(1)Я стал поды­мать­ся на Без­об­дал, гору, от­де­ля­ю­щую Гру­зию от древ­ней Ар­ме­нии. (2)Че­ло­век мой со вьюч­ны­ми ло­ша­дь­ми от меня от­стал. (3)Я ехал один в цве­ту­щей пу­сты­не, окружённой из­да­ли го­ра­ми. (4)Про­шло более шести часов, и я начал удив­лять­ся про­стран­ству пе­ре­хо­да. (5)Я уви­дел в сто­ро­не груды кам­ней, по­хо­жие на сакли, и от­пра­вил­ся к ним. (6)В самом деле, я при­е­хал в ар­мян­скую де­рев­ню. (7)От­дох­нув не­сколь­ко минут, я пу­стил­ся далее и на вы­со­ком бе­ре­гу реки уви­дел про­тив себя кре­пость Гер­ге­ры. (8)Три по­то­ка с шумом и пеной низ­вер­га­лись с вы­со­ко­го бе­ре­га. (9)Я пе­ре­ехал через реку.

(10)Два вола, впряжённые в арбу, поды­ма­лись по кру­той до­ро­ге. (11)Не­сколь­ко гру­зин со­про­вож­да­ли арбу. (12)«От­ку­да вы?» – спро­сил я их. (13)«Из Те­ге­ра­на». – (14)«Что вы везёте?» – (15)«Гри­бо­еда». (16)Это было тело уби­то­го Гри­бо­едо­ва, ко­то­рое пре­про­вож­да­ли в Ти­флис. (17)Не думал я встре­тить уже когда-ни­будь на­ше­го Гри­бо­едо­ва!

(18)Я рас­стал­ся с ним в про­шлом году, в Пе­тер­бур­ге, пред отъ­ез­дом его в Пер­сию. (19)Он был пе­ча­лен и имел стран­ные пред­чув­ствия. (20)Я было хотел его успо­ко­ить; он мне ска­зал:(21)«Вы ещё не зна­е­те этих людей - вы уви­ди­те, что дело дойдёт до ножей». (22)Он по­ла­гал, что при­чи­ною кро­во­про­ли­тия будет смерть шаха и меж­до­усо­би­ца его се­ми­де­ся­ти сы­но­вей. (23)Но пре­ста­ре­лый шах еще жив, а про­ро­че­ские слова Гри­бо­едо­ва сбы­лись. (24)Он погиб под кин­жа­ла­ми пер­си­ян, жерт­вой же­сто­ко­сти и ве­ро­лом­ства. (25)Обез­об­ра­жен­ный труп его, быв­ший три дня иг­ра­ли­щем те­ге­ран­ской черни, узнан был толь­ко по руке, не­ко­гда про­стре­лен­ной пи­сто­лет­ною пулей.

(26)Я по­зна­ко­мил­ся с Гри­бо­едо­вым в 1817 году. (27)Его ме­лан­хо­ли­че­ский ха­рак­тер, его озлоблённый ум, его доб­ро­ду­шие, самые сла­бо­сти и по­ро­ки, не­из­беж­ные спут­ни­ки че­ло­ве­че­ства, – всё в нём было не­обык­но­вен­но при­вле­ка­тель­но. (28)Рождённый с че­сто­лю­би­ем, рав­ным его да­ро­ва­ни­ям, долго он был опу­тан се­тя­ми ме­лоч­ных нужд и не­из­вест­но­сти.

(29)Спо­соб­но­сти че­ло­ве­ка го­су­дар­ствен­но­го оста­ва­лись без упо­треб­ле­ния; та­лант поэта был не при­знан; даже его хо­лод­ная и бле­стя­щая храб­рость оста­ва­лась не­ко­то­рое время в по­до­зре­нии. (30)Не­сколь­ко дру­зей знали ему цену и ви­де­ли улыб­ку не­до­вер­чи­во­сти, эту глу­пую не­снос­ную улыб­ку, когда слу­ча­лось им го­во­рить о нем как о че­ло­ве­ке не­обык­но­вен­ном. (31)Люди верят толь­ко славе и не по­ни­ма­ют, что между ими может на­хо­дить­ся какой-ни­будь На­по­ле­он, не пред­во­ди­тель­ство­вав­ший ни одною егер­скою ротою, или дру­гой Де­карт, не на­пе­ча­тав­ший ни одной строч­ки в «Мос­ков­ском те­ле­гра­фе». (32)Впро­чем, ува­же­ние наше к славе про­ис­хо­дит, может быть, от са­мо­лю­бия: в со­став славы вхо­дит ведь и наш голос.

(33)Жизнь Гри­бо­едо­ва была за­тем­не­на не­ко­то­ры­ми об­ла­ка­ми­след­ствие пыл­ких стра­стей и мо­гу­чих об­сто­я­тельств. (34)Он по­чув­ство­вал не­об­хо­ди­мость рас­честь­ся еди­нож­ды на­все­гда со своею мо­ло­до­стию и круто по­во­ро­тить свою жизнь. (35)Он про­стил­ся с Пе­тер­бур­гом и с празд­ной рас­се­ян­но­стью, уехал в Гру­зию, где про­был во­семь лет в уединённых, не­усып­ных за­ня­ти­ях. (36)Воз­вра­ще­ние его в Моск­ву в 1824 году было пе­ре­во­ро­том в его судь­бе и на­ча­лом бес­пре­рыв­ных успе­хов. (37)Его ру­ко­пис­ная ко­ме­дия «Горе от ума» про­из­ве­ла не­опи­сан­ное дей­ствие и вдруг по­ста­ви­ла его на­ря­ду с пер­вы­ми на­ши­ми по­эта­ми. (38)Не­сколь­ко вре­ме­ни потом со­вер­шен­ное зна­ние того края, где на­чи­на­лась война, от­кры­ло ему новое по­при­ще; он на­зна­чен был по­слан­ни­ком. (39)При­е­хав в Гру­зию, же­нил­ся он на той, ко­то­рую любил… (40)Не знаю ни­че­го за­вид­нее по­след­них годов бур­ной его жизни. (41)Самая смерть, по­стиг­шая его по­сре­ди сме­ло­го, не­рав­но­го боя, не имела для Гри­бо­едо­ва ни­че­го ужас­но­го, ни­че­го то­ми­тель­но­го. (42)Она была мгно­вен­на и пре­крас­на.

(43)Как жаль, что Гри­бо­едов не оста­вил своих за­пи­сок! (44)На­пи­сать его био­гра­фию было бы делом его дру­зей; но за­ме­ча­тель­ные люди ис­че­за­ют у нас, не остав­ляя по себе сле­дов. (45)Мы ле­ни­вы и не­лю­бо­пыт­ны…

А. Пуш­кин «Пу­те­ше­ствие в Арз­рум во время по­хо­да 1829 года», 1835 г.

(1)Я стал поды­мать­ся на Без­об­дал, гору, от­де­ля­ю­щую Гру­зию от древ­ней Ар­ме­нии. (2)Че­ло­век мой со вьюч­ны­ми ло­ша­дь­ми от меня от­стал. (3)Я ехал один в цве­ту­щей пу­сты­не, окружённой из­да­ли го­ра­ми. (4)Про­шло более шести часов, и я начал удив­лять­ся про­стран­ству пе­ре­хо­да. (5)Я уви­дел в сто­ро­не груды кам­ней, по­хо­жие на сакли, и от­пра­вил­ся к ним. (6)В самом деле, я при­е­хал в ар­мян­скую де­рев­ню. (7)От­дох­нув не­сколь­ко минут, я пу­стил­ся далее и на вы­со­ком бе­ре­гу реки уви­дел про­тив себя кре­пость Гер­ге­ры. (8)Три по­то­ка с шумом и пеной низ­вер­га­лись с вы­со­ко­го бе­ре­га. (9)Я пе­ре­ехал через реку.

(10)Два вола, впряжённые в арбу, поды­ма­лись по кру­той до­ро­ге. (11)Не­сколь­ко гру­зин со­про­вож­да­ли арбу. (12)«От­ку­да вы?» – спро­сил я их. (13)«Из Те­ге­ра­на». – (14)«Что вы везёте?» – (15)«Гри­бо­еда». (16)Это было тело уби­то­го Гри­бо­едо­ва, ко­то­рое пре­про­вож­да­ли в Ти­флис. (17)Не думал я встре­тить уже когда-ни­будь на­ше­го Гри­бо­едо­ва!

(18)Я рас­стал­ся с ним в про­шлом году, в Пе­тер­бур­ге, пред отъ­ез­дом его в Пер­сию. (19)Он был пе­ча­лен и имел стран­ные пред­чув­ствия. (20)Я было хотел его успо­ко­ить; он мне ска­зал:(21)«Вы ещё не зна­е­те этих людей - вы уви­ди­те, что дело дойдёт до ножей». (22)Он по­ла­гал, что при­чи­ною кро­во­про­ли­тия будет смерть шаха и меж­до­усо­би­ца его се­ми­де­ся­ти сы­но­вей. (23)Но пре­ста­ре­лый шах еще жив, а про­ро­че­ские слова Гри­бо­едо­ва сбы­лись. (24)Он погиб под кин­жа­ла­ми пер­си­ян, жерт­вой же­сто­ко­сти и ве­ро­лом­ства. (25)Обез­об­ра­жен­ный труп его, быв­ший три дня иг­ра­ли­щем те­ге­ран­ской черни, узнан был толь­ко по руке, не­ко­гда про­стре­лен­ной пи­сто­лет­ною пулей.

(26)Я по­зна­ко­мил­ся с Гри­бо­едо­вым в 1817 году. (27)Его ме­лан­хо­ли­че­ский ха­рак­тер, его озлоблённый ум, его доб­ро­ду­шие, самые сла­бо­сти и по­ро­ки, не­из­беж­ные спут­ни­ки че­ло­ве­че­ства, – всё в нём было не­обык­но­вен­но при­вле­ка­тель­но. (28)Рождённый с че­сто­лю­би­ем, рав­ным его да­ро­ва­ни­ям, долго он был опу­тан се­тя­ми ме­лоч­ных нужд и не­из­вест­но­сти.

(29)Спо­соб­но­сти че­ло­ве­ка го­су­дар­ствен­но­го оста­ва­лись без упо­треб­ле­ния; та­лант поэта был не при­знан; даже его хо­лод­ная и бле­стя­щая храб­рость оста­ва­лась не­ко­то­рое время в по­до­зре­нии. (30)Не­сколь­ко дру­зей знали ему цену и ви­де­ли улыб­ку не­до­вер­чи­во­сти, эту глу­пую не­снос­ную улыб­ку, когда слу­ча­лось им го­во­рить о нем как о че­ло­ве­ке не­обык­но­вен­ном. (31)Люди верят толь­ко славе и не по­ни­ма­ют, что между ими может на­хо­дить­ся какой-ни­будь На­по­ле­он, не пред­во­ди­тель­ство­вав­ший ни одною егер­скою ротою, или дру­гой Де­карт, не на­пе­ча­тав­ший ни одной строч­ки в «Мос­ков­ском те­ле­гра­фе». (32)Впро­чем, ува­же­ние наше к славе про­ис­хо­дит, может быть, от са­мо­лю­бия: в со­став славы вхо­дит ведь и наш голос.

(33)Жизнь Гри­бо­едо­ва была за­тем­не­на не­ко­то­ры­ми об­ла­ка­ми­след­ствие пыл­ких стра­стей и мо­гу­чих об­сто­я­тельств. (34)Он по­чув­ство­вал не­об­хо­ди­мость рас­честь­ся еди­нож­ды на­все­гда со своею мо­ло­до­стию и круто по­во­ро­тить свою жизнь. (35)Он про­стил­ся с Пе­тер­бур­гом и с празд­ной рас­се­ян­но­стью, уехал в Гру­зию, где про­был во­семь лет в уединённых, не­усып­ных за­ня­ти­ях. (36)Воз­вра­ще­ние его в Моск­ву в 1824 году было пе­ре­во­ро­том в его судь­бе и на­ча­лом бес­пре­рыв­ных успе­хов. (37)Его ру­ко­пис­ная ко­ме­дия «Горе от ума» про­из­ве­ла не­опи­сан­ное дей­ствие и вдруг по­ста­ви­ла его на­ря­ду с пер­вы­ми на­ши­ми по­эта­ми. (38)Не­сколь­ко вре­ме­ни потом со­вер­шен­ное зна­ние того края, где на­чи­на­лась война, от­кры­ло ему новое по­при­ще; он на­зна­чен был по­слан­ни­ком. (39)При­е­хав в Гру­зию, же­нил­ся он на той, ко­то­рую любил… (40)Не знаю ни­че­го за­вид­нее по­след­них годов бур­ной его жизни. (41)Самая смерть, по­стиг­шая его по­сре­ди сме­ло­го, не­рав­но­го боя, не имела для Гри­бо­едо­ва ни­че­го ужас­но­го, ни­че­го то­ми­тель­но­го. (42)Она была мгно­вен­на и пре­крас­на.

(43)Как жаль, что Гри­бо­едов не оста­вил своих за­пи­сок! (44)На­пи­сать его био­гра­фию было бы делом его дру­зей; но за­ме­ча­тель­ные люди ис­че­за­ют у нас, не остав­ляя по себе сле­дов. (45)Мы ле­ни­вы и не­лю­бо­пыт­ны…

А. Пуш­кин «Пу­те­ше­ствие в Арз­рум во время по­хо­да 1829 года», 1835 г.

(1)Я стал поды­мать­ся на Без­об­дал, гору, от­де­ля­ю­щую Гру­зию от древ­ней Ар­ме­нии. (2)Че­ло­век мой со вьюч­ны­ми ло­ша­дь­ми от меня от­стал. (3)Я ехал один в цве­ту­щей пу­сты­не, окружённой из­да­ли го­ра­ми. (4)Про­шло более шести часов, и я начал удив­лять­ся про­стран­ству пе­ре­хо­да. (5)Я уви­дел в сто­ро­не груды кам­ней, по­хо­жие на сакли, и от­пра­вил­ся к ним. (6)В самом деле, я при­е­хал в ар­мян­скую де­рев­ню. (7)От­дох­нув не­сколь­ко минут, я пу­стил­ся далее и на вы­со­ком бе­ре­гу реки уви­дел про­тив себя кре­пость Гер­ге­ры. (8)Три по­то­ка с шумом и пеной низ­вер­га­лись с вы­со­ко­го бе­ре­га. (9)Я пе­ре­ехал через реку.

(10)Два вола, впряжённые в арбу, поды­ма­лись по кру­той до­ро­ге. (11)Не­сколь­ко гру­зин со­про­вож­да­ли арбу. (12)«От­ку­да вы?» – спро­сил я их. (13)«Из Те­ге­ра­на». – (14)«Что вы везёте?» – (15)«Гри­бо­еда». (16)Это было тело уби­то­го Гри­бо­едо­ва, ко­то­рое пре­про­вож­да­ли в Ти­флис. (17)Не думал я встре­тить уже когда-ни­будь на­ше­го Гри­бо­едо­ва!

(18)Я рас­стал­ся с ним в про­шлом году, в Пе­тер­бур­ге, пред отъ­ез­дом его в Пер­сию. (19)Он был пе­ча­лен и имел стран­ные пред­чув­ствия. (20)Я было хотел его успо­ко­ить; он мне ска­зал:(21)«Вы ещё не зна­е­те этих людей - вы уви­ди­те, что дело дойдёт до ножей». (22)Он по­ла­гал, что при­чи­ною кро­во­про­ли­тия будет смерть шаха и меж­до­усо­би­ца его се­ми­де­ся­ти сы­но­вей. (23)Но пре­ста­ре­лый шах еще жив, а про­ро­че­ские слова Гри­бо­едо­ва сбы­лись. (24)Он погиб под кин­жа­ла­ми пер­си­ян, жерт­вой же­сто­ко­сти и ве­ро­лом­ства. (25)Обез­об­ра­жен­ный труп его, быв­ший три дня иг­ра­ли­щем те­ге­ран­ской черни, узнан был толь­ко по руке, не­ко­гда про­стре­лен­ной пи­сто­лет­ною пулей.

(26)Я по­зна­ко­мил­ся с Гри­бо­едо­вым в 1817 году. (27)Его ме­лан­хо­ли­че­ский ха­рак­тер, его озлоблённый ум, его доб­ро­ду­шие, самые сла­бо­сти и по­ро­ки, не­из­беж­ные спут­ни­ки че­ло­ве­че­ства, – всё в нём было не­обык­но­вен­но при­вле­ка­тель­но. (28)Рождённый с че­сто­лю­би­ем, рав­ным его да­ро­ва­ни­ям, долго он был опу­тан се­тя­ми ме­лоч­ных нужд и не­из­вест­но­сти.

(29)Спо­соб­но­сти че­ло­ве­ка го­су­дар­ствен­но­го оста­ва­лись без упо­треб­ле­ния; та­лант поэта был не при­знан; даже его хо­лод­ная и бле­стя­щая храб­рость оста­ва­лась не­ко­то­рое время в по­до­зре­нии. (30)Не­сколь­ко дру­зей знали ему цену и ви­де­ли улыб­ку не­до­вер­чи­во­сти, эту глу­пую не­снос­ную улыб­ку, когда слу­ча­лось им го­во­рить о нем как о че­ло­ве­ке не­обык­но­вен­ном. (31)Люди верят толь­ко славе и не по­ни­ма­ют, что между ими может на­хо­дить­ся какой-ни­будь На­по­ле­он, не пред­во­ди­тель­ство­вав­ший ни одною егер­скою ротою, или дру­гой Де­карт, не на­пе­ча­тав­ший ни одной строч­ки в «Мос­ков­ском те­ле­гра­фе». (32)Впро­чем, ува­же­ние наше к славе про­ис­хо­дит, может быть, от са­мо­лю­бия: в со­став славы вхо­дит ведь и наш голос.

(33)Жизнь Гри­бо­едо­ва была за­тем­не­на не­ко­то­ры­ми об­ла­ка­ми­след­ствие пыл­ких стра­стей и мо­гу­чих об­сто­я­тельств. (34)Он по­чув­ство­вал не­об­хо­ди­мость рас­честь­ся еди­нож­ды на­все­гда со своею мо­ло­до­стию и круто по­во­ро­тить свою жизнь. (35)Он про­стил­ся с Пе­тер­бур­гом и с празд­ной рас­се­ян­но­стью, уехал в Гру­зию, где про­был во­семь лет в уединённых, не­усып­ных за­ня­ти­ях. (36)Воз­вра­ще­ние его в Моск­ву в 1824 году было пе­ре­во­ро­том в его судь­бе и на­ча­лом бес­пре­рыв­ных успе­хов. (37)Его ру­ко­пис­ная ко­ме­дия «Горе от ума» про­из­ве­ла не­опи­сан­ное дей­ствие и вдруг по­ста­ви­ла его на­ря­ду с пер­вы­ми на­ши­ми по­эта­ми. (38)Не­сколь­ко вре­ме­ни потом со­вер­шен­ное зна­ние того края, где на­чи­на­лась война, от­кры­ло ему новое по­при­ще; он на­зна­чен был по­слан­ни­ком. (39)При­е­хав в Гру­зию, же­нил­ся он на той, ко­то­рую любил… (40)Не знаю ни­че­го за­вид­нее по­след­них годов бур­ной его жизни. (41)Самая смерть, по­стиг­шая его по­сре­ди сме­ло­го, не­рав­но­го боя, не имела для Гри­бо­едо­ва ни­че­го ужас­но­го, ни­че­го то­ми­тель­но­го. (42)Она была мгно­вен­на и пре­крас­на.

(43)Как жаль, что Гри­бо­едов не оста­вил своих за­пи­сок! (44)На­пи­сать его био­гра­фию было бы делом его дру­зей; но за­ме­ча­тель­ные люди ис­че­за­ют у нас, не остав­ляя по себе сле­дов. (45)Мы ле­ни­вы и не­лю­бо­пыт­ны…

А. Пуш­кин «Пу­те­ше­ствие в Арз­рум во время по­хо­да 1829 года», 1835 г.

(1)Я стал поды­мать­ся на Без­об­дал, гору, от­де­ля­ю­щую Гру­зию от древ­ней Ар­ме­нии. (2)Че­ло­век мой со вьюч­ны­ми ло­ша­дь­ми от меня от­стал. (3)Я ехал один в цве­ту­щей пу­сты­не, окружённой из­да­ли го­ра­ми. (4)Про­шло более шести часов, и я начал удив­лять­ся про­стран­ству пе­ре­хо­да. (5)Я уви­дел в сто­ро­не груды кам­ней, по­хо­жие на сакли, и от­пра­вил­ся к ним. (6)В самом деле, я при­е­хал в ар­мян­скую де­рев­ню. (7)От­дох­нув не­сколь­ко минут, я пу­стил­ся далее и на вы­со­ком бе­ре­гу реки уви­дел про­тив себя кре­пость Гер­ге­ры. (8)Три по­то­ка с шумом и пеной низ­вер­га­лись с вы­со­ко­го бе­ре­га. (9)Я пе­ре­ехал через реку.

(10)Два вола, впряжённые в арбу, поды­ма­лись по кру­той до­ро­ге. (11)Не­сколь­ко гру­зин со­про­вож­да­ли арбу. (12)«От­ку­да вы?» – спро­сил я их. (13)«Из Те­ге­ра­на». – (14)«Что вы везёте?» – (15)«Гри­бо­еда». (16)Это было тело уби­то­го Гри­бо­едо­ва, ко­то­рое пре­про­вож­да­ли в Ти­флис. (17)Не думал я встре­тить уже когда-ни­будь на­ше­го Гри­бо­едо­ва!

(18)Я рас­стал­ся с ним в про­шлом году, в Пе­тер­бур­ге, пред отъ­ез­дом его в Пер­сию. (19)Он был пе­ча­лен и имел стран­ные пред­чув­ствия. (20)Я было хотел его успо­ко­ить; он мне ска­зал:(21)«Вы ещё не зна­е­те этих людей - вы уви­ди­те, что дело дойдёт до ножей». (22)Он по­ла­гал, что при­чи­ною кро­во­про­ли­тия будет смерть шаха и меж­до­усо­би­ца его се­ми­де­ся­ти сы­но­вей. (23)Но пре­ста­ре­лый шах еще жив, а про­ро­че­ские слова Гри­бо­едо­ва сбы­лись. (24)Он погиб под кин­жа­ла­ми пер­си­ян, жерт­вой же­сто­ко­сти и ве­ро­лом­ства. (25)Обез­об­ра­жен­ный труп его, быв­ший три дня иг­ра­ли­щем те­ге­ран­ской черни, узнан был толь­ко по руке, не­ко­гда про­стре­лен­ной пи­сто­лет­ною пулей.

(26)Я по­зна­ко­мил­ся с Гри­бо­едо­вым в 1817 году. (27)Его ме­лан­хо­ли­че­ский ха­рак­тер, его озлоблённый ум, его доб­ро­ду­шие, самые сла­бо­сти и по­ро­ки, не­из­беж­ные спут­ни­ки че­ло­ве­че­ства, – всё в нём было не­обык­но­вен­но при­вле­ка­тель­но. (28)Рождённый с че­сто­лю­би­ем, рав­ным его да­ро­ва­ни­ям, долго он был опу­тан се­тя­ми ме­лоч­ных нужд и не­из­вест­но­сти.

(29)Спо­соб­но­сти че­ло­ве­ка го­су­дар­ствен­но­го оста­ва­лись без упо­треб­ле­ния; та­лант поэта был не при­знан; даже его хо­лод­ная и бле­стя­щая храб­рость оста­ва­лась не­ко­то­рое время в по­до­зре­нии. (30)Не­сколь­ко дру­зей знали ему цену и ви­де­ли улыб­ку не­до­вер­чи­во­сти, эту глу­пую не­снос­ную улыб­ку, когда слу­ча­лось им го­во­рить о нем как о че­ло­ве­ке не­обык­но­вен­ном. (31)Люди верят толь­ко славе и не по­ни­ма­ют, что между ими может на­хо­дить­ся какой-ни­будь На­по­ле­он, не пред­во­ди­тель­ство­вав­ший ни одною егер­скою ротою, или дру­гой Де­карт, не на­пе­ча­тав­ший ни одной строч­ки в «Мос­ков­ском те­ле­гра­фе». (32)Впро­чем, ува­же­ние наше к славе про­ис­хо­дит, может быть, от са­мо­лю­бия: в со­став славы вхо­дит ведь и наш голос.

(33)Жизнь Гри­бо­едо­ва была за­тем­не­на не­ко­то­ры­ми об­ла­ка­ми­след­ствие пыл­ких стра­стей и мо­гу­чих об­сто­я­тельств. (34)Он по­чув­ство­вал не­об­хо­ди­мость рас­честь­ся еди­нож­ды на­все­гда со своею мо­ло­до­стию и круто по­во­ро­тить свою жизнь. (35)Он про­стил­ся с Пе­тер­бур­гом и с празд­ной рас­се­ян­но­стью, уехал в Гру­зию, где про­был во­семь лет в уединённых, не­усып­ных за­ня­ти­ях. (36)Воз­вра­ще­ние его в Моск­ву в 1824 году было пе­ре­во­ро­том в его судь­бе и на­ча­лом бес­пре­рыв­ных успе­хов. (37)Его ру­ко­пис­ная ко­ме­дия «Горе от ума» про­из­ве­ла не­опи­сан­ное дей­ствие и вдруг по­ста­ви­ла его на­ря­ду с пер­вы­ми на­ши­ми по­эта­ми. (38)Не­сколь­ко вре­ме­ни потом со­вер­шен­ное зна­ние того края, где на­чи­на­лась война, от­кры­ло ему новое по­при­ще; он на­зна­чен был по­слан­ни­ком. (39)При­е­хав в Гру­зию, же­нил­ся он на той, ко­то­рую любил… (40)Не знаю ни­че­го за­вид­нее по­след­них годов бур­ной его жизни. (41)Самая смерть, по­стиг­шая его по­сре­ди сме­ло­го, не­рав­но­го боя, не имела для Гри­бо­едо­ва ни­че­го ужас­но­го, ни­че­го то­ми­тель­но­го. (42)Она была мгно­вен­на и пре­крас­на.

(43)Как жаль, что Гри­бо­едов не оста­вил своих за­пи­сок! (44)На­пи­сать его био­гра­фию было бы делом его дру­зей; но за­ме­ча­тель­ные люди ис­че­за­ют у нас, не остав­ляя по себе сле­дов. (45)Мы ле­ни­вы и не­лю­бо­пыт­ны…

А. Пуш­кин «Пу­те­ше­ствие в Арз­рум во время по­хо­да 1829 года», 1835 г.

(1)Я стал поды­мать­ся на Без­об­дал, гору, от­де­ля­ю­щую Гру­зию от древ­ней Ар­ме­нии. (2)Че­ло­век мой со вьюч­ны­ми ло­ша­дь­ми от меня от­стал. (3)Я ехал один в цве­ту­щей пу­сты­не, окружённой из­да­ли го­ра­ми. (4)Про­шло более шести часов, и я начал удив­лять­ся про­стран­ству пе­ре­хо­да. (5)Я уви­дел в сто­ро­не груды кам­ней, по­хо­жие на сакли, и от­пра­вил­ся к ним. (6)В самом деле, я при­е­хал в ар­мян­скую де­рев­ню. (7)От­дох­нув не­сколь­ко минут, я пу­стил­ся далее и на вы­со­ком бе­ре­гу реки уви­дел про­тив себя кре­пость Гер­ге­ры. (8)Три по­то­ка с шумом и пеной низ­вер­га­лись с вы­со­ко­го бе­ре­га. (9)Я пе­ре­ехал через реку.

(10)Два вола, впряжённые в арбу, поды­ма­лись по кру­той до­ро­ге. (11)Не­сколь­ко гру­зин со­про­вож­да­ли арбу. (12)«От­ку­да вы?» – спро­сил я их. (13)«Из Те­ге­ра­на». – (14)«Что вы везёте?» – (15)«Гри­бо­еда». (16)Это было тело уби­то­го Гри­бо­едо­ва, ко­то­рое пре­про­вож­да­ли в Ти­флис. (17)Не думал я встре­тить уже когда-ни­будь на­ше­го Гри­бо­едо­ва!

(18)Я рас­стал­ся с ним в про­шлом году, в Пе­тер­бур­ге, пред отъ­ез­дом его в Пер­сию. (19)Он был пе­ча­лен и имел стран­ные пред­чув­ствия. (20)Я было хотел его успо­ко­ить; он мне ска­зал:(21)«Вы ещё не зна­е­те этих людей - вы уви­ди­те, что дело дойдёт до ножей». (22)Он по­ла­гал, что при­чи­ною кро­во­про­ли­тия будет смерть шаха и меж­до­усо­би­ца его се­ми­де­ся­ти сы­но­вей. (23)Но пре­ста­ре­лый шах еще жив, а про­ро­че­ские слова Гри­бо­едо­ва сбы­лись. (24)Он погиб под кин­жа­ла­ми пер­си­ян, жерт­вой же­сто­ко­сти и ве­ро­лом­ства. (25)Обез­об­ра­жен­ный труп его, быв­ший три дня иг­ра­ли­щем те­ге­ран­ской черни, узнан был толь­ко по руке, не­ко­гда про­стре­лен­ной пи­сто­лет­ною пулей.

(26)Я по­зна­ко­мил­ся с Гри­бо­едо­вым в 1817 году. (27)Его ме­лан­хо­ли­че­ский ха­рак­тер, его озлоблённый ум, его доб­ро­ду­шие, самые сла­бо­сти и по­ро­ки, не­из­беж­ные спут­ни­ки че­ло­ве­че­ства, – всё в нём было не­обык­но­вен­но при­вле­ка­тель­но. (28)Рождённый с че­сто­лю­би­ем, рав­ным его да­ро­ва­ни­ям, долго он был опу­тан се­тя­ми ме­лоч­ных нужд и не­из­вест­но­сти.

(29)Спо­соб­но­сти че­ло­ве­ка го­су­дар­ствен­но­го оста­ва­лись без упо­треб­ле­ния; та­лант поэта был не при­знан; даже его хо­лод­ная и бле­стя­щая храб­рость оста­ва­лась не­ко­то­рое время в по­до­зре­нии. (30)Не­сколь­ко дру­зей знали ему цену и ви­де­ли улыб­ку не­до­вер­чи­во­сти, эту глу­пую не­снос­ную улыб­ку, когда слу­ча­лось им го­во­рить о нем как о че­ло­ве­ке не­обык­но­вен­ном. (31)Люди верят толь­ко славе и не по­ни­ма­ют, что между ими может на­хо­дить­ся какой-ни­будь На­по­ле­он, не пред­во­ди­тель­ство­вав­ший ни одною егер­скою ротою, или дру­гой Де­карт, не на­пе­ча­тав­ший ни одной строч­ки в «Мос­ков­ском те­ле­гра­фе». (32)Впро­чем, ува­же­ние наше к славе про­ис­хо­дит, может быть, от са­мо­лю­бия: в со­став славы вхо­дит ведь и наш голос.

(33)Жизнь Гри­бо­едо­ва была за­тем­не­на не­ко­то­ры­ми об­ла­ка­ми­след­ствие пыл­ких стра­стей и мо­гу­чих об­сто­я­тельств. (34)Он по­чув­ство­вал не­об­хо­ди­мость рас­честь­ся еди­нож­ды на­все­гда со своею мо­ло­до­стию и круто по­во­ро­тить свою жизнь. (35)Он про­стил­ся с Пе­тер­бур­гом и с празд­ной рас­се­ян­но­стью, уехал в Гру­зию, где про­был во­семь лет в уединённых, не­усып­ных за­ня­ти­ях. (36)Воз­вра­ще­ние его в Моск­ву в 1824 году было пе­ре­во­ро­том в его судь­бе и на­ча­лом бес­пре­рыв­ных успе­хов. (37)Его ру­ко­пис­ная ко­ме­дия «Горе от ума» про­из­ве­ла не­опи­сан­ное дей­ствие и вдруг по­ста­ви­ла его на­ря­ду с пер­вы­ми на­ши­ми по­эта­ми. (38)Не­сколь­ко вре­ме­ни потом со­вер­шен­ное зна­ние того края, где на­чи­на­лась война, от­кры­ло ему новое по­при­ще; он на­зна­чен был по­слан­ни­ком. (39)При­е­хав в Гру­зию, же­нил­ся он на той, ко­то­рую любил… (40)Не знаю ни­че­го за­вид­нее по­след­них годов бур­ной его жизни. (41)Самая смерть, по­стиг­шая его по­сре­ди сме­ло­го, не­рав­но­го боя, не имела для Гри­бо­едо­ва ни­че­го ужас­но­го, ни­че­го то­ми­тель­но­го. (42)Она была мгно­вен­на и пре­крас­на.

(43)Как жаль, что Гри­бо­едов не оста­вил своих за­пи­сок! (44)На­пи­сать его био­гра­фию было бы делом его дру­зей; но за­ме­ча­тель­ные люди ис­че­за­ют у нас, не остав­ляя по себе сле­дов. (45)Мы ле­ни­вы и не­лю­бо­пыт­ны…

А. Пуш­кин «Пу­те­ше­ствие в Арз­рум во время по­хо­да 1829 года», 1835 г.

(1)Я стал поды­мать­ся на Без­об­дал, гору, от­де­ля­ю­щую Гру­зию от древ­ней Ар­ме­нии. (2)Че­ло­век мой со вьюч­ны­ми ло­ша­дь­ми от меня от­стал. (3)Я ехал один в цве­ту­щей пу­сты­не, окружённой из­да­ли го­ра­ми. (4)Про­шло более шести часов, и я начал удив­лять­ся про­стран­ству пе­ре­хо­да. (5)Я уви­дел в сто­ро­не груды кам­ней, по­хо­жие на сакли, и от­пра­вил­ся к ним. (6)В самом деле, я при­е­хал в ар­мян­скую де­рев­ню. (7)От­дох­нув не­сколь­ко минут, я пу­стил­ся далее и на вы­со­ком бе­ре­гу реки уви­дел про­тив себя кре­пость Гер­ге­ры. (8)Три по­то­ка с шумом и пеной низ­вер­га­лись с вы­со­ко­го бе­ре­га. (9)Я пе­ре­ехал через реку.

(10)Два вола, впряжённые в арбу, поды­ма­лись по кру­той до­ро­ге. (11)Не­сколь­ко гру­зин со­про­вож­да­ли арбу. (12)«От­ку­да вы?» – спро­сил я их. (13)«Из Те­ге­ра­на». – (14)«Что вы везёте?» – (15)«Гри­бо­еда». (16)Это было тело уби­то­го Гри­бо­едо­ва, ко­то­рое пре­про­вож­да­ли в Ти­флис. (17)Не думал я встре­тить уже когда-ни­будь на­ше­го Гри­бо­едо­ва!

(18)Я рас­стал­ся с ним в про­шлом году, в Пе­тер­бур­ге, пред отъ­ез­дом его в Пер­сию. (19)Он был пе­ча­лен и имел стран­ные пред­чув­ствия. (20)Я было хотел его успо­ко­ить; он мне ска­зал:(21)«Вы ещё не зна­е­те этих людей - вы уви­ди­те, что дело дойдёт до ножей». (22)Он по­ла­гал, что при­чи­ною кро­во­про­ли­тия будет смерть шаха и меж­до­усо­би­ца его се­ми­де­ся­ти сы­но­вей. (23)Но пре­ста­ре­лый шах еще жив, а про­ро­че­ские слова Гри­бо­едо­ва сбы­лись. (24)Он погиб под кин­жа­ла­ми пер­си­ян, жерт­вой же­сто­ко­сти и ве­ро­лом­ства. (25)Обез­об­ра­жен­ный труп его, быв­ший три дня иг­ра­ли­щем те­ге­ран­ской черни, узнан был толь­ко по руке, не­ко­гда про­стре­лен­ной пи­сто­лет­ною пулей.

(26)Я по­зна­ко­мил­ся с Гри­бо­едо­вым в 1817 году. (27)Его ме­лан­хо­ли­че­ский ха­рак­тер, его озлоблённый ум, его доб­ро­ду­шие, самые сла­бо­сти и по­ро­ки, не­из­беж­ные спут­ни­ки че­ло­ве­че­ства, – всё в нём было не­обык­но­вен­но при­вле­ка­тель­но. (28)Рождённый с че­сто­лю­би­ем, рав­ным его да­ро­ва­ни­ям, долго он был опу­тан се­тя­ми ме­лоч­ных нужд и не­из­вест­но­сти.

(29)Спо­соб­но­сти че­ло­ве­ка го­су­дар­ствен­но­го оста­ва­лись без упо­треб­ле­ния; та­лант поэта был не при­знан; даже его хо­лод­ная и бле­стя­щая храб­рость оста­ва­лась не­ко­то­рое время в по­до­зре­нии. (30)Не­сколь­ко дру­зей знали ему цену и ви­де­ли улыб­ку не­до­вер­чи­во­сти, эту глу­пую не­снос­ную улыб­ку, когда слу­ча­лось им го­во­рить о нем как о че­ло­ве­ке не­обык­но­вен­ном. (31)Люди верят толь­ко славе и не по­ни­ма­ют, что между ими может на­хо­дить­ся какой-ни­будь На­по­ле­он, не пред­во­ди­тель­ство­вав­ший ни одною егер­скою ротою, или дру­гой Де­карт, не на­пе­ча­тав­ший ни одной строч­ки в «Мос­ков­ском те­ле­гра­фе». (32)Впро­чем, ува­же­ние наше к славе про­ис­хо­дит, может быть, от са­мо­лю­бия: в со­став славы вхо­дит ведь и наш голос.

