи­ко ребёнка и об­ни­мая его.

(19)Ребёнок при­жи­ма­ет­ся к нему, дёрга­ет­ся от всхли­пы­ва­ний, по­не­мно­гу за­ти­ха­ет... (20)Что это будит его вот уже тре­тью ночь?

(21)Луна за­хо­дит за лёгкую белую зыбь, лун­ный свет, блед­нея, тает, мерк­нет  — и через мгно­ве­ние опять растёт, ши­рит­ся. (22)Опять за­го­ра­ют­ся под­окон­ни­ки, косые зо­ло­тые квад­ра­ты на полу. (23)Хрущёв пе­ре­во­дит взгляд с пола, с под­окон­ни­ка на раму, видит свет­лый двор  — и вспо­ми­на­ет: вот оно что, опять за­бы­ли сло­мать это белое чу­ди­ще, что дети сбили из снега, по­ста­ви­ли среди двора, про­тив окна своей ком­на­ты! (24)Днём Коля бо­яз­ли­во ра­ду­ет­ся на него (это че­ло­ве­ко­по­доб­ный об­ру­бок с бы­чьей ро­га­той го­ло­вой и ко­рот­ки­ми рас­то­пы­рен­ны­ми ру­ка­ми); ночью, чув­ствуя сквозь сон его страш­ное при­сут­ствие, вдруг, даже не проснув­шись, за­ли­ва­ет­ся горь­ки­ми сле­за­ми. (25)Да, сне­гур и впрямь стра­шен ночью, осо­бен­но если гля­деть на него из­да­ли, сквозь стёкла: рога поблёски­ва­ют, от го­ло­вы, от рас­то­пы­рен­ных рук па­да­ет на яркий снег чёрная тень. (26)Но по­про­буй-ка сло­мать его! (27)Дети будут ре­веть с утра до ве­че­ра, хотя он всё равно уже тает по­не­мно­гу: скоро весна, мок­нут и ды­мят­ся в пол­день со­ло­мен­ные крыши...

(28)Хрущёв осто­рож­но кладёт ребёнка на по­душ­ку и осто­рож­но вы­хо­дит. (29)В при­хо­жей он на­де­ва­ет оле­нью шапку, оле­нью курт­ку, застёги­ва­ет­ся, под­ни­мая чёрную узкую бо­ро­ду. (30)Потом от­во­ря­ет тяжёлую дверь в сени, идёт по скри­пу­чей тро­пин­ке за угол дома. (31)Луна, не­вы­со­ко сто­я­щая над ред­ким садом, что скво­зит на белых су­гро­бах, ясна, но по-мар­тов­ски блед­на. (32)Ра­ко­вин­ки лёгкой об­лач­ной зыби тя­нут­ся кое-где по не­бо­скло­ну. (33)Тихо мер­ца­ют в глу­бо­кой про­зрач­ной си­не­ве между ними ред­кие го­лу­бые звёзды. (34)Мо­ло­дой сне­жок чуть за­по­ро­шил креп­кий, ста­рый. (35)От бани в саду, стек­лян­но бле­щу­щей кры­шей, бежит гон­чая За­лив­ка. «(36)Здрав­ствуй,  — го­во­рит ей Хрущёв.  — (37)Мы одни с тобой не спим. (38)Жалко спать, ко­рот­ка жизнь, позд­но на­чи­на­ешь по­ни­мать, как хо­ро­ша она...»

(39)Он под­хо­дит к сне­гу­ру и мед­лит ми­ну­ту. (40)Потом ре­ши­тель­но, с удо­воль­стви­ем уда­ря­ет в него ногою. (41)Летят рога, рас­сы­па­ет­ся бе­лы­ми ко­мья­ми бычья го­ло­ва... (42)Ещё один удар  — и остаётся толь­ко куча снега. (43)Озарённый луной, Хрущёв стоит над нею и, за­су­нув руки в кар­ма­ны курт­ки, гля­дит на бле­щу­щую крышу. (44)Он на­кло­ня­ет к плечу своё блед­ное лицо с чёрной бо­ро­дой, свою оле­нью шапку, ста­ра­ясь уло­вить и за­пом­нить от­те­нок блес­ка. (45)Потом по­во­ра­чи­ва­ет­ся и мед­лен­но идёт по тро­пин­ке от дома к скот­но­му двору. (46)Дви­га­ет­ся у ног его, по снегу, косая тень. (47)Дойдя до су­гро­бов, он про­би­ра­ет­ся между ними к во­ро­там. (48)Он за­гля­ды­ва­ет в щель, от­ку­да резко тянет се­вер­ным вет­ром. (49)Он с неж­но­стью ду­ма­ет о Коле, ду­ма­ет о том, что в жизни всё тро­га­тель­но, всё полно смыс­ла, всё зна­чи­тель­но. (50)И гля­дит во двор. (51)Хо­лод­но, но уютно там. (52)Под на­ве­са­ми су­мрак. (53)Се­ре­ют пе­ред­ки телег, за­сы­пан­ные сне­гом. (54)Над дво­ром  — синее, в ред­ких круп­ных звёздах небо. (55)По­ло­ви­на двора в тени, по­ло­ви­на оза­ре­на. (56)И кос­ма­тые белые ло­ша­ди, дрем­лю­щие в этом свете, ка­жут­ся зелёными.

(По И. А. Бу­ни­ну*)

(1)В час ночи, зим­ней, де­ре­вен­ской, до ка­би­не­та до­но­сит­ся из даль­них ком­нат жа­лоб­ный дет­ский плач. (2)Дом, усадь­ба, село  — всё давно спит. (3)Не спит толь­ко Хрущёв, он сидит чи­та­ет, порою оста­нав­ли­ва­ет уста­лые глаза на огнях све­чей:

— (4)Как всё пре­крас­но! (5)Даже этот го­лу­бой сте­а­рин!

(6)Огни, их зо­ло­ти­сто-бле­стя­щие острия с про­зрач­ны­ми ярко-си­ни­ми ос­но­ва­ни­я­ми, слег­ка дро­жат,  — и сле­пит глян­це­ви­тый лист боль­шой фран­цуз­ской книги. (7)Хрущёв под­но­сит к свече руку  — ста­но­вят­ся про­зрач­ны­ми паль­цы, ро­зо­ве­ют края ла­до­ни. (8)Он, как в дет­стве, за­смат­ри­ва­ет­ся на неж­ную, ярко-алую жид­кость, ко­то­рой све­тит­ся и скво­зит про­тив огня его соб­ствен­ная жизнь.

(9)Плач раздаётся гром­че  — жа­лоб­ный, умо­ля­ю­щий.

(10)Хрущёв встаёт и идёт в дет­скую. (11)Он про­хо­дит тёмную го­сти­ную,  — чуть мер­ца­ют в ней под­вес­ки люст­ры, зер­ка­ло,  — про­хо­дит тёмную ди­ван­ную, тёмную залу, видит за ок­на­ми лун­ную ночь, ели па­ли­сад­ни­ка и блед­но-белые пла­сты, тя­же­ло ле­жа­щие на их чёрно-зелёных мох­на­тых лапах. (12)Дверь в дет­скую от­во­ре­на, лун­ный свет стоит там тон­чай­шим дымом. (13)В ши­ро­кое окно без за­на­ве­сок про­сто, мирно гля­дит снеж­ный озарённый двор. (14)Го­лу­бо­ва­то бе­ле­ют дет­ские по­сте­ли. (15)В одной спит Арсик. (16)Спят на полу де­ре­вян­ные кони, спит на спине, за­ка­тив свои круг­лые стек­лян­ные глаза, бе­ло­во­ло­сая кукла, спят ко­роб­ки, ко­то­рые так за­бот­ли­во со­би­ра­ет Коля. (17)Он тоже спит, но во сне под­нял­ся в своей по­стель­ке, сел и за­пла­кал горь­ко, бес­по­мощ­но  — ма­лень­кий, ху­день­кий, боль­ше­го­ло­вый...

— (18)В чём дело, до­ро­гой мой?  — шеп­чет Хрущёв, са­дясь на край по­стель­ки, вы­ти­рая плат­ком ли­чи­ко ребёнка и об­ни­мая его.

(19)Ребёнок при­жи­ма­ет­ся к нему, дёрга­ет­ся от всхли­пы­ва­ний, по­не­мно­гу за­ти­ха­ет... (20)Что это будит его вот уже тре­тью ночь?

(21)Луна за­хо­дит за лёгкую белую зыбь, лун­ный свет, блед­нея, тает, мерк­нет  — и через мгно­ве­ние опять растёт, ши­рит­ся. (22)Опять за­го­ра­ют­ся под­окон­ни­ки, косые зо­ло­тые квад­ра­ты на полу. (23)Хрущёв пе­ре­во­дит взгляд с пола, с под­окон­ни­ка на раму, видит свет­лый двор  — и вспо­ми­на­ет: вот оно что, опять за­бы­ли сло­мать это белое чу­ди­ще, что дети сбили из снега, по­ста­ви­ли среди двора, про­тив окна своей ком­на­ты! (24)Днём Коля бо­яз­ли­во ра­ду­ет­ся на него (это че­ло­ве­ко­по­доб­ный об­ру­бок с бы­чьей ро­га­той го­ло­вой и ко­рот­ки­ми рас­то­пы­рен­ны­ми ру­ка­ми); ночью, чув­ствуя сквозь сон его страш­ное при­сут­ствие, вдруг, даже не проснув­шись, за­ли­ва­ет­ся горь­ки­ми сле­за­ми. (25)Да, сне­гур и впрямь стра­шен ночью, осо­бен­но если гля­деть на него из­да­ли, сквозь стёкла: рога поблёски­ва­ют, от го­ло­вы, от рас­то­пы­рен­ных рук па­да­ет на яркий снег чёрная тень. (26)Но по­про­буй-ка сло­мать его! (27)Дети будут ре­веть с утра до ве­че­ра, хотя он всё равно уже тает по­не­мно­гу: скоро весна, мок­нут и ды­мят­ся в пол­день со­ло­мен­ные крыши...

(28)Хрущёв осто­рож­но кладёт ребёнка на по­душ­ку и осто­рож­но вы­хо­дит. (29)В при­хо­жей он на­де­ва­ет оле­нью шапку, оле­нью курт­ку, застёги­ва­ет­ся, под­ни­мая чёрную узкую бо­ро­ду. (30)Потом от­во­ря­ет тяжёлую дверь в сени, идёт по скри­пу­чей тро­пин­ке за угол дома. (31)Луна, не­вы­со­ко сто­я­щая над ред­ким садом, что скво­зит на белых су­гро­бах, ясна, но по-мар­тов­ски блед­на. (32)Ра­ко­вин­ки лёгкой об­лач­ной зыби тя­нут­ся кое-где по не­бо­скло­ну. (33)Тихо мер­ца­ют в глу­бо­кой про­зрач­ной си­не­ве между ними ред­кие го­лу­бые звёзды. (34)Мо­ло­дой сне­жок чуть за­по­ро­шил креп­кий, ста­рый. (35)От бани в саду, стек­лян­но бле­щу­щей кры­шей, бежит гон­чая За­лив­ка. «(36)Здрав­ствуй,  — го­во­рит ей Хрущёв.  — (37)Мы одни с тобой не спим. (38)Жалко спать, ко­рот­ка жизнь, позд­но на­чи­на­ешь по­ни­мать, как хо­ро­ша она...»

(39)Он под­хо­дит к сне­гу­ру и мед­лит ми­ну­ту. (40)Потом ре­ши­тель­но, с удо­воль­стви­ем уда­ря­ет в него ногою. (41)Летят рога, рас­сы­па­ет­ся бе­лы­ми ко­мья­ми бычья го­ло­ва... (42)Ещё один удар  — и остаётся толь­ко куча снега. (43)Озарённый луной, Хрущёв стоит над нею и, за­су­нув руки в кар­ма­ны курт­ки, гля­дит на бле­щу­щую крышу. (44)Он на­кло­ня­ет к плечу своё блед­ное лицо с чёрной бо­ро­дой, свою оле­нью шапку, ста­ра­ясь уло­вить и за­пом­нить от­те­нок блес­ка. (45)Потом по­во­ра­чи­ва­ет­ся и мед­лен­но идёт по тро­пин­ке от дома к скот­но­му двору. (46)Дви­га­ет­ся у ног его, по снегу, косая тень. (47)Дойдя до су­гро­бов, он про­би­ра­ет­ся между ними к во­ро­там. (48)Он за­гля­ды­ва­ет в щель, от­ку­да резко тянет се­вер­ным вет­ром. (49)Он с неж­но­стью ду­ма­ет о Коле, ду­ма­ет о том, что в жизни всё тро­га­тель­но, всё полно смыс­ла, всё зна­чи­тель­но. (50)И гля­дит во двор. (51)Хо­лод­но, но уютно там. (52)Под на­ве­са­ми су­мрак. (53)Се­ре­ют пе­ред­ки телег, за­сы­пан­ные сне­гом. (54)Над дво­ром  — синее, в ред­ких круп­ных звёздах небо. (55)По­ло­ви­на двора в тени, по­ло­ви­на оза­ре­на. (56)И кос­ма­тые белые ло­ша­ди, дрем­лю­щие в этом свете, ка­жут­ся зелёными.

(По И. А. Бу­ни­ну*)

(1)При­быв на новое место ра­бо­ты, мо­ло­дой врач Алек­сандр Зе­ле­нин на сле­ду­ю­щий день при­сту­пил к своим обя­зан­но­стям. (2)Во время об­хо­да его стало одо­ле­вать вол­не­ние: было не­сколь­ко чрез­вы­чай­но слож­ных слу­ча­ев  — без ла­бо­ра­тор­ных дан­ных не­воз­мож­но разо­брать­ся, а ла­бо­ра­то­рия не ра­бо­та­ет.

(3)Как он будет ле­чить этих людей? (4)Ра­бо­тая шпри­цем или скаль­пе­лем, Алек­сандр все­гда успо­ка­и­вал­ся. (5)Есть под рукой что-то ося­за­е­мое, сразу можно ви­деть ре­зуль­тат. (6)Но те­ра­пия без ана­ли­зов… (7)Сей­час Зе­ле­нин чув­ство­вал себя слов­но древ­ний мо­ре­пла­ва­тель, толь­ко что ми­но­вав­ший Гер­ку­ле­со­вы стол­бы. (8)Без­бреж­ный, не­ве­до­мый океан ко­лы­хал­ся перед ним.

(9)Вот уже боль­ше трёх лет фельд­шер Макар Ива­но­вич бла­го­по­луч­но об­хо­дил­ся без рент­ге­на и ла­бо­ра­то­рии, вра­чуя без стра­ха и со­мне­ния. (10)В рай­здра­ве он сла­вил­ся ли­хо­стью своих ди­а­гно­зов. (11)Пе­ре­би­рая ста­рые ис­то­рии бо­лез­ней, Зе­ле­нин то и дело на­ты­кал­ся на такие перлы: «(12)Общее со­тря­се­ние ор­га­низ­ма при па­де­нии с те­ле­ги».

(13)В конце не­де­ли Зе­ле­нин со­брал про­из­вод­ствен­ное со­ве­ща­ние. (14)При­шли все: пять мед­сестёр, фельд­шер, са­ни­тар­ки, бух­гал­тер, зав­хоз и кучер Фи­ли­мон. (15)Все они со скры­той на­смеш­кой, с лю­бо­пыт­ством и не­до­ве­ри­ем по­гля­ды­ва­ли на бес­по­кой­но­го ху­до­го юношу, ко­то­рый те­перь стал их на­чаль­ни­ком. (16)Пер­со­нал при­вык к ти­ши­не и спо­кой­ствию. (17)Боль­ных было мало, по­то­му что всех мало-маль­ски серьёзных от­прав­ля­ли в район. (18)Для вы­пол­не­ния плана койко-дней Макар Ива­но­вич клал в боль­ни­цу зна­ко­мых ста­ру­шек и упраж­нял­ся на них в ди­а­гно­сти­ке.