(33)Жизнь Гри­бо­едо­ва была за­тем­не­на не­ко­то­ры­ми об­ла­ка­ми­след­ствие пыл­ких стра­стей и мо­гу­чих об­сто­я­тельств. (34)Он по­чув­ство­вал не­об­хо­ди­мость рас­честь­ся еди­нож­ды на­все­гда со своею мо­ло­до­стию и круто по­во­ро­тить свою жизнь. (35)Он про­стил­ся с Пе­тер­бур­гом и с празд­ной рас­се­ян­но­стью, уехал в Гру­зию, где про­был во­семь лет в уединённых, не­усып­ных за­ня­ти­ях. (36)Воз­вра­ще­ние его в Моск­ву в 1824 году было пе­ре­во­ро­том в его судь­бе и на­ча­лом бес­пре­рыв­ных успе­хов. (37)Его ру­ко­пис­ная ко­ме­дия «Горе от ума» про­из­ве­ла не­опи­сан­ное дей­ствие и вдруг по­ста­ви­ла его на­ря­ду с пер­вы­ми на­ши­ми по­эта­ми. (38)Не­сколь­ко вре­ме­ни потом со­вер­шен­ное зна­ние того края, где на­чи­на­лась война, от­кры­ло ему новое по­при­ще; он на­зна­чен был по­слан­ни­ком. (39)При­е­хав в Гру­зию, же­нил­ся он на той, ко­то­рую любил… (40)Не знаю ни­че­го за­вид­нее по­след­них годов бур­ной его жизни. (41)Самая смерть, по­стиг­шая его по­сре­ди сме­ло­го, не­рав­но­го боя, не имела для Гри­бо­едо­ва ни­че­го ужас­но­го, ни­че­го то­ми­тель­но­го. (42)Она была мгно­вен­на и пре­крас­на.

(43)Как жаль, что Гри­бо­едов не оста­вил своих за­пи­сок! (44)На­пи­сать его био­гра­фию было бы делом его дру­зей; но за­ме­ча­тель­ные люди ис­че­за­ют у нас, не остав­ляя по себе сле­дов. (45)Мы ле­ни­вы и не­лю­бо­пыт­ны…

А. Пуш­кин «Пу­те­ше­ствие в Арз­рум во время по­хо­да 1829 года», 1835 г.

(1)Я стал поды­мать­ся на Без­об­дал, гору, от­де­ля­ю­щую Гру­зию от древ­ней Ар­ме­нии. (2)Че­ло­век мой со вьюч­ны­ми ло­ша­дь­ми от меня от­стал. (3)Я ехал один в цве­ту­щей пу­сты­не, окружённой из­да­ли го­ра­ми. (4)Про­шло более шести часов, и я начал удив­лять­ся про­стран­ству пе­ре­хо­да. (5)Я уви­дел в сто­ро­не груды кам­ней, по­хо­жие на сакли, и от­пра­вил­ся к ним. (6)В самом деле, я при­е­хал в ар­мян­скую де­рев­ню. (7)От­дох­нув не­сколь­ко минут, я пу­стил­ся далее и на вы­со­ком бе­ре­гу реки уви­дел про­тив себя кре­пость Гер­ге­ры. (8)Три по­то­ка с шумом и пеной низ­вер­га­лись с вы­со­ко­го бе­ре­га. (9)Я пе­ре­ехал через реку.

(10)Два вола, впряжённые в арбу, поды­ма­лись по кру­той до­ро­ге. (11)Не­сколь­ко гру­зин со­про­вож­да­ли арбу. (12)«От­ку­да вы?» – спро­сил я их. (13)«Из Те­ге­ра­на». – (14)«Что вы везёте?» – (15)«Гри­бо­еда». (16)Это было тело уби­то­го Гри­бо­едо­ва, ко­то­рое пре­про­вож­да­ли в Ти­флис. (17)Не думал я встре­тить уже когда-ни­будь на­ше­го Гри­бо­едо­ва!

(18)Я рас­стал­ся с ним в про­шлом году, в Пе­тер­бур­ге, пред отъ­ез­дом его в Пер­сию. (19)Он был пе­ча­лен и имел стран­ные пред­чув­ствия. (20)Я было хотел его успо­ко­ить; он мне ска­зал:(21)«Вы ещё не зна­е­те этих людей - вы уви­ди­те, что дело дойдёт до ножей». (22)Он по­ла­гал, что при­чи­ною кро­во­про­ли­тия будет смерть шаха и меж­до­усо­би­ца его се­ми­де­ся­ти сы­но­вей. (23)Но пре­ста­ре­лый шах еще жив, а про­ро­че­ские слова Гри­бо­едо­ва сбы­лись. (24)Он погиб под кин­жа­ла­ми пер­си­ян, жерт­вой же­сто­ко­сти и ве­ро­лом­ства. (25)Обез­об­ра­жен­ный труп его, быв­ший три дня иг­ра­ли­щем те­ге­ран­ской черни, узнан был толь­ко по руке, не­ко­гда про­стре­лен­ной пи­сто­лет­ною пулей.

(26)Я по­зна­ко­мил­ся с Гри­бо­едо­вым в 1817 году. (27)Его ме­лан­хо­ли­че­ский ха­рак­тер, его озлоблённый ум, его доб­ро­ду­шие, самые сла­бо­сти и по­ро­ки, не­из­беж­ные спут­ни­ки че­ло­ве­че­ства, – всё в нём было не­обык­но­вен­но при­вле­ка­тель­но. (28)Рождённый с че­сто­лю­би­ем, рав­ным его да­ро­ва­ни­ям, долго он был опу­тан се­тя­ми ме­лоч­ных нужд и не­из­вест­но­сти.

(29)Спо­соб­но­сти че­ло­ве­ка го­су­дар­ствен­но­го оста­ва­лись без упо­треб­ле­ния; та­лант поэта был не при­знан; даже его хо­лод­ная и бле­стя­щая храб­рость оста­ва­лась не­ко­то­рое время в по­до­зре­нии. (30)Не­сколь­ко дру­зей знали ему цену и ви­де­ли улыб­ку не­до­вер­чи­во­сти, эту глу­пую не­снос­ную улыб­ку, когда слу­ча­лось им го­во­рить о нем как о че­ло­ве­ке не­обык­но­вен­ном. (31)Люди верят толь­ко славе и не по­ни­ма­ют, что между ими может на­хо­дить­ся какой-ни­будь На­по­ле­он, не пред­во­ди­тель­ство­вав­ший ни одною егер­скою ротою, или дру­гой Де­карт, не на­пе­ча­тав­ший ни одной строч­ки в «Мос­ков­ском те­ле­гра­фе». (32)Впро­чем, ува­же­ние наше к славе про­ис­хо­дит, может быть, от са­мо­лю­бия: в со­став славы вхо­дит ведь и наш голос.

(33)Жизнь Гри­бо­едо­ва была за­тем­не­на не­ко­то­ры­ми об­ла­ка­ми­след­ствие пыл­ких стра­стей и мо­гу­чих об­сто­я­тельств. (34)Он по­чув­ство­вал не­об­хо­ди­мость рас­честь­ся еди­нож­ды на­все­гда со своею мо­ло­до­стию и круто по­во­ро­тить свою жизнь. (35)Он про­стил­ся с Пе­тер­бур­гом и с празд­ной рас­се­ян­но­стью, уехал в Гру­зию, где про­был во­семь лет в уединённых, не­усып­ных за­ня­ти­ях. (36)Воз­вра­ще­ние его в Моск­ву в 1824 году было пе­ре­во­ро­том в его судь­бе и на­ча­лом бес­пре­рыв­ных успе­хов. (37)Его ру­ко­пис­ная ко­ме­дия «Горе от ума» про­из­ве­ла не­опи­сан­ное дей­ствие и вдруг по­ста­ви­ла его на­ря­ду с пер­вы­ми на­ши­ми по­эта­ми. (38)Не­сколь­ко вре­ме­ни потом со­вер­шен­ное зна­ние того края, где на­чи­на­лась война, от­кры­ло ему новое по­при­ще; он на­зна­чен был по­слан­ни­ком. (39)При­е­хав в Гру­зию, же­нил­ся он на той, ко­то­рую любил… (40)Не знаю ни­че­го за­вид­нее по­след­них годов бур­ной его жизни. (41)Самая смерть, по­стиг­шая его по­сре­ди сме­ло­го, не­рав­но­го боя, не имела для Гри­бо­едо­ва ни­че­го ужас­но­го, ни­че­го то­ми­тель­но­го. (42)Она была мгно­вен­на и пре­крас­на.

(43)Как жаль, что Гри­бо­едов не оста­вил своих за­пи­сок! (44)На­пи­сать его био­гра­фию было бы делом его дру­зей; но за­ме­ча­тель­ные люди ис­че­за­ют у нас, не остав­ляя по себе сле­дов. (45)Мы ле­ни­вы и не­лю­бо­пыт­ны…

А. Пуш­кин «Пу­те­ше­ствие в Арз­рум во время по­хо­да 1829 года», 1835 г.

(1)Я стал поды­мать­ся на Без­об­дал, гору, от­де­ля­ю­щую Гру­зию от древ­ней Ар­ме­нии. (2)Че­ло­век мой со вьюч­ны­ми ло­ша­дь­ми от меня от­стал. (3)Я ехал один в цве­ту­щей пу­сты­не, окружённой из­да­ли го­ра­ми. (4)Про­шло более шести часов, и я начал удив­лять­ся про­стран­ству пе­ре­хо­да. (5)Я уви­дел в сто­ро­не груды кам­ней, по­хо­жие на сакли, и от­пра­вил­ся к ним. (6)В самом деле, я при­е­хал в ар­мян­скую де­рев­ню. (7)От­дох­нув не­сколь­ко минут, я пу­стил­ся далее и на вы­со­ком бе­ре­гу реки уви­дел про­тив себя кре­пость Гер­ге­ры. (8)Три по­то­ка с шумом и пеной низ­вер­га­лись с вы­со­ко­го бе­ре­га. (9)Я пе­ре­ехал через реку.

(10)Два вола, впряжённые в арбу, поды­ма­лись по кру­той до­ро­ге. (11)Не­сколь­ко гру­зин со­про­вож­да­ли арбу. (12)«От­ку­да вы?» – спро­сил я их. (13)«Из Те­ге­ра­на». – (14)«Что вы везёте?» – (15)«Гри­бо­еда». (16)Это было тело уби­то­го Гри­бо­едо­ва, ко­то­рое пре­про­вож­да­ли в Ти­флис. (17)Не думал я встре­тить уже когда-ни­будь на­ше­го Гри­бо­едо­ва!

(18)Я рас­стал­ся с ним в про­шлом году, в Пе­тер­бур­ге, пред отъ­ез­дом его в Пер­сию. (19)Он был пе­ча­лен и имел стран­ные пред­чув­ствия. (20)Я было хотел его успо­ко­ить; он мне ска­зал:(21)«Вы ещё не зна­е­те этих людей - вы уви­ди­те, что дело дойдёт до ножей». (22)Он по­ла­гал, что при­чи­ною кро­во­про­ли­тия будет смерть шаха и меж­до­усо­би­ца его се­ми­де­ся­ти сы­но­вей. (23)Но пре­ста­ре­лый шах еще жив, а про­ро­че­ские слова Гри­бо­едо­ва сбы­лись. (24)Он погиб под кин­жа­ла­ми пер­си­ян, жерт­вой же­сто­ко­сти и ве­ро­лом­ства. (25)Обез­об­ра­жен­ный труп его, быв­ший три дня иг­ра­ли­щем те­ге­ран­ской черни, узнан был толь­ко по руке, не­ко­гда про­стре­лен­ной пи­сто­лет­ною пулей.

(26)Я по­зна­ко­мил­ся с Гри­бо­едо­вым в 1817 году. (27)Его ме­лан­хо­ли­че­ский ха­рак­тер, его озлоблённый ум, его доб­ро­ду­шие, самые сла­бо­сти и по­ро­ки, не­из­беж­ные спут­ни­ки че­ло­ве­че­ства, – всё в нём было не­обык­но­вен­но при­вле­ка­тель­но. (28)Рождённый с че­сто­лю­би­ем, рав­ным его да­ро­ва­ни­ям, долго он был опу­тан се­тя­ми ме­лоч­ных нужд и не­из­вест­но­сти.

(29)Спо­соб­но­сти че­ло­ве­ка го­су­дар­ствен­но­го оста­ва­лись без упо­треб­ле­ния; та­лант поэта был не при­знан; даже его хо­лод­ная и бле­стя­щая храб­рость оста­ва­лась не­ко­то­рое время в по­до­зре­нии. (30)Не­сколь­ко дру­зей знали ему цену и ви­де­ли улыб­ку не­до­вер­чи­во­сти, эту глу­пую не­снос­ную улыб­ку, когда слу­ча­лось им го­во­рить о нем как о че­ло­ве­ке не­обык­но­вен­ном. (31)Люди верят толь­ко славе и не по­ни­ма­ют, что между ими может на­хо­дить­ся какой-ни­будь На­по­ле­он, не пред­во­ди­тель­ство­вав­ший ни одною егер­скою ротою, или дру­гой Де­карт, не на­пе­ча­тав­ший ни одной строч­ки в «Мос­ков­ском те­ле­гра­фе». (32)Впро­чем, ува­же­ние наше к славе про­ис­хо­дит, может быть, от са­мо­лю­бия: в со­став славы вхо­дит ведь и наш голос.

(33)Жизнь Гри­бо­едо­ва была за­тем­не­на не­ко­то­ры­ми об­ла­ка­ми­след­ствие пыл­ких стра­стей и мо­гу­чих об­сто­я­тельств. (34)Он по­чув­ство­вал не­об­хо­ди­мость рас­честь­ся еди­нож­ды на­все­гда со своею мо­ло­до­стию и круто по­во­ро­тить свою жизнь. (35)Он про­стил­ся с Пе­тер­бур­гом и с празд­ной рас­се­ян­но­стью, уехал в Гру­зию, где про­был во­семь лет в уединённых, не­усып­ных за­ня­ти­ях. (36)Воз­вра­ще­ние его в Моск­ву в 1824 году было пе­ре­во­ро­том в его судь­бе и на­ча­лом бес­пре­рыв­ных успе­хов. (37)Его ру­ко­пис­ная ко­ме­дия «Горе от ума» про­из­ве­ла не­опи­сан­ное дей­ствие и вдруг по­ста­ви­ла его на­ря­ду с пер­вы­ми на­ши­ми по­эта­ми. (38)Не­сколь­ко вре­ме­ни потом со­вер­шен­ное зна­ние того края, где на­чи­на­лась война, от­кры­ло ему новое по­при­ще; он на­зна­чен был по­слан­ни­ком. (39)При­е­хав в Гру­зию, же­нил­ся он на той, ко­то­рую любил… (40)Не знаю ни­че­го за­вид­нее по­след­них годов бур­ной его жизни. (41)Самая смерть, по­стиг­шая его по­сре­ди сме­ло­го, не­рав­но­го боя, не имела для Гри­бо­едо­ва ни­че­го ужас­но­го, ни­че­го то­ми­тель­но­го. (42)Она была мгно­вен­на и пре­крас­на.

(43)Как жаль, что Гри­бо­едов не оста­вил своих за­пи­сок! (44)На­пи­сать его био­гра­фию было бы делом его дру­зей; но за­ме­ча­тель­ные люди ис­че­за­ют у нас, не остав­ляя по себе сле­дов. (45)Мы ле­ни­вы и не­лю­бо­пыт­ны…

А. Пуш­кин «Пу­те­ше­ствие в Арз­рум во время по­хо­да 1829 года», 1835 г.

(1)Я стал поды­мать­ся на Без­об­дал, гору, от­де­ля­ю­щую Гру­зию от древ­ней Ар­ме­нии. (2)Че­ло­век мой со вьюч­ны­ми ло­ша­дь­ми от меня от­стал. (3)Я ехал один в цве­ту­щей пу­сты­не, окружённой из­да­ли го­ра­ми. (4)Про­шло более шести часов, и я начал удив­лять­ся про­стран­ству пе­ре­хо­да. (5)Я уви­дел в сто­ро­не груды кам­ней, по­хо­жие на сакли, и от­пра­вил­ся к ним. (6)В самом деле, я при­е­хал в ар­мян­скую де­рев­ню. (7)От­дох­нув не­сколь­ко минут, я пу­стил­ся далее и на вы­со­ком бе­ре­гу реки уви­дел про­тив себя кре­пость Гер­ге­ры. (8)Три по­то­ка с шумом и пеной низ­вер­га­лись с вы­со­ко­го бе­ре­га. (9)Я пе­ре­ехал через реку.

(10)Два вола, впряжённые в арбу, поды­ма­лись по кру­той до­ро­ге. (11)Не­сколь­ко гру­зин со­про­вож­да­ли арбу. (12)«От­ку­да вы?» – спро­сил я их. (13)«Из Те­ге­ра­на». – (14)«Что вы везёте?» – (15)«Гри­бо­еда». (16)Это было тело уби­то­го Гри­бо­едо­ва, ко­то­рое пре­про­вож­да­ли в Ти­флис. (17)Не думал я встре­тить уже когда-ни­будь на­ше­го Гри­бо­едо­ва!

(18)Я рас­стал­ся с ним в про­шлом году, в Пе­тер­бур­ге, пред отъ­ез­дом его в Пер­сию. (19)Он был пе­ча­лен и имел стран­ные пред­чув­ствия. (20)Я было хотел его успо­ко­ить; он мне ска­зал:(21)«Вы ещё не зна­е­те этих людей - вы уви­ди­те, что дело дойдёт до ножей». (22)Он по­ла­гал, что при­чи­ною кро­во­про­ли­тия будет смерть шаха и меж­до­усо­би­ца его се­ми­де­ся­ти сы­но­вей. (23)Но пре­ста­ре­лый шах еще жив, а про­ро­че­ские слова Гри­бо­едо­ва сбы­лись. (24)Он погиб под кин­жа­ла­ми пер­си­ян, жерт­вой же­сто­ко­сти и ве­ро­лом­ства. (25)Обез­об­ра­жен­ный труп его, быв­ший три дня иг­ра­ли­щем те­ге­ран­ской черни, узнан был толь­ко по руке, не­ко­гда про­стре­лен­ной пи­сто­лет­ною пулей.

(26)Я по­зна­ко­мил­ся с Гри­бо­едо­вым в 1817 году. (27)Его ме­лан­хо­ли­че­ский ха­рак­тер, его озлоблённый ум, его доб­ро­ду­шие, самые сла­бо­сти и по­ро­ки, не­из­беж­ные спут­ни­ки че­ло­ве­че­ства, – всё в нём было не­обык­но­вен­но при­вле­ка­тель­но. (28)Рождённый с че­сто­лю­би­ем, рав­ным его да­ро­ва­ни­ям, долго он был опу­тан се­тя­ми ме­лоч­ных нужд и не­из­вест­но­сти.

(29)Спо­соб­но­сти че­ло­ве­ка го­су­дар­ствен­но­го оста­ва­лись без упо­треб­ле­ния; та­лант поэта был не при­знан; даже его хо­лод­ная и бле­стя­щая храб­рость оста­ва­лась не­ко­то­рое время в по­до­зре­нии. (30)Не­сколь­ко дру­зей знали ему цену и ви­де­ли улыб­ку не­до­вер­чи­во­сти, эту глу­пую не­снос­ную улыб­ку, когда слу­ча­лось им го­во­рить о нем как о че­ло­ве­ке не­обык­но­вен­ном. (31)Люди верят толь­ко славе и не по­ни­ма­ют, что между ими может на­хо­дить­ся какой-ни­будь На­по­ле­он, не пред­во­ди­тель­ство­вав­ший ни одною егер­скою ротою, или дру­гой Де­карт, не на­пе­ча­тав­ший ни одной строч­ки в «Мос­ков­ском те­ле­гра­фе». (32)Впро­чем, ува­же­ние наше к славе про­ис­хо­дит, может быть, от са­мо­лю­бия: в со­став славы вхо­дит ведь и наш голос.

(33)Жизнь Гри­бо­едо­ва была за­тем­не­на не­ко­то­ры­ми об­ла­ка­ми­след­ствие пыл­ких стра­стей и мо­гу­чих об­сто­я­тельств. (34)Он по­чув­ство­вал не­об­хо­ди­мость рас­честь­ся еди­нож­ды на­все­гда со своею мо­ло­до­стию и круто по­во­ро­тить свою жизнь. (35)Он про­стил­ся с Пе­тер­бур­гом и с празд­ной рас­се­ян­но­стью, уехал в Гру­зию, где про­был во­семь лет в уединённых, не­усып­ных за­ня­ти­ях. (36)Воз­вра­ще­ние его в Моск­ву в 1824 году было пе­ре­во­ро­том в его судь­бе и на­ча­лом бес­пре­рыв­ных успе­хов. (37)Его ру­ко­пис­ная ко­ме­дия «Горе от ума» про­из­ве­ла не­опи­сан­ное дей­ствие и вдруг по­ста­ви­ла его на­ря­ду с пер­вы­ми на­ши­ми по­эта­ми. (38)Не­сколь­ко вре­ме­ни потом со­вер­шен­ное зна­ние того края, где на­чи­на­лась война, от­кры­ло ему новое по­при­ще; он на­зна­чен был по­слан­ни­ком. (39)При­е­хав в Гру­зию, же­нил­ся он на той, ко­то­рую любил… (40)Не знаю ни­че­го за­вид­нее по­след­них годов бур­ной его жизни. (41)Самая смерть, по­стиг­шая его по­сре­ди сме­ло­го, не­рав­но­го боя, не имела для Гри­бо­едо­ва ни­че­го ужас­но­го, ни­че­го то­ми­тель­но­го. (42)Она была мгно­вен­на и пре­крас­на.

(43)Как жаль, что Гри­бо­едов не оста­вил своих за­пи­сок! (44)На­пи­сать его био­гра­фию было бы делом его дру­зей; но за­ме­ча­тель­ные люди ис­че­за­ют у нас, не остав­ляя по себе сле­дов. (45)Мы ле­ни­вы и не­лю­бо­пыт­ны…

А. Пуш­кин «Пу­те­ше­ствие в Арз­рум во время по­хо­да 1829 года», 1835 г.

(1)В то время вос­пи­ты­ва­лись мы не по-но­неш­не­му. (2)С пя­ти­лет­не­го воз­рас­та отдан я был на руки стре­мян­но­му Са­ве­льи­чу, за трез­вое по­ве­де­ние по­жа­ло­ван­но­му мне в дядь­ки. (3)Под его над­зо­ром на две­на­дца­том году вы­учил­ся я рус­ской гра­мо­те и мог здра­во су­дить о свой­ствах бор­зо­го ко­бе­ля. (4)В это время ба­тюш­ка нанял для меня фран­цу­за, мосье Бопре, ко­то­ро­го вы­пи­са­ли из Моск­вы с го­до­вым за­па­сом вина и про­ван­ско­го масла. (5)При­езд его силь­но не по­нра­вил­ся Са­ве­льи­чу. (6)«Слава богу, – вор­чал он про себя, – ка­жет­ся, дитя умыт, причёсан, на­корм­лен. (7)Куда как нужно тра­тить лиш­ние день­ги и на­ни­мать мусью, как будто и своих людей не стало!»

(8)Бопре в оте­че­стве своем был па­рик­ма­хе­ром, потом в Прус­сии сол­да­том, потом при­е­хал в Рос­сию pour etre outchitel, не очень по­ни­мая зна­че­ния этого слова. (9)Он был доб­рый малый, но вет­рен и бес­пу­тен до край­но­сти. (10)Глав­ною его сла­бо­стию была страсть к пре­крас­но­му полу; не­ред­ко за свои сла­бо­сти по­лу­чал он толч­ки, от ко­то­рых охал по целым сут­кам. (11)К тому же не был он (по его вы­ра­же­нию) и вра­гом бу­тыл­ки, то есть (го­во­ря по-рус­ски) любил хлеб­нуть лиш­нее. (12)Но как вино у нас по­да­ва­лось толь­ко за обе­дом, и то по рю­моч­ке, причём учи­те­ля обык­но­вен­но и об­но­си­ли, то мой Бопре очень скоро при­вык к рус­ской на­стой­ке и даже стал пред­по­чи­тать ее винам сво­е­го оте­че­ства, как не в при­мер более по­лез­ную для же­луд­ка. (13)Мы тот­час по­ла­ди­ли, и, хотя по кон­трак­ту обя­зан он был учить меня по-фран­цуз­ски, по-не­мец­ки и всем на­у­кам, но он пред­по­чел на­ско­ро вы­учить­ся от меня кое-как бол­тать по-рус­ски, и потом каж­дый из нас за­ни­мал­ся уже своим делом. (14)Мы жили душа в душу. (15)Дру­го­го мен­то­ра я и не желал. (16)Но вско­ре судь­ба нас раз­лу­чи­ла, и вот по ка­ко­му слу­чаю.

(17)Прач­ка Па­лаш­ка, тол­стая и рябая девка, и кри­вая ко­ров­ни­ца Акуль­ка как-то со­гла­си­лись в одно время ки­нуть­ся ма­туш­ке в ноги, ви­нясь в пре­ступ­ной сла­бо­сти и с пла­чем жа­лу­ясь на мусье, обо­льстив­ше­го их не­опыт­ность. (18)Ма­туш­ка шу­тить этим не лю­би­ла и по­жа­ло­ва­лась ба­тюш­ке. (19)У него рас­пра­ва была ко­рот­ка. (20)Он тот­час по­тре­бо­вал ка­на­лью фран­цу­за. (21)До­ло­жи­ли, что месье давал мне свой урок. (22)Ба­тюш­ка пошел в мою ком­на­ту. (23)В это время Бопре спал на кро­ва­ти сном не­вин­но­сти. (24)Я был занят делом. (25)На­доб­но знать, что для меня вы­пи­са­на была из Моск­вы гео­гра­фи­че­ская карта. (26)Она ви­се­ла на стене безо вся­ко­го упо­треб­ле­ния и давно со­блаз­ня­ла меня ши­ро­тою и доб­ро­тою бу­ма­ги. (27)Я ре­шил­ся сде­лать из нее змей и, поль­зу­ясь сном Бопре, при­нял­ся за ра­бо­ту. (28)Ба­тюш­ка вошёл в то самое время, как я при­ла­жи­вал мо­чаль­ный хвост к Мысу Доб­рой На­деж­ды. (29)Увидя мои упраж­не­ния в гео­гра­фии, ба­тюш­ка дер­нул меня за ухо, потом под­бе­жал к Бопре, раз­бу­дил его очень не­осто­рож­но и стал осы­пать уко­риз­на­ми. (30)Бопре в смя­те­нии хотел было при­встать и не мог: не­счаст­ный фран­цуз был мерт­во пьян. (31)Семь бед, один ответ. (32)Ба­тюш­ка за ворот при­под­нял его с кро­ва­ти, вы­тол­кал из две­рей и в тот же день про­гнал его со двора, к не­опи­сан­ной ра­до­сти Са­ве­льи­ча. (33)Тем и кон­чи­лось мое вос­пи­та­ние.

(34)Я жил не­до­рос­лем, гоняя го­лу­бей и играя в че­хар­ду с дво­ро­вы­ми маль­чиш­ка­ми. (35)Между тем ми­ну­ло мне шест­на­дцать лет. (36)Тут судь­ба моя пе­ре­ме­ни­лась.

А. Пуш­кин «Ка­пи­тан­ская дочка», 1836 г.

(1)В то время вос­пи­ты­ва­лись мы не по-но­неш­не­му. (2)С пя­ти­лет­не­го воз­рас­та отдан я был на руки стре­мян­но­му Са­ве­льи­чу, за трез­вое по­ве­де­ние по­жа­ло­ван­но­му мне в дядь­ки. (3)Под его над­зо­ром на две­на­дца­том году вы­учил­ся я рус­ской гра­мо­те и мог здра­во су­дить о свой­ствах бор­зо­го ко­бе­ля. (4)В это время ба­тюш­ка нанял для меня фран­цу­за, мосье Бопре, ко­то­ро­го вы­пи­са­ли из Моск­вы с го­до­вым за­па­сом вина и про­ван­ско­го масла. (5)При­езд его силь­но не по­нра­вил­ся Са­ве­льи­чу. (6)«Слава богу, – вор­чал он про себя, – ка­жет­ся, дитя умыт, причёсан, на­корм­лен. (7)Куда как нужно тра­тить лиш­ние день­ги и на­ни­мать мусью, как будто и своих людей не стало!»

(8)Бопре в оте­че­стве своем был па­рик­ма­хе­ром, потом в Прус­сии сол­да­том, потом при­е­хал в Рос­сию pour etre outchitel, не очень по­ни­мая зна­че­ния этого слова. (9)Он был доб­рый малый, но вет­рен и бес­пу­тен до край­но­сти. (10)Глав­ною его сла­бо­стию была страсть к пре­крас­но­му полу; не­ред­ко за свои сла­бо­сти по­лу­чал он толч­ки, от ко­то­рых охал по целым сут­кам. (11)К тому же не был он (по его вы­ра­же­нию) и вра­гом бу­тыл­ки, то есть (го­во­ря по-рус­ски) любил хлеб­нуть лиш­нее. (12)Но как вино у нас по­да­ва­лось толь­ко за обе­дом, и то по рю­моч­ке, причём учи­те­ля обык­но­вен­но и об­но­си­ли, то мой Бопре очень скоро при­вык к рус­ской на­стой­ке и даже стал пред­по­чи­тать ее винам сво­е­го оте­че­ства, как не в при­мер более по­лез­ную для же­луд­ка. (13)Мы тот­час по­ла­ди­ли, и, хотя по кон­трак­ту обя­зан он был учить меня по-фран­цуз­ски, по-не­мец­ки и всем на­у­кам, но он пред­по­чел на­ско­ро вы­учить­ся от меня кое-как бол­тать по-рус­ски, и потом каж­дый из нас за­ни­мал­ся уже своим делом. (14)Мы жили душа в душу. (15)Дру­го­го мен­то­ра я и не желал. (16)Но вско­ре судь­ба нас раз­лу­чи­ла, и вот по ка­ко­му слу­чаю.

(17)Прач­ка Па­лаш­ка, тол­стая и рябая девка, и кри­вая ко­ров­ни­ца Акуль­ка как-то со­гла­си­лись в одно время ки­нуть­ся ма­туш­ке в ноги, ви­нясь в пре­ступ­ной сла­бо­сти и с пла­чем жа­лу­ясь на мусье, обо­льстив­ше­го их не­опыт­ность. (18)Ма­туш­ка шу­тить этим не лю­би­ла и по­жа­ло­ва­лась ба­тюш­ке. (19)У него рас­пра­ва была ко­рот­ка. (20)Он тот­час по­тре­бо­вал ка­на­лью фран­цу­за. (21)До­ло­жи­ли, что месье давал мне свой урок. (22)Ба­тюш­ка пошел в мою ком­на­ту. (23)В это время Бопре спал на кро­ва­ти сном не­вин­но­сти. (24)Я был занят делом. (25)На­доб­но знать, что для меня вы­пи­са­на была из Моск­вы гео­гра­фи­че­ская карта. (26)Она ви­се­ла на стене безо вся­ко­го упо­треб­ле­ния и давно со­блаз­ня­ла меня ши­ро­тою и доб­ро­тою бу­ма­ги. (27)Я ре­шил­ся сде­лать из нее змей и, поль­зу­ясь сном Бопре, при­нял­ся за ра­бо­ту. (28)Ба­тюш­ка вошёл в то самое время, как я при­ла­жи­вал мо­чаль­ный хвост к Мысу Доб­рой На­деж­ды. (29)Увидя мои упраж­не­ния в гео­гра­фии, ба­тюш­ка дер­нул меня за ухо, потом под­бе­жал к Бопре, раз­бу­дил его очень не­осто­рож­но и стал осы­пать уко­риз­на­ми. (30)Бопре в смя­те­нии хотел было при­встать и не мог: не­счаст­ный фран­цуз был мерт­во пьян. (31)Семь бед, один ответ. (32)Ба­тюш­ка за ворот при­под­нял его с кро­ва­ти, вы­тол­кал из две­рей и в тот же день про­гнал его со двора, к не­опи­сан­ной ра­до­сти Са­ве­льи­ча. (33)Тем и кон­чи­лось мое вос­пи­та­ние.

(34)Я жил не­до­рос­лем, гоняя го­лу­бей и играя в че­хар­ду с дво­ро­вы­ми маль­чиш­ка­ми. (35)Между тем ми­ну­ло мне шест­на­дцать лет. (36)Тут судь­ба моя пе­ре­ме­ни­лась.

А. Пуш­кин «Ка­пи­тан­ская дочка», 1836 г.

(1)В то время вос­пи­ты­ва­лись мы не по-но­неш­не­му. (2)С пя­ти­лет­не­го воз­рас­та отдан я был на руки стре­мян­но­му Са­ве­льи­чу, за трез­вое по­ве­де­ние по­жа­ло­ван­но­му мне в дядь­ки. (3)Под его над­зо­ром на две­на­дца­том году вы­учил­ся я рус­ской гра­мо­те и мог здра­во су­дить о свой­ствах бор­зо­го ко­бе­ля. (4)В это время ба­тюш­ка нанял для меня фран­цу­за, мосье Бопре, ко­то­ро­го вы­пи­са­ли из Моск­вы с го­до­вым за­па­сом вина и про­ван­ско­го масла. (5)При­езд его силь­но не по­нра­вил­ся Са­ве­льи­чу. (6)«Слава богу, – вор­чал он про себя, – ка­жет­ся, дитя умыт, причёсан, на­корм­лен. (7)Куда как нужно тра­тить лиш­ние день­ги и на­ни­мать мусью, как будто и своих людей не стало!»

(8)Бопре в оте­че­стве своем был па­рик­ма­хе­ром, потом в Прус­сии сол­да­том, потом при­е­хал в Рос­сию pour etre outchitel, не очень по­ни­мая зна­че­ния этого слова. (9)Он был доб­рый малый, но вет­рен и бес­пу­тен до край­но­сти. (10)Глав­ною его сла­бо­стию была страсть к пре­крас­но­му полу; не­ред­ко за свои сла­бо­сти по­лу­чал он толч­ки, от ко­то­рых охал по целым сут­кам. (11)К тому же не был он (по его вы­ра­же­нию) и вра­гом бу­тыл­ки, то есть (го­во­ря по-рус­ски) любил хлеб­нуть лиш­нее. (12)Но как вино у нас по­да­ва­лось толь­ко за обе­дом, и то по рю­моч­ке, причём учи­те­ля обык­но­вен­но и об­но­си­ли, то мой Бопре очень скоро при­вык к рус­ской на­стой­ке и даже стал пред­по­чи­тать ее винам сво­е­го оте­че­ства, как не в при­мер более по­лез­ную для же­луд­ка. (13)Мы тот­час по­ла­ди­ли, и, хотя по кон­трак­ту обя­зан он был учить меня по-фран­цуз­ски, по-не­мец­ки и всем на­у­кам, но он пред­по­чел на­ско­ро вы­учить­ся от меня кое-как бол­тать по-рус­ски, и потом каж­дый из нас за­ни­мал­ся уже своим делом. (14)Мы жили душа в душу. (15)Дру­го­го мен­то­ра я и не желал. (16)Но вско­ре судь­ба нас раз­лу­чи­ла, и вот по ка­ко­му слу­чаю.

(17)Прач­ка Па­лаш­ка, тол­стая и рябая девка, и кри­вая ко­ров­ни­ца Акуль­ка как-то со­гла­си­лись в одно время ки­нуть­ся ма­туш­ке в ноги, ви­нясь в пре­ступ­ной сла­бо­сти и с пла­чем жа­лу­ясь на мусье, обо­льстив­ше­го их не­опыт­ность. (18)Ма­туш­ка шу­тить этим не лю­би­ла и по­жа­ло­ва­лась ба­тюш­ке. (19)У него рас­пра­ва была ко­рот­ка. (20)Он тот­час по­тре­бо­вал ка­на­лью фран­цу­за. (21)До­ло­жи­ли, что месье давал мне свой урок. (22)Ба­тюш­ка пошел в мою ком­на­ту. (23)В это время Бопре спал на кро­ва­ти сном не­вин­но­сти. (24)Я был занят делом. (25)На­доб­но знать, что для меня вы­пи­са­на была из Моск­вы гео­гра­фи­че­ская карта. (26)Она ви­се­ла на стене безо вся­ко­го упо­треб­ле­ния и давно со­блаз­ня­ла меня ши­ро­тою и доб­ро­тою бу­ма­ги. (27)Я ре­шил­ся сде­лать из нее змей и, поль­зу­ясь сном Бопре, при­нял­ся за ра­бо­ту. (28)Ба­тюш­ка вошёл в то самое время, как я при­ла­жи­вал мо­чаль­ный хвост к Мысу Доб­рой На­деж­ды. (29)Увидя мои упраж­не­ния в гео­гра­фии, ба­тюш­ка дер­нул меня за ухо, потом под­бе­жал к Бопре, раз­бу­дил его очень не­осто­рож­но и стал осы­пать уко­риз­на­ми. (30)Бопре в смя­те­нии хотел было при­встать и не мог: не­счаст­ный фран­цуз был мерт­во пьян. (31)Семь бед, один ответ. (32)Ба­тюш­ка за ворот при­под­нял его с кро­ва­ти, вы­тол­кал из две­рей и в тот же день про­гнал его со двора, к не­опи­сан­ной ра­до­сти Са­ве­льи­ча. (33)Тем и кон­чи­лось мое вос­пи­та­ние.