(19)Зе­ле­нин по­ду­мал и не­ожи­дан­но для са­мо­го себя гу­стым го­ло­сом ска­зал:

— (20)Наша боль­ни­ца в Круг­ло­го­рье яв­ля­ет­ся самым круп­ным ле­чеб­ным учре­жде­ни­ем на всём про­стран­стве Круг­ло­гор­ско­го куста, со ста­ци­о­на­ром на два­дцать пять коек. (21)Как ви­ди­те, за­да­чи перед нами стоят боль­шие, и мы долж­ны быть на вы­со­те. (22)Но сей­час мы не на вы­со­те! (23)Боль­ше того, мы пред­став­ля­ем из себя со­вер­шен­но не­ве­ро­ят­ный экс­по­нат про­шло­го сто­ле­тия. (24)В век те­ле­ви­де­ния и элек­тро­ни­ки ра­бо­та­ем всле­пую. (25)А между тем у нас есть и рент­ге­нов­ский ап­па­рат, и ла­бо­ра­тор­ное обо­ру­до­ва­ние. (26)Но всё это по­ло­ман­ное, гряз­ное. (27)И в чём же здесь дело? (28)Не­ко­му было за­нять­ся? (29)Нет, дело в кос­но­сти. (30)Вот вы, Макар Ива­но­вич…

(31)Тот слег­ка вздрог­нул и по­ше­ве­лил сцеп­лен­ны­ми на жи­во­те паль­ца­ми. (32)Пол­ча­са назад он ото­бе­дал, и сей­час по го­ло­ве его под белым кол­па­ком, се­ме­ня нож­ка­ми, бе­га­ли кро­хот­ные че­ло­веч­ки, пред­вест­ни­ки мяг­кой дре­мо­ты. (33)Взвол­но­ван­ные вос­кли­ца­ния мо­ло­до­го док­то­ра с шипе-нием, как ра­ке­ты-шу­ти­хи, ле­те­ли от­ку­да-то из­да­ле­ка.

«(34)Не­хо­ро­шо по­лу­чи­лось,  — по­ду­мал Зе­ле­нин,  — ещё оби­дит­ся ста­рик». (35)Но от­сту­пать было позд­но.

— (36)Макар Ива­но­вич, рас­ска­жи­те, как вы ле­чи­те, что на­зна­ча­е­те боль­ным?

— (37)Как что? (38)В за­ви­си­мо­сти от ин­ди­ви­ду­аль­ных ре­ак­ций ор­га­низ­ма,  — от­ве­тил Макар Ива­но­вич и при­выч­но на­пы­жил­ся.  — (39)От го­ло­вы даю пи­ра­ми­дон, от жи­во­та  — бе­са­лол…

— (40)Макар Ива­но­вич! (41)Ведь так, на­вер­ное, во вре­ме­на Че­хо­ва уже не вра­че­ва­ли. «(42)От го­ло­вы, от жи­во­та…» (43)Ска­жи­те, вы вот эту книж­ку давно пе­ре­чи­ты­ва­ли?  — и Зе­ле­нин про­тя­нул ему тол­стый том «По­со­бия для сель­ских фельд­ше­ров».

(44)Макар Ива­но­вич протёр очки, от­ста­вил книж­ку на длину вы­тя­ну­той руки и прочёл на­зва­ние.

— (45)Мол-лодой че­ло­век, я трид­цать лет здесь прак­ти­кую, я… я…  — ска­зал он после этого дро­жа­щим го­ло­сом, встал и не­лов­ко стал стас­ки­вать с плеч халат.  — (46)Я на фрон­те… (47)Эх… по­сты­ди­лись бы!..

(48)Ми­ну­ту спу­стя Зе­ле­нин, чув­ствуя острую ще­мя­щую жа­лость, уви­дел в окне не­ле­пую боч­ко­об­раз­ную фи­гу­ру фельд­ше­ра на тон­ких нож­ках. (49)Алек­сандр не­сме­ло обвёл взгля­дом остав­ших­ся. (50)Что те­перь ска­зать? (51)Ему было жалко Ма­ка­ра Ива­но­ви­ча, хо­те­лось оправ­дать­ся перед лю­дь­ми, но он про­дол­жил свою речь, слов­но ни­че­го не слу­чи­лось:

— (52)Итак, мы долж­ны на­ла­дить ра­бо­ту сво­и­ми ру­ка­ми, и на­чать придётся с рент­ге­нов­ско­го ка­би­не­та и ла­бо­ра­то­рии. (53)Для ре­мон­та ап­па­ра­та придётся вы­звать тех­ни­ка из рай­о­на  — нужно вы­де­лить сред­ства,  — ска­зал он, об­ра­ща­ясь к зав­хо­зу.  — (54)Потом ко­ман­ди­ру­ем кого-ни­будь из сестёр на курсы рент­ге­но­ла­бо­ран­тов.

(55)На сле­ду­ю­щий день, в обед, Зе­ле­нин сидел в чай­ной и смот­рел в окно на бес­край­нюю ширь озера. (56)Было вет­ре­но, мрач­но, хо­ду­ном ходил тёмно-серый взлох­ма­чен­ный го­ри­зонт.

«(57)На­сто­я­щий мор­ской шторм,  — по­ду­мал Саша.  — (58)Се­год­ня Макар Ива­но­вич не вышел на ра­бо­ту. (59)Фи­ли­мон го­во­рил, что ста­рик лежит на сун­ду­ке с по­ло­тен­цем на лбу и мол­чит. (60)Какая я сво­лочь! (61)Надо пойти к нему, по­го­во­рить по душам. (62)Нет, я дол­жен быть твёрд. (63)Что из того, что он стар? (64)Если ра­бо­та­ешь  — из­воль ра­бо­тать доб­ро­со­вест­но».

(65)Мысли Зе­ле­ни­на пре­рва­лись, по­то­му что в дверь бух­ну­ли са­по­гом, а затем по­явил­ся Фи­ли­мон, боль­нич­ный кучер.

(По В. П. Аксёнову*)

(1)При­быв на новое место ра­бо­ты, мо­ло­дой врач Алек­сандр Зе­ле­нин на сле­ду­ю­щий день при­сту­пил к своим обя­зан­но­стям. (2)Во время об­хо­да его стало одо­ле­вать вол­не­ние: было не­сколь­ко чрез­вы­чай­но слож­ных слу­ча­ев  — без ла­бо­ра­тор­ных дан­ных не­воз­мож­но разо­брать­ся, а ла­бо­ра­то­рия не ра­бо­та­ет.

(3)Как он будет ле­чить этих людей? (4)Ра­бо­тая шпри­цем или скаль­пе­лем, Алек­сандр все­гда успо­ка­и­вал­ся. (5)Есть под рукой что-то ося­за­е­мое, сразу можно ви­деть ре­зуль­тат. (6)Но те­ра­пия без ана­ли­зов… (7)Сей­час Зе­ле­нин чув­ство­вал себя слов­но древ­ний мо­ре­пла­ва­тель, толь­ко что ми­но­вав­ший Гер­ку­ле­со­вы стол­бы. (8)Без­бреж­ный, не­ве­до­мый океан ко­лы­хал­ся перед ним.

(9)Вот уже боль­ше трёх лет фельд­шер Макар Ива­но­вич бла­го­по­луч­но об­хо­дил­ся без рент­ге­на и ла­бо­ра­то­рии, вра­чуя без стра­ха и со­мне­ния. (10)В рай­здра­ве он сла­вил­ся ли­хо­стью своих ди­а­гно­зов. (11)Пе­ре­би­рая ста­рые ис­то­рии бо­лез­ней, Зе­ле­нин то и дело на­ты­кал­ся на такие перлы: «(12)Общее со­тря­се­ние ор­га­низ­ма при па­де­нии с те­ле­ги».