(34)Я жил не­до­рос­лем, гоняя го­лу­бей и играя в че­хар­ду с дво­ро­вы­ми маль­чиш­ка­ми. (35)Между тем ми­ну­ло мне шест­на­дцать лет. (36)Тут судь­ба моя пе­ре­ме­ни­лась.

А. Пуш­кин «Ка­пи­тан­ская дочка», 1836 г.

(1)В то время вос­пи­ты­ва­лись мы не по-но­неш­не­му. (2)С пя­ти­лет­не­го воз­рас­та отдан я был на руки стре­мян­но­му Са­ве­льи­чу, за трез­вое по­ве­де­ние по­жа­ло­ван­но­му мне в дядь­ки. (3)Под его над­зо­ром на две­на­дца­том году вы­учил­ся я рус­ской гра­мо­те и мог здра­во су­дить о свой­ствах бор­зо­го ко­бе­ля. (4)В это время ба­тюш­ка нанял для меня фран­цу­за, мосье Бопре, ко­то­ро­го вы­пи­са­ли из Моск­вы с го­до­вым за­па­сом вина и про­ван­ско­го масла. (5)При­езд его силь­но не по­нра­вил­ся Са­ве­льи­чу. (6)«Слава богу, – вор­чал он про себя, – ка­жет­ся, дитя умыт, причёсан, на­корм­лен. (7)Куда как нужно тра­тить лиш­ние день­ги и на­ни­мать мусью, как будто и своих людей не стало!»

(8)Бопре в оте­че­стве своем был па­рик­ма­хе­ром, потом в Прус­сии сол­да­том, потом при­е­хал в Рос­сию pour etre outchitel, не очень по­ни­мая зна­че­ния этого слова. (9)Он был доб­рый малый, но вет­рен и бес­пу­тен до край­но­сти. (10)Глав­ною его сла­бо­стию была страсть к пре­крас­но­му полу; не­ред­ко за свои сла­бо­сти по­лу­чал он толч­ки, от ко­то­рых охал по целым сут­кам. (11)К тому же не был он (по его вы­ра­же­нию) и вра­гом бу­тыл­ки, то есть (го­во­ря по-рус­ски) любил хлеб­нуть лиш­нее. (12)Но как вино у нас по­да­ва­лось толь­ко за обе­дом, и то по рю­моч­ке, причём учи­те­ля обык­но­вен­но и об­но­си­ли, то мой Бопре очень скоро при­вык к рус­ской на­стой­ке и даже стал пред­по­чи­тать ее винам сво­е­го оте­че­ства, как не в при­мер более по­лез­ную для же­луд­ка. (13)Мы тот­час по­ла­ди­ли, и, хотя по кон­трак­ту обя­зан он был учить меня по-фран­цуз­ски, по-не­мец­ки и всем на­у­кам, но он пред­по­чел на­ско­ро вы­учить­ся от меня кое-как бол­тать по-рус­ски, и потом каж­дый из нас за­ни­мал­ся уже своим делом. (14)Мы жили душа в душу. (15)Дру­го­го мен­то­ра я и не желал. (16)Но вско­ре судь­ба нас раз­лу­чи­ла, и вот по ка­ко­му слу­чаю.

(17)Прач­ка Па­лаш­ка, тол­стая и рябая девка, и кри­вая ко­ров­ни­ца Акуль­ка как-то со­гла­си­лись в одно время ки­нуть­ся ма­туш­ке в ноги, ви­нясь в пре­ступ­ной сла­бо­сти и с пла­чем жа­лу­ясь на мусье, обо­льстив­ше­го их не­опыт­ность. (18)Ма­туш­ка шу­тить этим не лю­би­ла и по­жа­ло­ва­лась ба­тюш­ке. (19)У него рас­пра­ва была ко­рот­ка. (20)Он тот­час по­тре­бо­вал ка­на­лью фран­цу­за. (21)До­ло­жи­ли, что месье давал мне свой урок. (22)Ба­тюш­ка пошел в мою ком­на­ту. (23)В это время Бопре спал на кро­ва­ти сном не­вин­но­сти. (24)Я был занят делом. (25)На­доб­но знать, что для меня вы­пи­са­на была из Моск­вы гео­гра­фи­че­ская карта. (26)Она ви­се­ла на стене безо вся­ко­го упо­треб­ле­ния и давно со­блаз­ня­ла меня ши­ро­тою и доб­ро­тою бу­ма­ги. (27)Я ре­шил­ся сде­лать из нее змей и, поль­зу­ясь сном Бопре, при­нял­ся за ра­бо­ту. (28)Ба­тюш­ка вошёл в то самое время, как я при­ла­жи­вал мо­чаль­ный хвост к Мысу Доб­рой На­деж­ды. (29)Увидя мои упраж­не­ния в гео­гра­фии, ба­тюш­ка дер­нул меня за ухо, потом под­бе­жал к Бопре, раз­бу­дил его очень не­осто­рож­но и стал осы­пать уко­риз­на­ми. (30)Бопре в смя­те­нии хотел было при­встать и не мог: не­счаст­ный фран­цуз был мерт­во пьян. (31)Семь бед, один ответ. (32)Ба­тюш­ка за ворот при­под­нял его с кро­ва­ти, вы­тол­кал из две­рей и в тот же день про­гнал его со двора, к не­опи­сан­ной ра­до­сти Са­ве­льи­ча. (33)Тем и кон­чи­лось мое вос­пи­та­ние.

(34)Я жил не­до­рос­лем, гоняя го­лу­бей и играя в че­хар­ду с дво­ро­вы­ми маль­чиш­ка­ми. (35)Между тем ми­ну­ло мне шест­на­дцать лет. (36)Тут судь­ба моя пе­ре­ме­ни­лась.

А. Пуш­кин «Ка­пи­тан­ская дочка», 1836 г.

(1)В то время вос­пи­ты­ва­лись мы не по-но­неш­не­му. (2)С пя­ти­лет­не­го воз­рас­та отдан я был на руки стре­мян­но­му Са­ве­льи­чу, за трез­вое по­ве­де­ние по­жа­ло­ван­но­му мне в дядь­ки. (3)Под его над­зо­ром на две­на­дца­том году вы­учил­ся я рус­ской гра­мо­те и мог здра­во су­дить о свой­ствах бор­зо­го ко­бе­ля. (4)В это время ба­тюш­ка нанял для меня фран­цу­за, мосье Бопре, ко­то­ро­го вы­пи­са­ли из Моск­вы с го­до­вым за­па­сом вина и про­ван­ско­го масла. (5)При­езд его силь­но не по­нра­вил­ся Са­ве­льи­чу. (6)«Слава богу, – вор­чал он про себя, – ка­жет­ся, дитя умыт, причёсан, на­корм­лен. (7)Куда как нужно тра­тить лиш­ние день­ги и на­ни­мать мусью, как будто и своих людей не стало!»

(8)Бопре в оте­че­стве своем был па­рик­ма­хе­ром, потом в Прус­сии сол­да­том, потом при­е­хал в Рос­сию pour etre outchitel, не очень по­ни­мая зна­че­ния этого слова. (9)Он был доб­рый малый, но вет­рен и бес­пу­тен до край­но­сти. (10)Глав­ною его сла­бо­стию была страсть к пре­крас­но­му полу; не­ред­ко за свои сла­бо­сти по­лу­чал он толч­ки, от ко­то­рых охал по целым сут­кам. (11)К тому же не был он (по его вы­ра­же­нию) и вра­гом бу­тыл­ки, то есть (го­во­ря по-рус­ски) любил хлеб­нуть лиш­нее. (12)Но как вино у нас по­да­ва­лось толь­ко за обе­дом, и то по рю­моч­ке, причём учи­те­ля обык­но­вен­но и об­но­си­ли, то мой Бопре очень скоро при­вык к рус­ской на­стой­ке и даже стал пред­по­чи­тать ее винам сво­е­го оте­че­ства, как не в при­мер более по­лез­ную для же­луд­ка. (13)Мы тот­час по­ла­ди­ли, и, хотя по кон­трак­ту обя­зан он был учить меня по-фран­цуз­ски, по-не­мец­ки и всем на­у­кам, но он пред­по­чел на­ско­ро вы­учить­ся от меня кое-как бол­тать по-рус­ски, и потом каж­дый из нас за­ни­мал­ся уже своим делом. (14)Мы жили душа в душу. (15)Дру­го­го мен­то­ра я и не желал. (16)Но вско­ре судь­ба нас раз­лу­чи­ла, и вот по ка­ко­му слу­чаю.

(17)Прач­ка Па­лаш­ка, тол­стая и рябая девка, и кри­вая ко­ров­ни­ца Акуль­ка как-то со­гла­си­лись в одно время ки­нуть­ся ма­туш­ке в ноги, ви­нясь в пре­ступ­ной сла­бо­сти и с пла­чем жа­лу­ясь на мусье, обо­льстив­ше­го их не­опыт­ность. (18)Ма­туш­ка шу­тить этим не лю­би­ла и по­жа­ло­ва­лась ба­тюш­ке. (19)У него рас­пра­ва была ко­рот­ка. (20)Он тот­час по­тре­бо­вал ка­на­лью фран­цу­за. (21)До­ло­жи­ли, что месье давал мне свой урок. (22)Ба­тюш­ка пошел в мою ком­на­ту. (23)В это время Бопре спал на кро­ва­ти сном не­вин­но­сти. (24)Я был занят делом. (25)На­доб­но знать, что для меня вы­пи­са­на была из Моск­вы гео­гра­фи­че­ская карта. (26)Она ви­се­ла на стене безо вся­ко­го упо­треб­ле­ния и давно со­блаз­ня­ла меня ши­ро­тою и доб­ро­тою бу­ма­ги. (27)Я ре­шил­ся сде­лать из нее змей и, поль­зу­ясь сном Бопре, при­нял­ся за ра­бо­ту. (28)Ба­тюш­ка вошёл в то самое время, как я при­ла­жи­вал мо­чаль­ный хвост к Мысу Доб­рой На­деж­ды. (29)Увидя мои упраж­не­ния в гео­гра­фии, ба­тюш­ка дер­нул меня за ухо, потом под­бе­жал к Бопре, раз­бу­дил его очень не­осто­рож­но и стал осы­пать уко­риз­на­ми. (30)Бопре в смя­те­нии хотел было при­встать и не мог: не­счаст­ный фран­цуз был мерт­во пьян. (31)Семь бед, один ответ. (32)Ба­тюш­ка за ворот при­под­нял его с кро­ва­ти, вы­тол­кал из две­рей и в тот же день про­гнал его со двора, к не­опи­сан­ной ра­до­сти Са­ве­льи­ча. (33)Тем и кон­чи­лось мое вос­пи­та­ние.

(34)Я жил не­до­рос­лем, гоняя го­лу­бей и играя в че­хар­ду с дво­ро­вы­ми маль­чиш­ка­ми. (35)Между тем ми­ну­ло мне шест­на­дцать лет. (36)Тут судь­ба моя пе­ре­ме­ни­лась.

А. Пуш­кин «Ка­пи­тан­ская дочка», 1836 г.

(1)В то время вос­пи­ты­ва­лись мы не по-но­неш­не­му. (2)С пя­ти­лет­не­го воз­рас­та отдан я был на руки стре­мян­но­му Са­ве­льи­чу, за трез­вое по­ве­де­ние по­жа­ло­ван­но­му мне в дядь­ки. (3)Под его над­зо­ром на две­на­дца­том году вы­учил­ся я рус­ской гра­мо­те и мог здра­во су­дить о свой­ствах бор­зо­го ко­бе­ля. (4)В это время ба­тюш­ка нанял для меня фран­цу­за, мосье Бопре, ко­то­ро­го вы­пи­са­ли из Моск­вы с го­до­вым за­па­сом вина и про­ван­ско­го масла. (5)При­езд его силь­но не по­нра­вил­ся Са­ве­льи­чу. (6)«Слава богу, – вор­чал он про себя, – ка­жет­ся, дитя умыт, причёсан, на­корм­лен. (7)Куда как нужно тра­тить лиш­ние день­ги и на­ни­мать мусью, как будто и своих людей не стало!»

(8)Бопре в оте­че­стве своем был па­рик­ма­хе­ром, потом в Прус­сии сол­да­том, потом при­е­хал в Рос­сию pour etre outchitel, не очень по­ни­мая зна­че­ния этого слова. (9)Он был доб­рый малый, но вет­рен и бес­пу­тен до край­но­сти. (10)Глав­ною его сла­бо­стию была страсть к пре­крас­но­му полу; не­ред­ко за свои сла­бо­сти по­лу­чал он толч­ки, от ко­то­рых охал по целым сут­кам. (11)К тому же не был он (по его вы­ра­же­нию) и вра­гом бу­тыл­ки, то есть (го­во­ря по-рус­ски) любил хлеб­нуть лиш­нее. (12)Но как вино у нас по­да­ва­лось толь­ко за обе­дом, и то по рю­моч­ке, причём учи­те­ля обык­но­вен­но и об­но­си­ли, то мой Бопре очень скоро при­вык к рус­ской на­стой­ке и даже стал пред­по­чи­тать ее винам сво­е­го оте­че­ства, как не в при­мер более по­лез­ную для же­луд­ка. (13)Мы тот­час по­ла­ди­ли, и, хотя по кон­трак­ту обя­зан он был учить меня по-фран­цуз­ски, по-не­мец­ки и всем на­у­кам, но он пред­по­чел на­ско­ро вы­учить­ся от меня кое-как бол­тать по-рус­ски, и потом каж­дый из нас за­ни­мал­ся уже своим делом. (14)Мы жили душа в душу. (15)Дру­го­го мен­то­ра я и не желал. (16)Но вско­ре судь­ба нас раз­лу­чи­ла, и вот по ка­ко­му слу­чаю.

(17)Прач­ка Па­лаш­ка, тол­стая и рябая девка, и кри­вая ко­ров­ни­ца Акуль­ка как-то со­гла­си­лись в одно время ки­нуть­ся ма­туш­ке в ноги, ви­нясь в пре­ступ­ной сла­бо­сти и с пла­чем жа­лу­ясь на мусье, обо­льстив­ше­го их не­опыт­ность. (18)Ма­туш­ка шу­тить этим не лю­би­ла и по­жа­ло­ва­лась ба­тюш­ке. (19)У него рас­пра­ва была ко­рот­ка. (20)Он тот­час по­тре­бо­вал ка­на­лью фран­цу­за. (21)До­ло­жи­ли, что месье давал мне свой урок. (22)Ба­тюш­ка пошел в мою ком­на­ту. (23)В это время Бопре спал на кро­ва­ти сном не­вин­но­сти. (24)Я был занят делом. (25)На­доб­но знать, что для меня вы­пи­са­на была из Моск­вы гео­гра­фи­че­ская карта. (26)Она ви­се­ла на стене безо вся­ко­го упо­треб­ле­ния и давно со­блаз­ня­ла меня ши­ро­тою и доб­ро­тою бу­ма­ги. (27)Я ре­шил­ся сде­лать из нее змей и, поль­зу­ясь сном Бопре, при­нял­ся за ра­бо­ту. (28)Ба­тюш­ка вошёл в то самое время, как я при­ла­жи­вал мо­чаль­ный хвост к Мысу Доб­рой На­деж­ды. (29)Увидя мои упраж­не­ния в гео­гра­фии, ба­тюш­ка дер­нул меня за ухо, потом под­бе­жал к Бопре, раз­бу­дил его очень не­осто­рож­но и стал осы­пать уко­риз­на­ми. (30)Бопре в смя­те­нии хотел было при­встать и не мог: не­счаст­ный фран­цуз был мерт­во пьян. (31)Семь бед, один ответ. (32)Ба­тюш­ка за ворот при­под­нял его с кро­ва­ти, вы­тол­кал из две­рей и в тот же день про­гнал его со двора, к не­опи­сан­ной ра­до­сти Са­ве­льи­ча. (33)Тем и кон­чи­лось мое вос­пи­та­ние.

(34)Я жил не­до­рос­лем, гоняя го­лу­бей и играя в че­хар­ду с дво­ро­вы­ми маль­чиш­ка­ми. (35)Между тем ми­ну­ло мне шест­на­дцать лет. (36)Тут судь­ба моя пе­ре­ме­ни­лась.

А. Пуш­кин «Ка­пи­тан­ская дочка», 1836 г.

(1)В то время вос­пи­ты­ва­лись мы не по-но­неш­не­му. (2)С пя­ти­лет­не­го воз­рас­та отдан я был на руки стре­мян­но­му Са­ве­льи­чу, за трез­вое по­ве­де­ние по­жа­ло­ван­но­му мне в дядь­ки. (3)Под его над­зо­ром на две­на­дца­том году вы­учил­ся я рус­ской гра­мо­те и мог здра­во су­дить о свой­ствах бор­зо­го ко­бе­ля. (4)В это время ба­тюш­ка нанял для меня фран­цу­за, мосье Бопре, ко­то­ро­го вы­пи­са­ли из Моск­вы с го­до­вым за­па­сом вина и про­ван­ско­го масла. (5)При­езд его силь­но не по­нра­вил­ся Са­ве­льи­чу. (6)«Слава богу, – вор­чал он про себя, – ка­жет­ся, дитя умыт, причёсан, на­корм­лен. (7)Куда как нужно тра­тить лиш­ние день­ги и на­ни­мать мусью, как будто и своих людей не стало!»

(8)Бопре в оте­че­стве своем был па­рик­ма­хе­ром, потом в Прус­сии сол­да­том, потом при­е­хал в Рос­сию pour etre outchitel, не очень по­ни­мая зна­че­ния этого слова. (9)Он был доб­рый малый, но вет­рен и бес­пу­тен до край­но­сти. (10)Глав­ною его сла­бо­стию была страсть к пре­крас­но­му полу; не­ред­ко за свои сла­бо­сти по­лу­чал он толч­ки, от ко­то­рых охал по целым сут­кам. (11)К тому же не был он (по его вы­ра­же­нию) и вра­гом бу­тыл­ки, то есть (го­во­ря по-рус­ски) любил хлеб­нуть лиш­нее. (12)Но как вино у нас по­да­ва­лось толь­ко за обе­дом, и то по рю­моч­ке, причём учи­те­ля обык­но­вен­но и об­но­си­ли, то мой Бопре очень скоро при­вык к рус­ской на­стой­ке и даже стал пред­по­чи­тать ее винам сво­е­го оте­че­ства, как не в при­мер более по­лез­ную для же­луд­ка. (13)Мы тот­час по­ла­ди­ли, и, хотя по кон­трак­ту обя­зан он был учить меня по-фран­цуз­ски, по-не­мец­ки и всем на­у­кам, но он пред­по­чел на­ско­ро вы­учить­ся от меня кое-как бол­тать по-рус­ски, и потом каж­дый из нас за­ни­мал­ся уже своим делом. (14)Мы жили душа в душу. (15)Дру­го­го мен­то­ра я и не желал. (16)Но вско­ре судь­ба нас раз­лу­чи­ла, и вот по ка­ко­му слу­чаю.

(17)Прач­ка Па­лаш­ка, тол­стая и рябая девка, и кри­вая ко­ров­ни­ца Акуль­ка как-то со­гла­си­лись в одно время ки­нуть­ся ма­туш­ке в ноги, ви­нясь в пре­ступ­ной сла­бо­сти и с пла­чем жа­лу­ясь на мусье, обо­льстив­ше­го их не­опыт­ность. (18)Ма­туш­ка шу­тить этим не лю­би­ла и по­жа­ло­ва­лась ба­тюш­ке. (19)У него рас­пра­ва была ко­рот­ка. (20)Он тот­час по­тре­бо­вал ка­на­лью фран­цу­за. (21)До­ло­жи­ли, что месье давал мне свой урок. (22)Ба­тюш­ка пошел в мою ком­на­ту. (23)В это время Бопре спал на кро­ва­ти сном не­вин­но­сти. (24)Я был занят делом. (25)На­доб­но знать, что для меня вы­пи­са­на была из Моск­вы гео­гра­фи­че­ская карта. (26)Она ви­се­ла на стене безо вся­ко­го упо­треб­ле­ния и давно со­блаз­ня­ла меня ши­ро­тою и доб­ро­тою бу­ма­ги. (27)Я ре­шил­ся сде­лать из нее змей и, поль­зу­ясь сном Бопре, при­нял­ся за ра­бо­ту. (28)Ба­тюш­ка вошёл в то самое время, как я при­ла­жи­вал мо­чаль­ный хвост к Мысу Доб­рой На­деж­ды. (29)Увидя мои упраж­не­ния в гео­гра­фии, ба­тюш­ка дер­нул меня за ухо, потом под­бе­жал к Бопре, раз­бу­дил его очень не­осто­рож­но и стал осы­пать уко­риз­на­ми. (30)Бопре в смя­те­нии хотел было при­встать и не мог: не­счаст­ный фран­цуз был мерт­во пьян. (31)Семь бед, один ответ. (32)Ба­тюш­ка за ворот при­под­нял его с кро­ва­ти, вы­тол­кал из две­рей и в тот же день про­гнал его со двора, к не­опи­сан­ной ра­до­сти Са­ве­льи­ча. (33)Тем и кон­чи­лось мое вос­пи­та­ние.

(34)Я жил не­до­рос­лем, гоняя го­лу­бей и играя в че­хар­ду с дво­ро­вы­ми маль­чиш­ка­ми. (35)Между тем ми­ну­ло мне шест­на­дцать лет. (36)Тут судь­ба моя пе­ре­ме­ни­лась.

А. Пуш­кин «Ка­пи­тан­ская дочка», 1836 г.

(1)В то время вос­пи­ты­ва­лись мы не по-но­неш­не­му. (2)С пя­ти­лет­не­го воз­рас­та отдан я был на руки стре­мян­но­му Са­ве­льи­чу, за трез­вое по­ве­де­ние по­жа­ло­ван­но­му мне в дядь­ки. (3)Под его над­зо­ром на две­на­дца­том году вы­учил­ся я рус­ской гра­мо­те и мог здра­во су­дить о свой­ствах бор­зо­го ко­бе­ля. (4)В это время ба­тюш­ка нанял для меня фран­цу­за, мосье Бопре, ко­то­ро­го вы­пи­са­ли из Моск­вы с го­до­вым за­па­сом вина и про­ван­ско­го масла. (5)При­езд его силь­но не по­нра­вил­ся Са­ве­льи­чу. (6)«Слава богу, – вор­чал он про себя, – ка­жет­ся, дитя умыт, причёсан, на­корм­лен. (7)Куда как нужно тра­тить лиш­ние день­ги и на­ни­мать мусью, как будто и своих людей не стало!»

(8)Бопре в оте­че­стве своем был па­рик­ма­хе­ром, потом в Прус­сии сол­да­том, потом при­е­хал в Рос­сию pour etre outchitel, не очень по­ни­мая зна­че­ния этого слова. (9)Он был доб­рый малый, но вет­рен и бес­пу­тен до край­но­сти. (10)Глав­ною его сла­бо­стию была страсть к пре­крас­но­му полу; не­ред­ко за свои сла­бо­сти по­лу­чал он толч­ки, от ко­то­рых охал по целым сут­кам. (11)К тому же не был он (по его вы­ра­же­нию) и вра­гом бу­тыл­ки, то есть (го­во­ря по-рус­ски) любил хлеб­нуть лиш­нее. (12)Но как вино у нас по­да­ва­лось толь­ко за обе­дом, и то по рю­моч­ке, причём учи­те­ля обык­но­вен­но и об­но­си­ли, то мой Бопре очень скоро при­вык к рус­ской на­стой­ке и даже стал пред­по­чи­тать ее винам сво­е­го оте­че­ства, как не в при­мер более по­лез­ную для же­луд­ка. (13)Мы тот­час по­ла­ди­ли, и, хотя по кон­трак­ту обя­зан он был учить меня по-фран­цуз­ски, по-не­мец­ки и всем на­у­кам, но он пред­по­чел на­ско­ро вы­учить­ся от меня кое-как бол­тать по-рус­ски, и потом каж­дый из нас за­ни­мал­ся уже своим делом. (14)Мы жили душа в душу. (15)Дру­го­го мен­то­ра я и не желал. (16)Но вско­ре судь­ба нас раз­лу­чи­ла, и вот по ка­ко­му слу­чаю.

(17)Прач­ка Па­лаш­ка, тол­стая и рябая девка, и кри­вая ко­ров­ни­ца Акуль­ка как-то со­гла­си­лись в одно время ки­нуть­ся ма­туш­ке в ноги, ви­нясь в пре­ступ­ной сла­бо­сти и с пла­чем жа­лу­ясь на мусье, обо­льстив­ше­го их не­опыт­ность. (18)Ма­туш­ка шу­тить этим не лю­би­ла и по­жа­ло­ва­лась ба­тюш­ке. (19)У него рас­пра­ва была ко­рот­ка. (20)Он тот­час по­тре­бо­вал ка­на­лью фран­цу­за. (21)До­ло­жи­ли, что месье давал мне свой урок. (22)Ба­тюш­ка пошел в мою ком­на­ту. (23)В это время Бопре спал на кро­ва­ти сном не­вин­но­сти. (24)Я был занят делом. (25)На­доб­но знать, что для меня вы­пи­са­на была из Моск­вы гео­гра­фи­че­ская карта. (26)Она ви­се­ла на стене безо вся­ко­го упо­треб­ле­ния и давно со­блаз­ня­ла меня ши­ро­тою и доб­ро­тою бу­ма­ги. (27)Я ре­шил­ся сде­лать из нее змей и, поль­зу­ясь сном Бопре, при­нял­ся за ра­бо­ту. (28)Ба­тюш­ка вошёл в то самое время, как я при­ла­жи­вал мо­чаль­ный хвост к Мысу Доб­рой На­деж­ды. (29)Увидя мои упраж­не­ния в гео­гра­фии, ба­тюш­ка дер­нул меня за ухо, потом под­бе­жал к Бопре, раз­бу­дил его очень не­осто­рож­но и стал осы­пать уко­риз­на­ми. (30)Бопре в смя­те­нии хотел было при­встать и не мог: не­счаст­ный фран­цуз был мерт­во пьян. (31)Семь бед, один ответ. (32)Ба­тюш­ка за ворот при­под­нял его с кро­ва­ти, вы­тол­кал из две­рей и в тот же день про­гнал его со двора, к не­опи­сан­ной ра­до­сти Са­ве­льи­ча. (33)Тем и кон­чи­лось мое вос­пи­та­ние.

(34)Я жил не­до­рос­лем, гоняя го­лу­бей и играя в че­хар­ду с дво­ро­вы­ми маль­чиш­ка­ми. (35)Между тем ми­ну­ло мне шест­на­дцать лет. (36)Тут судь­ба моя пе­ре­ме­ни­лась.

А. Пуш­кин «Ка­пи­тан­ская дочка», 1836 г.

(1)В то время вос­пи­ты­ва­лись мы не по-но­неш­не­му. (2)С пя­ти­лет­не­го воз­рас­та отдан я был на руки стре­мян­но­му Са­ве­льи­чу, за трез­вое по­ве­де­ние по­жа­ло­ван­но­му мне в дядь­ки. (3)Под его над­зо­ром на две­на­дца­том году вы­учил­ся я рус­ской гра­мо­те и мог здра­во су­дить о свой­ствах бор­зо­го ко­бе­ля. (4)В это время ба­тюш­ка нанял для меня фран­цу­за, мосье Бопре, ко­то­ро­го вы­пи­са­ли из Моск­вы с го­до­вым за­па­сом вина и про­ван­ско­го масла. (5)При­езд его силь­но не по­нра­вил­ся Са­ве­льи­чу. (6)«Слава богу, – вор­чал он про себя, – ка­жет­ся, дитя умыт, причёсан, на­корм­лен. (7)Куда как нужно тра­тить лиш­ние день­ги и на­ни­мать мусью, как будто и своих людей не стало!»

(8)Бопре в оте­че­стве своем был па­рик­ма­хе­ром, потом в Прус­сии сол­да­том, потом при­е­хал в Рос­сию pour etre outchitel, не очень по­ни­мая зна­че­ния этого слова. (9)Он был доб­рый малый, но вет­рен и бес­пу­тен до край­но­сти. (10)Глав­ною его сла­бо­стию была страсть к пре­крас­но­му полу; не­ред­ко за свои сла­бо­сти по­лу­чал он толч­ки, от ко­то­рых охал по целым сут­кам. (11)К тому же не был он (по его вы­ра­же­нию) и вра­гом бу­тыл­ки, то есть (го­во­ря по-рус­ски) любил хлеб­нуть лиш­нее. (12)Но как вино у нас по­да­ва­лось толь­ко за обе­дом, и то по рю­моч­ке, причём учи­те­ля обык­но­вен­но и об­но­си­ли, то мой Бопре очень скоро при­вык к рус­ской на­стой­ке и даже стал пред­по­чи­тать ее винам сво­е­го оте­че­ства, как не в при­мер более по­лез­ную для же­луд­ка. (13)Мы тот­час по­ла­ди­ли, и, хотя по кон­трак­ту обя­зан он был учить меня по-фран­цуз­ски, по-не­мец­ки и всем на­у­кам, но он пред­по­чел на­ско­ро вы­учить­ся от меня кое-как бол­тать по-рус­ски, и потом каж­дый из нас за­ни­мал­ся уже своим делом. (14)Мы жили душа в душу. (15)Дру­го­го мен­то­ра я и не желал. (16)Но вско­ре судь­ба нас раз­лу­чи­ла, и вот по ка­ко­му слу­чаю.

(17)Прач­ка Па­лаш­ка, тол­стая и рябая девка, и кри­вая ко­ров­ни­ца Акуль­ка как-то со­гла­си­лись в одно время ки­нуть­ся ма­туш­ке в ноги, ви­нясь в пре­ступ­ной сла­бо­сти и с пла­чем жа­лу­ясь на мусье, обо­льстив­ше­го их не­опыт­ность. (18)Ма­туш­ка шу­тить этим не лю­би­ла и по­жа­ло­ва­лась ба­тюш­ке. (19)У него рас­пра­ва была ко­рот­ка. (20)Он тот­час по­тре­бо­вал ка­на­лью фран­цу­за. (21)До­ло­жи­ли, что месье давал мне свой урок. (22)Ба­тюш­ка пошел в мою ком­на­ту. (23)В это время Бопре спал на кро­ва­ти сном не­вин­но­сти. (24)Я был занят делом. (25)На­доб­но знать, что для меня вы­пи­са­на была из Моск­вы гео­гра­фи­че­ская карта. (26)Она ви­се­ла на стене безо вся­ко­го упо­треб­ле­ния и давно со­блаз­ня­ла меня ши­ро­тою и доб­ро­тою бу­ма­ги. (27)Я ре­шил­ся сде­лать из нее змей и, поль­зу­ясь сном Бопре, при­нял­ся за ра­бо­ту. (28)Ба­тюш­ка вошёл в то самое время, как я при­ла­жи­вал мо­чаль­ный хвост к Мысу Доб­рой На­деж­ды. (29)Увидя мои упраж­не­ния в гео­гра­фии, ба­тюш­ка дер­нул меня за ухо, потом под­бе­жал к Бопре, раз­бу­дил его очень не­осто­рож­но и стал осы­пать уко­риз­на­ми. (30)Бопре в смя­те­нии хотел было при­встать и не мог: не­счаст­ный фран­цуз был мерт­во пьян. (31)Семь бед, один ответ. (32)Ба­тюш­ка за ворот при­под­нял его с кро­ва­ти, вы­тол­кал из две­рей и в тот же день про­гнал его со двора, к не­опи­сан­ной ра­до­сти Са­ве­льи­ча. (33)Тем и кон­чи­лось мое вос­пи­та­ние.

(34)Я жил не­до­рос­лем, гоняя го­лу­бей и играя в че­хар­ду с дво­ро­вы­ми маль­чиш­ка­ми. (35)Между тем ми­ну­ло мне шест­на­дцать лет. (36)Тут судь­ба моя пе­ре­ме­ни­лась.

А. Пуш­кин «Ка­пи­тан­ская дочка», 1836 г.

(1)В то время вос­пи­ты­ва­лись мы не по-но­неш­не­му. (2)С пя­ти­лет­не­го воз­рас­та отдан я был на руки стре­мян­но­му Са­ве­льи­чу, за трез­вое по­ве­де­ние по­жа­ло­ван­но­му мне в дядь­ки. (3)Под его над­зо­ром на две­на­дца­том году вы­учил­ся я рус­ской гра­мо­те и мог здра­во су­дить о свой­ствах бор­зо­го ко­бе­ля. (4)В это время ба­тюш­ка нанял для меня фран­цу­за, мосье Бопре, ко­то­ро­го вы­пи­са­ли из Моск­вы с го­до­вым за­па­сом вина и про­ван­ско­го масла. (5)При­езд его силь­но не по­нра­вил­ся Са­ве­льи­чу. (6)«Слава богу, – вор­чал он про себя, – ка­жет­ся, дитя умыт, причёсан, на­корм­лен. (7)Куда как нужно тра­тить лиш­ние день­ги и на­ни­мать мусью, как будто и своих людей не стало!»

(8)Бопре в оте­че­стве своем был па­рик­ма­хе­ром, потом в Прус­сии сол­да­том, потом при­е­хал в Рос­сию pour etre outchitel, не очень по­ни­мая зна­че­ния этого слова. (9)Он был доб­рый малый, но вет­рен и бес­пу­тен до край­но­сти. (10)Глав­ною его сла­бо­стию была страсть к пре­крас­но­му полу; не­ред­ко за свои сла­бо­сти по­лу­чал он толч­ки, от ко­то­рых охал по целым сут­кам. (11)К тому же не был он (по его вы­ра­же­нию) и вра­гом бу­тыл­ки, то есть (го­во­ря по-рус­ски) любил хлеб­нуть лиш­нее. (12)Но как вино у нас по­да­ва­лось толь­ко за обе­дом, и то по рю­моч­ке, причём учи­те­ля обык­но­вен­но и об­но­си­ли, то мой Бопре очень скоро при­вык к рус­ской на­стой­ке и даже стал пред­по­чи­тать ее винам сво­е­го оте­че­ства, как не в при­мер более по­лез­ную для же­луд­ка. (13)Мы тот­час по­ла­ди­ли, и, хотя по кон­трак­ту обя­зан он был учить меня по-фран­цуз­ски, по-не­мец­ки и всем на­у­кам, но он пред­по­чел на­ско­ро вы­учить­ся от меня кое-как бол­тать по-рус­ски, и потом каж­дый из нас за­ни­мал­ся уже своим делом. (14)Мы жили душа в душу. (15)Дру­го­го мен­то­ра я и не желал. (16)Но вско­ре судь­ба нас раз­лу­чи­ла, и вот по ка­ко­му слу­чаю.

(17)Прач­ка Па­лаш­ка, тол­стая и рябая девка, и кри­вая ко­ров­ни­ца Акуль­ка как-то со­гла­си­лись в одно время ки­нуть­ся ма­туш­ке в ноги, ви­нясь в пре­ступ­ной сла­бо­сти и с пла­чем жа­лу­ясь на мусье, обо­льстив­ше­го их не­опыт­ность. (18)Ма­туш­ка шу­тить этим не лю­би­ла и по­жа­ло­ва­лась ба­тюш­ке. (19)У него рас­пра­ва была ко­рот­ка. (20)Он тот­час по­тре­бо­вал ка­на­лью фран­цу­за. (21)До­ло­жи­ли, что месье давал мне свой урок. (22)Ба­тюш­ка пошел в мою ком­на­ту. (23)В это время Бопре спал на кро­ва­ти сном не­вин­но­сти. (24)Я был занят делом. (25)На­доб­но знать, что для меня вы­пи­са­на была из Моск­вы гео­гра­фи­че­ская карта. (26)Она ви­се­ла на стене безо вся­ко­го упо­треб­ле­ния и давно со­блаз­ня­ла меня ши­ро­тою и доб­ро­тою бу­ма­ги. (27)Я ре­шил­ся сде­лать из нее змей и, поль­зу­ясь сном Бопре, при­нял­ся за ра­бо­ту. (28)Ба­тюш­ка вошёл в то самое время, как я при­ла­жи­вал мо­чаль­ный хвост к Мысу Доб­рой На­деж­ды. (29)Увидя мои упраж­не­ния в гео­гра­фии, ба­тюш­ка дер­нул меня за ухо, потом под­бе­жал к Бопре, раз­бу­дил его очень не­осто­рож­но и стал осы­пать уко­риз­на­ми. (30)Бопре в смя­те­нии хотел было при­встать и не мог: не­счаст­ный фран­цуз был мерт­во пьян. (31)Семь бед, один ответ. (32)Ба­тюш­ка за ворот при­под­нял его с кро­ва­ти, вы­тол­кал из две­рей и в тот же день про­гнал его со двора, к не­опи­сан­ной ра­до­сти Са­ве­льи­ча. (33)Тем и кон­чи­лось мое вос­пи­та­ние.