(13)В конце не­де­ли Зе­ле­нин со­брал про­из­вод­ствен­ное со­ве­ща­ние. (14)При­шли все ра­бот­ни­ки боль­ни­цы: пять мед­сестёр, фельд­шер, са­ни­тар­ки, бух­гал­тер, зав­хоз и кучер Фи­ли­мон. (15)Все эти люди со скры­той на­смеш­кой, с лю­бо­пыт­ством и не­до­ве­ри­ем по­гля­ды­ва­ли на бес­по­кой­но­го ху­до­го юношу, ко­то­рый те­перь стал их на­чаль­ни­ком. (16)Пер­со­нал при­вык к ти­ши­не и спо­кой­ствию. (17)Боль­ных было мало, по­то­му что всех мало-маль­ски серьёзных от­прав­ля­ли в район. (18)Для вы­пол­не­ния плана койко-дней Макар Ива­но­вич клал в боль­ни­цу зна­ко­мых ста­ру­шек и упраж­нял­ся на них в ди­а­гно­сти­ке.

(19)Зе­ле­нин по­ду­мал и не­ожи­дан­но для са­мо­го себя гу­стым го­ло­сом ска­зал:

—  (20)Наша боль­ни­ца яв­ля­ет­ся самым круп­ным ле­чеб­ным учре­жде­ни­ем на всём про­стран­стве Круг­ло­гор­ско­го куста, со ста­ци­о­на­ром на два­дцать пять коек. (21)Как ви­ди­те, за­да­чи перед нами стоят боль­шие, и мы долж­ны быть на вы­со­те. (22)Но сей­час мы не на вы­со­те! (23)Боль­ше того, мы пред­став­ля­ем из себя со­вер­шен­но не­ве­ро­ят­ный экс­по­нат про­шло­го сто­ле­тия. (24)В век те­ле­ви­де­ния и элек­тро­ни­ки ра­бо­та­ем всле­пую. (25)А между тем у нас есть и рент­ге­нов­ский ап­па­рат, и ла­бо­ра­тор­ное обо­ру­до­ва­ние. (26)Но всё по­ло­ман­ное, гряз­ное. (27)В чём дело? (28)Не­ко­му было за­нять­ся? (29)Нет, дело в кос­но­сти. (30)Вот вы, Макар Ива­но­вич…

(31)Тот слег­ка вздрог­нул и по­ше­ве­лил сцеп­лен­ны­ми на жи­во­те паль­ца­ми. (32)Пол­ча­са назад он ото­бе­дал, и сей­час по го­ло­ве его под белым кол­па­ком, се­ме­ня нож­ка­ми, бе­га­ли кро­хот­ные че­ло­веч­ки, пред­вест­ни­ки мяг­кой дре­мо­ты. (33)Взвол­но­ван­ные вос­кли­ца­ния мо­ло­до­го док­то­ра с ши­пе­ни­ем, как ра­ке­ты-шу­ти­хи, ле­те­ли от­ку­да-то из­да­ле­ка.

«(34)Не­хо­ро­шо по­лу­чи­лось,  — по­ду­мал Зе­ле­нин,  — ещё оби­дит­ся ста­рик». (35)Но от­сту­пать было позд­но.

—  (36)Макар Ива­но­вич, рас­ска­жи­те, как вы ле­чи­те, что на­зна­ча­е­те боль­ным?

—  (37)Как что? (38)В за­ви­си­мо­сти от ин­ди­ви­ду­аль­ных ре­ак­ций ор­га­низ­ма,  — от­ве­тил Макар Ива­но­вич и при­выч­но на­пы­жил­ся.  — (39)От го­ло­вы даю пи­ра­ми­дон, от жи­во­та бе­са­лол…

—  (40)Макар Ива­но­вич! (41)Ведь так, на­вер­ное, во вре­ме­на Че­хо­ва уже не вра­че­ва­ли. «(42)От го­ло­вы, от жи­во­та…» (43)Ска­жи­те, вы вот эту книж­ку давно пе­ре­чи­ты­ва­ли?  — и Зе­ле­нин про­тя­нул ему тол­стый том «По­со­бия для сель­ских фельд­ше­ров».

(44)Макар Ива­но­вич протёр очки, от­ста­вил книж­ку на длину вы­тя­ну­той руки и прочёл на­зва­ние.

—  (45)Мол-лодой че­ло­век, я трид­цать лет здесь прак­ти­кую, я… я…  — ска­зал он после этого дро­жа­щим го­ло­сом, встал и не­лов­ко стал стас­ки­вать с плеч халат.  — (46)Я на фрон­те… (47)Вот так уни­зить… эх… по­сты­ди­лись бы!..

(48)Ми­ну­ту спу­стя Зе­ле­нин, чув­ствуя острую ще­мя­щую жа­лость, уви­дел в окне не­ле­пую боч­ко­об­раз­ную фи­гу­ру фельд­ше­ра на тон­ких нож­ках. (49)Алек­сандр не­сме­ло обвёл взгля­дом остав­ших­ся. (50)Что те­перь ска­зать?

(51)Ему было жалко Ма­ка­ра Ива­но­ви­ча, хо­те­лось оправ­дать­ся перед лю­дь­ми, но он про­дол­жил свою речь, слов­но ни­че­го не слу­чи­лось:

—  (52)Итак, мы долж­ны на­ла­дить ра­бо­ту сво­и­ми ру­ка­ми, и на­чать придётся с рент­ге­нов­ско­го ка­би­не­та и ла­бо­ра­то­рии. (53)Для ре­мон­та ап­па­ра­та придётся вы­звать тех­ни­ка из рай­о­на  — нужно вы­де­лить сред­ства,  — ска­зал он, об­ра­ща­ясь к зав­хо­зу.  — (54)Потом ко­ман­ди­ру­ем кого-ни­будь из сестёр на курсы рент­ге­но­ла­бо­ран­тов.

(55)На сле­ду­ю­щий день, в обед, Зе­ле­нин сидел в боль­нич­ной сто­ло­вой и смот­рел в окно на бес­край­нюю ширь озера. (56)Было вет­ре­но, мрач­но, хо­ду­ном ходил тёмно-серый взлох­ма­чен­ный го­ри­зонт.

«(57)На­сто­я­щий мор­ской шторм,  — по­ду­мал Саша.  — (58)Се­год­ня Макар Ива­но­вич не вышел на ра­бо­ту. (59)Фи­ли­мон го­во­рил, что ста­рик лежит на сун­ду­ке с по­ло­тен­цем на лбу и мол­чит. (60)Какая я сво­лочь! (61)Надо пойти к нему, по­го­во­рить по душам. (62)Нет, я дол­жен быть твёрд. (63)Что из того, что он стар? (64)Если ра­бо­та­ешь  — из­воль ра­бо­тать доб­ро­со­вест­но».

(65)Мысли Зе­ле­ни­на пре­рва­лись, по­то­му что в дверь бух­ну­ли са­по­гом, а затем по­явил­ся Фи­ли­мон, боль­нич­ный кучер.

(По В. П. Аксёнову*)

* Ва­си­лий Пав­ло­вич Аксёнов (1932−2009)  — рус­ский пи­са­тель, дра­ма­тург и сце­на­рист, пе­ре­вод­чик, пе­да­гог.

(1)Пляж был пуст. (2)Дру­зья про­шли на самый край мола¹ и по­сто­я­ли там, не в силах ото­рвать взгля­да от за­ка­та. (3)Солн­це, как купол ска­зоч­но­го двор­ца, воз­вы­ша­лось над свер­ка­ю­щим го­ри­зон­том. (4)Через всё море, слов­но след от удара бичом, тя­ну­лась крас­ная дро­жа­щая по­ло­са.

  — (5)Вред­ное зре­ли­ще  — закат,  — ска­зал Мак­си­мов.