(34)Я жил не­до­рос­лем, гоняя го­лу­бей и играя в че­хар­ду с дво­ро­вы­ми маль­чиш­ка­ми. (35)Между тем ми­ну­ло мне шест­на­дцать лет. (36)Тут судь­ба моя пе­ре­ме­ни­лась.

А. Пуш­кин «Ка­пи­тан­ская дочка», 1836 г.

(1)В то время вос­пи­ты­ва­лись мы не по-но­неш­не­му. (2)С пя­ти­лет­не­го воз­рас­та отдан я был на руки стре­мян­но­му Са­ве­льи­чу, за трез­вое по­ве­де­ние по­жа­ло­ван­но­му мне в дядь­ки. (3)Под его над­зо­ром на две­на­дца­том году вы­учил­ся я рус­ской гра­мо­те и мог здра­во су­дить о свой­ствах бор­зо­го ко­бе­ля. (4)В это время ба­тюш­ка нанял для меня фран­цу­за, мосье Бопре, ко­то­ро­го вы­пи­са­ли из Моск­вы с го­до­вым за­па­сом вина и про­ван­ско­го масла. (5)При­езд его силь­но не по­нра­вил­ся Са­ве­льи­чу. (6)«Слава богу, – вор­чал он про себя, – ка­жет­ся, дитя умыт, причёсан, на­корм­лен. (7)Куда как нужно тра­тить лиш­ние день­ги и на­ни­мать мусью, как будто и своих людей не стало!»

(8)Бопре в оте­че­стве своем был па­рик­ма­хе­ром, потом в Прус­сии сол­да­том, потом при­е­хал в Рос­сию pour etre outchitel, не очень по­ни­мая зна­че­ния этого слова. (9)Он был доб­рый малый, но вет­рен и бес­пу­тен до край­но­сти. (10)Глав­ною его сла­бо­стию была страсть к пре­крас­но­му полу; не­ред­ко за свои сла­бо­сти по­лу­чал он толч­ки, от ко­то­рых охал по целым сут­кам. (11)К тому же не был он (по его вы­ра­же­нию) и вра­гом бу­тыл­ки, то есть (го­во­ря по-рус­ски) любил хлеб­нуть лиш­нее. (12)Но как вино у нас по­да­ва­лось толь­ко за обе­дом, и то по рю­моч­ке, причём учи­те­ля обык­но­вен­но и об­но­си­ли, то мой Бопре очень скоро при­вык к рус­ской на­стой­ке и даже стал пред­по­чи­тать ее винам сво­е­го оте­че­ства, как не в при­мер более по­лез­ную для же­луд­ка. (13)Мы тот­час по­ла­ди­ли, и, хотя по кон­трак­ту обя­зан он был учить меня по-фран­цуз­ски, по-не­мец­ки и всем на­у­кам, но он пред­по­чел на­ско­ро вы­учить­ся от меня кое-как бол­тать по-рус­ски, и потом каж­дый из нас за­ни­мал­ся уже своим делом. (14)Мы жили душа в душу. (15)Дру­го­го мен­то­ра я и не желал. (16)Но вско­ре судь­ба нас раз­лу­чи­ла, и вот по ка­ко­му слу­чаю.

(17)Прач­ка Па­лаш­ка, тол­стая и рябая девка, и кри­вая ко­ров­ни­ца Акуль­ка как-то со­гла­си­лись в одно время ки­нуть­ся ма­туш­ке в ноги, ви­нясь в пре­ступ­ной сла­бо­сти и с пла­чем жа­лу­ясь на мусье, обо­льстив­ше­го их не­опыт­ность. (18)Ма­туш­ка шу­тить этим не лю­би­ла и по­жа­ло­ва­лась ба­тюш­ке. (19)У него рас­пра­ва была ко­рот­ка. (20)Он тот­час по­тре­бо­вал ка­на­лью фран­цу­за. (21)До­ло­жи­ли, что месье давал мне свой урок. (22)Ба­тюш­ка пошел в мою ком­на­ту. (23)В это время Бопре спал на кро­ва­ти сном не­вин­но­сти. (24)Я был занят делом. (25)На­доб­но знать, что для меня вы­пи­са­на была из Моск­вы гео­гра­фи­че­ская карта. (26)Она ви­се­ла на стене безо вся­ко­го упо­треб­ле­ния и давно со­блаз­ня­ла меня ши­ро­тою и доб­ро­тою бу­ма­ги. (27)Я ре­шил­ся сде­лать из нее змей и, поль­зу­ясь сном Бопре, при­нял­ся за ра­бо­ту. (28)Ба­тюш­ка вошёл в то самое время, как я при­ла­жи­вал мо­чаль­ный хвост к Мысу Доб­рой На­деж­ды. (29)Увидя мои упраж­не­ния в гео­гра­фии, ба­тюш­ка дер­нул меня за ухо, потом под­бе­жал к Бопре, раз­бу­дил его очень не­осто­рож­но и стал осы­пать уко­риз­на­ми. (30)Бопре в смя­те­нии хотел было при­встать и не мог: не­счаст­ный фран­цуз был мерт­во пьян. (31)Семь бед, один ответ. (32)Ба­тюш­ка за ворот при­под­нял его с кро­ва­ти, вы­тол­кал из две­рей и в тот же день про­гнал его со двора, к не­опи­сан­ной ра­до­сти Са­ве­льи­ча. (33)Тем и кон­чи­лось мое вос­пи­та­ние.

(34)Я жил не­до­рос­лем, гоняя го­лу­бей и играя в че­хар­ду с дво­ро­вы­ми маль­чиш­ка­ми. (35)Между тем ми­ну­ло мне шест­на­дцать лет. (36)Тут судь­ба моя пе­ре­ме­ни­лась.

А. Пуш­кин «Ка­пи­тан­ская дочка», 1836 г.

(1)В то время вос­пи­ты­ва­лись мы не по-но­неш­не­му. (2)С пя­ти­лет­не­го воз­рас­та отдан я был на руки стре­мян­но­му Са­ве­льи­чу, за трез­вое по­ве­де­ние по­жа­ло­ван­но­му мне в дядь­ки. (3)Под его над­зо­ром на две­на­дца­том году вы­учил­ся я рус­ской гра­мо­те и мог здра­во су­дить о свой­ствах бор­зо­го ко­бе­ля. (4)В это время ба­тюш­ка нанял для меня фран­цу­за, мосье Бопре, ко­то­ро­го вы­пи­са­ли из Моск­вы с го­до­вым за­па­сом вина и про­ван­ско­го масла. (5)При­езд его силь­но не по­нра­вил­ся Са­ве­льи­чу. (6)«Слава богу, – вор­чал он про себя, – ка­жет­ся, дитя умыт, причёсан, на­корм­лен. (7)Куда как нужно тра­тить лиш­ние день­ги и на­ни­мать мусью, как будто и своих людей не стало!»

(8)Бопре в оте­че­стве своем был па­рик­ма­хе­ром, потом в Прус­сии сол­да­том, потом при­е­хал в Рос­сию pour etre outchitel, не очень по­ни­мая зна­че­ния этого слова. (9)Он был доб­рый малый, но вет­рен и бес­пу­тен до край­но­сти. (10)Глав­ною его сла­бо­стию была страсть к пре­крас­но­му полу; не­ред­ко за свои сла­бо­сти по­лу­чал он толч­ки, от ко­то­рых охал по целым сут­кам. (11)К тому же не был он (по его вы­ра­же­нию) и вра­гом бу­тыл­ки, то есть (го­во­ря по-рус­ски) любил хлеб­нуть лиш­нее. (12)Но как вино у нас по­да­ва­лось толь­ко за обе­дом, и то по рю­моч­ке, причём учи­те­ля обык­но­вен­но и об­но­си­ли, то мой Бопре очень скоро при­вык к рус­ской на­стой­ке и даже стал пред­по­чи­тать ее винам сво­е­го оте­че­ства, как не в при­мер более по­лез­ную для же­луд­ка. (13)Мы тот­час по­ла­ди­ли, и, хотя по кон­трак­ту обя­зан он был учить меня по-фран­цуз­ски, по-не­мец­ки и всем на­у­кам, но он пред­по­чел на­ско­ро вы­учить­ся от меня кое-как бол­тать по-рус­ски, и потом каж­дый из нас за­ни­мал­ся уже своим делом. (14)Мы жили душа в душу. (15)Дру­го­го мен­то­ра я и не желал. (16)Но вско­ре судь­ба нас раз­лу­чи­ла, и вот по ка­ко­му слу­чаю.

(17)Прач­ка Па­лаш­ка, тол­стая и рябая девка, и кри­вая ко­ров­ни­ца Акуль­ка как-то со­гла­си­лись в одно время ки­нуть­ся ма­туш­ке в ноги, ви­нясь в пре­ступ­ной сла­бо­сти и с пла­чем жа­лу­ясь на мусье, обо­льстив­ше­го их не­опыт­ность. (18)Ма­туш­ка шу­тить этим не лю­би­ла и по­жа­ло­ва­лась ба­тюш­ке. (19)У него рас­пра­ва была ко­рот­ка. (20)Он тот­час по­тре­бо­вал ка­на­лью фран­цу­за. (21)До­ло­жи­ли, что месье давал мне свой урок. (22)Ба­тюш­ка пошел в мою ком­на­ту. (23)В это время Бопре спал на кро­ва­ти сном не­вин­но­сти. (24)Я был занят делом. (25)На­доб­но знать, что для меня вы­пи­са­на была из Моск­вы гео­гра­фи­че­ская карта. (26)Она ви­се­ла на стене безо вся­ко­го упо­треб­ле­ния и давно со­блаз­ня­ла меня ши­ро­тою и доб­ро­тою бу­ма­ги. (27)Я ре­шил­ся сде­лать из нее змей и, поль­зу­ясь сном Бопре, при­нял­ся за ра­бо­ту. (28)Ба­тюш­ка вошёл в то самое время, как я при­ла­жи­вал мо­чаль­ный хвост к Мысу Доб­рой На­деж­ды. (29)Увидя мои упраж­не­ния в гео­гра­фии, ба­тюш­ка дер­нул меня за ухо, потом под­бе­жал к Бопре, раз­бу­дил его очень не­осто­рож­но и стал осы­пать уко­риз­на­ми. (30)Бопре в смя­те­нии хотел было при­встать и не мог: не­счаст­ный фран­цуз был мерт­во пьян. (31)Семь бед, один ответ. (32)Ба­тюш­ка за ворот при­под­нял его с кро­ва­ти, вы­тол­кал из две­рей и в тот же день про­гнал его со двора, к не­опи­сан­ной ра­до­сти Са­ве­льи­ча. (33)Тем и кон­чи­лось мое вос­пи­та­ние.

(34)Я жил не­до­рос­лем, гоняя го­лу­бей и играя в че­хар­ду с дво­ро­вы­ми маль­чиш­ка­ми. (35)Между тем ми­ну­ло мне шест­на­дцать лет. (36)Тут судь­ба моя пе­ре­ме­ни­лась.

А. Пуш­кин «Ка­пи­тан­ская дочка», 1836 г.

(1)В то время вос­пи­ты­ва­лись мы не по-но­неш­не­му. (2)С пя­ти­лет­не­го воз­рас­та отдан я был на руки стре­мян­но­му Са­ве­льи­чу, за трез­вое по­ве­де­ние по­жа­ло­ван­но­му мне в дядь­ки. (3)Под его над­зо­ром на две­на­дца­том году вы­учил­ся я рус­ской гра­мо­те и мог здра­во су­дить о свой­ствах бор­зо­го ко­бе­ля. (4)В это время ба­тюш­ка нанял для меня фран­цу­за, мосье Бопре, ко­то­ро­го вы­пи­са­ли из Моск­вы с го­до­вым за­па­сом вина и про­ван­ско­го масла. (5)При­езд его силь­но не по­нра­вил­ся Са­ве­льи­чу. (6)«Слава богу, – вор­чал он про себя, – ка­жет­ся, дитя умыт, причёсан, на­корм­лен. (7)Куда как нужно тра­тить лиш­ние день­ги и на­ни­мать мусью, как будто и своих людей не стало!»

(8)Бопре в оте­че­стве своем был па­рик­ма­хе­ром, потом в Прус­сии сол­да­том, потом при­е­хал в Рос­сию pour etre outchitel, не очень по­ни­мая зна­че­ния этого слова. (9)Он был доб­рый малый, но вет­рен и бес­пу­тен до край­но­сти. (10)Глав­ною его сла­бо­стию была страсть к пре­крас­но­му полу; не­ред­ко за свои сла­бо­сти по­лу­чал он толч­ки, от ко­то­рых охал по целым сут­кам. (11)К тому же не был он (по его вы­ра­же­нию) и вра­гом бу­тыл­ки, то есть (го­во­ря по-рус­ски) любил хлеб­нуть лиш­нее. (12)Но как вино у нас по­да­ва­лось толь­ко за обе­дом, и то по рю­моч­ке, причём учи­те­ля обык­но­вен­но и об­но­си­ли, то мой Бопре очень скоро при­вык к рус­ской на­стой­ке и даже стал пред­по­чи­тать ее винам сво­е­го оте­че­ства, как не в при­мер более по­лез­ную для же­луд­ка. (13)Мы тот­час по­ла­ди­ли, и, хотя по кон­трак­ту обя­зан он был учить меня по-фран­цуз­ски, по-не­мец­ки и всем на­у­кам, но он пред­по­чел на­ско­ро вы­учить­ся от меня кое-как бол­тать по-рус­ски, и потом каж­дый из нас за­ни­мал­ся уже своим делом. (14)Мы жили душа в душу. (15)Дру­го­го мен­то­ра я и не желал. (16)Но вско­ре судь­ба нас раз­лу­чи­ла, и вот по ка­ко­му слу­чаю.

(17)Прач­ка Па­лаш­ка, тол­стая и рябая девка, и кри­вая ко­ров­ни­ца Акуль­ка как-то со­гла­си­лись в одно время ки­нуть­ся ма­туш­ке в ноги, ви­нясь в пре­ступ­ной сла­бо­сти и с пла­чем жа­лу­ясь на мусье, обо­льстив­ше­го их не­опыт­ность. (18)Ма­туш­ка шу­тить этим не лю­би­ла и по­жа­ло­ва­лась ба­тюш­ке. (19)У него рас­пра­ва была ко­рот­ка. (20)Он тот­час по­тре­бо­вал ка­на­лью фран­цу­за. (21)До­ло­жи­ли, что месье давал мне свой урок. (22)Ба­тюш­ка пошел в мою ком­на­ту. (23)В это время Бопре спал на кро­ва­ти сном не­вин­но­сти. (24)Я был занят делом. (25)На­доб­но знать, что для меня вы­пи­са­на была из Моск­вы гео­гра­фи­че­ская карта. (26)Она ви­се­ла на стене безо вся­ко­го упо­треб­ле­ния и давно со­блаз­ня­ла меня ши­ро­тою и доб­ро­тою бу­ма­ги. (27)Я ре­шил­ся сде­лать из нее змей и, поль­зу­ясь сном Бопре, при­нял­ся за ра­бо­ту. (28)Ба­тюш­ка вошёл в то самое время, как я при­ла­жи­вал мо­чаль­ный хвост к Мысу Доб­рой На­деж­ды. (29)Увидя мои упраж­не­ния в гео­гра­фии, ба­тюш­ка дер­нул меня за ухо, потом под­бе­жал к Бопре, раз­бу­дил его очень не­осто­рож­но и стал осы­пать уко­риз­на­ми. (30)Бопре в смя­те­нии хотел было при­встать и не мог: не­счаст­ный фран­цуз был мерт­во пьян. (31)Семь бед, один ответ. (32)Ба­тюш­ка за ворот при­под­нял его с кро­ва­ти, вы­тол­кал из две­рей и в тот же день про­гнал его со двора, к не­опи­сан­ной ра­до­сти Са­ве­льи­ча. (33)Тем и кон­чи­лось мое вос­пи­та­ние.

(34)Я жил не­до­рос­лем, гоняя го­лу­бей и играя в че­хар­ду с дво­ро­вы­ми маль­чиш­ка­ми. (35)Между тем ми­ну­ло мне шест­на­дцать лет. (36)Тут судь­ба моя пе­ре­ме­ни­лась.

А. Пуш­кин «Ка­пи­тан­ская дочка», 1836 г.

(1)В то время вос­пи­ты­ва­лись мы не по-но­неш­не­му. (2)С пя­ти­лет­не­го воз­рас­та отдан я был на руки стре­мян­но­му Са­ве­льи­чу, за трез­вое по­ве­де­ние по­жа­ло­ван­но­му мне в дядь­ки. (3)Под его над­зо­ром на две­на­дца­том году вы­учил­ся я рус­ской гра­мо­те и мог здра­во су­дить о свой­ствах бор­зо­го ко­бе­ля. (4)В это время ба­тюш­ка нанял для меня фран­цу­за, мосье Бопре, ко­то­ро­го вы­пи­са­ли из Моск­вы с го­до­вым за­па­сом вина и про­ван­ско­го масла. (5)При­езд его силь­но не по­нра­вил­ся Са­ве­льи­чу. (6)«Слава богу, – вор­чал он про себя, – ка­жет­ся, дитя умыт, причёсан, на­корм­лен. (7)Куда как нужно тра­тить лиш­ние день­ги и на­ни­мать мусью, как будто и своих людей не стало!»

(8)Бопре в оте­че­стве своем был па­рик­ма­хе­ром, потом в Прус­сии сол­да­том, потом при­е­хал в Рос­сию pour etre outchitel, не очень по­ни­мая зна­че­ния этого слова. (9)Он был доб­рый малый, но вет­рен и бес­пу­тен до край­но­сти. (10)Глав­ною его сла­бо­стию была страсть к пре­крас­но­му полу; не­ред­ко за свои сла­бо­сти по­лу­чал он толч­ки, от ко­то­рых охал по целым сут­кам. (11)К тому же не был он (по его вы­ра­же­нию) и вра­гом бу­тыл­ки, то есть (го­во­ря по-рус­ски) любил хлеб­нуть лиш­нее. (12)Но как вино у нас по­да­ва­лось толь­ко за обе­дом, и то по рю­моч­ке, причём учи­те­ля обык­но­вен­но и об­но­си­ли, то мой Бопре очень скоро при­вык к рус­ской на­стой­ке и даже стал пред­по­чи­тать ее винам сво­е­го оте­че­ства, как не в при­мер более по­лез­ную для же­луд­ка. (13)Мы тот­час по­ла­ди­ли, и, хотя по кон­трак­ту обя­зан он был учить меня по-фран­цуз­ски, по-не­мец­ки и всем на­у­кам, но он пред­по­чел на­ско­ро вы­учить­ся от меня кое-как бол­тать по-рус­ски, и потом каж­дый из нас за­ни­мал­ся уже своим делом. (14)Мы жили душа в душу. (15)Дру­го­го мен­то­ра я и не желал. (16)Но вско­ре судь­ба нас раз­лу­чи­ла, и вот по ка­ко­му слу­чаю.

(17)Прач­ка Па­лаш­ка, тол­стая и рябая девка, и кри­вая ко­ров­ни­ца Акуль­ка как-то со­гла­си­лись в одно время ки­нуть­ся ма­туш­ке в ноги, ви­нясь в пре­ступ­ной сла­бо­сти и с пла­чем жа­лу­ясь на мусье, обо­льстив­ше­го их не­опыт­ность. (18)Ма­туш­ка шу­тить этим не лю­би­ла и по­жа­ло­ва­лась ба­тюш­ке. (19)У него рас­пра­ва была ко­рот­ка. (20)Он тот­час по­тре­бо­вал ка­на­лью фран­цу­за. (21)До­ло­жи­ли, что месье давал мне свой урок. (22)Ба­тюш­ка пошел в мою ком­на­ту. (23)В это время Бопре спал на кро­ва­ти сном не­вин­но­сти. (24)Я был занят делом. (25)На­доб­но знать, что для меня вы­пи­са­на была из Моск­вы гео­гра­фи­че­ская карта. (26)Она ви­се­ла на стене безо вся­ко­го упо­треб­ле­ния и давно со­блаз­ня­ла меня ши­ро­тою и доб­ро­тою бу­ма­ги. (27)Я ре­шил­ся сде­лать из нее змей и, поль­зу­ясь сном Бопре, при­нял­ся за ра­бо­ту. (28)Ба­тюш­ка вошёл в то самое время, как я при­ла­жи­вал мо­чаль­ный хвост к Мысу Доб­рой На­деж­ды. (29)Увидя мои упраж­не­ния в гео­гра­фии, ба­тюш­ка дер­нул меня за ухо, потом под­бе­жал к Бопре, раз­бу­дил его очень не­осто­рож­но и стал осы­пать уко­риз­на­ми. (30)Бопре в смя­те­нии хотел было при­встать и не мог: не­счаст­ный фран­цуз был мерт­во пьян. (31)Семь бед, один ответ. (32)Ба­тюш­ка за ворот при­под­нял его с кро­ва­ти, вы­тол­кал из две­рей и в тот же день про­гнал его со двора, к не­опи­сан­ной ра­до­сти Са­ве­льи­ча. (33)Тем и кон­чи­лось мое вос­пи­та­ние.

(34)Я жил не­до­рос­лем, гоняя го­лу­бей и играя в че­хар­ду с дво­ро­вы­ми маль­чиш­ка­ми. (35)Между тем ми­ну­ло мне шест­на­дцать лет. (36)Тут судь­ба моя пе­ре­ме­ни­лась.

А. Пуш­кин «Ка­пи­тан­ская дочка», 1836 г.

(1)В то время вос­пи­ты­ва­лись мы не по-но­неш­не­му. (2)С пя­ти­лет­не­го воз­рас­та отдан я был на руки стре­мян­но­му Са­ве­льи­чу, за трез­вое по­ве­де­ние по­жа­ло­ван­но­му мне в дядь­ки. (3)Под его над­зо­ром на две­на­дца­том году вы­учил­ся я рус­ской гра­мо­те и мог здра­во су­дить о свой­ствах бор­зо­го ко­бе­ля. (4)В это время ба­тюш­ка нанял для меня фран­цу­за, мосье Бопре, ко­то­ро­го вы­пи­са­ли из Моск­вы с го­до­вым за­па­сом вина и про­ван­ско­го масла. (5)При­езд его силь­но не по­нра­вил­ся Са­ве­льи­чу. (6)«Слава богу, – вор­чал он про себя, – ка­жет­ся, дитя умыт, причёсан, на­корм­лен. (7)Куда как нужно тра­тить лиш­ние день­ги и на­ни­мать мусью, как будто и своих людей не стало!»

(8)Бопре в оте­че­стве своем был па­рик­ма­хе­ром, потом в Прус­сии сол­да­том, потом при­е­хал в Рос­сию pour etre outchitel, не очень по­ни­мая зна­че­ния этого слова. (9)Он был доб­рый малый, но вет­рен и бес­пу­тен до край­но­сти. (10)Глав­ною его сла­бо­стию была страсть к пре­крас­но­му полу; не­ред­ко за свои сла­бо­сти по­лу­чал он толч­ки, от ко­то­рых охал по целым сут­кам. (11)К тому же не был он (по его вы­ра­же­нию) и вра­гом бу­тыл­ки, то есть (го­во­ря по-рус­ски) любил хлеб­нуть лиш­нее. (12)Но как вино у нас по­да­ва­лось толь­ко за обе­дом, и то по рю­моч­ке, причём учи­те­ля обык­но­вен­но и об­но­си­ли, то мой Бопре очень скоро при­вык к рус­ской на­стой­ке и даже стал пред­по­чи­тать ее винам сво­е­го оте­че­ства, как не в при­мер более по­лез­ную для же­луд­ка. (13)Мы тот­час по­ла­ди­ли, и, хотя по кон­трак­ту обя­зан он был учить меня по-фран­цуз­ски, по-не­мец­ки и всем на­у­кам, но он пред­по­чел на­ско­ро вы­учить­ся от меня кое-как бол­тать по-рус­ски, и потом каж­дый из нас за­ни­мал­ся уже своим делом. (14)Мы жили душа в душу. (15)Дру­го­го мен­то­ра я и не желал. (16)Но вско­ре судь­ба нас раз­лу­чи­ла, и вот по ка­ко­му слу­чаю.

(17)Прач­ка Па­лаш­ка, тол­стая и рябая девка, и кри­вая ко­ров­ни­ца Акуль­ка как-то со­гла­си­лись в одно время ки­нуть­ся ма­туш­ке в ноги, ви­нясь в пре­ступ­ной сла­бо­сти и с пла­чем жа­лу­ясь на мусье, обо­льстив­ше­го их не­опыт­ность. (18)Ма­туш­ка шу­тить этим не лю­би­ла и по­жа­ло­ва­лась ба­тюш­ке. (19)У него рас­пра­ва была ко­рот­ка. (20)Он тот­час по­тре­бо­вал ка­на­лью фран­цу­за. (21)До­ло­жи­ли, что месье давал мне свой урок. (22)Ба­тюш­ка пошел в мою ком­на­ту. (23)В это время Бопре спал на кро­ва­ти сном не­вин­но­сти. (24)Я был занят делом. (25)На­доб­но знать, что для меня вы­пи­са­на была из Моск­вы гео­гра­фи­че­ская карта. (26)Она ви­се­ла на стене безо вся­ко­го упо­треб­ле­ния и давно со­блаз­ня­ла меня ши­ро­тою и доб­ро­тою бу­ма­ги. (27)Я ре­шил­ся сде­лать из нее змей и, поль­зу­ясь сном Бопре, при­нял­ся за ра­бо­ту. (28)Ба­тюш­ка вошёл в то самое время, как я при­ла­жи­вал мо­чаль­ный хвост к Мысу Доб­рой На­деж­ды. (29)Увидя мои упраж­не­ния в гео­гра­фии, ба­тюш­ка дер­нул меня за ухо, потом под­бе­жал к Бопре, раз­бу­дил его очень не­осто­рож­но и стал осы­пать уко­риз­на­ми. (30)Бопре в смя­те­нии хотел было при­встать и не мог: не­счаст­ный фран­цуз был мерт­во пьян. (31)Семь бед, один ответ. (32)Ба­тюш­ка за ворот при­под­нял его с кро­ва­ти, вы­тол­кал из две­рей и в тот же день про­гнал его со двора, к не­опи­сан­ной ра­до­сти Са­ве­льи­ча. (33)Тем и кон­чи­лось мое вос­пи­та­ние.

(34)Я жил не­до­рос­лем, гоняя го­лу­бей и играя в че­хар­ду с дво­ро­вы­ми маль­чиш­ка­ми. (35)Между тем ми­ну­ло мне шест­на­дцать лет. (36)Тут судь­ба моя пе­ре­ме­ни­лась.

А. Пуш­кин «Ка­пи­тан­ская дочка», 1836 г.

(1)Я ехал на пе­ре­клад­ных из Ти­фли­са. (2)Вся по­кла­жа моей те­леж­ки со­сто­я­ла из од­но­го не­боль­шо­го че­мо­да­на, ко­то­рый до по­ло­ви­ны был набит пу­те­вы­ми за­мет­ка­ми о Гру­зии. (3)Боль­шая часть из них, к сча­стию для вас, по­те­ря­на, а че­мо­дан, с осталь­ны­ми ве­ща­ми, к сча­стию для меня, остал­ся цел.

(4)Уж солн­це на­чи­на­ло пря­тать­ся за сне­го­вой хре­бет, когда я въе­хал в Кой­ша­ур­скую до­ли­ну. (5)Осе­тин-из­воз­чик не­уто­ми­мо

по­го­нял ло­ша­дей, чтоб успеть до ночи взо­брать­ся на Кой­ша­ур­кую гору, и во всё горло рас­пе­вал песни. (6)Слав­ное место эта до­ли­на! (7)Со всех сто­рон горы не­при­ступ­ные, крас­но­ва­тые скалы, об­ве­шан­ные зелёным плю­щом и увен­чан­ные ку­па­ми чинар, жёлтые об­ры­вы, ис­чер­чен­ные про­мо­и­на­ми, а там вы­со­ко­вы­со­ко зо­ло­тая ба­хро­ма сне­гов, а внизу Араг­ва, об­няв­шись с дру­гой безы­мен­ной реч­кой, шумно

вы­ры­ва­ю­щей­ся из чёрного, пол­но­го мглою уще­лья, тя­нет­ся се­реб­ря­ной нитью и свер­ка­ет, как змея, своею че­шу­ею.

(8)Подъ­е­хав к по­дош­ве Кой­ша­ур­ской горы, мы оста­но­ви­лись возле ду­ха­на. (9)Тут тол­пи­лись шумно де­сят­ка два гру­зин и гор­цев; по­бли­зо­сти ка­ра­ван вер­блю­дов рас­по­ло­жил­ся для ноч­ле­га. (10)Я дол­жен был на­нять быков, чтоб вта­щить мою те­леж­ку на эту про­кля­тую гору, по­то­му что уже была осень и го­ло­ле­ди­ца, а эта гора имеет около двух вёрст длины. (11)Не­че­го де­лать, я нанял ше­сте­ро быков и не­сколь­ких осе­тин. (12)Один из них взва­лил себе на плечи мой че­мо­дан, дру­гие стали по­мо­гать быкам почти одним кри­ком. (13)За моею те­леж­кою четвёрка быков та­щи­ла дру­гую, как ни в чём не бы­ва­ло, не­смот­ря на то что была почти до­вер­ху на­кла­де­на. (14)Это об­сто­я­тель­ство меня уди­ви­ло. (15)За нею шел её хо­зя­ин, по­ку­ри­вая из ма­лень­кой ка­бар­дин­ской тру­боч­ки, об­де­лан­ной в се­реб­ро. (16)На нём был офи­цер­ский сюр­тук без эпо­лет и чер­кес­ская мох­на­тая шапка. (17)Он ка­зал­ся лет пя­ти­де­ся­ти; смуг­лый цвет лица его по­ка­зы­вал, что оно давно зна­ко­мо с за­кав­каз­ским солн­цем, и преж­де­вре­мен­но по­се­дев­шие усы не со­от­вет­ство­ва­ли его твёрдой по­ход­ке и бодро­му виду. (18)Я подошёл к нему и по­кло­нил­ся; он молча от­ве­чал мне на по­клон и пу­стил огром­ный клуб дыма.

М. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни», 1838 г.

(1)Я ехал на пе­ре­клад­ных из Ти­фли­са. (2)Вся по­кла­жа моей те­леж­ки со­сто­я­ла из од­но­го не­боль­шо­го че­мо­да­на, ко­то­рый до по­ло­ви­ны был набит пу­те­вы­ми за­мет­ка­ми о Гру­зии. (3)Боль­шая часть из них, к сча­стию для вас, по­те­ря­на, а че­мо­дан, с осталь­ны­ми ве­ща­ми, к сча­стию для меня, остал­ся цел.

(4)Уж солн­це на­чи­на­ло пря­тать­ся за сне­го­вой хре­бет, когда я въе­хал в Кой­ша­ур­скую до­ли­ну. (5)Осе­тин-из­воз­чик не­уто­ми­мо

по­го­нял ло­ша­дей, чтоб успеть до ночи взо­брать­ся на Кой­ша­ур­кую гору, и во всё горло рас­пе­вал песни. (6)Слав­ное место эта до­ли­на! (7)Со всех сто­рон горы не­при­ступ­ные, крас­но­ва­тые скалы, об­ве­шан­ные зелёным плю­щом и увен­чан­ные ку­па­ми чинар, жёлтые об­ры­вы, ис­чер­чен­ные про­мо­и­на­ми, а там вы­со­ко­вы­со­ко зо­ло­тая ба­хро­ма сне­гов, а внизу Араг­ва, об­няв­шись с дру­гой безы­мен­ной реч­кой, шумно

вы­ры­ва­ю­щей­ся из чёрного, пол­но­го мглою уще­лья, тя­нет­ся се­реб­ря­ной нитью и свер­ка­ет, как змея, своею че­шу­ею.

(8)Подъ­е­хав к по­дош­ве Кой­ша­ур­ской горы, мы оста­но­ви­лись возле ду­ха­на. (9)Тут тол­пи­лись шумно де­сят­ка два гру­зин и гор­цев; по­бли­зо­сти ка­ра­ван вер­блю­дов рас­по­ло­жил­ся для ноч­ле­га. (10)Я дол­жен был на­нять быков, чтоб вта­щить мою те­леж­ку на эту про­кля­тую гору, по­то­му что уже была осень и го­ло­ле­ди­ца, а эта гора имеет около двух вёрст длины. (11)Не­че­го де­лать, я нанял ше­сте­ро быков и не­сколь­ких осе­тин. (12)Один из них взва­лил себе на плечи мой че­мо­дан, дру­гие стали по­мо­гать быкам почти одним кри­ком. (13)За моею те­леж­кою четвёрка быков та­щи­ла дру­гую, как ни в чём не бы­ва­ло, не­смот­ря на то что была почти до­вер­ху на­кла­де­на. (14)Это об­сто­я­тель­ство меня уди­ви­ло. (15)За нею шел её хо­зя­ин, по­ку­ри­вая из ма­лень­кой ка­бар­дин­ской тру­боч­ки, об­де­лан­ной в се­реб­ро. (16)На нём был офи­цер­ский сюр­тук без эпо­лет и чер­кес­ская мох­на­тая шапка. (17)Он ка­зал­ся лет пя­ти­де­ся­ти; смуг­лый цвет лица его по­ка­зы­вал, что оно давно зна­ко­мо с за­кав­каз­ским солн­цем, и преж­де­вре­мен­но по­се­дев­шие усы не со­от­вет­ство­ва­ли его твёрдой по­ход­ке и бодро­му виду. (18)Я подошёл к нему и по­кло­нил­ся; он молча от­ве­чал мне на по­клон и пу­стил огром­ный клуб дыма.

М. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни», 1838 г.

(1)Я ехал на пе­ре­клад­ных из Ти­фли­са. (2)Вся по­кла­жа моей те­леж­ки со­сто­я­ла из од­но­го не­боль­шо­го че­мо­да­на, ко­то­рый до по­ло­ви­ны был набит пу­те­вы­ми за­мет­ка­ми о Гру­зии. (3)Боль­шая часть из них, к сча­стию для вас, по­те­ря­на, а че­мо­дан, с осталь­ны­ми ве­ща­ми, к сча­стию для меня, остал­ся цел.

(4)Уж солн­це на­чи­на­ло пря­тать­ся за сне­го­вой хре­бет, когда я въе­хал в Кой­ша­ур­скую до­ли­ну. (5)Осе­тин-из­воз­чик не­уто­ми­мо

по­го­нял ло­ша­дей, чтоб успеть до ночи взо­брать­ся на Кой­ша­ур­кую гору, и во всё горло рас­пе­вал песни. (6)Слав­ное место эта до­ли­на! (7)Со всех сто­рон горы не­при­ступ­ные, крас­но­ва­тые скалы, об­ве­шан­ные зелёным плю­щом и увен­чан­ные ку­па­ми чинар, жёлтые об­ры­вы, ис­чер­чен­ные про­мо­и­на­ми, а там вы­со­ко­вы­со­ко зо­ло­тая ба­хро­ма сне­гов, а внизу Араг­ва, об­няв­шись с дру­гой безы­мен­ной реч­кой, шумно

вы­ры­ва­ю­щей­ся из чёрного, пол­но­го мглою уще­лья, тя­нет­ся се­реб­ря­ной нитью и свер­ка­ет, как змея, своею че­шу­ею.

(8)Подъ­е­хав к по­дош­ве Кой­ша­ур­ской горы, мы оста­но­ви­лись возле ду­ха­на. (9)Тут тол­пи­лись шумно де­сят­ка два гру­зин и гор­цев; по­бли­зо­сти ка­ра­ван вер­блю­дов рас­по­ло­жил­ся для ноч­ле­га. (10)Я дол­жен был на­нять быков, чтоб вта­щить мою те­леж­ку на эту про­кля­тую гору, по­то­му что уже была осень и го­ло­ле­ди­ца, а эта гора имеет около двух вёрст длины. (11)Не­че­го де­лать, я нанял ше­сте­ро быков и не­сколь­ких осе­тин. (12)Один из них взва­лил себе на плечи мой че­мо­дан, дру­гие стали по­мо­гать быкам почти одним кри­ком. (13)За моею те­леж­кою четвёрка быков та­щи­ла дру­гую, как ни в чём не бы­ва­ло, не­смот­ря на то что была почти до­вер­ху на­кла­де­на. (14)Это об­сто­я­тель­ство меня уди­ви­ло. (15)За нею шел её хо­зя­ин, по­ку­ри­вая из ма­лень­кой ка­бар­дин­ской тру­боч­ки, об­де­лан­ной в се­реб­ро. (16)На нём был офи­цер­ский сюр­тук без эпо­лет и чер­кес­ская мох­на­тая шапка. (17)Он ка­зал­ся лет пя­ти­де­ся­ти; смуг­лый цвет лица его по­ка­зы­вал, что оно давно зна­ко­мо с за­кав­каз­ским солн­цем, и преж­де­вре­мен­но по­се­дев­шие усы не со­от­вет­ство­ва­ли его твёрдой по­ход­ке и бодро­му виду. (18)Я подошёл к нему и по­кло­нил­ся; он молча от­ве­чал мне на по­клон и пу­стил огром­ный клуб дыма.

М. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни», 1838 г.

(1)Я ехал на пе­ре­клад­ных из Ти­фли­са. (2)Вся по­кла­жа моей те­леж­ки со­сто­я­ла из од­но­го не­боль­шо­го че­мо­да­на, ко­то­рый до по­ло­ви­ны был набит пу­те­вы­ми за­мет­ка­ми о Гру­зии. (3)Боль­шая часть из них, к сча­стию для вас, по­те­ря­на, а че­мо­дан, с осталь­ны­ми ве­ща­ми, к сча­стию для меня, остал­ся цел.

(4)Уж солн­це на­чи­на­ло пря­тать­ся за сне­го­вой хре­бет, когда я въе­хал в Кой­ша­ур­скую до­ли­ну. (5)Осе­тин-из­воз­чик не­уто­ми­мо

по­го­нял ло­ша­дей, чтоб успеть до ночи взо­брать­ся на Кой­ша­ур­кую гору, и во всё горло рас­пе­вал песни. (6)Слав­ное место эта до­ли­на! (7)Со всех сто­рон горы не­при­ступ­ные, крас­но­ва­тые скалы, об­ве­шан­ные зелёным плю­щом и увен­чан­ные ку­па­ми чинар, жёлтые об­ры­вы, ис­чер­чен­ные про­мо­и­на­ми, а там вы­со­ко­вы­со­ко зо­ло­тая ба­хро­ма сне­гов, а внизу Араг­ва, об­няв­шись с дру­гой безы­мен­ной реч­кой, шумно

вы­ры­ва­ю­щей­ся из чёрного, пол­но­го мглою уще­лья, тя­нет­ся се­реб­ря­ной нитью и свер­ка­ет, как змея, своею че­шу­ею.

(8)Подъ­е­хав к по­дош­ве Кой­ша­ур­ской горы, мы оста­но­ви­лись возле ду­ха­на. (9)Тут тол­пи­лись шумно де­сят­ка два гру­зин и гор­цев; по­бли­зо­сти ка­ра­ван вер­блю­дов рас­по­ло­жил­ся для ноч­ле­га. (10)Я дол­жен был на­нять быков, чтоб вта­щить мою те­леж­ку на эту про­кля­тую гору, по­то­му что уже была осень и го­ло­ле­ди­ца, а эта гора имеет около двух вёрст длины. (11)Не­че­го де­лать, я нанял ше­сте­ро быков и не­сколь­ких осе­тин. (12)Один из них взва­лил себе на плечи мой че­мо­дан, дру­гие стали по­мо­гать быкам почти одним кри­ком. (13)За моею те­леж­кою четвёрка быков та­щи­ла дру­гую, как ни в чём не бы­ва­ло, не­смот­ря на то что была почти до­вер­ху на­кла­де­на. (14)Это об­сто­я­тель­ство меня уди­ви­ло. (15)За нею шел её хо­зя­ин, по­ку­ри­вая из ма­лень­кой ка­бар­дин­ской тру­боч­ки, об­де­лан­ной в се­реб­ро. (16)На нём был офи­цер­ский сюр­тук без эпо­лет и чер­кес­ская мох­на­тая шапка. (17)Он ка­зал­ся лет пя­ти­де­ся­ти; смуг­лый цвет лица его по­ка­зы­вал, что оно давно зна­ко­мо с за­кав­каз­ским солн­цем, и преж­де­вре­мен­но по­се­дев­шие усы не со­от­вет­ство­ва­ли его твёрдой по­ход­ке и бодро­му виду. (18)Я подошёл к нему и по­кло­нил­ся; он молча от­ве­чал мне на по­клон и пу­стил огром­ный клуб дыма.

М. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни», 1838 г.

(1)Я ехал на пе­ре­клад­ных из Ти­фли­са. (2)Вся по­кла­жа моей те­леж­ки со­сто­я­ла из од­но­го не­боль­шо­го че­мо­да­на, ко­то­рый до по­ло­ви­ны был набит пу­те­вы­ми за­мет­ка­ми о Гру­зии. (3)Боль­шая часть из них, к сча­стию для вас, по­те­ря­на, а че­мо­дан, с осталь­ны­ми ве­ща­ми, к сча­стию для меня, остал­ся цел.

(4)Уж солн­це на­чи­на­ло пря­тать­ся за сне­го­вой хре­бет, когда я въе­хал в Кой­ша­ур­скую до­ли­ну. (5)Осе­тин-из­воз­чик не­уто­ми­мо

по­го­нял ло­ша­дей, чтоб успеть до ночи взо­брать­ся на Кой­ша­ур­кую гору, и во всё горло рас­пе­вал песни. (6)Слав­ное место эта до­ли­на! (7)Со всех сто­рон горы не­при­ступ­ные, крас­но­ва­тые скалы, об­ве­шан­ные зелёным плю­щом и увен­чан­ные ку­па­ми чинар, жёлтые об­ры­вы, ис­чер­чен­ные про­мо­и­на­ми, а там вы­со­ко­вы­со­ко зо­ло­тая ба­хро­ма сне­гов, а внизу Араг­ва, об­няв­шись с дру­гой безы­мен­ной реч­кой, шумно

вы­ры­ва­ю­щей­ся из чёрного, пол­но­го мглою уще­лья, тя­нет­ся се­реб­ря­ной нитью и свер­ка­ет, как змея, своею че­шу­ею.

(8)Подъ­е­хав к по­дош­ве Кой­ша­ур­ской горы, мы оста­но­ви­лись возле ду­ха­на. (9)Тут тол­пи­лись шумно де­сят­ка два гру­зин и гор­цев; по­бли­зо­сти ка­ра­ван вер­блю­дов рас­по­ло­жил­ся для ноч­ле­га. (10)Я дол­жен был на­нять быков, чтоб вта­щить мою те­леж­ку на эту про­кля­тую гору, по­то­му что уже была осень и го­ло­ле­ди­ца, а эта гора имеет около двух вёрст длины. (11)Не­че­го де­лать, я нанял ше­сте­ро быков и не­сколь­ких осе­тин. (12)Один из них взва­лил себе на плечи мой че­мо­дан, дру­гие стали по­мо­гать быкам почти одним кри­ком. (13)За моею те­леж­кою четвёрка быков та­щи­ла дру­гую, как ни в чём не бы­ва­ло, не­смот­ря на то что была почти до­вер­ху на­кла­де­на. (14)Это об­сто­я­тель­ство меня уди­ви­ло. (15)За нею шел её хо­зя­ин, по­ку­ри­вая из ма­лень­кой ка­бар­дин­ской тру­боч­ки, об­де­лан­ной в се­реб­ро. (16)На нём был офи­цер­ский сюр­тук без эпо­лет и чер­кес­ская мох­на­тая шапка. (17)Он ка­зал­ся лет пя­ти­де­ся­ти; смуг­лый цвет лица его по­ка­зы­вал, что оно давно зна­ко­мо с за­кав­каз­ским солн­цем, и преж­де­вре­мен­но по­се­дев­шие усы не со­от­вет­ство­ва­ли его твёрдой по­ход­ке и бодро­му виду. (18)Я подошёл к нему и по­кло­нил­ся; он молча от­ве­чал мне на по­клон и пу­стил огром­ный клуб дыма.

М. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни», 1838 г.

(1)Я ехал на пе­ре­клад­ных из Ти­фли­са. (2)Вся по­кла­жа моей те­леж­ки со­сто­я­ла из од­но­го не­боль­шо­го че­мо­да­на, ко­то­рый до по­ло­ви­ны был набит пу­те­вы­ми за­мет­ка­ми о Гру­зии. (3)Боль­шая часть из них, к сча­стию для вас, по­те­ря­на, а че­мо­дан, с осталь­ны­ми ве­ща­ми, к сча­стию для меня, остал­ся цел.

(4)Уж солн­це на­чи­на­ло пря­тать­ся за сне­го­вой хре­бет, когда я въе­хал в Кой­ша­ур­скую до­ли­ну. (5)Осе­тин-из­воз­чик не­уто­ми­мо

по­го­нял ло­ша­дей, чтоб успеть до ночи взо­брать­ся на Кой­ша­ур­кую гору, и во всё горло рас­пе­вал песни. (6)Слав­ное место эта до­ли­на! (7)Со всех сто­рон горы не­при­ступ­ные, крас­но­ва­тые скалы, об­ве­шан­ные зелёным плю­щом и увен­чан­ные ку­па­ми чинар, жёлтые об­ры­вы, ис­чер­чен­ные про­мо­и­на­ми, а там вы­со­ко­вы­со­ко зо­ло­тая ба­хро­ма сне­гов, а внизу Араг­ва, об­няв­шись с дру­гой безы­мен­ной реч­кой, шумно

вы­ры­ва­ю­щей­ся из чёрного, пол­но­го мглою уще­лья, тя­нет­ся се­реб­ря­ной нитью и свер­ка­ет, как змея, своею че­шу­ею.

(8)Подъ­е­хав к по­дош­ве Кой­ша­ур­ской горы, мы оста­но­ви­лись возле ду­ха­на. (9)Тут тол­пи­лись шумно де­сят­ка два гру­зин и гор­цев; по­бли­зо­сти ка­ра­ван вер­блю­дов рас­по­ло­жил­ся для ноч­ле­га. (10)Я дол­жен был на­нять быков, чтоб вта­щить мою те­леж­ку на эту про­кля­тую гору, по­то­му что уже была осень и го­ло­ле­ди­ца, а эта гора имеет около двух вёрст длины. (11)Не­че­го де­лать, я нанял ше­сте­ро быков и не­сколь­ких осе­тин. (12)Один из них взва­лил себе на плечи мой че­мо­дан, дру­гие стали по­мо­гать быкам почти одним кри­ком. (13)За моею те­леж­кою четвёрка быков та­щи­ла дру­гую, как ни в чём не бы­ва­ло, не­смот­ря на то что была почти до­вер­ху на­кла­де­на. (14)Это об­сто­я­тель­ство меня уди­ви­ло. (15)За нею шел её хо­зя­ин, по­ку­ри­вая из ма­лень­кой ка­бар­дин­ской тру­боч­ки, об­де­лан­ной в се­реб­ро. (16)На нём был офи­цер­ский сюр­тук без эпо­лет и чер­кес­ская мох­на­тая шапка. (17)Он ка­зал­ся лет пя­ти­де­ся­ти; смуг­лый цвет лица его по­ка­зы­вал, что оно давно зна­ко­мо с за­кав­каз­ским солн­цем, и преж­де­вре­мен­но по­се­дев­шие усы не со­от­вет­ство­ва­ли его твёрдой по­ход­ке и бодро­му виду. (18)Я подошёл к нему и по­кло­нил­ся; он молча от­ве­чал мне на по­клон и пу­стил огром­ный клуб дыма.

М. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни», 1838 г.

(1)Я ехал на пе­ре­клад­ных из Ти­фли­са. (2)Вся по­кла­жа моей те­леж­ки со­сто­я­ла из од­но­го не­боль­шо­го че­мо­да­на, ко­то­рый до по­ло­ви­ны был набит пу­те­вы­ми за­мет­ка­ми о Гру­зии. (3)Боль­шая часть из них, к сча­стию для вас, по­те­ря­на, а че­мо­дан, с осталь­ны­ми ве­ща­ми, к сча­стию для меня, остал­ся цел.

(4)Уж солн­це на­чи­на­ло пря­тать­ся за сне­го­вой хре­бет, когда я въе­хал в Кой­ша­ур­скую до­ли­ну. (5)Осе­тин-из­воз­чик не­уто­ми­мо

по­го­нял ло­ша­дей, чтоб успеть до ночи взо­брать­ся на Кой­ша­ур­кую гору, и во всё горло рас­пе­вал песни. (6)Слав­ное место эта до­ли­на! (7)Со всех сто­рон горы не­при­ступ­ные, крас­но­ва­тые скалы, об­ве­шан­ные зелёным плю­щом и увен­чан­ные ку­па­ми чинар, жёлтые об­ры­вы, ис­чер­чен­ные про­мо­и­на­ми, а там вы­со­ко­вы­со­ко зо­ло­тая ба­хро­ма сне­гов, а внизу Араг­ва, об­няв­шись с дру­гой безы­мен­ной реч­кой, шумно

вы­ры­ва­ю­щей­ся из чёрного, пол­но­го мглою уще­лья, тя­нет­ся се­реб­ря­ной нитью и свер­ка­ет, как змея, своею че­шу­ею.

(8)Подъ­е­хав к по­дош­ве Кой­ша­ур­ской горы, мы оста­но­ви­лись возле ду­ха­на. (9)Тут тол­пи­лись шумно де­сят­ка два гру­зин и гор­цев; по­бли­зо­сти ка­ра­ван вер­блю­дов рас­по­ло­жил­ся для ноч­ле­га. (10)Я дол­жен был на­нять быков, чтоб вта­щить мою те­леж­ку на эту про­кля­тую гору, по­то­му что уже была осень и го­ло­ле­ди­ца, а эта гора имеет около двух вёрст длины. (11)Не­че­го де­лать, я нанял ше­сте­ро быков и не­сколь­ких осе­тин. (12)Один из них взва­лил себе на плечи мой че­мо­дан, дру­гие стали по­мо­гать быкам почти одним кри­ком. (13)За моею те­леж­кою четвёрка быков та­щи­ла дру­гую, как ни в чём не бы­ва­ло, не­смот­ря на то что была почти до­вер­ху на­кла­де­на. (14)Это об­сто­я­тель­ство меня уди­ви­ло. (15)За нею шел её хо­зя­ин, по­ку­ри­вая из ма­лень­кой ка­бар­дин­ской тру­боч­ки, об­де­лан­ной в се­реб­ро. (16)На нём был офи­цер­ский сюр­тук без эпо­лет и чер­кес­ская мох­на­тая шапка. (17)Он ка­зал­ся лет пя­ти­де­ся­ти; смуг­лый цвет лица его по­ка­зы­вал, что оно давно зна­ко­мо с за­кав­каз­ским солн­цем, и преж­де­вре­мен­но по­се­дев­шие усы не со­от­вет­ство­ва­ли его твёрдой по­ход­ке и бодро­му виду. (18)Я подошёл к нему и по­кло­нил­ся; он молча от­ве­чал мне на по­клон и пу­стил огром­ный клуб дыма.

М. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни», 1838 г.

(1)Я ехал на пе­ре­клад­ных из Ти­фли­са. (2)Вся по­кла­жа моей те­леж­ки со­сто­я­ла из од­но­го не­боль­шо­го че­мо­да­на, ко­то­рый до по­ло­ви­ны был набит пу­те­вы­ми за­мет­ка­ми о Гру­зии. (3)Боль­шая часть из них, к сча­стию для вас, по­те­ря­на, а че­мо­дан, с осталь­ны­ми ве­ща­ми, к сча­стию для меня, остал­ся цел.

(4)Уж солн­це на­чи­на­ло пря­тать­ся за сне­го­вой хре­бет, когда я въе­хал в Кой­ша­ур­скую до­ли­ну. (5)Осе­тин-из­воз­чик не­уто­ми­мо

по­го­нял ло­ша­дей, чтоб успеть до ночи взо­брать­ся на Кой­ша­ур­кую гору, и во всё горло рас­пе­вал песни. (6)Слав­ное место эта до­ли­на! (7)Со всех сто­рон горы не­при­ступ­ные, крас­но­ва­тые скалы, об­ве­шан­ные зелёным плю­щом и увен­чан­ные ку­па­ми чинар, жёлтые об­ры­вы, ис­чер­чен­ные про­мо­и­на­ми, а там вы­со­ко­вы­со­ко зо­ло­тая ба­хро­ма сне­гов, а внизу Араг­ва, об­няв­шись с дру­гой безы­мен­ной реч­кой, шумно

вы­ры­ва­ю­щей­ся из чёрного, пол­но­го мглою уще­лья, тя­нет­ся се­реб­ря­ной нитью и свер­ка­ет, как змея, своею че­шу­ею.

(8)Подъ­е­хав к по­дош­ве Кой­ша­ур­ской горы, мы оста­но­ви­лись возле ду­ха­на. (9)Тут тол­пи­лись шумно де­сят­ка два гру­зин и гор­цев; по­бли­зо­сти ка­ра­ван вер­блю­дов рас­по­ло­жил­ся для ноч­ле­га. (10)Я дол­жен был на­нять быков, чтоб вта­щить мою те­леж­ку на эту про­кля­тую гору, по­то­му что уже была осень и го­ло­ле­ди­ца, а эта гора имеет около двух вёрст длины. (11)Не­че­го де­лать, я нанял ше­сте­ро быков и не­сколь­ких осе­тин. (12)Один из них взва­лил себе на плечи мой че­мо­дан, дру­гие стали по­мо­гать быкам почти одним кри­ком. (13)За моею те­леж­кою четвёрка быков та­щи­ла дру­гую, как ни в чём не бы­ва­ло, не­смот­ря на то что была почти до­вер­ху на­кла­де­на. (14)Это об­сто­я­тель­ство меня уди­ви­ло. (15)За нею шел её хо­зя­ин, по­ку­ри­вая из ма­лень­кой ка­бар­дин­ской тру­боч­ки, об­де­лан­ной в се­реб­ро. (16)На нём был офи­цер­ский сюр­тук без эпо­лет и чер­кес­ская мох­на­тая шапка. (17)Он ка­зал­ся лет пя­ти­де­ся­ти; смуг­лый цвет лица его по­ка­зы­вал, что оно давно зна­ко­мо с за­кав­каз­ским солн­цем, и преж­де­вре­мен­но по­се­дев­шие усы не со­от­вет­ство­ва­ли его твёрдой по­ход­ке и бодро­му виду. (18)Я подошёл к нему и по­кло­нил­ся; он молча от­ве­чал мне на по­клон и пу­стил огром­ный клуб дыма.

М. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни», 1838 г.

(1)Я ехал на пе­ре­клад­ных из Ти­фли­са. (2)Вся по­кла­жа моей те­леж­ки со­сто­я­ла из од­но­го не­боль­шо­го че­мо­да­на, ко­то­рый до по­ло­ви­ны был набит пу­те­вы­ми за­мет­ка­ми о Гру­зии. (3)Боль­шая часть из них, к сча­стию для вас, по­те­ря­на, а че­мо­дан, с осталь­ны­ми ве­ща­ми, к сча­стию для меня, остал­ся цел.

(4)Уж солн­це на­чи­на­ло пря­тать­ся за сне­го­вой хре­бет, когда я въе­хал в Кой­ша­ур­скую до­ли­ну. (5)Осе­тин-из­воз­чик не­уто­ми­мо

по­го­нял ло­ша­дей, чтоб успеть до ночи взо­брать­ся на Кой­ша­ур­кую гору, и во всё горло рас­пе­вал песни. (6)Слав­ное место эта до­ли­на! (7)Со всех сто­рон горы не­при­ступ­ные, крас­но­ва­тые скалы, об­ве­шан­ные зелёным плю­щом и увен­чан­ные ку­па­ми чинар, жёлтые об­ры­вы, ис­чер­чен­ные про­мо­и­на­ми, а там вы­со­ко­вы­со­ко зо­ло­тая ба­хро­ма сне­гов, а внизу Араг­ва, об­няв­шись с дру­гой безы­мен­ной реч­кой, шумно

вы­ры­ва­ю­щей­ся из чёрного, пол­но­го мглою уще­лья, тя­нет­ся се­реб­ря­ной нитью и свер­ка­ет, как змея, своею че­шу­ею.

(8)Подъ­е­хав к по­дош­ве Кой­ша­ур­ской горы, мы оста­но­ви­лись возле ду­ха­на. (9)Тут тол­пи­лись шумно де­сят­ка два гру­зин и гор­цев; по­бли­зо­сти ка­ра­ван вер­блю­дов рас­по­ло­жил­ся для ноч­ле­га. (10)Я дол­жен был на­нять быков, чтоб вта­щить мою те­леж­ку на эту про­кля­тую гору, по­то­му что уже была осень и го­ло­ле­ди­ца, а эта гора имеет около двух вёрст длины. (11)Не­че­го де­лать, я нанял ше­сте­ро быков и не­сколь­ких осе­тин. (12)Один из них взва­лил себе на плечи мой че­мо­дан, дру­гие стали по­мо­гать быкам почти одним кри­ком. (13)За моею те­леж­кою четвёрка быков та­щи­ла дру­гую, как ни в чём не бы­ва­ло, не­смот­ря на то что была почти до­вер­ху на­кла­де­на. (14)Это об­сто­я­тель­ство меня уди­ви­ло. (15)За нею шел её хо­зя­ин, по­ку­ри­вая из ма­лень­кой ка­бар­дин­ской тру­боч­ки, об­де­лан­ной в се­реб­ро. (16)На нём был офи­цер­ский сюр­тук без эпо­лет и чер­кес­ская мох­на­тая шапка. (17)Он ка­зал­ся лет пя­ти­де­ся­ти; смуг­лый цвет лица его по­ка­зы­вал, что оно давно зна­ко­мо с за­кав­каз­ским солн­цем, и преж­де­вре­мен­но по­се­дев­шие усы не со­от­вет­ство­ва­ли его твёрдой по­ход­ке и бодро­му виду. (18)Я подошёл к нему и по­кло­нил­ся; он молча от­ве­чал мне на по­клон и пу­стил огром­ный клуб дыма.

М. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни», 1838 г.

(1)Я ехал на пе­ре­клад­ных из Ти­фли­са. (2)Вся по­кла­жа моей те­леж­ки со­сто­я­ла из од­но­го не­боль­шо­го че­мо­да­на, ко­то­рый до по­ло­ви­ны был набит пу­те­вы­ми за­мет­ка­ми о Гру­зии. (3)Боль­шая часть из них, к сча­стию для вас, по­те­ря­на, а че­мо­дан, с осталь­ны­ми ве­ща­ми, к сча­стию для меня, остал­ся цел.

(4)Уж солн­це на­чи­на­ло пря­тать­ся за сне­го­вой хре­бет, когда я въе­хал в Кой­ша­ур­скую до­ли­ну. (5)Осе­тин-из­воз­чик не­уто­ми­мо

по­го­нял ло­ша­дей, чтоб успеть до ночи взо­брать­ся на Кой­ша­ур­кую гору, и во всё горло рас­пе­вал песни. (6)Слав­ное место эта до­ли­на! (7)Со всех сто­рон горы не­при­ступ­ные, крас­но­ва­тые скалы, об­ве­шан­ные зелёным плю­щом и увен­чан­ные ку­па­ми чинар, жёлтые об­ры­вы, ис­чер­чен­ные про­мо­и­на­ми, а там вы­со­ко­вы­со­ко зо­ло­тая ба­хро­ма сне­гов, а внизу Араг­ва, об­няв­шись с дру­гой безы­мен­ной реч­кой, шумно

вы­ры­ва­ю­щей­ся из чёрного, пол­но­го мглою уще­лья, тя­нет­ся се­реб­ря­ной нитью и свер­ка­ет, как змея, своею че­шу­ею.

(8)Подъ­е­хав к по­дош­ве Кой­ша­ур­ской горы, мы оста­но­ви­лись возле ду­ха­на. (9)Тут тол­пи­лись шумно де­сят­ка два гру­зин и гор­цев; по­бли­зо­сти ка­ра­ван вер­блю­дов рас­по­ло­жил­ся для ноч­ле­га. (10)Я дол­жен был на­нять быков, чтоб вта­щить мою те­леж­ку на эту про­кля­тую гору, по­то­му что уже была осень и го­ло­ле­ди­ца, а эта гора имеет около двух вёрст длины. (11)Не­че­го де­лать, я нанял ше­сте­ро быков и не­сколь­ких осе­тин. (12)Один из них взва­лил себе на плечи мой че­мо­дан, дру­гие стали по­мо­гать быкам почти одним кри­ком. (13)За моею те­леж­кою четвёрка быков та­щи­ла дру­гую, как ни в чём не бы­ва­ло, не­смот­ря на то что была почти до­вер­ху на­кла­де­на. (14)Это об­сто­я­тель­ство меня уди­ви­ло. (15)За нею шел её хо­зя­ин, по­ку­ри­вая из ма­лень­кой ка­бар­дин­ской тру­боч­ки, об­де­лан­ной в се­реб­ро. (16)На нём был офи­цер­ский сюр­тук без эпо­лет и чер­кес­ская мох­на­тая шапка. (17)Он ка­зал­ся лет пя­ти­де­ся­ти; смуг­лый цвет лица его по­ка­зы­вал, что оно давно зна­ко­мо с за­кав­каз­ским солн­цем, и преж­де­вре­мен­но по­се­дев­шие усы не со­от­вет­ство­ва­ли его твёрдой по­ход­ке и бодро­му виду. (18)Я подошёл к нему и по­кло­нил­ся; он молча от­ве­чал мне на по­клон и пу­стил огром­ный клуб дыма.

М. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни», 1838 г.

(1)Я ехал на пе­ре­клад­ных из Ти­фли­са. (2)Вся по­кла­жа моей те­леж­ки со­сто­я­ла из од­но­го не­боль­шо­го че­мо­да­на, ко­то­рый до по­ло­ви­ны был набит пу­те­вы­ми за­мет­ка­ми о Гру­зии. (3)Боль­шая часть из них, к сча­стию для вас, по­те­ря­на, а че­мо­дан, с осталь­ны­ми ве­ща­ми, к сча­стию для меня, остал­ся цел.

(4)Уж солн­це на­чи­на­ло пря­тать­ся за сне­го­вой хре­бет, когда я въе­хал в Кой­ша­ур­скую до­ли­ну. (5)Осе­тин-из­воз­чик не­уто­ми­мо

по­го­нял ло­ша­дей, чтоб успеть до ночи взо­брать­ся на Кой­ша­ур­кую гору, и во всё горло рас­пе­вал песни. (6)Слав­ное место эта до­ли­на! (7)Со всех сто­рон горы не­при­ступ­ные, крас­но­ва­тые скалы, об­ве­шан­ные зелёным плю­щом и увен­чан­ные ку­па­ми чинар, жёлтые об­ры­вы, ис­чер­чен­ные про­мо­и­на­ми, а там вы­со­ко­вы­со­ко зо­ло­тая ба­хро­ма сне­гов, а внизу Араг­ва, об­няв­шись с дру­гой безы­мен­ной реч­кой, шумно

вы­ры­ва­ю­щей­ся из чёрного, пол­но­го мглою уще­лья, тя­нет­ся се­реб­ря­ной нитью и свер­ка­ет, как змея, своею че­шу­ею.

(8)Подъ­е­хав к по­дош­ве Кой­ша­ур­ской горы, мы оста­но­ви­лись возле ду­ха­на. (9)Тут тол­пи­лись шумно де­сят­ка два гру­зин и гор­цев; по­бли­зо­сти ка­ра­ван вер­блю­дов рас­по­ло­жил­ся для ноч­ле­га. (10)Я дол­жен был на­нять быков, чтоб вта­щить мою те­леж­ку на эту про­кля­тую гору, по­то­му что уже была осень и го­ло­ле­ди­ца, а эта гора имеет около двух вёрст длины. (11)Не­че­го де­лать, я нанял ше­сте­ро быков и не­сколь­ких осе­тин. (12)Один из них взва­лил себе на плечи мой че­мо­дан, дру­гие стали по­мо­гать быкам почти одним кри­ком. (13)За моею те­леж­кою четвёрка быков та­щи­ла дру­гую, как ни в чём не бы­ва­ло, не­смот­ря на то что была почти до­вер­ху на­кла­де­на. (14)Это об­сто­я­тель­ство меня уди­ви­ло. (15)За нею шел её хо­зя­ин, по­ку­ри­вая из ма­лень­кой ка­бар­дин­ской тру­боч­ки, об­де­лан­ной в се­реб­ро. (16)На нём был офи­цер­ский сюр­тук без эпо­лет и чер­кес­ская мох­на­тая шапка. (17)Он ка­зал­ся лет пя­ти­де­ся­ти; смуг­лый цвет лица его по­ка­зы­вал, что оно давно зна­ко­мо с за­кав­каз­ским солн­цем, и преж­де­вре­мен­но по­се­дев­шие усы не со­от­вет­ство­ва­ли его твёрдой по­ход­ке и бодро­му виду. (18)Я подошёл к нему и по­кло­нил­ся; он молча от­ве­чал мне на по­клон и пу­стил огром­ный клуб дыма.

М. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни», 1838 г.

(1)Я ехал на пе­ре­клад­ных из Ти­фли­са. (2)Вся по­кла­жа моей те­леж­ки со­сто­я­ла из од­но­го не­боль­шо­го че­мо­да­на, ко­то­рый до по­ло­ви­ны был набит пу­те­вы­ми за­мет­ка­ми о Гру­зии. (3)Боль­шая часть из них, к сча­стию для вас, по­те­ря­на, а че­мо­дан, с осталь­ны­ми ве­ща­ми, к сча­стию для меня, остал­ся цел.

(4)Уж солн­це на­чи­на­ло пря­тать­ся за сне­го­вой хре­бет, когда я въе­хал в Кой­ша­ур­скую до­ли­ну. (5)Осе­тин-из­воз­чик не­уто­ми­мо

по­го­нял ло­ша­дей, чтоб успеть до ночи взо­брать­ся на Кой­ша­ур­кую гору, и во всё горло рас­пе­вал песни. (6)Слав­ное место эта до­ли­на! (7)Со всех сто­рон горы не­при­ступ­ные, крас­но­ва­тые скалы, об­ве­шан­ные зелёным плю­щом и увен­чан­ные ку­па­ми чинар, жёлтые об­ры­вы, ис­чер­чен­ные про­мо­и­на­ми, а там вы­со­ко­вы­со­ко зо­ло­тая ба­хро­ма сне­гов, а внизу Араг­ва, об­няв­шись с дру­гой безы­мен­ной реч­кой, шумно

вы­ры­ва­ю­щей­ся из чёрного, пол­но­го мглою уще­лья, тя­нет­ся се­реб­ря­ной нитью и свер­ка­ет, как змея, своею че­шу­ею.

(8)Подъ­е­хав к по­дош­ве Кой­ша­ур­ской горы, мы оста­но­ви­лись возле ду­ха­на. (9)Тут тол­пи­лись шумно де­сят­ка два гру­зин и гор­цев; по­бли­зо­сти ка­ра­ван вер­блю­дов рас­по­ло­жил­ся для ноч­ле­га. (10)Я дол­жен был на­нять быков, чтоб вта­щить мою те­леж­ку на эту про­кля­тую гору, по­то­му что уже была осень и го­ло­ле­ди­ца, а эта гора имеет около двух вёрст длины. (11)Не­че­го де­лать, я нанял ше­сте­ро быков и не­сколь­ких осе­тин. (12)Один из них взва­лил себе на плечи мой че­мо­дан, дру­гие стали по­мо­гать быкам почти одним кри­ком. (13)За моею те­леж­кою четвёрка быков та­щи­ла дру­гую, как ни в чём не бы­ва­ло, не­смот­ря на то что была почти до­вер­ху на­кла­де­на. (14)Это об­сто­я­тель­ство меня уди­ви­ло. (15)За нею шел её хо­зя­ин, по­ку­ри­вая из ма­лень­кой ка­бар­дин­ской тру­боч­ки, об­де­лан­ной в се­реб­ро. (16)На нём был офи­цер­ский сюр­тук без эпо­лет и чер­кес­ская мох­на­тая шапка. (17)Он ка­зал­ся лет пя­ти­де­ся­ти; смуг­лый цвет лица его по­ка­зы­вал, что оно давно зна­ко­мо с за­кав­каз­ским солн­цем, и преж­де­вре­мен­но по­се­дев­шие усы не со­от­вет­ство­ва­ли его твёрдой по­ход­ке и бодро­му виду. (18)Я подошёл к нему и по­кло­нил­ся; он молча от­ве­чал мне на по­клон и пу­стил огром­ный клуб дыма.

М. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни», 1838 г.

(1)Я ехал на пе­ре­клад­ных из Ти­фли­са. (2)Вся по­кла­жа моей те­леж­ки со­сто­я­ла из од­но­го не­боль­шо­го че­мо­да­на, ко­то­рый до по­ло­ви­ны был набит пу­те­вы­ми за­мет­ка­ми о Гру­зии. (3)Боль­шая часть из них, к сча­стию для вас, по­те­ря­на, а че­мо­дан, с осталь­ны­ми ве­ща­ми, к сча­стию для меня, остал­ся цел.

(4)Уж солн­це на­чи­на­ло пря­тать­ся за сне­го­вой хре­бет, когда я въе­хал в Кой­ша­ур­скую до­ли­ну. (5)Осе­тин-из­воз­чик не­уто­ми­мо

по­го­нял ло­ша­дей, чтоб успеть до ночи взо­брать­ся на Кой­ша­ур­кую гору, и во всё горло рас­пе­вал песни. (6)Слав­ное место эта до­ли­на! (7)Со всех сто­рон горы не­при­ступ­ные, крас­но­ва­тые скалы, об­ве­шан­ные зелёным плю­щом и увен­чан­ные ку­па­ми чинар, жёлтые об­ры­вы, ис­чер­чен­ные про­мо­и­на­ми, а там вы­со­ко­вы­со­ко зо­ло­тая ба­хро­ма сне­гов, а внизу Араг­ва, об­няв­шись с дру­гой безы­мен­ной реч­кой, шумно

вы­ры­ва­ю­щей­ся из чёрного, пол­но­го мглою уще­лья, тя­нет­ся се­реб­ря­ной нитью и свер­ка­ет, как змея, своею че­шу­ею.

(8)Подъ­е­хав к по­дош­ве Кой­ша­ур­ской горы, мы оста­но­ви­лись возле ду­ха­на. (9)Тут тол­пи­лись шумно де­сят­ка два гру­зин и гор­цев; по­бли­зо­сти ка­ра­ван вер­блю­дов рас­по­ло­жил­ся для ноч­ле­га. (10)Я дол­жен был на­нять быков, чтоб вта­щить мою те­леж­ку на эту про­кля­тую гору, по­то­му что уже была осень и го­ло­ле­ди­ца, а эта гора имеет около двух вёрст длины. (11)Не­че­го де­лать, я нанял ше­сте­ро быков и не­сколь­ких осе­тин. (12)Один из них взва­лил себе на плечи мой че­мо­дан, дру­гие стали по­мо­гать быкам почти одним кри­ком. (13)За моею те­леж­кою четвёрка быков та­щи­ла дру­гую, как ни в чём не бы­ва­ло, не­смот­ря на то что была почти до­вер­ху на­кла­де­на. (14)Это об­сто­я­тель­ство меня уди­ви­ло. (15)За нею шел её хо­зя­ин, по­ку­ри­вая из ма­лень­кой ка­бар­дин­ской тру­боч­ки, об­де­лан­ной в се­реб­ро. (16)На нём был офи­цер­ский сюр­тук без эпо­лет и чер­кес­ская мох­на­тая шапка. (17)Он ка­зал­ся лет пя­ти­де­ся­ти; смуг­лый цвет лица его по­ка­зы­вал, что оно давно зна­ко­мо с за­кав­каз­ским солн­цем, и преж­де­вре­мен­но по­се­дев­шие усы не со­от­вет­ство­ва­ли его твёрдой по­ход­ке и бодро­му виду. (18)Я подошёл к нему и по­кло­нил­ся; он молча от­ве­чал мне на по­клон и пу­стил огром­ный клуб дыма.

М. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни», 1838 г.

(1)Я ехал на пе­ре­клад­ных из Ти­фли­са. (2)Вся по­кла­жа моей те­леж­ки со­сто­я­ла из од­но­го не­боль­шо­го че­мо­да­на, ко­то­рый до по­ло­ви­ны был набит пу­те­вы­ми за­мет­ка­ми о Гру­зии. (3)Боль­шая часть из них, к сча­стию для вас, по­те­ря­на, а че­мо­дан, с осталь­ны­ми ве­ща­ми, к сча­стию для меня, остал­ся цел.

(4)Уж солн­це на­чи­на­ло пря­тать­ся за сне­го­вой хре­бет, когда я въе­хал в Кой­ша­ур­скую до­ли­ну. (5)Осе­тин-из­воз­чик не­уто­ми­мо

по­го­нял ло­ша­дей, чтоб успеть до ночи взо­брать­ся на Кой­ша­ур­кую гору, и во всё горло рас­пе­вал песни. (6)Слав­ное место эта до­ли­на! (7)Со всех сто­рон горы не­при­ступ­ные, крас­но­ва­тые скалы, об­ве­шан­ные зелёным плю­щом и увен­чан­ные ку­па­ми чинар, жёлтые об­ры­вы, ис­чер­чен­ные про­мо­и­на­ми, а там вы­со­ко­вы­со­ко зо­ло­тая ба­хро­ма сне­гов, а внизу Араг­ва, об­няв­шись с дру­гой безы­мен­ной реч­кой, шумно

вы­ры­ва­ю­щей­ся из чёрного, пол­но­го мглою уще­лья, тя­нет­ся се­реб­ря­ной нитью и свер­ка­ет, как змея, своею че­шу­ею.