  — (6)А по-моему, пре­крас­ное,  —от­ве­тил Саша Зе­ле­нин.

  — (7)А по-моему, вред­ное. (8)Утра­чи­ва­ет­ся уве­рен­ность. (9)Ка­жет­ся, что за го­ри­зон­том рас­ки­ну­лась пре­крас­ная не­ве­до­мая стра­на, где го­во­рят на вы­со­ких тонах и все взвол­но­ван­ны и очень счаст­ли­вы. (10)Но на самом-то деле её нет.

  — (11)По­плы­ли, про­ве­рим?

(12)Они разом бро­си­лись в воду. (13)Мак­си­мов огля­нул­ся и обвёл гла­за­ми хвой­ную дугу Ка­рель­ско­го пе­ре­шей­ка, окаймлённую снизу жёлтой по­лос­кой пля­жей. (14)Это был Тёплый берег, где в этот час ты­ся­чи людей го­то­ви­ли ужин.

  — (15)О, ра­дость бытия!  —за­го­ло­сил Алек­сей.

(16)Рядом вы­ныр­нул Сашка с вы­та­ра­щен­ны­ми гла­за­ми и от­кры­тым ртом.

  — (17)Ру­би­ны из ска­зоч­ной стра­ны!  —крик­нул он, уда­ряя ла­до­нью по воде.

(18)Они вер­ну­лись к молу и усе­лись на же­лез­ной лест­ни­це.

  — (19)Через два дня вы­хо­дить на ра­бо­ту, а Владь­ка ещё не вер­нул­ся,  — ска­зал Алек­сей.

(20)Саша вздох­нул:

  — (21)А мне по­сле­зав­тра вы­дви­гать­ся в свою тьму­та­ра­кань.

(22)По­след­ние ка­ни­ку­лы, про­щай­те...

  — (23)Да не езди ты туда.

  — (24)Как это так?

  — (25)А так. (26)Папа Зе­ле­нин на­де­ва­ет чёрную трой­ку, идёт в горздрав­от­дел  —и дело в шляпе. (27)Не­де­ля угры­зе­ний со­ве­сти в вы­со­ко­идей­ном се­мей­стве, а потом жизнь про­дол­жа­ет­ся!

  — (28)Не пори че­пу­хи, Алёшка.

  — (29)Тебе очень хо­чет­ся ехать?

  — (30)Нет!  — сер­ди­то от­ре­зал Зе­ле­нин.

  — (31)Ещё бы! (32)Ведь ты го­ро­жа­нин до мозга ко­стей, потом­ствен­ный ин­тел­ли­ген­тик. (33)Ты же бу­дешь в мед­ве­жьей дыре, в глу­хо­ма­ни, хотя и не­да­ле­ко от Ле­нин­гра­да. (34)А всё из-за того, что, как ты го­во­ришь, место су­до­во­го врача пе­ре­хва­ти­ли.

  — (35)Я тебе прав­ду скажу. (36)Никто у меня места не пе­ре­хва­ты­вал.

(37)Про­сто на рас­пре­де­ле­нии я услы­шал, что в этом посёлке два года не было врача, и по­про­сил туда на­зна­че­ние.

  — (38)Браво!  — доб­ро­душ­но съяз­вил Мак­си­мов.  — (39)Твоё имя за­пи­шут зо­ло­том в ан­на­лах…

  — (40)Сутки езды от Ле­нин­гра­да, и нет врача – позор! (41)По­ехать туда  — это мой граж­дан­ский долг.

(42)Мак­си­мов не по­ни­мал, зачем он за­те­ял такой раз­го­вор на­по­сле­док, но что-то его под­мы­ва­ло пе­ре­чить Сашке, ко­то­ро­го он на самом деле очень любил и ува­жал.

  — (43)Иди к чёрту!  — ска­зал он.  — (44)Про­тив­но слу­шать! (45)Тоже мне ор­то­докс нашёлся!

  — (46)Не глу­мись, Алёшка. (47)Пом­нишь, мы с тобой го­во­ри­ли о цене вы­со­ких слов? (48)Я много думал об этом и…

  — (49)Я тоже думал и понял, что всё блеф. (50)Есть жизнь, сло­жен­ная из по­ли­ро­ван­ных сло­вес­ных бу­лыж­ни­ков, и есть на­сто­я­щая, где герои скан­да­лят на ули­цах. (51)А сколь­ко во­круг жу­ли­ков и про­лаз! (52)Они будут хи­хи­кать за твоей спи­ной и де­лать свои дела. (53)Моё кредо – быть чест­ным, но и не да­вать себя об­ла­по­шить.

  — (54)А ведь когда-то, Алёшка, ты меч­тал о на­сто­я­щей жизни, о борь­бе!

  — (55)Это и есть борь­ба, борь­ба за своё место под солн­цем.

  — (56)А о дру­гих ты не ду­ма­ешь?

  — (57)Опять ты за своё? (58)Опять о пред­ках и по­том­ках?

  — (59)Да, о них.

  — (60)А что я, Алек­сей Мак­си­мов, могу для них сде­лать?

  — (61)Про­дол­жать дело пред­ков во имя по­том­ков: мы все  — зве­нья одной цепи.

  — (62)А са­мо­му сей­час не жить? (63)Я не знаю во­об­ще, что будет после моей смер­ти. (64)Может, этот мир  — это толь­ко мой сон?

  — (65)Дурак! (66)Позор!  — от­ча­ян­но за­кри­чал Зе­ле­нин.

(67)В этот мо­мент им по­ка­за­лось, что в море в метре от них вре­зал­ся ме­тео­рит: об­ру­шил­ся столб воды. (68)Когда разо­шлись круги на воде, в глу­би­не они уви­де­ли из­ви­ва­ю­ще­е­ся тело. (69)По­ка­за­лась крас­ная ша­поч­ка.

(70)Затем лицо, брон­зо­вые плечи.

  — (71)Владь­ка!  — ах­ну­ли оба.

(72)Владь­ка под­плыл и вылез на мол. (73)Он был кра­сив, му­ла­то­по­доб­ный южа­нин Кар­пов. (74)От осле­пи­тель­ной улыб­ки веяло пла­кат­ной све­же­стью.

  — (75)Спорт и джем по­лез­ны всем  — за­дор­но крик­нул Мак­си­мов.

  — (76)Ф-фу, кол­ле­ги, вы всё такие же,  — шумно дыша, ска­зал Владь­ка.

  — (77)Сашка что-то блед­ный.

  — (78)Забыл? (79)Сашка у нас все­гда блед­ный. (80)Тре­вож­ная душа, вы­со­кие по­ры­вы!..

(81)В су­мер­ках они ша­га­ют по шоссе. (82)Как все­гда, в ногу. (83)Трое вер­ных дру­зей идут, как и рань­ше, остав­ляя за спи­ной кар­тин­ки по­сто­рон­не­го ти­хо­го быта. (84)Какая-то ре­ши­мость скво­зит в их дви­же­ни­ях.

(85)От­ку­да она? (86)Да нет, про­сто они идут на тан­цуль­ки, про­сто при­под­ня­тое на­стро­е­ние, про­сто каж­до­му всего два­дцать че­ты­ре года.

Ва­си­лий Пав­ло­вич Аксёнов (1932–2009)  — рус­ский пи­са­тель, дра­ма­тург и сце­на­рист, пе­ре­вод­чик, пе­да­гог.

(1)Пляж был пуст. (2)Дру­зья про­шли на самый край мола¹ и по­сто­я­ли там, не в силах ото­рвать взгля­да от за­ка­та. (3)Солн­це, как купол ска­зоч­но­го двор­ца, воз­вы­ша­лось над свер­ка­ю­щим го­ри­зон­том. (4)Через всё море, слов­но след от удара бичом, тя­ну­лась крас­ная дро­жа­щая по­ло­са.

  — (5)Вред­ное зре­ли­ще  — закат,  — ска­зал Мак­си­мов.

  — (6)А по-моему, пре­крас­ное,  —от­ве­тил Саша Зе­ле­нин.

  — (7)А по-моему, вред­ное. (8)Утра­чи­ва­ет­ся уве­рен­ность. (9)Ка­жет­ся, что за го­ри­зон­том рас­ки­ну­лась пре­крас­ная не­ве­до­мая стра­на, где го­во­рят на вы­со­ких тонах и все взвол­но­ван­ны и очень счаст­ли­вы. (10)Но на самом-то деле её нет.

  — (11)По­плы­ли, про­ве­рим?

(12)Они разом бро­си­лись в воду. (13)Мак­си­мов огля­нул­ся и обвёл гла­за­ми хвой­ную дугу Ка­рель­ско­го пе­ре­шей­ка, окаймлённую снизу жёлтой по­лос­кой пля­жей. (14)Это был Тёплый берег, где в этот час ты­ся­чи людей го­то­ви­ли ужин.

  — (15)О, ра­дость бытия!  —за­го­ло­сил Алек­сей.

(16)Рядом вы­ныр­нул Сашка с вы­та­ра­щен­ны­ми гла­за­ми и от­кры­тым ртом.

  — (17)Ру­би­ны из ска­зоч­ной стра­ны!  —крик­нул он, уда­ряя ла­до­нью по воде.

(18)Они вер­ну­лись к молу и усе­лись на же­лез­ной лест­ни­це.

  — (19)Через два дня вы­хо­дить на ра­бо­ту, а Владь­ка ещё не вер­нул­ся,  — ска­зал Алек­сей.

(20)Саша вздох­нул:

  — (21)А мне по­сле­зав­тра вы­дви­гать­ся в свою тьму­та­ра­кань.

(22)По­след­ние ка­ни­ку­лы, про­щай­те...

  — (23)Да не езди ты туда.

  — (24)Как это так?

  — (25)А так. (26)Папа Зе­ле­нин на­де­ва­ет чёрную трой­ку, идёт в горздрав­от­дел  —и дело в шляпе. (27)Не­де­ля угры­зе­ний со­ве­сти в вы­со­ко­идей­ном се­мей­стве, а потом жизнь про­дол­жа­ет­ся!

  — (28)Не пори че­пу­хи, Алёшка.

  — (29)Тебе очень хо­чет­ся ехать?

  — (30)Нет!  — сер­ди­то от­ре­зал Зе­ле­нин.

  — (31)Ещё бы! (32)Ведь ты го­ро­жа­нин до мозга ко­стей, потом­ствен­ный ин­тел­ли­ген­тик. (33)Ты же бу­дешь в мед­ве­жьей дыре, в глу­хо­ма­ни, хотя и не­да­ле­ко от Ле­нин­гра­да. (34)А всё из-за того, что, как ты го­во­ришь, место су­до­во­го врача пе­ре­хва­ти­ли.

  — (35)Я тебе прав­ду скажу. (36)Никто у меня места не пе­ре­хва­ты­вал.

(37)Про­сто на рас­пре­де­ле­нии я услы­шал, что в этом посёлке два года не было врача, и по­про­сил туда на­зна­че­ние.

  — (38)Браво!  — доб­ро­душ­но съяз­вил Мак­си­мов.  — (39)Твоё имя за­пи­шут зо­ло­том в ан­на­лах…

  — (40)Сутки езды от Ле­нин­гра­да, и нет врача – позор! (41)По­ехать туда  — это мой граж­дан­ский долг.

(42)Мак­си­мов не по­ни­мал, зачем он за­те­ял такой раз­го­вор на­по­сле­док, но что-то его под­мы­ва­ло пе­ре­чить Сашке, ко­то­ро­го он на самом деле очень любил и ува­жал.

  — (43)Иди к чёрту!  — ска­зал он.  — (44)Про­тив­но слу­шать! (45)Тоже мне ор­то­докс нашёлся!

  — (46)Не глу­мись, Алёшка. (47)Пом­нишь, мы с тобой го­во­ри­ли о цене вы­со­ких слов? (48)Я много думал об этом и…

  — (49)Я тоже думал и понял, что всё блеф. (50)Есть жизнь, сло­жен­ная из по­ли­ро­ван­ных сло­вес­ных бу­лыж­ни­ков, и есть на­сто­я­щая, где герои скан­да­лят на ули­цах. (51)А сколь­ко во­круг жу­ли­ков и про­лаз! (52)Они будут хи­хи­кать за твоей спи­ной и де­лать свои дела. (53)Моё кредо – быть чест­ным, но и не да­вать себя об­ла­по­шить.

  — (54)А ведь когда-то, Алёшка, ты меч­тал о на­сто­я­щей жизни, о борь­бе!

  — (55)Это и есть борь­ба, борь­ба за своё место под солн­цем.

  — (56)А о дру­гих ты не ду­ма­ешь?

  — (57)Опять ты за своё? (58)Опять о пред­ках и по­том­ках?

  — (59)Да, о них.

  — (60)А что я, Алек­сей Мак­си­мов, могу для них сде­лать?

  — (61)Про­дол­жать дело пред­ков во имя по­том­ков: мы все  — зве­нья одной цепи.

  — (62)А са­мо­му сей­час не жить? (63)Я не знаю во­об­ще, что будет после моей смер­ти. (64)Может, этот мир  — это толь­ко мой сон?

  — (65)Дурак! (66)Позор!  — от­ча­ян­но за­кри­чал Зе­ле­нин.

(67)В этот мо­мент им по­ка­за­лось, что в море в метре от них вре­зал­ся ме­тео­рит: об­ру­шил­ся столб воды. (68)Когда разо­шлись круги на воде, в глу­би­не они уви­де­ли из­ви­ва­ю­ще­е­ся тело. (69)По­ка­за­лась крас­ная ша­поч­ка.

(70)Затем лицо, брон­зо­вые плечи.

  — (71)Владь­ка!  — ах­ну­ли оба.

(72)Владь­ка под­плыл и вылез на мол. (73)Он был кра­сив, му­ла­то­по­доб­ный южа­нин Кар­пов. (74)От осле­пи­тель­ной улыб­ки веяло пла­кат­ной све­же­стью.

  — (75)Спорт и джем по­лез­ны всем  — за­дор­но крик­нул Мак­си­мов.

  — (76)Ф-фу, кол­ле­ги, вы всё такие же,  — шумно дыша, ска­зал Владь­ка.

  — (77)Сашка что-то блед­ный.

  — (78)Забыл? (79)Сашка у нас все­гда блед­ный. (80)Тре­вож­ная душа, вы­со­кие по­ры­вы!..

(81)В су­мер­ках они ша­га­ют по шоссе. (82)Как все­гда, в ногу. (83)Трое вер­ных дру­зей идут, как и рань­ше, остав­ляя за спи­ной кар­тин­ки по­сто­рон­не­го ти­хо­го быта. (84)Какая-то ре­ши­мость скво­зит в их дви­же­ни­ях.

(85)От­ку­да она? (86)Да нет, про­сто они идут на тан­цуль­ки, про­сто при­под­ня­тое на­стро­е­ние, про­сто каж­до­му всего два­дцать че­ты­ре года.

Ва­си­лий Пав­ло­вич Аксёнов (1932–2009)  — рус­ский пи­са­тель, дра­ма­тург и сце­на­рист, пе­ре­вод­чик, пе­да­гог.

(1)По­сре­ди почти кос­ми­че­ской тьмы не­ве­де­ния, за­бве­нию рав­но­го и с за­бве­ни­ем сли­то­го, тьмы, в ко­то­рой бук­валь­но тонет, захлёбы­ва­ясь, моё ран­нее дет­ство, есть от­дель­ные звёзды  — вне­зап­ные, ред­кие, но рез­кие круги освещённого вдруг про­стран­ства. (2)Ред­кое из­бран­ное вол­шеб­но­го фо­на­ря па­мя­ти.