(8)Подъ­е­хав к по­дош­ве Кой­ша­ур­ской горы, мы оста­но­ви­лись возле ду­ха­на. (9)Тут тол­пи­лись шумно де­сят­ка два гру­зин и гор­цев; по­бли­зо­сти ка­ра­ван вер­блю­дов рас­по­ло­жил­ся для ноч­ле­га. (10)Я дол­жен был на­нять быков, чтоб вта­щить мою те­леж­ку на эту про­кля­тую гору, по­то­му что уже была осень и го­ло­ле­ди­ца, а эта гора имеет около двух вёрст длины. (11)Не­че­го де­лать, я нанял ше­сте­ро быков и не­сколь­ких осе­тин. (12)Один из них взва­лил себе на плечи мой че­мо­дан, дру­гие стали по­мо­гать быкам почти одним кри­ком. (13)За моею те­леж­кою четвёрка быков та­щи­ла дру­гую, как ни в чём не бы­ва­ло, не­смот­ря на то что была почти до­вер­ху на­кла­де­на. (14)Это об­сто­я­тель­ство меня уди­ви­ло. (15)За нею шел её хо­зя­ин, по­ку­ри­вая из ма­лень­кой ка­бар­дин­ской тру­боч­ки, об­де­лан­ной в се­реб­ро. (16)На нём был офи­цер­ский сюр­тук без эпо­лет и чер­кес­ская мох­на­тая шапка. (17)Он ка­зал­ся лет пя­ти­де­ся­ти; смуг­лый цвет лица его по­ка­зы­вал, что оно давно зна­ко­мо с за­кав­каз­ским солн­цем, и преж­де­вре­мен­но по­се­дев­шие усы не со­от­вет­ство­ва­ли его твёрдой по­ход­ке и бодро­му виду. (18)Я подошёл к нему и по­кло­нил­ся; он молча от­ве­чал мне на по­клон и пу­стил огром­ный клуб дыма.

М. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни», 1838 г.

(1)Я ехал на пе­ре­клад­ных из Ти­фли­са. (2)Вся по­кла­жа моей те­леж­ки со­сто­я­ла из од­но­го не­боль­шо­го че­мо­да­на, ко­то­рый до по­ло­ви­ны был набит пу­те­вы­ми за­мет­ка­ми о Гру­зии. (3)Боль­шая часть из них, к сча­стию для вас, по­те­ря­на, а че­мо­дан, с осталь­ны­ми ве­ща­ми, к сча­стию для меня, остал­ся цел.

(4)Уж солн­це на­чи­на­ло пря­тать­ся за сне­го­вой хре­бет, когда я въе­хал в Кой­ша­ур­скую до­ли­ну. (5)Осе­тин-из­воз­чик не­уто­ми­мо

по­го­нял ло­ша­дей, чтоб успеть до ночи взо­брать­ся на Кой­ша­ур­кую гору, и во всё горло рас­пе­вал песни. (6)Слав­ное место эта до­ли­на! (7)Со всех сто­рон горы не­при­ступ­ные, крас­но­ва­тые скалы, об­ве­шан­ные зелёным плю­щом и увен­чан­ные ку­па­ми чинар, жёлтые об­ры­вы, ис­чер­чен­ные про­мо­и­на­ми, а там вы­со­ко­вы­со­ко зо­ло­тая ба­хро­ма сне­гов, а внизу Араг­ва, об­няв­шись с дру­гой безы­мен­ной реч­кой, шумно

вы­ры­ва­ю­щей­ся из чёрного, пол­но­го мглою уще­лья, тя­нет­ся се­реб­ря­ной нитью и свер­ка­ет, как змея, своею че­шу­ею.

(8)Подъ­е­хав к по­дош­ве Кой­ша­ур­ской горы, мы оста­но­ви­лись возле ду­ха­на. (9)Тут тол­пи­лись шумно де­сят­ка два гру­зин и гор­цев; по­бли­зо­сти ка­ра­ван вер­блю­дов рас­по­ло­жил­ся для ноч­ле­га. (10)Я дол­жен был на­нять быков, чтоб вта­щить мою те­леж­ку на эту про­кля­тую гору, по­то­му что уже была осень и го­ло­ле­ди­ца, а эта гора имеет около двух вёрст длины. (11)Не­че­го де­лать, я нанял ше­сте­ро быков и не­сколь­ких осе­тин. (12)Один из них взва­лил себе на плечи мой че­мо­дан, дру­гие стали по­мо­гать быкам почти одним кри­ком. (13)За моею те­леж­кою четвёрка быков та­щи­ла дру­гую, как ни в чём не бы­ва­ло, не­смот­ря на то что была почти до­вер­ху на­кла­де­на. (14)Это об­сто­я­тель­ство меня уди­ви­ло. (15)За нею шел её хо­зя­ин, по­ку­ри­вая из ма­лень­кой ка­бар­дин­ской тру­боч­ки, об­де­лан­ной в се­реб­ро. (16)На нём был офи­цер­ский сюр­тук без эпо­лет и чер­кес­ская мох­на­тая шапка. (17)Он ка­зал­ся лет пя­ти­де­ся­ти; смуг­лый цвет лица его по­ка­зы­вал, что оно давно зна­ко­мо с за­кав­каз­ским солн­цем, и преж­де­вре­мен­но по­се­дев­шие усы не со­от­вет­ство­ва­ли его твёрдой по­ход­ке и бодро­му виду. (18)Я подошёл к нему и по­кло­нил­ся; он молча от­ве­чал мне на по­клон и пу­стил огром­ный клуб дыма.

М. Лер­мон­тов «Герой на­ше­го вре­ме­ни», 1838 г.

(1)Итак, в одном де­пар­та­мен­те слу­жил один чи­нов­ник; чи­нов­ник нель­зя ска­зать чтобы очень за­ме­ча­тель ный, ни­зень­ко­го роста, не­сколь­ко ря­бо­ват, не­сколь­ко ры­же­ват, не­сколь­ко на вид даже под­сле­по­ват, с не­боль­шой лы­си­ной на лбу, с мор­щи­на­ми по обеим сто­ро­нам щек и цве­том лица, что на­зы­ва­ет­ся ге­мор­ро­и­даль­ным… (2)Что ж де­лать! (3)Ви­но­ват пе­тер­бург­ский кли­мат. (4)Что ка­са­ет­ся до чина (ибо у нас пре­жде всего нужно объ­явить чин), то он был то, что на­зы­ва­ют веч­ный ти­ту­ляр­ный со­вет­ник, над ко­то­рым на­тру­ни­лись и на­ост­ри­лись вдо­воль раз­ные пи­са­те­ли, име­ю­щие по­хваль­ное обык­но­ве­нье на­ле­гать на тех, ко­то­рые не могут ку­сать­ся. (5)Фа­ми­лия чи­нов­ни­ка была Баш­мач­кин. (6)Уже по са­мо­му имени видно, что она когда-то про­изо­шла от баш­ма­ка; но когда, в какое время и каким об­ра­зом про­изо­шла она от баш­ма­ка, ни­че­го этого не из­вест­но. (7)И отец, и дед, и даже шурин, и все со­вер­шен­но Баш­мач­ки­ны хо­ди­ли в са­по­гах, пе­ре­ме­няя толь­ко раза три в год под­мет­ки. (8)Имя его было Ака­кий Ака­ки­е­вич.

(9)Когда и в какое время он по­сту­пил в де­пар­та­мент и кто опре­де­лил его, этого никто не мог при­пом­нить. (10)Сколь­ко ни пе­ре­ме­ня­лось ди­рек­то­ров и вся­ких на­чаль­ни­ков, его ви­де­ли всё на одном и том же месте, в том же по­ло­же­нии, в той же долж­но­сти, тем же чи­нов­ни­ком для пись­ма, так что потом уве­ри­лись, что он, видно, так и ро­дил­ся на свет уже со­вер­шен­но го­то­вым, в виц­мун­ди­ре и с лы­си­ной на го­ло­ве. (11)В де­пар­та­мен­те не ока­зы­ва­лось к нему ни­ка­ко­го ува­же­ния. (12)Сто­ро­жа не толь­ко не вста­ва­ли с мест, когда он про­хо­дил, но даже не гля­де­ли на него, как будто бы через приёмную про­ле­те­ла про­стая муха. (13)На­чаль­ни­ки как-то по­сту­па­ли с ним хо­лод­но-дес­по­ти­че­ски. (14)Какой-ни­будь по­мощ­ник сто­ло­на­чаль­ни­ка прямо совал ему под нос бу­ма­ги, не ска­зав даже «пе­ре­пи­ши­те», или «вот ин­те­рес­ное, хо­ро­шень­кое дель­це», или что-ни­будь при­ят­ное, как упо­треб­ля­ет­ся в бла­го­вос­пи­тан­ных служ­бах. (15)И он брал, по­смот­рев толь­ко на бу­ма­гу, не глядя, кто ему под­ло­жил и имел ли на то право. (16)Он брал и тут же при­стра­и­вал­ся пи­сать её. (17)Мо­ло­дые чи­нов­ни­ки под­сме­и­ва­лись и ост­ри­лись над ним, во сколь­ко хва­та­ло кан­це­ляр­ско­го ост­ро­умия, рас­ска­зы­вая тут же пред ним раз­ные со­став­лен­ные про него ис­то­рии; про его хо­зяй­ку, се­ми­де­ся­ти­лет­нюю ста­ру­ху, го­во­ри­ли, что она бьёт его, спра­ши­ва­ли, когда будет их сва­дьба, сы­па­ли на го­ло­ву ему бу­маж­ки, на­зы­вая это сне­гом. (18)Но ни од­но­го слова не от­ве­чал на это Ака­кий Ака­ки­е­вич, как будто ни­ко­го и не было перед ним. (19)Это не имело даже вли­я­ния на за­ня­тия его: среди всех этих докук он не делал ни одной ошиб­ки в пись­ме. (20)Толь­ко если уж слиш­ком была не­вы­но­си­ма шутка, когда тол­ка­ли его под руку, мешая за­ни­мать­ся своим делом, он про­из­но­сил: (21)«Оставь­те меня, зачем вы меня оби­жа­е­те?» (22)И что-то стран­ное за­клю­ча­лось в сло­вах и в го­ло­се, с каким они были про­из­не­се­ны.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Итак, в одном де­пар­та­мен­те слу­жил один чи­нов­ник; чи­нов­ник нель­зя ска­зать чтобы очень за­ме­ча­тель ный, ни­зень­ко­го роста, не­сколь­ко ря­бо­ват, не­сколь­ко ры­же­ват, не­сколь­ко на вид даже под­сле­по­ват, с не­боль­шой лы­си­ной на лбу, с мор­щи­на­ми по обеим сто­ро­нам щек и цве­том лица, что на­зы­ва­ет­ся ге­мор­ро­и­даль­ным… (2)Что ж де­лать! (3)Ви­но­ват пе­тер­бург­ский кли­мат. (4)Что ка­са­ет­ся до чина (ибо у нас пре­жде всего нужно объ­явить чин), то он был то, что на­зы­ва­ют веч­ный ти­ту­ляр­ный со­вет­ник, над ко­то­рым на­тру­ни­лись и на­ост­ри­лись вдо­воль раз­ные пи­са­те­ли, име­ю­щие по­хваль­ное обык­но­ве­нье на­ле­гать на тех, ко­то­рые не могут ку­сать­ся. (5)Фа­ми­лия чи­нов­ни­ка была Баш­мач­кин. (6)Уже по са­мо­му имени видно, что она когда-то про­изо­шла от баш­ма­ка; но когда, в какое время и каким об­ра­зом про­изо­шла она от баш­ма­ка, ни­че­го этого не из­вест­но. (7)И отец, и дед, и даже шурин, и все со­вер­шен­но Баш­мач­ки­ны хо­ди­ли в са­по­гах, пе­ре­ме­няя толь­ко раза три в год под­мет­ки. (8)Имя его было Ака­кий Ака­ки­е­вич.

(9)Когда и в какое время он по­сту­пил в де­пар­та­мент и кто опре­де­лил его, этого никто не мог при­пом­нить. (10)Сколь­ко ни пе­ре­ме­ня­лось ди­рек­то­ров и вся­ких на­чаль­ни­ков, его ви­де­ли всё на одном и том же месте, в том же по­ло­же­нии, в той же долж­но­сти, тем же чи­нов­ни­ком для пись­ма, так что потом уве­ри­лись, что он, видно, так и ро­дил­ся на свет уже со­вер­шен­но го­то­вым, в виц­мун­ди­ре и с лы­си­ной на го­ло­ве. (11)В де­пар­та­мен­те не ока­зы­ва­лось к нему ни­ка­ко­го ува­же­ния. (12)Сто­ро­жа не толь­ко не вста­ва­ли с мест, когда он про­хо­дил, но даже не гля­де­ли на него, как будто бы через приёмную про­ле­те­ла про­стая муха. (13)На­чаль­ни­ки как-то по­сту­па­ли с ним хо­лод­но-дес­по­ти­че­ски. (14)Какой-ни­будь по­мощ­ник сто­ло­на­чаль­ни­ка прямо совал ему под нос бу­ма­ги, не ска­зав даже «пе­ре­пи­ши­те», или «вот ин­те­рес­ное, хо­ро­шень­кое дель­це», или что-ни­будь при­ят­ное, как упо­треб­ля­ет­ся в бла­го­вос­пи­тан­ных служ­бах. (15)И он брал, по­смот­рев толь­ко на бу­ма­гу, не глядя, кто ему под­ло­жил и имел ли на то право. (16)Он брал и тут же при­стра­и­вал­ся пи­сать её. (17)Мо­ло­дые чи­нов­ни­ки под­сме­и­ва­лись и ост­ри­лись над ним, во сколь­ко хва­та­ло кан­це­ляр­ско­го ост­ро­умия, рас­ска­зы­вая тут же пред ним раз­ные со­став­лен­ные про него ис­то­рии; про его хо­зяй­ку, се­ми­де­ся­ти­лет­нюю ста­ру­ху, го­во­ри­ли, что она бьёт его, спра­ши­ва­ли, когда будет их сва­дьба, сы­па­ли на го­ло­ву ему бу­маж­ки, на­зы­вая это сне­гом. (18)Но ни од­но­го слова не от­ве­чал на это Ака­кий Ака­ки­е­вич, как будто ни­ко­го и не было перед ним. (19)Это не имело даже вли­я­ния на за­ня­тия его: среди всех этих докук он не делал ни одной ошиб­ки в пись­ме. (20)Толь­ко если уж слиш­ком была не­вы­но­си­ма шутка, когда тол­ка­ли его под руку, мешая за­ни­мать­ся своим делом, он про­из­но­сил: (21)«Оставь­те меня, зачем вы меня оби­жа­е­те?» (22)И что-то стран­ное за­клю­ча­лось в сло­вах и в го­ло­се, с каким они были про­из­не­се­ны.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Итак, в одном де­пар­та­мен­те слу­жил один чи­нов­ник; чи­нов­ник нель­зя ска­зать чтобы очень за­ме­ча­тель ный, ни­зень­ко­го роста, не­сколь­ко ря­бо­ват, не­сколь­ко ры­же­ват, не­сколь­ко на вид даже под­сле­по­ват, с не­боль­шой лы­си­ной на лбу, с мор­щи­на­ми по обеим сто­ро­нам щек и цве­том лица, что на­зы­ва­ет­ся ге­мор­ро­и­даль­ным… (2)Что ж де­лать! (3)Ви­но­ват пе­тер­бург­ский кли­мат. (4)Что ка­са­ет­ся до чина (ибо у нас пре­жде всего нужно объ­явить чин), то он был то, что на­зы­ва­ют веч­ный ти­ту­ляр­ный со­вет­ник, над ко­то­рым на­тру­ни­лись и на­ост­ри­лись вдо­воль раз­ные пи­са­те­ли, име­ю­щие по­хваль­ное обык­но­ве­нье на­ле­гать на тех, ко­то­рые не могут ку­сать­ся. (5)Фа­ми­лия чи­нов­ни­ка была Баш­мач­кин. (6)Уже по са­мо­му имени видно, что она когда-то про­изо­шла от баш­ма­ка; но когда, в какое время и каким об­ра­зом про­изо­шла она от баш­ма­ка, ни­че­го этого не из­вест­но. (7)И отец, и дед, и даже шурин, и все со­вер­шен­но Баш­мач­ки­ны хо­ди­ли в са­по­гах, пе­ре­ме­няя толь­ко раза три в год под­мет­ки. (8)Имя его было Ака­кий Ака­ки­е­вич.

(9)Когда и в какое время он по­сту­пил в де­пар­та­мент и кто опре­де­лил его, этого никто не мог при­пом­нить. (10)Сколь­ко ни пе­ре­ме­ня­лось ди­рек­то­ров и вся­ких на­чаль­ни­ков, его ви­де­ли всё на одном и том же месте, в том же по­ло­же­нии, в той же долж­но­сти, тем же чи­нов­ни­ком для пись­ма, так что потом уве­ри­лись, что он, видно, так и ро­дил­ся на свет уже со­вер­шен­но го­то­вым, в виц­мун­ди­ре и с лы­си­ной на го­ло­ве. (11)В де­пар­та­мен­те не ока­зы­ва­лось к нему ни­ка­ко­го ува­же­ния. (12)Сто­ро­жа не толь­ко не вста­ва­ли с мест, когда он про­хо­дил, но даже не гля­де­ли на него, как будто бы через приёмную про­ле­те­ла про­стая муха. (13)На­чаль­ни­ки как-то по­сту­па­ли с ним хо­лод­но-дес­по­ти­че­ски. (14)Какой-ни­будь по­мощ­ник сто­ло­на­чаль­ни­ка прямо совал ему под нос бу­ма­ги, не ска­зав даже «пе­ре­пи­ши­те», или «вот ин­те­рес­ное, хо­ро­шень­кое дель­це», или что-ни­будь при­ят­ное, как упо­треб­ля­ет­ся в бла­го­вос­пи­тан­ных служ­бах. (15)И он брал, по­смот­рев толь­ко на бу­ма­гу, не глядя, кто ему под­ло­жил и имел ли на то право. (16)Он брал и тут же при­стра­и­вал­ся пи­сать её. (17)Мо­ло­дые чи­нов­ни­ки под­сме­и­ва­лись и ост­ри­лись над ним, во сколь­ко хва­та­ло кан­це­ляр­ско­го ост­ро­умия, рас­ска­зы­вая тут же пред ним раз­ные со­став­лен­ные про него ис­то­рии; про его хо­зяй­ку, се­ми­де­ся­ти­лет­нюю ста­ру­ху, го­во­ри­ли, что она бьёт его, спра­ши­ва­ли, когда будет их сва­дьба, сы­па­ли на го­ло­ву ему бу­маж­ки, на­зы­вая это сне­гом. (18)Но ни од­но­го слова не от­ве­чал на это Ака­кий Ака­ки­е­вич, как будто ни­ко­го и не было перед ним. (19)Это не имело даже вли­я­ния на за­ня­тия его: среди всех этих докук он не делал ни одной ошиб­ки в пись­ме. (20)Толь­ко если уж слиш­ком была не­вы­но­си­ма шутка, когда тол­ка­ли его под руку, мешая за­ни­мать­ся своим делом, он про­из­но­сил: (21)«Оставь­те меня, зачем вы меня оби­жа­е­те?» (22)И что-то стран­ное за­клю­ча­лось в сло­вах и в го­ло­се, с каким они были про­из­не­се­ны.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Итак, в одном де­пар­та­мен­те слу­жил один чи­нов­ник; чи­нов­ник нель­зя ска­зать чтобы очень за­ме­ча­тель ный, ни­зень­ко­го роста, не­сколь­ко ря­бо­ват, не­сколь­ко ры­же­ват, не­сколь­ко на вид даже под­сле­по­ват, с не­боль­шой лы­си­ной на лбу, с мор­щи­на­ми по обеим сто­ро­нам щек и цве­том лица, что на­зы­ва­ет­ся ге­мор­ро­и­даль­ным… (2)Что ж де­лать! (3)Ви­но­ват пе­тер­бург­ский кли­мат. (4)Что ка­са­ет­ся до чина (ибо у нас пре­жде всего нужно объ­явить чин), то он был то, что на­зы­ва­ют веч­ный ти­ту­ляр­ный со­вет­ник, над ко­то­рым на­тру­ни­лись и на­ост­ри­лись вдо­воль раз­ные пи­са­те­ли, име­ю­щие по­хваль­ное обык­но­ве­нье на­ле­гать на тех, ко­то­рые не могут ку­сать­ся. (5)Фа­ми­лия чи­нов­ни­ка была Баш­мач­кин. (6)Уже по са­мо­му имени видно, что она когда-то про­изо­шла от баш­ма­ка; но когда, в какое время и каким об­ра­зом про­изо­шла она от баш­ма­ка, ни­че­го этого не из­вест­но. (7)И отец, и дед, и даже шурин, и все со­вер­шен­но Баш­мач­ки­ны хо­ди­ли в са­по­гах, пе­ре­ме­няя толь­ко раза три в год под­мет­ки. (8)Имя его было Ака­кий Ака­ки­е­вич.

(9)Когда и в какое время он по­сту­пил в де­пар­та­мент и кто опре­де­лил его, этого никто не мог при­пом­нить. (10)Сколь­ко ни пе­ре­ме­ня­лось ди­рек­то­ров и вся­ких на­чаль­ни­ков, его ви­де­ли всё на одном и том же месте, в том же по­ло­же­нии, в той же долж­но­сти, тем же чи­нов­ни­ком для пись­ма, так что потом уве­ри­лись, что он, видно, так и ро­дил­ся на свет уже со­вер­шен­но го­то­вым, в виц­мун­ди­ре и с лы­си­ной на го­ло­ве. (11)В де­пар­та­мен­те не ока­зы­ва­лось к нему ни­ка­ко­го ува­же­ния. (12)Сто­ро­жа не толь­ко не вста­ва­ли с мест, когда он про­хо­дил, но даже не гля­де­ли на него, как будто бы через приёмную про­ле­те­ла про­стая муха. (13)На­чаль­ни­ки как-то по­сту­па­ли с ним хо­лод­но-дес­по­ти­че­ски. (14)Какой-ни­будь по­мощ­ник сто­ло­на­чаль­ни­ка прямо совал ему под нос бу­ма­ги, не ска­зав даже «пе­ре­пи­ши­те», или «вот ин­те­рес­ное, хо­ро­шень­кое дель­це», или что-ни­будь при­ят­ное, как упо­треб­ля­ет­ся в бла­го­вос­пи­тан­ных служ­бах. (15)И он брал, по­смот­рев толь­ко на бу­ма­гу, не глядя, кто ему под­ло­жил и имел ли на то право. (16)Он брал и тут же при­стра­и­вал­ся пи­сать её. (17)Мо­ло­дые чи­нов­ни­ки под­сме­и­ва­лись и ост­ри­лись над ним, во сколь­ко хва­та­ло кан­це­ляр­ско­го ост­ро­умия, рас­ска­зы­вая тут же пред ним раз­ные со­став­лен­ные про него ис­то­рии; про его хо­зяй­ку, се­ми­де­ся­ти­лет­нюю ста­ру­ху, го­во­ри­ли, что она бьёт его, спра­ши­ва­ли, когда будет их сва­дьба, сы­па­ли на го­ло­ву ему бу­маж­ки, на­зы­вая это сне­гом. (18)Но ни од­но­го слова не от­ве­чал на это Ака­кий Ака­ки­е­вич, как будто ни­ко­го и не было перед ним. (19)Это не имело даже вли­я­ния на за­ня­тия его: среди всех этих докук он не делал ни одной ошиб­ки в пись­ме. (20)Толь­ко если уж слиш­ком была не­вы­но­си­ма шутка, когда тол­ка­ли его под руку, мешая за­ни­мать­ся своим делом, он про­из­но­сил: (21)«Оставь­те меня, зачем вы меня оби­жа­е­те?» (22)И что-то стран­ное за­клю­ча­лось в сло­вах и в го­ло­се, с каким они были про­из­не­се­ны.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Итак, в одном де­пар­та­мен­те слу­жил один чи­нов­ник; чи­нов­ник нель­зя ска­зать чтобы очень за­ме­ча­тель ный, ни­зень­ко­го роста, не­сколь­ко ря­бо­ват, не­сколь­ко ры­же­ват, не­сколь­ко на вид даже под­сле­по­ват, с не­боль­шой лы­си­ной на лбу, с мор­щи­на­ми по обеим сто­ро­нам щек и цве­том лица, что на­зы­ва­ет­ся ге­мор­ро­и­даль­ным… (2)Что ж де­лать! (3)Ви­но­ват пе­тер­бург­ский кли­мат. (4)Что ка­са­ет­ся до чина (ибо у нас пре­жде всего нужно объ­явить чин), то он был то, что на­зы­ва­ют веч­ный ти­ту­ляр­ный со­вет­ник, над ко­то­рым на­тру­ни­лись и на­ост­ри­лись вдо­воль раз­ные пи­са­те­ли, име­ю­щие по­хваль­ное обык­но­ве­нье на­ле­гать на тех, ко­то­рые не могут ку­сать­ся. (5)Фа­ми­лия чи­нов­ни­ка была Баш­мач­кин. (6)Уже по са­мо­му имени видно, что она когда-то про­изо­шла от баш­ма­ка; но когда, в какое время и каким об­ра­зом про­изо­шла она от баш­ма­ка, ни­че­го этого не из­вест­но. (7)И отец, и дед, и даже шурин, и все со­вер­шен­но Баш­мач­ки­ны хо­ди­ли в са­по­гах, пе­ре­ме­няя толь­ко раза три в год под­мет­ки. (8)Имя его было Ака­кий Ака­ки­е­вич.

(9)Когда и в какое время он по­сту­пил в де­пар­та­мент и кто опре­де­лил его, этого никто не мог при­пом­нить. (10)Сколь­ко ни пе­ре­ме­ня­лось ди­рек­то­ров и вся­ких на­чаль­ни­ков, его ви­де­ли всё на одном и том же месте, в том же по­ло­же­нии, в той же долж­но­сти, тем же чи­нов­ни­ком для пись­ма, так что потом уве­ри­лись, что он, видно, так и ро­дил­ся на свет уже со­вер­шен­но го­то­вым, в виц­мун­ди­ре и с лы­си­ной на го­ло­ве. (11)В де­пар­та­мен­те не ока­зы­ва­лось к нему ни­ка­ко­го ува­же­ния. (12)Сто­ро­жа не толь­ко не вста­ва­ли с мест, когда он про­хо­дил, но даже не гля­де­ли на него, как будто бы через приёмную про­ле­те­ла про­стая муха. (13)На­чаль­ни­ки как-то по­сту­па­ли с ним хо­лод­но-дес­по­ти­че­ски. (14)Какой-ни­будь по­мощ­ник сто­ло­на­чаль­ни­ка прямо совал ему под нос бу­ма­ги, не ска­зав даже «пе­ре­пи­ши­те», или «вот ин­те­рес­ное, хо­ро­шень­кое дель­це», или что-ни­будь при­ят­ное, как упо­треб­ля­ет­ся в бла­го­вос­пи­тан­ных служ­бах. (15)И он брал, по­смот­рев толь­ко на бу­ма­гу, не глядя, кто ему под­ло­жил и имел ли на то право. (16)Он брал и тут же при­стра­и­вал­ся пи­сать её. (17)Мо­ло­дые чи­нов­ни­ки под­сме­и­ва­лись и ост­ри­лись над ним, во сколь­ко хва­та­ло кан­це­ляр­ско­го ост­ро­умия, рас­ска­зы­вая тут же пред ним раз­ные со­став­лен­ные про него ис­то­рии; про его хо­зяй­ку, се­ми­де­ся­ти­лет­нюю ста­ру­ху, го­во­ри­ли, что она бьёт его, спра­ши­ва­ли, когда будет их сва­дьба, сы­па­ли на го­ло­ву ему бу­маж­ки, на­зы­вая это сне­гом. (18)Но ни од­но­го слова не от­ве­чал на это Ака­кий Ака­ки­е­вич, как будто ни­ко­го и не было перед ним. (19)Это не имело даже вли­я­ния на за­ня­тия его: среди всех этих докук он не делал ни одной ошиб­ки в пись­ме. (20)Толь­ко если уж слиш­ком была не­вы­но­си­ма шутка, когда тол­ка­ли его под руку, мешая за­ни­мать­ся своим делом, он про­из­но­сил: (21)«Оставь­те меня, зачем вы меня оби­жа­е­те?» (22)И что-то стран­ное за­клю­ча­лось в сло­вах и в го­ло­се, с каким они были про­из­не­се­ны.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Итак, в одном де­пар­та­мен­те слу­жил один чи­нов­ник; чи­нов­ник нель­зя ска­зать чтобы очень за­ме­ча­тель ный, ни­зень­ко­го роста, не­сколь­ко ря­бо­ват, не­сколь­ко ры­же­ват, не­сколь­ко на вид даже под­сле­по­ват, с не­боль­шой лы­си­ной на лбу, с мор­щи­на­ми по обеим сто­ро­нам щек и цве­том лица, что на­зы­ва­ет­ся ге­мор­ро­и­даль­ным… (2)Что ж де­лать! (3)Ви­но­ват пе­тер­бург­ский кли­мат. (4)Что ка­са­ет­ся до чина (ибо у нас пре­жде всего нужно объ­явить чин), то он был то, что на­зы­ва­ют веч­ный ти­ту­ляр­ный со­вет­ник, над ко­то­рым на­тру­ни­лись и на­ост­ри­лись вдо­воль раз­ные пи­са­те­ли, име­ю­щие по­хваль­ное обык­но­ве­нье на­ле­гать на тех, ко­то­рые не могут ку­сать­ся. (5)Фа­ми­лия чи­нов­ни­ка была Баш­мач­кин. (6)Уже по са­мо­му имени видно, что она когда-то про­изо­шла от баш­ма­ка; но когда, в какое время и каким об­ра­зом про­изо­шла она от баш­ма­ка, ни­че­го этого не из­вест­но. (7)И отец, и дед, и даже шурин, и все со­вер­шен­но Баш­мач­ки­ны хо­ди­ли в са­по­гах, пе­ре­ме­няя толь­ко раза три в год под­мет­ки. (8)Имя его было Ака­кий Ака­ки­е­вич.

(9)Когда и в какое время он по­сту­пил в де­пар­та­мент и кто опре­де­лил его, этого никто не мог при­пом­нить. (10)Сколь­ко ни пе­ре­ме­ня­лось ди­рек­то­ров и вся­ких на­чаль­ни­ков, его ви­де­ли всё на одном и том же месте, в том же по­ло­же­нии, в той же долж­но­сти, тем же чи­нов­ни­ком для пись­ма, так что потом уве­ри­лись, что он, видно, так и ро­дил­ся на свет уже со­вер­шен­но го­то­вым, в виц­мун­ди­ре и с лы­си­ной на го­ло­ве. (11)В де­пар­та­мен­те не ока­зы­ва­лось к нему ни­ка­ко­го ува­же­ния. (12)Сто­ро­жа не толь­ко не вста­ва­ли с мест, когда он про­хо­дил, но даже не гля­де­ли на него, как будто бы через приёмную про­ле­те­ла про­стая муха. (13)На­чаль­ни­ки как-то по­сту­па­ли с ним хо­лод­но-дес­по­ти­че­ски. (14)Какой-ни­будь по­мощ­ник сто­ло­на­чаль­ни­ка прямо совал ему под нос бу­ма­ги, не ска­зав даже «пе­ре­пи­ши­те», или «вот ин­те­рес­ное, хо­ро­шень­кое дель­це», или что-ни­будь при­ят­ное, как упо­треб­ля­ет­ся в бла­го­вос­пи­тан­ных служ­бах. (15)И он брал, по­смот­рев толь­ко на бу­ма­гу, не глядя, кто ему под­ло­жил и имел ли на то право. (16)Он брал и тут же при­стра­и­вал­ся пи­сать её. (17)Мо­ло­дые чи­нов­ни­ки под­сме­и­ва­лись и ост­ри­лись над ним, во сколь­ко хва­та­ло кан­це­ляр­ско­го ост­ро­умия, рас­ска­зы­вая тут же пред ним раз­ные со­став­лен­ные про него ис­то­рии; про его хо­зяй­ку, се­ми­де­ся­ти­лет­нюю ста­ру­ху, го­во­ри­ли, что она бьёт его, спра­ши­ва­ли, когда будет их сва­дьба, сы­па­ли на го­ло­ву ему бу­маж­ки, на­зы­вая это сне­гом. (18)Но ни од­но­го слова не от­ве­чал на это Ака­кий Ака­ки­е­вич, как будто ни­ко­го и не было перед ним. (19)Это не имело даже вли­я­ния на за­ня­тия его: среди всех этих докук он не делал ни одной ошиб­ки в пись­ме. (20)Толь­ко если уж слиш­ком была не­вы­но­си­ма шутка, когда тол­ка­ли его под руку, мешая за­ни­мать­ся своим делом, он про­из­но­сил: (21)«Оставь­те меня, зачем вы меня оби­жа­е­те?» (22)И что-то стран­ное за­клю­ча­лось в сло­вах и в го­ло­се, с каким они были про­из­не­се­ны.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Итак, в одном де­пар­та­мен­те слу­жил один чи­нов­ник; чи­нов­ник нель­зя ска­зать чтобы очень за­ме­ча­тель ный, ни­зень­ко­го роста, не­сколь­ко ря­бо­ват, не­сколь­ко ры­же­ват, не­сколь­ко на вид даже под­сле­по­ват, с не­боль­шой лы­си­ной на лбу, с мор­щи­на­ми по обеим сто­ро­нам щек и цве­том лица, что на­зы­ва­ет­ся ге­мор­ро­и­даль­ным… (2)Что ж де­лать! (3)Ви­но­ват пе­тер­бург­ский кли­мат. (4)Что ка­са­ет­ся до чина (ибо у нас пре­жде всего нужно объ­явить чин), то он был то, что на­зы­ва­ют веч­ный ти­ту­ляр­ный со­вет­ник, над ко­то­рым на­тру­ни­лись и на­ост­ри­лись вдо­воль раз­ные пи­са­те­ли, име­ю­щие по­хваль­ное обык­но­ве­нье на­ле­гать на тех, ко­то­рые не могут ку­сать­ся. (5)Фа­ми­лия чи­нов­ни­ка была Баш­мач­кин. (6)Уже по са­мо­му имени видно, что она когда-то про­изо­шла от баш­ма­ка; но когда, в какое время и каким об­ра­зом про­изо­шла она от баш­ма­ка, ни­че­го этого не из­вест­но. (7)И отец, и дед, и даже шурин, и все со­вер­шен­но Баш­мач­ки­ны хо­ди­ли в са­по­гах, пе­ре­ме­няя толь­ко раза три в год под­мет­ки. (8)Имя его было Ака­кий Ака­ки­е­вич.