(3)Помню, как тёмным,  — нет,  — ог­ни­сто-синим ве­че­ром отец и мать, а с ними и я вошли в ма­га­зин, рас­по­ло­жен­ный в ниж­нем этаже од­но­го из боль­ших го­род­ских домов. (4)Ма­га­зин был боль­шой квад­рат­ной ком­на­той, низко си­дя­щей и пла­ва­ю­щей в по­лу­мра­ке, а слева от входа сиял  — круп­ным пла­ном  — ак­ва­ри­ум с крас­ны­ми и зо­ло­ты­ми ры­ба­ми. (5)Ни­ко­гда ни­че­го по­хо­же­го я не ви­ды­ва­ла! (6)Ро­ди­те­ли пошли и по­лу­рас­тво­ри­лись где-то да­ле­ко в су­мра­ке, у при­лав­ка (где был даже, может быть, и про­да­вец, по­ду­мы­ва­ю­щий о за­кры­тии лавок на ночь). (7)Я же не­мед­лен­но при­ко­ва­лась (нет, не носом, а толь­ко бла­го­го­ве­ю­щим взгля­дом!) к рыбам, ко­то­рые до­воль­но смело рас­смат­ри­ва­ли меня в от­вет­ном по­ряд­ке. (8)Я ещё не знала, что такое «ак­ва­ри­ум», но общее впе­чат­ле­ние от него  — стек­ло, свет, вода, блеск и си­я­ние кра­сок  — меня за­во­ро­жи­ло.

(9)Помню ещё один зим­ний вечер… (10)Я еду на сан­ках. (11)Мама везёт. (12)От­странённый от этой долж­но­сти, отец ша­га­ет рядом. (13)Было, пом­нит­ся, не столь­ко темно, сколь­ко сине от удач­но­го сов­па­де­ния пер­вой ве­чер­ней мглы со све­же­на­метённым сне­гом, по ко­то­ро­му там и сям пе­ре­ска­ки­ва­ли и  — да­ле­ко, ши­ро­ко  — «ве­е­ром» раз­бе­га­лись от нас цвет­ные мо­роз­ные искры. (14)Очень за­ни­ма­тель­ные для меня цвет­ные искры! (15)Но, впро­чем, лю­бо­зна­тель­ность моя была всё ещё какая-то по­лу­дре­мот­ная, чем-то не­до­воль­ная и почти пе­чаль­ная. (16)Да, искры меня даже очень устра­и­ва­ли! (17)Но к ним, как мне ка­за­лось, по­ла­га­лось и тре­бо­ва­лось ещё что-то  — важ­ное, глав­ное. (18)Бы­ва­ет ли оно? (19)А может быть, всего того, что я со­гла­си­лась бы счи­тать важ­ным и глав­ным, во­об­ще не бы­ва­ет? (20)Но тут, спра­ва от нашей тро­пин­ки, за­вид­не­лось боль­шое, из крас­ных кир­пи­чей вы­стро­ен­ное двух­этаж­ное зда­ние в виде ши­ро­кой пе­чат­ной буквы П. (21)«Буква» была от­кры­та с нашей сто­ро­ны, и вся пло­щад­ка (да нет,  — почти пло­щадь!), об­ра­зу­е­мая тремя её сте­на­ми, была све­же­за­вью­же­на не то что «дев­ствен­ным», а даже, я ска­за­ла бы, со­всем свя­тым сне­гом.

(22)В окнах обоих эта­жей толь­ко кое-где усмат­ри­вал­ся свет. (23)В целом же зда­ние за­пом­ни­лось мне це­ли­ком по­гружённым во мрак на­сту­пав­шей ночи. (24)И толь­ко в самой его се­ре­ди­не одно-един­ствен­ное окно, очень ши­ро­кое, на­вер­но по­лу­под­валь­ное, от­кро­вен­но пы­ла­ло све­том, как пе­ще­ра цик­ло­пов! (25)Среди ночи, зимы, без­дей­ствия  — дей­ству­ю­щий ок­но­вул­кан!

(26)И что же я уви­де­ла в том окне, си­я­ю­щем на дне снеж­ной пло­ща­ди? (27)На крас­но-зо­ло­том фоне света-пла­ме­ни сно­ва­ли и дви­га­лись, что-то делая, по­ва­ра и по­ва­ря­та в на­сто­я­щих белых по­вар­ских кол­па­ках! (28)В кол­па­ках, рас­ши­ря­ю­щих­ся квер­ху так ин­те­рес­но и за­ни­ма­тель­но! (29)И уви­ден­ных мной впер­вые! (30)То были тол­стые, туч­ные (как пра­ви­ло) стар­шие по­ва­ра, по­ва­ра сред­ней ком­плек­ции и, как я уже ска­за­ла, особо от­ме­чен­ные вос­тор­гом моего от­кры­тия малые по­ва­ря­та. (31)Их самих было че­ло­век де­вять-де­сять (взрос­лых и детей), но ведь ещё сверх того  — их на ред­кость вы­ра­зи­тель­ные тени про­но­си­лись ино­гда по стек­лу, жаром го­ря­ще­му за решёткой,  — и тогда их полку при­бы­ва­ло! (32)А ведь если от­дель­но си­лу­эты  — хо­ро­шо, если от­дель­но по­ва­ра  — ещё, может быть, лучше, то по­ва­ра с си­лу­эта­ми впе­ре­меш­ку, бе­га­ю­щие и как бы тан­цу­ю­щие с ними вме­сте,  — это уже был верх всего, на что я могла рас­счи­ты­вать! (33)О, те­перь мне их на­дол­го хва­тит! (34)Те­перь я раз­бо­га­те­ла.

(35)Итак, мой сек­рет­ный внут­рен­ний мир  — он не был каким-ни­будь вы­зы­ва­ю­щим: он всё ещё никак не шумел, но он на­чи­нал за­се­лять­ся и за­се­лять­ся всё плот­нее, тес­нее… (36)И окно-театр, в ко­то­ром живые по­ва­ра пля­са­ли вме­сте со сво­и­ми те­ня­ми, на­бе­гав­ши­ми на пла­мен­ное стек­ло,  — живые с на­ри­со­ван­ны­ми рядом,  — яви­лось такой важ­ной вехой моего зем­но­го стран­ствия в самом на­ча­ле его, что, быть может, кому-то это по­ка­жет­ся даже смеш­ным.

(37)При всех воз­мож­ных скид­ках на при­чу­ды ма­ло­лет­не­го во­об­ра­же­ния по­доб­ный тип «от­кры­тий», может быть, и вправ­ду сме­шон! (38)По­ря­доч­ные люди, вон, от­кры­ва­ют за­ко­ны, элик­си­ры, за­ли­вы, про­ли­вы, ост­ро­ва, земли и звёзды, а я-то от­кры­ла… лишь не­сколь­ко че­ло­век по­ва­ров, ра­бо­та­ю­щих в ве­чер­нюю смену, не более! (39)Но… судя по не­объ­ят­ным раз­ме­рам и вы­со­ко­му ка­че­ству моего вос­тор­га в тот вечер, я, ви­ди­мо, всё же узна­ла тогда, что ис­пы­ты­ва­ет про себя на­сто­я­щий, на­пав­ший на новую мысль изоб­ре­та­тель или поражённый ве­ли­ким пей­за­жем под­лин­ный пу­те­ше­ствен­ник.

(По Н. Н. Мат­ве­е­вой*)

* Но­вел­ла Ни­ко­ла­ев­на Мат­ве­е­ва (1934–2016)  — со­вет­ская и рос­сий­ская по­этес­са, про­за­ик, пе­ре­вод­чи­ца, бард, дра­ма­тург, ли­те­ра­ту­ро­вед.

(1)По­сре­ди почти кос­ми­че­ской тьмы не­ве­де­ния, за­бве­нию рав­но­го и с за­бве­ни­ем сли­то­го, тьмы, в ко­то­рой бук­валь­но тонет, захлёбы­ва­ясь, моё ран­нее дет­ство, есть от­дель­ные звёзды  — вне­зап­ные, ред­кие, но рез­кие круги освещённого вдруг про­стран­ства. (2)Ред­кое из­бран­ное вол­шеб­но­го фо­на­ря па­мя­ти.

(3)Помню, как тёмным,  — нет,  — ог­ни­сто-синим ве­че­ром отец и мать, а с ними и я вошли в ма­га­зин, рас­по­ло­жен­ный в ниж­нем этаже од­но­го из боль­ших го­род­ских домов. (4)Ма­га­зин был боль­шой квад­рат­ной ком­на­той, низко си­дя­щей и пла­ва­ю­щей в по­лу­мра­ке, а слева от входа сиял  — круп­ным пла­ном  — ак­ва­ри­ум с крас­ны­ми и зо­ло­ты­ми ры­ба­ми. (5)Ни­ко­гда ни­че­го по­хо­же­го я не ви­ды­ва­ла! (6)Ро­ди­те­ли пошли и по­лу­рас­тво­ри­лись где-то да­ле­ко в су­мра­ке, у при­лав­ка (где был даже, может быть, и про­да­вец, по­ду­мы­ва­ю­щий о за­кры­тии лавок на ночь). (7)Я же не­мед­лен­но при­ко­ва­лась (нет, не носом, а толь­ко бла­го­го­ве­ю­щим взгля­дом!) к рыбам, ко­то­рые до­воль­но смело рас­смат­ри­ва­ли меня в от­вет­ном по­ряд­ке. (8)Я ещё не знала, что такое «ак­ва­ри­ум», но общее впе­чат­ле­ние от него  — стек­ло, свет, вода, блеск и си­я­ние кра­сок  — меня за­во­ро­жи­ло.

(9)Помню ещё один зим­ний вечер… (10)Я еду на сан­ках. (11)Мама везёт. (12)От­странённый от этой долж­но­сти, отец ша­га­ет рядом. (13)Было, пом­нит­ся, не столь­ко темно, сколь­ко сине от удач­но­го сов­па­де­ния пер­вой ве­чер­ней мглы со све­же­на­метённым сне­гом, по ко­то­ро­му там и сям пе­ре­ска­ки­ва­ли и  — да­ле­ко, ши­ро­ко  — «ве­е­ром» раз­бе­га­лись от нас цвет­ные мо­роз­ные искры. (14)Очень за­ни­ма­тель­ные для меня цвет­ные искры! (15)Но, впро­чем, лю­бо­зна­тель­ность моя была всё ещё какая-то по­лу­дре­мот­ная, чем-то не­до­воль­ная и почти пе­чаль­ная. (16)Да, искры меня даже очень устра­и­ва­ли! (17)Но к ним, как мне ка­за­лось, по­ла­га­лось и тре­бо­ва­лось ещё что-то  — важ­ное, глав­ное. (18)Бы­ва­ет ли оно? (19)А может быть, всего того, что я со­гла­си­лась бы счи­тать важ­ным и глав­ным, во­об­ще не бы­ва­ет? (20)Но тут, спра­ва от нашей тро­пин­ки, за­вид­не­лось боль­шое, из крас­ных кир­пи­чей вы­стро­ен­ное двух­этаж­ное зда­ние в виде ши­ро­кой пе­чат­ной буквы П. (21)«Буква» была от­кры­та с нашей сто­ро­ны, и вся пло­щад­ка (да нет,  — почти пло­щадь!), об­ра­зу­е­мая тремя её сте­на­ми, была све­же­за­вью­же­на не то что «дев­ствен­ным», а даже, я ска­за­ла бы, со­всем свя­тым сне­гом.

(22)В окнах обоих эта­жей толь­ко кое-где усмат­ри­вал­ся свет. (23)В целом же зда­ние за­пом­ни­лось мне це­ли­ком по­гружённым во мрак на­сту­пав­шей ночи. (24)И толь­ко в самой его се­ре­ди­не одно-един­ствен­ное окно, очень ши­ро­кое, на­вер­но по­лу­под­валь­ное, от­кро­вен­но пы­ла­ло све­том, как пе­ще­ра цик­ло­пов! (25)Среди ночи, зимы, без­дей­ствия  — дей­ству­ю­щий ок­но­вул­кан!

(26)И что же я уви­де­ла в том окне, си­я­ю­щем на дне снеж­ной пло­ща­ди? (27)На крас­но-зо­ло­том фоне света-пла­ме­ни сно­ва­ли и дви­га­лись, что-то делая, по­ва­ра и по­ва­ря­та в на­сто­я­щих белых по­вар­ских кол­па­ках! (28)В кол­па­ках, рас­ши­ря­ю­щих­ся квер­ху так ин­те­рес­но и за­ни­ма­тель­но! (29)И уви­ден­ных мной впер­вые! (30)То были тол­стые, туч­ные (как пра­ви­ло) стар­шие по­ва­ра, по­ва­ра сред­ней ком­плек­ции и, как я уже ска­за­ла, особо от­ме­чен­ные вос­тор­гом моего от­кры­тия малые по­ва­ря­та. (31)Их самих было че­ло­век де­вять-де­сять (взрос­лых и детей), но ведь ещё сверх того  — их на ред­кость вы­ра­зи­тель­ные тени про­но­си­лись ино­гда по стек­лу, жаром го­ря­ще­му за решёткой,  — и тогда их полку при­бы­ва­ло! (32)А ведь если от­дель­но си­лу­эты  — хо­ро­шо, если от­дель­но по­ва­ра  — ещё, может быть, лучше, то по­ва­ра с си­лу­эта­ми впе­ре­меш­ку, бе­га­ю­щие и как бы тан­цу­ю­щие с ними вме­сте,  — это уже был верх всего, на что я могла рас­счи­ты­вать! (33)О, те­перь мне их на­дол­го хва­тит! (34)Те­перь я раз­бо­га­те­ла.

(35)Итак, мой сек­рет­ный внут­рен­ний мир  — он не был каким-ни­будь вы­зы­ва­ю­щим: он всё ещё никак не шумел, но он на­чи­нал за­се­лять­ся и за­се­лять­ся всё плот­нее, тес­нее… (36)И окно-театр, в ко­то­ром живые по­ва­ра пля­са­ли вме­сте со сво­и­ми те­ня­ми, на­бе­гав­ши­ми на пла­мен­ное стек­ло,  — живые с на­ри­со­ван­ны­ми рядом,  — яви­лось такой важ­ной вехой моего зем­но­го стран­ствия в самом на­ча­ле его, что, быть может, кому-то это по­ка­жет­ся даже смеш­ным.

(37)При всех воз­мож­ных скид­ках на при­чу­ды ма­ло­лет­не­го во­об­ра­же­ния по­доб­ный тип «от­кры­тий», может быть, и вправ­ду сме­шон! (38)По­ря­доч­ные люди, вон, от­кры­ва­ют за­ко­ны, элик­си­ры, за­ли­вы, про­ли­вы, ост­ро­ва, земли и звёзды, а я-то от­кры­ла… лишь не­сколь­ко че­ло­век по­ва­ров, ра­бо­та­ю­щих в ве­чер­нюю смену, не более! (39)Но… судя по не­объ­ят­ным раз­ме­рам и вы­со­ко­му ка­че­ству моего вос­тор­га в тот вечер, я, ви­ди­мо, всё же узна­ла тогда, что ис­пы­ты­ва­ет про себя на­сто­я­щий, на­пав­ший на новую мысль изоб­ре­та­тель или поражённый ве­ли­ким пей­за­жем под­лин­ный пу­те­ше­ствен­ник.

(По Н. Н. Мат­ве­е­вой*)

* Но­вел­ла Ни­ко­ла­ев­на Мат­ве­е­ва (1934–2016)  — со­вет­ская и рос­сий­ская по­этес­са, про­за­ик, пе­ре­вод­чи­ца, бард, дра­ма­тург, ли­те­ра­ту­ро­вед.