(9)Когда и в какое время он по­сту­пил в де­пар­та­мент и кто опре­де­лил его, этого никто не мог при­пом­нить. (10)Сколь­ко ни пе­ре­ме­ня­лось ди­рек­то­ров и вся­ких на­чаль­ни­ков, его ви­де­ли всё на одном и том же месте, в том же по­ло­же­нии, в той же долж­но­сти, тем же чи­нов­ни­ком для пись­ма, так что потом уве­ри­лись, что он, видно, так и ро­дил­ся на свет уже со­вер­шен­но го­то­вым, в виц­мун­ди­ре и с лы­си­ной на го­ло­ве. (11)В де­пар­та­мен­те не ока­зы­ва­лось к нему ни­ка­ко­го ува­же­ния. (12)Сто­ро­жа не толь­ко не вста­ва­ли с мест, когда он про­хо­дил, но даже не гля­де­ли на него, как будто бы через приёмную про­ле­те­ла про­стая муха. (13)На­чаль­ни­ки как-то по­сту­па­ли с ним хо­лод­но-дес­по­ти­че­ски. (14)Какой-ни­будь по­мощ­ник сто­ло­на­чаль­ни­ка прямо совал ему под нос бу­ма­ги, не ска­зав даже «пе­ре­пи­ши­те», или «вот ин­те­рес­ное, хо­ро­шень­кое дель­це», или что-ни­будь при­ят­ное, как упо­треб­ля­ет­ся в бла­го­вос­пи­тан­ных служ­бах. (15)И он брал, по­смот­рев толь­ко на бу­ма­гу, не глядя, кто ему под­ло­жил и имел ли на то право. (16)Он брал и тут же при­стра­и­вал­ся пи­сать её. (17)Мо­ло­дые чи­нов­ни­ки под­сме­и­ва­лись и ост­ри­лись над ним, во сколь­ко хва­та­ло кан­це­ляр­ско­го ост­ро­умия, рас­ска­зы­вая тут же пред ним раз­ные со­став­лен­ные про него ис­то­рии; про его хо­зяй­ку, се­ми­де­ся­ти­лет­нюю ста­ру­ху, го­во­ри­ли, что она бьёт его, спра­ши­ва­ли, когда будет их сва­дьба, сы­па­ли на го­ло­ву ему бу­маж­ки, на­зы­вая это сне­гом. (18)Но ни од­но­го слова не от­ве­чал на это Ака­кий Ака­ки­е­вич, как будто ни­ко­го и не было перед ним. (19)Это не имело даже вли­я­ния на за­ня­тия его: среди всех этих докук он не делал ни одной ошиб­ки в пись­ме. (20)Толь­ко если уж слиш­ком была не­вы­но­си­ма шутка, когда тол­ка­ли его под руку, мешая за­ни­мать­ся своим делом, он про­из­но­сил: (21)«Оставь­те меня, зачем вы меня оби­жа­е­те?» (22)И что-то стран­ное за­клю­ча­лось в сло­вах и в го­ло­се, с каким они были про­из­не­се­ны.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Итак, в одном де­пар­та­мен­те слу­жил один чи­нов­ник; чи­нов­ник нель­зя ска­зать чтобы очень за­ме­ча­тель ный, ни­зень­ко­го роста, не­сколь­ко ря­бо­ват, не­сколь­ко ры­же­ват, не­сколь­ко на вид даже под­сле­по­ват, с не­боль­шой лы­си­ной на лбу, с мор­щи­на­ми по обеим сто­ро­нам щек и цве­том лица, что на­зы­ва­ет­ся ге­мор­ро­и­даль­ным… (2)Что ж де­лать! (3)Ви­но­ват пе­тер­бург­ский кли­мат. (4)Что ка­са­ет­ся до чина (ибо у нас пре­жде всего нужно объ­явить чин), то он был то, что на­зы­ва­ют веч­ный ти­ту­ляр­ный со­вет­ник, над ко­то­рым на­тру­ни­лись и на­ост­ри­лись вдо­воль раз­ные пи­са­те­ли, име­ю­щие по­хваль­ное обык­но­ве­нье на­ле­гать на тех, ко­то­рые не могут ку­сать­ся. (5)Фа­ми­лия чи­нов­ни­ка была Баш­мач­кин. (6)Уже по са­мо­му имени видно, что она когда-то про­изо­шла от баш­ма­ка; но когда, в какое время и каким об­ра­зом про­изо­шла она от баш­ма­ка, ни­че­го этого не из­вест­но. (7)И отец, и дед, и даже шурин, и все со­вер­шен­но Баш­мач­ки­ны хо­ди­ли в са­по­гах, пе­ре­ме­няя толь­ко раза три в год под­мет­ки. (8)Имя его было Ака­кий Ака­ки­е­вич.

(9)Когда и в какое время он по­сту­пил в де­пар­та­мент и кто опре­де­лил его, этого никто не мог при­пом­нить. (10)Сколь­ко ни пе­ре­ме­ня­лось ди­рек­то­ров и вся­ких на­чаль­ни­ков, его ви­де­ли всё на одном и том же месте, в том же по­ло­же­нии, в той же долж­но­сти, тем же чи­нов­ни­ком для пись­ма, так что потом уве­ри­лись, что он, видно, так и ро­дил­ся на свет уже со­вер­шен­но го­то­вым, в виц­мун­ди­ре и с лы­си­ной на го­ло­ве. (11)В де­пар­та­мен­те не ока­зы­ва­лось к нему ни­ка­ко­го ува­же­ния. (12)Сто­ро­жа не толь­ко не вста­ва­ли с мест, когда он про­хо­дил, но даже не гля­де­ли на него, как будто бы через приёмную про­ле­те­ла про­стая муха. (13)На­чаль­ни­ки как-то по­сту­па­ли с ним хо­лод­но-дес­по­ти­че­ски. (14)Какой-ни­будь по­мощ­ник сто­ло­на­чаль­ни­ка прямо совал ему под нос бу­ма­ги, не ска­зав даже «пе­ре­пи­ши­те», или «вот ин­те­рес­ное, хо­ро­шень­кое дель­це», или что-ни­будь при­ят­ное, как упо­треб­ля­ет­ся в бла­го­вос­пи­тан­ных служ­бах. (15)И он брал, по­смот­рев толь­ко на бу­ма­гу, не глядя, кто ему под­ло­жил и имел ли на то право. (16)Он брал и тут же при­стра­и­вал­ся пи­сать её. (17)Мо­ло­дые чи­нов­ни­ки под­сме­и­ва­лись и ост­ри­лись над ним, во сколь­ко хва­та­ло кан­це­ляр­ско­го ост­ро­умия, рас­ска­зы­вая тут же пред ним раз­ные со­став­лен­ные про него ис­то­рии; про его хо­зяй­ку, се­ми­де­ся­ти­лет­нюю ста­ру­ху, го­во­ри­ли, что она бьёт его, спра­ши­ва­ли, когда будет их сва­дьба, сы­па­ли на го­ло­ву ему бу­маж­ки, на­зы­вая это сне­гом. (18)Но ни од­но­го слова не от­ве­чал на это Ака­кий Ака­ки­е­вич, как будто ни­ко­го и не было перед ним. (19)Это не имело даже вли­я­ния на за­ня­тия его: среди всех этих докук он не делал ни одной ошиб­ки в пись­ме. (20)Толь­ко если уж слиш­ком была не­вы­но­си­ма шутка, когда тол­ка­ли его под руку, мешая за­ни­мать­ся своим делом, он про­из­но­сил: (21)«Оставь­те меня, зачем вы меня оби­жа­е­те?» (22)И что-то стран­ное за­клю­ча­лось в сло­вах и в го­ло­се, с каким они были про­из­не­се­ны.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Итак, в одном де­пар­та­мен­те слу­жил один чи­нов­ник; чи­нов­ник нель­зя ска­зать чтобы очень за­ме­ча­тель ный, ни­зень­ко­го роста, не­сколь­ко ря­бо­ват, не­сколь­ко ры­же­ват, не­сколь­ко на вид даже под­сле­по­ват, с не­боль­шой лы­си­ной на лбу, с мор­щи­на­ми по обеим сто­ро­нам щек и цве­том лица, что на­зы­ва­ет­ся ге­мор­ро­и­даль­ным… (2)Что ж де­лать! (3)Ви­но­ват пе­тер­бург­ский кли­мат. (4)Что ка­са­ет­ся до чина (ибо у нас пре­жде всего нужно объ­явить чин), то он был то, что на­зы­ва­ют веч­ный ти­ту­ляр­ный со­вет­ник, над ко­то­рым на­тру­ни­лись и на­ост­ри­лись вдо­воль раз­ные пи­са­те­ли, име­ю­щие по­хваль­ное обык­но­ве­нье на­ле­гать на тех, ко­то­рые не могут ку­сать­ся. (5)Фа­ми­лия чи­нов­ни­ка была Баш­мач­кин. (6)Уже по са­мо­му имени видно, что она когда-то про­изо­шла от баш­ма­ка; но когда, в какое время и каким об­ра­зом про­изо­шла она от баш­ма­ка, ни­че­го этого не из­вест­но. (7)И отец, и дед, и даже шурин, и все со­вер­шен­но Баш­мач­ки­ны хо­ди­ли в са­по­гах, пе­ре­ме­няя толь­ко раза три в год под­мет­ки. (8)Имя его было Ака­кий Ака­ки­е­вич.

(9)Когда и в какое время он по­сту­пил в де­пар­та­мент и кто опре­де­лил его, этого никто не мог при­пом­нить. (10)Сколь­ко ни пе­ре­ме­ня­лось ди­рек­то­ров и вся­ких на­чаль­ни­ков, его ви­де­ли всё на одном и том же месте, в том же по­ло­же­нии, в той же долж­но­сти, тем же чи­нов­ни­ком для пись­ма, так что потом уве­ри­лись, что он, видно, так и ро­дил­ся на свет уже со­вер­шен­но го­то­вым, в виц­мун­ди­ре и с лы­си­ной на го­ло­ве. (11)В де­пар­та­мен­те не ока­зы­ва­лось к нему ни­ка­ко­го ува­же­ния. (12)Сто­ро­жа не толь­ко не вста­ва­ли с мест, когда он про­хо­дил, но даже не гля­де­ли на него, как будто бы через приёмную про­ле­те­ла про­стая муха. (13)На­чаль­ни­ки как-то по­сту­па­ли с ним хо­лод­но-дес­по­ти­че­ски. (14)Какой-ни­будь по­мощ­ник сто­ло­на­чаль­ни­ка прямо совал ему под нос бу­ма­ги, не ска­зав даже «пе­ре­пи­ши­те», или «вот ин­те­рес­ное, хо­ро­шень­кое дель­це», или что-ни­будь при­ят­ное, как упо­треб­ля­ет­ся в бла­го­вос­пи­тан­ных служ­бах. (15)И он брал, по­смот­рев толь­ко на бу­ма­гу, не глядя, кто ему под­ло­жил и имел ли на то право. (16)Он брал и тут же при­стра­и­вал­ся пи­сать её. (17)Мо­ло­дые чи­нов­ни­ки под­сме­и­ва­лись и ост­ри­лись над ним, во сколь­ко хва­та­ло кан­це­ляр­ско­го ост­ро­умия, рас­ска­зы­вая тут же пред ним раз­ные со­став­лен­ные про него ис­то­рии; про его хо­зяй­ку, се­ми­де­ся­ти­лет­нюю ста­ру­ху, го­во­ри­ли, что она бьёт его, спра­ши­ва­ли, когда будет их сва­дьба, сы­па­ли на го­ло­ву ему бу­маж­ки, на­зы­вая это сне­гом. (18)Но ни од­но­го слова не от­ве­чал на это Ака­кий Ака­ки­е­вич, как будто ни­ко­го и не было перед ним. (19)Это не имело даже вли­я­ния на за­ня­тия его: среди всех этих докук он не делал ни одной ошиб­ки в пись­ме. (20)Толь­ко если уж слиш­ком была не­вы­но­си­ма шутка, когда тол­ка­ли его под руку, мешая за­ни­мать­ся своим делом, он про­из­но­сил: (21)«Оставь­те меня, зачем вы меня оби­жа­е­те?» (22)И что-то стран­ное за­клю­ча­лось в сло­вах и в го­ло­се, с каким они были про­из­не­се­ны.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Итак, в одном де­пар­та­мен­те слу­жил один чи­нов­ник; чи­нов­ник нель­зя ска­зать чтобы очень за­ме­ча­тель ный, ни­зень­ко­го роста, не­сколь­ко ря­бо­ват, не­сколь­ко ры­же­ват, не­сколь­ко на вид даже под­сле­по­ват, с не­боль­шой лы­си­ной на лбу, с мор­щи­на­ми по обеим сто­ро­нам щек и цве­том лица, что на­зы­ва­ет­ся ге­мор­ро­и­даль­ным… (2)Что ж де­лать! (3)Ви­но­ват пе­тер­бург­ский кли­мат. (4)Что ка­са­ет­ся до чина (ибо у нас пре­жде всего нужно объ­явить чин), то он был то, что на­зы­ва­ют веч­ный ти­ту­ляр­ный со­вет­ник, над ко­то­рым на­тру­ни­лись и на­ост­ри­лись вдо­воль раз­ные пи­са­те­ли, име­ю­щие по­хваль­ное обык­но­ве­нье на­ле­гать на тех, ко­то­рые не могут ку­сать­ся. (5)Фа­ми­лия чи­нов­ни­ка была Баш­мач­кин. (6)Уже по са­мо­му имени видно, что она когда-то про­изо­шла от баш­ма­ка; но когда, в какое время и каким об­ра­зом про­изо­шла она от баш­ма­ка, ни­че­го этого не из­вест­но. (7)И отец, и дед, и даже шурин, и все со­вер­шен­но Баш­мач­ки­ны хо­ди­ли в са­по­гах, пе­ре­ме­няя толь­ко раза три в год под­мет­ки. (8)Имя его было Ака­кий Ака­ки­е­вич.

(9)Когда и в какое время он по­сту­пил в де­пар­та­мент и кто опре­де­лил его, этого никто не мог при­пом­нить. (10)Сколь­ко ни пе­ре­ме­ня­лось ди­рек­то­ров и вся­ких на­чаль­ни­ков, его ви­де­ли всё на одном и том же месте, в том же по­ло­же­нии, в той же долж­но­сти, тем же чи­нов­ни­ком для пись­ма, так что потом уве­ри­лись, что он, видно, так и ро­дил­ся на свет уже со­вер­шен­но го­то­вым, в виц­мун­ди­ре и с лы­си­ной на го­ло­ве. (11)В де­пар­та­мен­те не ока­зы­ва­лось к нему ни­ка­ко­го ува­же­ния. (12)Сто­ро­жа не толь­ко не вста­ва­ли с мест, когда он про­хо­дил, но даже не гля­де­ли на него, как будто бы через приёмную про­ле­те­ла про­стая муха. (13)На­чаль­ни­ки как-то по­сту­па­ли с ним хо­лод­но-дес­по­ти­че­ски. (14)Какой-ни­будь по­мощ­ник сто­ло­на­чаль­ни­ка прямо совал ему под нос бу­ма­ги, не ска­зав даже «пе­ре­пи­ши­те», или «вот ин­те­рес­ное, хо­ро­шень­кое дель­це», или что-ни­будь при­ят­ное, как упо­треб­ля­ет­ся в бла­го­вос­пи­тан­ных служ­бах. (15)И он брал, по­смот­рев толь­ко на бу­ма­гу, не глядя, кто ему под­ло­жил и имел ли на то право. (16)Он брал и тут же при­стра­и­вал­ся пи­сать её. (17)Мо­ло­дые чи­нов­ни­ки под­сме­и­ва­лись и ост­ри­лись над ним, во сколь­ко хва­та­ло кан­це­ляр­ско­го ост­ро­умия, рас­ска­зы­вая тут же пред ним раз­ные со­став­лен­ные про него ис­то­рии; про его хо­зяй­ку, се­ми­де­ся­ти­лет­нюю ста­ру­ху, го­во­ри­ли, что она бьёт его, спра­ши­ва­ли, когда будет их сва­дьба, сы­па­ли на го­ло­ву ему бу­маж­ки, на­зы­вая это сне­гом. (18)Но ни од­но­го слова не от­ве­чал на это Ака­кий Ака­ки­е­вич, как будто ни­ко­го и не было перед ним. (19)Это не имело даже вли­я­ния на за­ня­тия его: среди всех этих докук он не делал ни одной ошиб­ки в пись­ме. (20)Толь­ко если уж слиш­ком была не­вы­но­си­ма шутка, когда тол­ка­ли его под руку, мешая за­ни­мать­ся своим делом, он про­из­но­сил: (21)«Оставь­те меня, зачем вы меня оби­жа­е­те?» (22)И что-то стран­ное за­клю­ча­лось в сло­вах и в го­ло­се, с каким они были про­из­не­се­ны.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Итак, в одном де­пар­та­мен­те слу­жил один чи­нов­ник; чи­нов­ник нель­зя ска­зать чтобы очень за­ме­ча­тель ный, ни­зень­ко­го роста, не­сколь­ко ря­бо­ват, не­сколь­ко ры­же­ват, не­сколь­ко на вид даже под­сле­по­ват, с не­боль­шой лы­си­ной на лбу, с мор­щи­на­ми по обеим сто­ро­нам щек и цве­том лица, что на­зы­ва­ет­ся ге­мор­ро­и­даль­ным… (2)Что ж де­лать! (3)Ви­но­ват пе­тер­бург­ский кли­мат. (4)Что ка­са­ет­ся до чина (ибо у нас пре­жде всего нужно объ­явить чин), то он был то, что на­зы­ва­ют веч­ный ти­ту­ляр­ный со­вет­ник, над ко­то­рым на­тру­ни­лись и на­ост­ри­лись вдо­воль раз­ные пи­са­те­ли, име­ю­щие по­хваль­ное обык­но­ве­нье на­ле­гать на тех, ко­то­рые не могут ку­сать­ся. (5)Фа­ми­лия чи­нов­ни­ка была Баш­мач­кин. (6)Уже по са­мо­му имени видно, что она когда-то про­изо­шла от баш­ма­ка; но когда, в какое время и каким об­ра­зом про­изо­шла она от баш­ма­ка, ни­че­го этого не из­вест­но. (7)И отец, и дед, и даже шурин, и все со­вер­шен­но Баш­мач­ки­ны хо­ди­ли в са­по­гах, пе­ре­ме­няя толь­ко раза три в год под­мет­ки. (8)Имя его было Ака­кий Ака­ки­е­вич.

(9)Когда и в какое время он по­сту­пил в де­пар­та­мент и кто опре­де­лил его, этого никто не мог при­пом­нить. (10)Сколь­ко ни пе­ре­ме­ня­лось ди­рек­то­ров и вся­ких на­чаль­ни­ков, его ви­де­ли всё на одном и том же месте, в том же по­ло­же­нии, в той же долж­но­сти, тем же чи­нов­ни­ком для пись­ма, так что потом уве­ри­лись, что он, видно, так и ро­дил­ся на свет уже со­вер­шен­но го­то­вым, в виц­мун­ди­ре и с лы­си­ной на го­ло­ве. (11)В де­пар­та­мен­те не ока­зы­ва­лось к нему ни­ка­ко­го ува­же­ния. (12)Сто­ро­жа не толь­ко не вста­ва­ли с мест, когда он про­хо­дил, но даже не гля­де­ли на него, как будто бы через приёмную про­ле­те­ла про­стая муха. (13)На­чаль­ни­ки как-то по­сту­па­ли с ним хо­лод­но-дес­по­ти­че­ски. (14)Какой-ни­будь по­мощ­ник сто­ло­на­чаль­ни­ка прямо совал ему под нос бу­ма­ги, не ска­зав даже «пе­ре­пи­ши­те», или «вот ин­те­рес­ное, хо­ро­шень­кое дель­це», или что-ни­будь при­ят­ное, как упо­треб­ля­ет­ся в бла­го­вос­пи­тан­ных служ­бах. (15)И он брал, по­смот­рев толь­ко на бу­ма­гу, не глядя, кто ему под­ло­жил и имел ли на то право. (16)Он брал и тут же при­стра­и­вал­ся пи­сать её. (17)Мо­ло­дые чи­нов­ни­ки под­сме­и­ва­лись и ост­ри­лись над ним, во сколь­ко хва­та­ло кан­це­ляр­ско­го ост­ро­умия, рас­ска­зы­вая тут же пред ним раз­ные со­став­лен­ные про него ис­то­рии; про его хо­зяй­ку, се­ми­де­ся­ти­лет­нюю ста­ру­ху, го­во­ри­ли, что она бьёт его, спра­ши­ва­ли, когда будет их сва­дьба, сы­па­ли на го­ло­ву ему бу­маж­ки, на­зы­вая это сне­гом. (18)Но ни од­но­го слова не от­ве­чал на это Ака­кий Ака­ки­е­вич, как будто ни­ко­го и не было перед ним. (19)Это не имело даже вли­я­ния на за­ня­тия его: среди всех этих докук он не делал ни одной ошиб­ки в пись­ме. (20)Толь­ко если уж слиш­ком была не­вы­но­си­ма шутка, когда тол­ка­ли его под руку, мешая за­ни­мать­ся своим делом, он про­из­но­сил: (21)«Оставь­те меня, зачем вы меня оби­жа­е­те?» (22)И что-то стран­ное за­клю­ча­лось в сло­вах и в го­ло­се, с каким они были про­из­не­се­ны.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Итак, в одном де­пар­та­мен­те слу­жил один чи­нов­ник; чи­нов­ник нель­зя ска­зать чтобы очень за­ме­ча­тель ный, ни­зень­ко­го роста, не­сколь­ко ря­бо­ват, не­сколь­ко ры­же­ват, не­сколь­ко на вид даже под­сле­по­ват, с не­боль­шой лы­си­ной на лбу, с мор­щи­на­ми по обеим сто­ро­нам щек и цве­том лица, что на­зы­ва­ет­ся ге­мор­ро­и­даль­ным… (2)Что ж де­лать! (3)Ви­но­ват пе­тер­бург­ский кли­мат. (4)Что ка­са­ет­ся до чина (ибо у нас пре­жде всего нужно объ­явить чин), то он был то, что на­зы­ва­ют веч­ный ти­ту­ляр­ный со­вет­ник, над ко­то­рым на­тру­ни­лись и на­ост­ри­лись вдо­воль раз­ные пи­са­те­ли, име­ю­щие по­хваль­ное обык­но­ве­нье на­ле­гать на тех, ко­то­рые не могут ку­сать­ся. (5)Фа­ми­лия чи­нов­ни­ка была Баш­мач­кин. (6)Уже по са­мо­му имени видно, что она когда-то про­изо­шла от баш­ма­ка; но когда, в какое время и каким об­ра­зом про­изо­шла она от баш­ма­ка, ни­че­го этого не из­вест­но. (7)И отец, и дед, и даже шурин, и все со­вер­шен­но Баш­мач­ки­ны хо­ди­ли в са­по­гах, пе­ре­ме­няя толь­ко раза три в год под­мет­ки. (8)Имя его было Ака­кий Ака­ки­е­вич.

(9)Когда и в какое время он по­сту­пил в де­пар­та­мент и кто опре­де­лил его, этого никто не мог при­пом­нить. (10)Сколь­ко ни пе­ре­ме­ня­лось ди­рек­то­ров и вся­ких на­чаль­ни­ков, его ви­де­ли всё на одном и том же месте, в том же по­ло­же­нии, в той же долж­но­сти, тем же чи­нов­ни­ком для пись­ма, так что потом уве­ри­лись, что он, видно, так и ро­дил­ся на свет уже со­вер­шен­но го­то­вым, в виц­мун­ди­ре и с лы­си­ной на го­ло­ве. (11)В де­пар­та­мен­те не ока­зы­ва­лось к нему ни­ка­ко­го ува­же­ния. (12)Сто­ро­жа не толь­ко не вста­ва­ли с мест, когда он про­хо­дил, но даже не гля­де­ли на него, как будто бы через приёмную про­ле­те­ла про­стая муха. (13)На­чаль­ни­ки как-то по­сту­па­ли с ним хо­лод­но-дес­по­ти­че­ски. (14)Какой-ни­будь по­мощ­ник сто­ло­на­чаль­ни­ка прямо совал ему под нос бу­ма­ги, не ска­зав даже «пе­ре­пи­ши­те», или «вот ин­те­рес­ное, хо­ро­шень­кое дель­це», или что-ни­будь при­ят­ное, как упо­треб­ля­ет­ся в бла­го­вос­пи­тан­ных служ­бах. (15)И он брал, по­смот­рев толь­ко на бу­ма­гу, не глядя, кто ему под­ло­жил и имел ли на то право. (16)Он брал и тут же при­стра­и­вал­ся пи­сать её. (17)Мо­ло­дые чи­нов­ни­ки под­сме­и­ва­лись и ост­ри­лись над ним, во сколь­ко хва­та­ло кан­це­ляр­ско­го ост­ро­умия, рас­ска­зы­вая тут же пред ним раз­ные со­став­лен­ные про него ис­то­рии; про его хо­зяй­ку, се­ми­де­ся­ти­лет­нюю ста­ру­ху, го­во­ри­ли, что она бьёт его, спра­ши­ва­ли, когда будет их сва­дьба, сы­па­ли на го­ло­ву ему бу­маж­ки, на­зы­вая это сне­гом. (18)Но ни од­но­го слова не от­ве­чал на это Ака­кий Ака­ки­е­вич, как будто ни­ко­го и не было перед ним. (19)Это не имело даже вли­я­ния на за­ня­тия его: среди всех этих докук он не делал ни одной ошиб­ки в пись­ме. (20)Толь­ко если уж слиш­ком была не­вы­но­си­ма шутка, когда тол­ка­ли его под руку, мешая за­ни­мать­ся своим делом, он про­из­но­сил: (21)«Оставь­те меня, зачем вы меня оби­жа­е­те?» (22)И что-то стран­ное за­клю­ча­лось в сло­вах и в го­ло­се, с каким они были про­из­не­се­ны.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Итак, в одном де­пар­та­мен­те слу­жил один чи­нов­ник; чи­нов­ник нель­зя ска­зать чтобы очень за­ме­ча­тель ный, ни­зень­ко­го роста, не­сколь­ко ря­бо­ват, не­сколь­ко ры­же­ват, не­сколь­ко на вид даже под­сле­по­ват, с не­боль­шой лы­си­ной на лбу, с мор­щи­на­ми по обеим сто­ро­нам щек и цве­том лица, что на­зы­ва­ет­ся ге­мор­ро­и­даль­ным… (2)Что ж де­лать! (3)Ви­но­ват пе­тер­бург­ский кли­мат. (4)Что ка­са­ет­ся до чина (ибо у нас пре­жде всего нужно объ­явить чин), то он был то, что на­зы­ва­ют веч­ный ти­ту­ляр­ный со­вет­ник, над ко­то­рым на­тру­ни­лись и на­ост­ри­лись вдо­воль раз­ные пи­са­те­ли, име­ю­щие по­хваль­ное обык­но­ве­нье на­ле­гать на тех, ко­то­рые не могут ку­сать­ся. (5)Фа­ми­лия чи­нов­ни­ка была Баш­мач­кин. (6)Уже по са­мо­му имени видно, что она когда-то про­изо­шла от баш­ма­ка; но когда, в какое время и каким об­ра­зом про­изо­шла она от баш­ма­ка, ни­че­го этого не из­вест­но. (7)И отец, и дед, и даже шурин, и все со­вер­шен­но Баш­мач­ки­ны хо­ди­ли в са­по­гах, пе­ре­ме­няя толь­ко раза три в год под­мет­ки. (8)Имя его было Ака­кий Ака­ки­е­вич.

(9)Когда и в какое время он по­сту­пил в де­пар­та­мент и кто опре­де­лил его, этого никто не мог при­пом­нить. (10)Сколь­ко ни пе­ре­ме­ня­лось ди­рек­то­ров и вся­ких на­чаль­ни­ков, его ви­де­ли всё на одном и том же месте, в том же по­ло­же­нии, в той же долж­но­сти, тем же чи­нов­ни­ком для пись­ма, так что потом уве­ри­лись, что он, видно, так и ро­дил­ся на свет уже со­вер­шен­но го­то­вым, в виц­мун­ди­ре и с лы­си­ной на го­ло­ве. (11)В де­пар­та­мен­те не ока­зы­ва­лось к нему ни­ка­ко­го ува­же­ния. (12)Сто­ро­жа не толь­ко не вста­ва­ли с мест, когда он про­хо­дил, но даже не гля­де­ли на него, как будто бы через приёмную про­ле­те­ла про­стая муха. (13)На­чаль­ни­ки как-то по­сту­па­ли с ним хо­лод­но-дес­по­ти­че­ски. (14)Какой-ни­будь по­мощ­ник сто­ло­на­чаль­ни­ка прямо совал ему под нос бу­ма­ги, не ска­зав даже «пе­ре­пи­ши­те», или «вот ин­те­рес­ное, хо­ро­шень­кое дель­це», или что-ни­будь при­ят­ное, как упо­треб­ля­ет­ся в бла­го­вос­пи­тан­ных служ­бах. (15)И он брал, по­смот­рев толь­ко на бу­ма­гу, не глядя, кто ему под­ло­жил и имел ли на то право. (16)Он брал и тут же при­стра­и­вал­ся пи­сать её. (17)Мо­ло­дые чи­нов­ни­ки под­сме­и­ва­лись и ост­ри­лись над ним, во сколь­ко хва­та­ло кан­це­ляр­ско­го ост­ро­умия, рас­ска­зы­вая тут же пред ним раз­ные со­став­лен­ные про него ис­то­рии; про его хо­зяй­ку, се­ми­де­ся­ти­лет­нюю ста­ру­ху, го­во­ри­ли, что она бьёт его, спра­ши­ва­ли, когда будет их сва­дьба, сы­па­ли на го­ло­ву ему бу­маж­ки, на­зы­вая это сне­гом. (18)Но ни од­но­го слова не от­ве­чал на это Ака­кий Ака­ки­е­вич, как будто ни­ко­го и не было перед ним. (19)Это не имело даже вли­я­ния на за­ня­тия его: среди всех этих докук он не делал ни одной ошиб­ки в пись­ме. (20)Толь­ко если уж слиш­ком была не­вы­но­си­ма шутка, когда тол­ка­ли его под руку, мешая за­ни­мать­ся своим делом, он про­из­но­сил: (21)«Оставь­те меня, зачем вы меня оби­жа­е­те?» (22)И что-то стран­ное за­клю­ча­лось в сло­вах и в го­ло­се, с каким они были про­из­не­се­ны.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Итак, в одном де­пар­та­мен­те слу­жил один чи­нов­ник; чи­нов­ник нель­зя ска­зать чтобы очень за­ме­ча­тель ный, ни­зень­ко­го роста, не­сколь­ко ря­бо­ват, не­сколь­ко ры­же­ват, не­сколь­ко на вид даже под­сле­по­ват, с не­боль­шой лы­си­ной на лбу, с мор­щи­на­ми по обеим сто­ро­нам щек и цве­том лица, что на­зы­ва­ет­ся ге­мор­ро­и­даль­ным… (2)Что ж де­лать! (3)Ви­но­ват пе­тер­бург­ский кли­мат. (4)Что ка­са­ет­ся до чина (ибо у нас пре­жде всего нужно объ­явить чин), то он был то, что на­зы­ва­ют веч­ный ти­ту­ляр­ный со­вет­ник, над ко­то­рым на­тру­ни­лись и на­ост­ри­лись вдо­воль раз­ные пи­са­те­ли, име­ю­щие по­хваль­ное обык­но­ве­нье на­ле­гать на тех, ко­то­рые не могут ку­сать­ся. (5)Фа­ми­лия чи­нов­ни­ка была Баш­мач­кин. (6)Уже по са­мо­му имени видно, что она когда-то про­изо­шла от баш­ма­ка; но когда, в какое время и каким об­ра­зом про­изо­шла она от баш­ма­ка, ни­че­го этого не из­вест­но. (7)И отец, и дед, и даже шурин, и все со­вер­шен­но Баш­мач­ки­ны хо­ди­ли в са­по­гах, пе­ре­ме­няя толь­ко раза три в год под­мет­ки. (8)Имя его было Ака­кий Ака­ки­е­вич.

(9)Когда и в какое время он по­сту­пил в де­пар­та­мент и кто опре­де­лил его, этого никто не мог при­пом­нить. (10)Сколь­ко ни пе­ре­ме­ня­лось ди­рек­то­ров и вся­ких на­чаль­ни­ков, его ви­де­ли всё на одном и том же месте, в том же по­ло­же­нии, в той же долж­но­сти, тем же чи­нов­ни­ком для пись­ма, так что потом уве­ри­лись, что он, видно, так и ро­дил­ся на свет уже со­вер­шен­но го­то­вым, в виц­мун­ди­ре и с лы­си­ной на го­ло­ве. (11)В де­пар­та­мен­те не ока­зы­ва­лось к нему ни­ка­ко­го ува­же­ния. (12)Сто­ро­жа не толь­ко не вста­ва­ли с мест, когда он про­хо­дил, но даже не гля­де­ли на него, как будто бы через приёмную про­ле­те­ла про­стая муха. (13)На­чаль­ни­ки как-то по­сту­па­ли с ним хо­лод­но-дес­по­ти­че­ски. (14)Какой-ни­будь по­мощ­ник сто­ло­на­чаль­ни­ка прямо совал ему под нос бу­ма­ги, не ска­зав даже «пе­ре­пи­ши­те», или «вот ин­те­рес­ное, хо­ро­шень­кое дель­це», или что-ни­будь при­ят­ное, как упо­треб­ля­ет­ся в бла­го­вос­пи­тан­ных служ­бах. (15)И он брал, по­смот­рев толь­ко на бу­ма­гу, не глядя, кто ему под­ло­жил и имел ли на то право. (16)Он брал и тут же при­стра­и­вал­ся пи­сать её. (17)Мо­ло­дые чи­нов­ни­ки под­сме­и­ва­лись и ост­ри­лись над ним, во сколь­ко хва­та­ло кан­це­ляр­ско­го ост­ро­умия, рас­ска­зы­вая тут же пред ним раз­ные со­став­лен­ные про него ис­то­рии; про его хо­зяй­ку, се­ми­де­ся­ти­лет­нюю ста­ру­ху, го­во­ри­ли, что она бьёт его, спра­ши­ва­ли, когда будет их сва­дьба, сы­па­ли на го­ло­ву ему бу­маж­ки, на­зы­вая это сне­гом. (18)Но ни од­но­го слова не от­ве­чал на это Ака­кий Ака­ки­е­вич, как будто ни­ко­го и не было перед ним. (19)Это не имело даже вли­я­ния на за­ня­тия его: среди всех этих докук он не делал ни одной ошиб­ки в пись­ме. (20)Толь­ко если уж слиш­ком была не­вы­но­си­ма шутка, когда тол­ка­ли его под руку, мешая за­ни­мать­ся своим делом, он про­из­но­сил: (21)«Оставь­те меня, зачем вы меня оби­жа­е­те?» (22)И что-то стран­ное за­клю­ча­лось в сло­вах и в го­ло­се, с каким они были про­из­не­се­ны.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Итак, в одном де­пар­та­мен­те слу­жил один чи­нов­ник; чи­нов­ник нель­зя ска­зать чтобы очень за­ме­ча­тель ный, ни­зень­ко­го роста, не­сколь­ко ря­бо­ват, не­сколь­ко ры­же­ват, не­сколь­ко на вид даже под­сле­по­ват, с не­боль­шой лы­си­ной на лбу, с мор­щи­на­ми по обеим сто­ро­нам щек и цве­том лица, что на­зы­ва­ет­ся ге­мор­ро­и­даль­ным… (2)Что ж де­лать! (3)Ви­но­ват пе­тер­бург­ский кли­мат. (4)Что ка­са­ет­ся до чина (ибо у нас пре­жде всего нужно объ­явить чин), то он был то, что на­зы­ва­ют веч­ный ти­ту­ляр­ный со­вет­ник, над ко­то­рым на­тру­ни­лись и на­ост­ри­лись вдо­воль раз­ные пи­са­те­ли, име­ю­щие по­хваль­ное обык­но­ве­нье на­ле­гать на тех, ко­то­рые не могут ку­сать­ся. (5)Фа­ми­лия чи­нов­ни­ка была Баш­мач­кин. (6)Уже по са­мо­му имени видно, что она когда-то про­изо­шла от баш­ма­ка; но когда, в какое время и каким об­ра­зом про­изо­шла она от баш­ма­ка, ни­че­го этого не из­вест­но. (7)И отец, и дед, и даже шурин, и все со­вер­шен­но Баш­мач­ки­ны хо­ди­ли в са­по­гах, пе­ре­ме­няя толь­ко раза три в год под­мет­ки. (8)Имя его было Ака­кий Ака­ки­е­вич.

(9)Когда и в какое время он по­сту­пил в де­пар­та­мент и кто опре­де­лил его, этого никто не мог при­пом­нить. (10)Сколь­ко ни пе­ре­ме­ня­лось ди­рек­то­ров и вся­ких на­чаль­ни­ков, его ви­де­ли всё на одном и том же месте, в том же по­ло­же­нии, в той же долж­но­сти, тем же чи­нов­ни­ком для пись­ма, так что потом уве­ри­лись, что он, видно, так и ро­дил­ся на свет уже со­вер­шен­но го­то­вым, в виц­мун­ди­ре и с лы­си­ной на го­ло­ве. (11)В де­пар­та­мен­те не ока­зы­ва­лось к нему ни­ка­ко­го ува­же­ния. (12)Сто­ро­жа не толь­ко не вста­ва­ли с мест, когда он про­хо­дил, но даже не гля­де­ли на него, как будто бы через приёмную про­ле­те­ла про­стая муха. (13)На­чаль­ни­ки как-то по­сту­па­ли с ним хо­лод­но-дес­по­ти­че­ски. (14)Какой-ни­будь по­мощ­ник сто­ло­на­чаль­ни­ка прямо совал ему под нос бу­ма­ги, не ска­зав даже «пе­ре­пи­ши­те», или «вот ин­те­рес­ное, хо­ро­шень­кое дель­це», или что-ни­будь при­ят­ное, как упо­треб­ля­ет­ся в бла­го­вос­пи­тан­ных служ­бах. (15)И он брал, по­смот­рев толь­ко на бу­ма­гу, не глядя, кто ему под­ло­жил и имел ли на то право. (16)Он брал и тут же при­стра­и­вал­ся пи­сать её. (17)Мо­ло­дые чи­нов­ни­ки под­сме­и­ва­лись и ост­ри­лись над ним, во сколь­ко хва­та­ло кан­це­ляр­ско­го ост­ро­умия, рас­ска­зы­вая тут же пред ним раз­ные со­став­лен­ные про него ис­то­рии; про его хо­зяй­ку, се­ми­де­ся­ти­лет­нюю ста­ру­ху, го­во­ри­ли, что она бьёт его, спра­ши­ва­ли, когда будет их сва­дьба, сы­па­ли на го­ло­ву ему бу­маж­ки, на­зы­вая это сне­гом. (18)Но ни од­но­го слова не от­ве­чал на это Ака­кий Ака­ки­е­вич, как будто ни­ко­го и не было перед ним. (19)Это не имело даже вли­я­ния на за­ня­тия его: среди всех этих докук он не делал ни одной ошиб­ки в пись­ме. (20)Толь­ко если уж слиш­ком была не­вы­но­си­ма шутка, когда тол­ка­ли его под руку, мешая за­ни­мать­ся своим делом, он про­из­но­сил: (21)«Оставь­те меня, зачем вы меня оби­жа­е­те?» (22)И что-то стран­ное за­клю­ча­лось в сло­вах и в го­ло­се, с каким они были про­из­не­се­ны.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Итак, в одном де­пар­та­мен­те слу­жил один чи­нов­ник; чи­нов­ник нель­зя ска­зать чтобы очень за­ме­ча­тель ный, ни­зень­ко­го роста, не­сколь­ко ря­бо­ват, не­сколь­ко ры­же­ват, не­сколь­ко на вид даже под­сле­по­ват, с не­боль­шой лы­си­ной на лбу, с мор­щи­на­ми по обеим сто­ро­нам щек и цве­том лица, что на­зы­ва­ет­ся ге­мор­ро­и­даль­ным… (2)Что ж де­лать! (3)Ви­но­ват пе­тер­бург­ский кли­мат. (4)Что ка­са­ет­ся до чина (ибо у нас пре­жде всего нужно объ­явить чин), то он был то, что на­зы­ва­ют веч­ный ти­ту­ляр­ный со­вет­ник, над ко­то­рым на­тру­ни­лись и на­ост­ри­лись вдо­воль раз­ные пи­са­те­ли, име­ю­щие по­хваль­ное обык­но­ве­нье на­ле­гать на тех, ко­то­рые не могут ку­сать­ся. (5)Фа­ми­лия чи­нов­ни­ка была Баш­мач­кин. (6)Уже по са­мо­му имени видно, что она когда-то про­изо­шла от баш­ма­ка; но когда, в какое время и каким об­ра­зом про­изо­шла она от баш­ма­ка, ни­че­го этого не из­вест­но. (7)И отец, и дед, и даже шурин, и все со­вер­шен­но Баш­мач­ки­ны хо­ди­ли в са­по­гах, пе­ре­ме­няя толь­ко раза три в год под­мет­ки. (8)Имя его было Ака­кий Ака­ки­е­вич.

(9)Когда и в какое время он по­сту­пил в де­пар­та­мент и кто опре­де­лил его, этого никто не мог при­пом­нить. (10)Сколь­ко ни пе­ре­ме­ня­лось ди­рек­то­ров и вся­ких на­чаль­ни­ков, его ви­де­ли всё на одном и том же месте, в том же по­ло­же­нии, в той же долж­но­сти, тем же чи­нов­ни­ком для пись­ма, так что потом уве­ри­лись, что он, видно, так и ро­дил­ся на свет уже со­вер­шен­но го­то­вым, в виц­мун­ди­ре и с лы­си­ной на го­ло­ве. (11)В де­пар­та­мен­те не ока­зы­ва­лось к нему ни­ка­ко­го ува­же­ния. (12)Сто­ро­жа не толь­ко не вста­ва­ли с мест, когда он про­хо­дил, но даже не гля­де­ли на него, как будто бы через приёмную про­ле­те­ла про­стая муха. (13)На­чаль­ни­ки как-то по­сту­па­ли с ним хо­лод­но-дес­по­ти­че­ски. (14)Какой-ни­будь по­мощ­ник сто­ло­на­чаль­ни­ка прямо совал ему под нос бу­ма­ги, не ска­зав даже «пе­ре­пи­ши­те», или «вот ин­те­рес­ное, хо­ро­шень­кое дель­це», или что-ни­будь при­ят­ное, как упо­треб­ля­ет­ся в бла­го­вос­пи­тан­ных служ­бах. (15)И он брал, по­смот­рев толь­ко на бу­ма­гу, не глядя, кто ему под­ло­жил и имел ли на то право. (16)Он брал и тут же при­стра­и­вал­ся пи­сать её. (17)Мо­ло­дые чи­нов­ни­ки под­сме­и­ва­лись и ост­ри­лись над ним, во сколь­ко хва­та­ло кан­це­ляр­ско­го ост­ро­умия, рас­ска­зы­вая тут же пред ним раз­ные со­став­лен­ные про него ис­то­рии; про его хо­зяй­ку, се­ми­де­ся­ти­лет­нюю ста­ру­ху, го­во­ри­ли, что она бьёт его, спра­ши­ва­ли, когда будет их сва­дьба, сы­па­ли на го­ло­ву ему бу­маж­ки, на­зы­вая это сне­гом. (18)Но ни од­но­го слова не от­ве­чал на это Ака­кий Ака­ки­е­вич, как будто ни­ко­го и не было перед ним. (19)Это не имело даже вли­я­ния на за­ня­тия его: среди всех этих докук он не делал ни одной ошиб­ки в пись­ме. (20)Толь­ко если уж слиш­ком была не­вы­но­си­ма шутка, когда тол­ка­ли его под руку, мешая за­ни­мать­ся своим делом, он про­из­но­сил: (21)«Оставь­те меня, зачем вы меня оби­жа­е­те?» (22)И что-то стран­ное за­клю­ча­лось в сло­вах и в го­ло­се, с каким они были про­из­не­се­ны.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Итак, в одном де­пар­та­мен­те слу­жил один чи­нов­ник; чи­нов­ник нель­зя ска­зать чтобы очень за­ме­ча­тель ный, ни­зень­ко­го роста, не­сколь­ко ря­бо­ват, не­сколь­ко ры­же­ват, не­сколь­ко на вид даже под­сле­по­ват, с не­боль­шой лы­си­ной на лбу, с мор­щи­на­ми по обеим сто­ро­нам щек и цве­том лица, что на­зы­ва­ет­ся ге­мор­ро­и­даль­ным… (2)Что ж де­лать! (3)Ви­но­ват пе­тер­бург­ский кли­мат. (4)Что ка­са­ет­ся до чина (ибо у нас пре­жде всего нужно объ­явить чин), то он был то, что на­зы­ва­ют веч­ный ти­ту­ляр­ный со­вет­ник, над ко­то­рым на­тру­ни­лись и на­ост­ри­лись вдо­воль раз­ные пи­са­те­ли, име­ю­щие по­хваль­ное обык­но­ве­нье на­ле­гать на тех, ко­то­рые не могут ку­сать­ся. (5)Фа­ми­лия чи­нов­ни­ка была Баш­мач­кин. (6)Уже по са­мо­му имени видно, что она когда-то про­изо­шла от баш­ма­ка; но когда, в какое время и каким об­ра­зом про­изо­шла она от баш­ма­ка, ни­че­го этого не из­вест­но. (7)И отец, и дед, и даже шурин, и все со­вер­шен­но Баш­мач­ки­ны хо­ди­ли в са­по­гах, пе­ре­ме­няя толь­ко раза три в год под­мет­ки. (8)Имя его было Ака­кий Ака­ки­е­вич.

(9)Когда и в какое время он по­сту­пил в де­пар­та­мент и кто опре­де­лил его, этого никто не мог при­пом­нить. (10)Сколь­ко ни пе­ре­ме­ня­лось ди­рек­то­ров и вся­ких на­чаль­ни­ков, его ви­де­ли всё на одном и том же месте, в том же по­ло­же­нии, в той же долж­но­сти, тем же чи­нов­ни­ком для пись­ма, так что потом уве­ри­лись, что он, видно, так и ро­дил­ся на свет уже со­вер­шен­но го­то­вым, в виц­мун­ди­ре и с лы­си­ной на го­ло­ве. (11)В де­пар­та­мен­те не ока­зы­ва­лось к нему ни­ка­ко­го ува­же­ния. (12)Сто­ро­жа не толь­ко не вста­ва­ли с мест, когда он про­хо­дил, но даже не гля­де­ли на него, как будто бы через приёмную про­ле­те­ла про­стая муха. (13)На­чаль­ни­ки как-то по­сту­па­ли с ним хо­лод­но-дес­по­ти­че­ски. (14)Какой-ни­будь по­мощ­ник сто­ло­на­чаль­ни­ка прямо совал ему под нос бу­ма­ги, не ска­зав даже «пе­ре­пи­ши­те», или «вот ин­те­рес­ное, хо­ро­шень­кое дель­це», или что-ни­будь при­ят­ное, как упо­треб­ля­ет­ся в бла­го­вос­пи­тан­ных служ­бах. (15)И он брал, по­смот­рев толь­ко на бу­ма­гу, не глядя, кто ему под­ло­жил и имел ли на то право. (16)Он брал и тут же при­стра­и­вал­ся пи­сать её. (17)Мо­ло­дые чи­нов­ни­ки под­сме­и­ва­лись и ост­ри­лись над ним, во сколь­ко хва­та­ло кан­це­ляр­ско­го ост­ро­умия, рас­ска­зы­вая тут же пред ним раз­ные со­став­лен­ные про него ис­то­рии; про его хо­зяй­ку, се­ми­де­ся­ти­лет­нюю ста­ру­ху, го­во­ри­ли, что она бьёт его, спра­ши­ва­ли, когда будет их сва­дьба, сы­па­ли на го­ло­ву ему бу­маж­ки, на­зы­вая это сне­гом. (18)Но ни од­но­го слова не от­ве­чал на это Ака­кий Ака­ки­е­вич, как будто ни­ко­го и не было перед ним. (19)Это не имело даже вли­я­ния на за­ня­тия его: среди всех этих докук он не делал ни одной ошиб­ки в пись­ме. (20)Толь­ко если уж слиш­ком была не­вы­но­си­ма шутка, когда тол­ка­ли его под руку, мешая за­ни­мать­ся своим делом, он про­из­но­сил: (21)«Оставь­те меня, зачем вы меня оби­жа­е­те?» (22)И что-то стран­ное за­клю­ча­лось в сло­вах и в го­ло­се, с каким они были про­из­не­се­ны.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Вряд ли можно было найти че­ло­ве­ка, ко­то­рый так жил бы в своей долж­но­сти. (2)Мало ска­зать: он слу­жил рев­ност­но, – нет, он слу­жил с лю­бо­вью. (3)Там, в этом пе­ре­пи­сы­ва­ньи, ему ви­дел­ся какой-то свой раз­но­об­раз­ный и при­ят­ный мир. (4)На­сла­жде­ние вы­ра­жа­лось на лице его; не­ко­то­рые буквы были у него фа­во­ри­ты, до ко­то­рых если он до­би­рал­ся, то был сам не свой: и под­сме­и­вал­ся, и под­ми­ги­вал, и по­мо­гал гу­ба­ми, так что в лице его, ка­за­лось, можно было про­честь вся­кую букву, ко­то­рую вы­во­ди­ло перо его. (5)Если бы со­раз­мер­но его рве­нию да­ва­ли ему на­гра­ды, он, к изум­ле­нию сво­е­му, может быть, попал бы в стат­ские со­вет­ни­ки; но вы­слу­жил он, как вы­ра­жа­лись ост­ря­ки, его то­ва­ри­щи, пряж­ку в пет­ли­цу да нажил ге­мор­рой в по­яс­ни­цу. (6)Впро­чем, нель­зя ска­зать, чтобы не было к нему ни­ка­ко­го вни­ма­ния. (7)Один ди­рек­тор, бу­дучи доб­рый че­ло­век и желая воз­на­гра­дить его за дол­гую служ­бу, при­ка­зал дать ему что-ни­будь по­важ­нее, чем обык­но­вен­ное пе­ре­пи­сы­ва­нье. (8)Имен­но из го­то­во­го уже дела ве­ле­но было ему сде­лать какое-то от­но­ше­ние в дру­гое при­сут­ствен­ное место. (9)Дело со­сто­я­ло толь­ко в том, чтобы пе­ре­ме­нить за­глав­ный титул да пе­ре­ме­нить кое-где гла­го­лы из пер­во­го лица в тре­тье. (10)Это за­да­ло ему такую ра­бо­ту, что он вспо­тел со­вер­шен­но, тёр лоб и на­ко­нец ска­зал: (11)«Нет, лучше дайте я пе­ре­пи­шу что-ни­будь». (12)С тех пор оста­ви­ли его на­все­гда пе­ре­пи­сы­вать. (13)Вне этого пе­ре­пи­сы­ва­нья, ка­за­лось, для него ни­че­го не су­ще­ство­ва­ло. (14)Он не думал вовсе о своем пла­тье: виц­мун­дир у него был не зелёного, а ка­ко­го-то ры­же­ва­то-муч­ни­сто­го цвета. (15)И все­гда что-ни­будь да при­ли­па­ло к его виц­мун­ди­ру: или сенца ку­со­чек, или какая-ни­будь ни­точ­ка. (16)К тому же он имел осо­бен­ное ис­кус­ство, ходя по улице, по­спе­вать под окно имен­но в то самое время, когда из него вы­бра­сы­ва­ли вся­кую дрянь, и от­то­го вечно уно­сил на своей шляпе ар­буз­ные и дын­ные корки и тому по­доб­ный вздор. (17)Ни один раз в жизни не об­ра­тил он вни­ма­ния на то, что де­ла­ет­ся и про­ис­хо­дит вся­кий день на улице, на что, как из­вест­но, все­гда по­смот­рит его же брат, мо­ло­дой чи­нов­ник. (18)Ака­кий Ака­ки­е­вич если и гля­дел на что, то видел на всём свои чи­стые, ров­ным по­чер­ком вы­пи­сан­ные стро­ки. (19)И толь­ко разве если, не­из­вест­но от­ку­да взяв­шись, ло­ша­ди­ная морда по­ме­ща­лась ему на плечо и на­пус­ка­ла нозд­ря­ми целый ветер в щёку, тогда толь­ко за­ме­чал он, что он не на се­ре­ди­не стро­ки, а ско­рее на се­ре­ди­не улицы.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Вряд ли можно было найти че­ло­ве­ка, ко­то­рый так жил бы в своей долж­но­сти. (2)Мало ска­зать: он слу­жил рев­ност­но, – нет, он слу­жил с лю­бо­вью. (3)Там, в этом пе­ре­пи­сы­ва­ньи, ему ви­дел­ся какой-то свой раз­но­об­раз­ный и при­ят­ный мир. (4)На­сла­жде­ние вы­ра­жа­лось на лице его; не­ко­то­рые буквы были у него фа­во­ри­ты, до ко­то­рых если он до­би­рал­ся, то был сам не свой: и под­сме­и­вал­ся, и под­ми­ги­вал, и по­мо­гал гу­ба­ми, так что в лице его, ка­за­лось, можно было про­честь вся­кую букву, ко­то­рую вы­во­ди­ло перо его. (5)Если бы со­раз­мер­но его рве­нию да­ва­ли ему на­гра­ды, он, к изум­ле­нию сво­е­му, может быть, попал бы в стат­ские со­вет­ни­ки; но вы­слу­жил он, как вы­ра­жа­лись ост­ря­ки, его то­ва­ри­щи, пряж­ку в пет­ли­цу да нажил ге­мор­рой в по­яс­ни­цу. (6)Впро­чем, нель­зя ска­зать, чтобы не было к нему ни­ка­ко­го вни­ма­ния. (7)Один ди­рек­тор, бу­дучи доб­рый че­ло­век и желая воз­на­гра­дить его за дол­гую служ­бу, при­ка­зал дать ему что-ни­будь по­важ­нее, чем обык­но­вен­ное пе­ре­пи­сы­ва­нье. (8)Имен­но из го­то­во­го уже дела ве­ле­но было ему сде­лать какое-то от­но­ше­ние в дру­гое при­сут­ствен­ное место. (9)Дело со­сто­я­ло толь­ко в том, чтобы пе­ре­ме­нить за­глав­ный титул да пе­ре­ме­нить кое-где гла­го­лы из пер­во­го лица в тре­тье. (10)Это за­да­ло ему такую ра­бо­ту, что он вспо­тел со­вер­шен­но, тёр лоб и на­ко­нец ска­зал: (11)«Нет, лучше дайте я пе­ре­пи­шу что-ни­будь». (12)С тех пор оста­ви­ли его на­все­гда пе­ре­пи­сы­вать. (13)Вне этого пе­ре­пи­сы­ва­нья, ка­за­лось, для него ни­че­го не су­ще­ство­ва­ло. (14)Он не думал вовсе о своем пла­тье: виц­мун­дир у него был не зелёного, а ка­ко­го-то ры­же­ва­то-муч­ни­сто­го цвета. (15)И все­гда что-ни­будь да при­ли­па­ло к его виц­мун­ди­ру: или сенца ку­со­чек, или какая-ни­будь ни­точ­ка. (16)К тому же он имел осо­бен­ное ис­кус­ство, ходя по улице, по­спе­вать под окно имен­но в то самое время, когда из него вы­бра­сы­ва­ли вся­кую дрянь, и от­то­го вечно уно­сил на своей шляпе ар­буз­ные и дын­ные корки и тому по­доб­ный вздор. (17)Ни один раз в жизни не об­ра­тил он вни­ма­ния на то, что де­ла­ет­ся и про­ис­хо­дит вся­кий день на улице, на что, как из­вест­но, все­гда по­смот­рит его же брат, мо­ло­дой чи­нов­ник. (18)Ака­кий Ака­ки­е­вич если и гля­дел на что, то видел на всём свои чи­стые, ров­ным по­чер­ком вы­пи­сан­ные стро­ки. (19)И толь­ко разве если, не­из­вест­но от­ку­да взяв­шись, ло­ша­ди­ная морда по­ме­ща­лась ему на плечо и на­пус­ка­ла нозд­ря­ми целый ветер в щёку, тогда толь­ко за­ме­чал он, что он не на се­ре­ди­не стро­ки, а ско­рее на се­ре­ди­не улицы.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Вряд ли можно было найти че­ло­ве­ка, ко­то­рый так жил бы в своей долж­но­сти. (2)Мало ска­зать: он слу­жил рев­ност­но, – нет, он слу­жил с лю­бо­вью. (3)Там, в этом пе­ре­пи­сы­ва­ньи, ему ви­дел­ся какой-то свой раз­но­об­раз­ный и при­ят­ный мир. (4)На­сла­жде­ние вы­ра­жа­лось на лице его; не­ко­то­рые буквы были у него фа­во­ри­ты, до ко­то­рых если он до­би­рал­ся, то был сам не свой: и под­сме­и­вал­ся, и под­ми­ги­вал, и по­мо­гал гу­ба­ми, так что в лице его, ка­за­лось, можно было про­честь вся­кую букву, ко­то­рую вы­во­ди­ло перо его. (5)Если бы со­раз­мер­но его рве­нию да­ва­ли ему на­гра­ды, он, к изум­ле­нию сво­е­му, может быть, попал бы в стат­ские со­вет­ни­ки; но вы­слу­жил он, как вы­ра­жа­лись ост­ря­ки, его то­ва­ри­щи, пряж­ку в пет­ли­цу да нажил ге­мор­рой в по­яс­ни­цу. (6)Впро­чем, нель­зя ска­зать, чтобы не было к нему ни­ка­ко­го вни­ма­ния. (7)Один ди­рек­тор, бу­дучи доб­рый че­ло­век и желая воз­на­гра­дить его за дол­гую служ­бу, при­ка­зал дать ему что-ни­будь по­важ­нее, чем обык­но­вен­ное пе­ре­пи­сы­ва­нье. (8)Имен­но из го­то­во­го уже дела ве­ле­но было ему сде­лать какое-то от­но­ше­ние в дру­гое при­сут­ствен­ное место. (9)Дело со­сто­я­ло толь­ко в том, чтобы пе­ре­ме­нить за­глав­ный титул да пе­ре­ме­нить кое-где гла­го­лы из пер­во­го лица в тре­тье. (10)Это за­да­ло ему такую ра­бо­ту, что он вспо­тел со­вер­шен­но, тёр лоб и на­ко­нец ска­зал: (11)«Нет, лучше дайте я пе­ре­пи­шу что-ни­будь». (12)С тех пор оста­ви­ли его на­все­гда пе­ре­пи­сы­вать. (13)Вне этого пе­ре­пи­сы­ва­нья, ка­за­лось, для него ни­че­го не су­ще­ство­ва­ло. (14)Он не думал вовсе о своем пла­тье: виц­мун­дир у него был не зелёного, а ка­ко­го-то ры­же­ва­то-муч­ни­сто­го цвета. (15)И все­гда что-ни­будь да при­ли­па­ло к его виц­мун­ди­ру: или сенца ку­со­чек, или какая-ни­будь ни­точ­ка. (16)К тому же он имел осо­бен­ное ис­кус­ство, ходя по улице, по­спе­вать под окно имен­но в то самое время, когда из него вы­бра­сы­ва­ли вся­кую дрянь, и от­то­го вечно уно­сил на своей шляпе ар­буз­ные и дын­ные корки и тому по­доб­ный вздор. (17)Ни один раз в жизни не об­ра­тил он вни­ма­ния на то, что де­ла­ет­ся и про­ис­хо­дит вся­кий день на улице, на что, как из­вест­но, все­гда по­смот­рит его же брат, мо­ло­дой чи­нов­ник. (18)Ака­кий Ака­ки­е­вич если и гля­дел на что, то видел на всём свои чи­стые, ров­ным по­чер­ком вы­пи­сан­ные стро­ки. (19)И толь­ко разве если, не­из­вест­но от­ку­да взяв­шись, ло­ша­ди­ная морда по­ме­ща­лась ему на плечо и на­пус­ка­ла нозд­ря­ми целый ветер в щёку, тогда толь­ко за­ме­чал он, что он не на се­ре­ди­не стро­ки, а ско­рее на се­ре­ди­не улицы.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Вряд ли можно было найти че­ло­ве­ка, ко­то­рый так жил бы в своей долж­но­сти. (2)Мало ска­зать: он слу­жил рев­ност­но, – нет, он слу­жил с лю­бо­вью. (3)Там, в этом пе­ре­пи­сы­ва­ньи, ему ви­дел­ся какой-то свой раз­но­об­раз­ный и при­ят­ный мир. (4)На­сла­жде­ние вы­ра­жа­лось на лице его; не­ко­то­рые буквы были у него фа­во­ри­ты, до ко­то­рых если он до­би­рал­ся, то был сам не свой: и под­сме­и­вал­ся, и под­ми­ги­вал, и по­мо­гал гу­ба­ми, так что в лице его, ка­за­лось, можно было про­честь вся­кую букву, ко­то­рую вы­во­ди­ло перо его. (5)Если бы со­раз­мер­но его рве­нию да­ва­ли ему на­гра­ды, он, к изум­ле­нию сво­е­му, может быть, попал бы в стат­ские со­вет­ни­ки; но вы­слу­жил он, как вы­ра­жа­лись ост­ря­ки, его то­ва­ри­щи, пряж­ку в пет­ли­цу да нажил ге­мор­рой в по­яс­ни­цу. (6)Впро­чем, нель­зя ска­зать, чтобы не было к нему ни­ка­ко­го вни­ма­ния. (7)Один ди­рек­тор, бу­дучи доб­рый че­ло­век и желая воз­на­гра­дить его за дол­гую служ­бу, при­ка­зал дать ему что-ни­будь по­важ­нее, чем обык­но­вен­ное пе­ре­пи­сы­ва­нье. (8)Имен­но из го­то­во­го уже дела ве­ле­но было ему сде­лать какое-то от­но­ше­ние в дру­гое при­сут­ствен­ное место. (9)Дело со­сто­я­ло толь­ко в том, чтобы пе­ре­ме­нить за­глав­ный титул да пе­ре­ме­нить кое-где гла­го­лы из пер­во­го лица в тре­тье. (10)Это за­да­ло ему такую ра­бо­ту, что он вспо­тел со­вер­шен­но, тёр лоб и на­ко­нец ска­зал: (11)«Нет, лучше дайте я пе­ре­пи­шу что-ни­будь». (12)С тех пор оста­ви­ли его на­все­гда пе­ре­пи­сы­вать. (13)Вне этого пе­ре­пи­сы­ва­нья, ка­за­лось, для него ни­че­го не су­ще­ство­ва­ло. (14)Он не думал вовсе о своем пла­тье: виц­мун­дир у него был не зелёного, а ка­ко­го-то ры­же­ва­то-муч­ни­сто­го цвета. (15)И все­гда что-ни­будь да при­ли­па­ло к его виц­мун­ди­ру: или сенца ку­со­чек, или какая-ни­будь ни­точ­ка. (16)К тому же он имел осо­бен­ное ис­кус­ство, ходя по улице, по­спе­вать под окно имен­но в то самое время, когда из него вы­бра­сы­ва­ли вся­кую дрянь, и от­то­го вечно уно­сил на своей шляпе ар­буз­ные и дын­ные корки и тому по­доб­ный вздор. (17)Ни один раз в жизни не об­ра­тил он вни­ма­ния на то, что де­ла­ет­ся и про­ис­хо­дит вся­кий день на улице, на что, как из­вест­но, все­гда по­смот­рит его же брат, мо­ло­дой чи­нов­ник. (18)Ака­кий Ака­ки­е­вич если и гля­дел на что, то видел на всём свои чи­стые, ров­ным по­чер­ком вы­пи­сан­ные стро­ки. (19)И толь­ко разве если, не­из­вест­но от­ку­да взяв­шись, ло­ша­ди­ная морда по­ме­ща­лась ему на плечо и на­пус­ка­ла нозд­ря­ми целый ветер в щёку, тогда толь­ко за­ме­чал он, что он не на се­ре­ди­не стро­ки, а ско­рее на се­ре­ди­не улицы.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Вряд ли можно было найти че­ло­ве­ка, ко­то­рый так жил бы в своей долж­но­сти. (2)Мало ска­зать: он слу­жил рев­ност­но, – нет, он слу­жил с лю­бо­вью. (3)Там, в этом пе­ре­пи­сы­ва­ньи, ему ви­дел­ся какой-то свой раз­но­об­раз­ный и при­ят­ный мир. (4)На­сла­жде­ние вы­ра­жа­лось на лице его; не­ко­то­рые буквы были у него фа­во­ри­ты, до ко­то­рых если он до­би­рал­ся, то был сам не свой: и под­сме­и­вал­ся, и под­ми­ги­вал, и по­мо­гал гу­ба­ми, так что в лице его, ка­за­лось, можно было про­честь вся­кую букву, ко­то­рую вы­во­ди­ло перо его. (5)Если бы со­раз­мер­но его рве­нию да­ва­ли ему на­гра­ды, он, к изум­ле­нию сво­е­му, может быть, попал бы в стат­ские со­вет­ни­ки; но вы­слу­жил он, как вы­ра­жа­лись ост­ря­ки, его то­ва­ри­щи, пряж­ку в пет­ли­цу да нажил ге­мор­рой в по­яс­ни­цу. (6)Впро­чем, нель­зя ска­зать, чтобы не было к нему ни­ка­ко­го вни­ма­ния. (7)Один ди­рек­тор, бу­дучи доб­рый че­ло­век и желая воз­на­гра­дить его за дол­гую служ­бу, при­ка­зал дать ему что-ни­будь по­важ­нее, чем обык­но­вен­ное пе­ре­пи­сы­ва­нье. (8)Имен­но из го­то­во­го уже дела ве­ле­но было ему сде­лать какое-то от­но­ше­ние в дру­гое при­сут­ствен­ное место. (9)Дело со­сто­я­ло толь­ко в том, чтобы пе­ре­ме­нить за­глав­ный титул да пе­ре­ме­нить кое-где гла­го­лы из пер­во­го лица в тре­тье. (10)Это за­да­ло ему такую ра­бо­ту, что он вспо­тел со­вер­шен­но, тёр лоб и на­ко­нец ска­зал: (11)«Нет, лучше дайте я пе­ре­пи­шу что-ни­будь». (12)С тех пор оста­ви­ли его на­все­гда пе­ре­пи­сы­вать. (13)Вне этого пе­ре­пи­сы­ва­нья, ка­за­лось, для него ни­че­го не су­ще­ство­ва­ло. (14)Он не думал вовсе о своем пла­тье: виц­мун­дир у него был не зелёного, а ка­ко­го-то ры­же­ва­то-муч­ни­сто­го цвета. (15)И все­гда что-ни­будь да при­ли­па­ло к его виц­мун­ди­ру: или сенца ку­со­чек, или какая-ни­будь ни­точ­ка. (16)К тому же он имел осо­бен­ное ис­кус­ство, ходя по улице, по­спе­вать под окно имен­но в то самое время, когда из него вы­бра­сы­ва­ли вся­кую дрянь, и от­то­го вечно уно­сил на своей шляпе ар­буз­ные и дын­ные корки и тому по­доб­ный вздор. (17)Ни один раз в жизни не об­ра­тил он вни­ма­ния на то, что де­ла­ет­ся и про­ис­хо­дит вся­кий день на улице, на что, как из­вест­но, все­гда по­смот­рит его же брат, мо­ло­дой чи­нов­ник. (18)Ака­кий Ака­ки­е­вич если и гля­дел на что, то видел на всём свои чи­стые, ров­ным по­чер­ком вы­пи­сан­ные стро­ки. (19)И толь­ко разве если, не­из­вест­но от­ку­да взяв­шись, ло­ша­ди­ная морда по­ме­ща­лась ему на плечо и на­пус­ка­ла нозд­ря­ми целый ветер в щёку, тогда толь­ко за­ме­чал он, что он не на се­ре­ди­не стро­ки, а ско­рее на се­ре­ди­не улицы.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Вряд ли можно было найти че­ло­ве­ка, ко­то­рый так жил бы в своей долж­но­сти. (2)Мало ска­зать: он слу­жил рев­ност­но, – нет, он слу­жил с лю­бо­вью. (3)Там, в этом пе­ре­пи­сы­ва­ньи, ему ви­дел­ся какой-то свой раз­но­об­раз­ный и при­ят­ный мир. (4)На­сла­жде­ние вы­ра­жа­лось на лице его; не­ко­то­рые буквы были у него фа­во­ри­ты, до ко­то­рых если он до­би­рал­ся, то был сам не свой: и под­сме­и­вал­ся, и под­ми­ги­вал, и по­мо­гал гу­ба­ми, так что в лице его, ка­за­лось, можно было про­честь вся­кую букву, ко­то­рую вы­во­ди­ло перо его. (5)Если бы со­раз­мер­но его рве­нию да­ва­ли ему на­гра­ды, он, к изум­ле­нию сво­е­му, может быть, попал бы в стат­ские со­вет­ни­ки; но вы­слу­жил он, как вы­ра­жа­лись ост­ря­ки, его то­ва­ри­щи, пряж­ку в пет­ли­цу да нажил ге­мор­рой в по­яс­ни­цу. (6)Впро­чем, нель­зя ска­зать, чтобы не было к нему ни­ка­ко­го вни­ма­ния. (7)Один ди­рек­тор, бу­дучи доб­рый че­ло­век и желая воз­на­гра­дить его за дол­гую служ­бу, при­ка­зал дать ему что-ни­будь по­важ­нее, чем обык­но­вен­ное пе­ре­пи­сы­ва­нье. (8)Имен­но из го­то­во­го уже дела ве­ле­но было ему сде­лать какое-то от­но­ше­ние в дру­гое при­сут­ствен­ное место. (9)Дело со­сто­я­ло толь­ко в том, чтобы пе­ре­ме­нить за­глав­ный титул да пе­ре­ме­нить кое-где гла­го­лы из пер­во­го лица в тре­тье. (10)Это за­да­ло ему такую ра­бо­ту, что он вспо­тел со­вер­шен­но, тёр лоб и на­ко­нец ска­зал: (11)«Нет, лучше дайте я пе­ре­пи­шу что-ни­будь». (12)С тех пор оста­ви­ли его на­все­гда пе­ре­пи­сы­вать. (13)Вне этого пе­ре­пи­сы­ва­нья, ка­за­лось, для него ни­че­го не су­ще­ство­ва­ло. (14)Он не думал вовсе о своем пла­тье: виц­мун­дир у него был не зелёного, а ка­ко­го-то ры­же­ва­то-муч­ни­сто­го цвета. (15)И все­гда что-ни­будь да при­ли­па­ло к его виц­мун­ди­ру: или сенца ку­со­чек, или какая-ни­будь ни­точ­ка. (16)К тому же он имел осо­бен­ное ис­кус­ство, ходя по улице, по­спе­вать под окно имен­но в то самое время, когда из него вы­бра­сы­ва­ли вся­кую дрянь, и от­то­го вечно уно­сил на своей шляпе ар­буз­ные и дын­ные корки и тому по­доб­ный вздор. (17)Ни один раз в жизни не об­ра­тил он вни­ма­ния на то, что де­ла­ет­ся и про­ис­хо­дит вся­кий день на улице, на что, как из­вест­но, все­гда по­смот­рит его же брат, мо­ло­дой чи­нов­ник. (18)Ака­кий Ака­ки­е­вич если и гля­дел на что, то видел на всём свои чи­стые, ров­ным по­чер­ком вы­пи­сан­ные стро­ки. (19)И толь­ко разве если, не­из­вест­но от­ку­да взяв­шись, ло­ша­ди­ная морда по­ме­ща­лась ему на плечо и на­пус­ка­ла нозд­ря­ми целый ветер в щёку, тогда толь­ко за­ме­чал он, что он не на се­ре­ди­не стро­ки, а ско­рее на се­ре­ди­не улицы.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Вряд ли можно было найти че­ло­ве­ка, ко­то­рый так жил бы в своей долж­но­сти. (2)Мало ска­зать: он слу­жил рев­ност­но, – нет, он слу­жил с лю­бо­вью. (3)Там, в этом пе­ре­пи­сы­ва­ньи, ему ви­дел­ся какой-то свой раз­но­об­раз­ный и при­ят­ный мир. (4)На­сла­жде­ние вы­ра­жа­лось на лице его; не­ко­то­рые буквы были у него фа­во­ри­ты, до ко­то­рых если он до­би­рал­ся, то был сам не свой: и под­сме­и­вал­ся, и под­ми­ги­вал, и по­мо­гал гу­ба­ми, так что в лице его, ка­за­лось, можно было про­честь вся­кую букву, ко­то­рую вы­во­ди­ло перо его. (5)Если бы со­раз­мер­но его рве­нию да­ва­ли ему на­гра­ды, он, к изум­ле­нию сво­е­му, может быть, попал бы в стат­ские со­вет­ни­ки; но вы­слу­жил он, как вы­ра­жа­лись ост­ря­ки, его то­ва­ри­щи, пряж­ку в пет­ли­цу да нажил ге­мор­рой в по­яс­ни­цу. (6)Впро­чем, нель­зя ска­зать, чтобы не было к нему ни­ка­ко­го вни­ма­ния. (7)Один ди­рек­тор, бу­дучи доб­рый че­ло­век и желая воз­на­гра­дить его за дол­гую служ­бу, при­ка­зал дать ему что-ни­будь по­важ­нее, чем обык­но­вен­ное пе­ре­пи­сы­ва­нье. (8)Имен­но из го­то­во­го уже дела ве­ле­но было ему сде­лать какое-то от­но­ше­ние в дру­гое при­сут­ствен­ное место. (9)Дело со­сто­я­ло толь­ко в том, чтобы пе­ре­ме­нить за­глав­ный титул да пе­ре­ме­нить кое-где гла­го­лы из пер­во­го лица в тре­тье. (10)Это за­да­ло ему такую ра­бо­ту, что он вспо­тел со­вер­шен­но, тёр лоб и на­ко­нец ска­зал: (11)«Нет, лучше дайте я пе­ре­пи­шу что-ни­будь». (12)С тех пор оста­ви­ли его на­все­гда пе­ре­пи­сы­вать. (13)Вне этого пе­ре­пи­сы­ва­нья, ка­за­лось, для него ни­че­го не су­ще­ство­ва­ло. (14)Он не думал вовсе о своем пла­тье: виц­мун­дир у него был не зелёного, а ка­ко­го-то ры­же­ва­то-муч­ни­сто­го цвета. (15)И все­гда что-ни­будь да при­ли­па­ло к его виц­мун­ди­ру: или сенца ку­со­чек, или какая-ни­будь ни­точ­ка. (16)К тому же он имел осо­бен­ное ис­кус­ство, ходя по улице, по­спе­вать под окно имен­но в то самое время, когда из него вы­бра­сы­ва­ли вся­кую дрянь, и от­то­го вечно уно­сил на своей шляпе ар­буз­ные и дын­ные корки и тому по­доб­ный вздор. (17)Ни один раз в жизни не об­ра­тил он вни­ма­ния на то, что де­ла­ет­ся и про­ис­хо­дит вся­кий день на улице, на что, как из­вест­но, все­гда по­смот­рит его же брат, мо­ло­дой чи­нов­ник. (18)Ака­кий Ака­ки­е­вич если и гля­дел на что, то видел на всём свои чи­стые, ров­ным по­чер­ком вы­пи­сан­ные стро­ки. (19)И толь­ко разве если, не­из­вест­но от­ку­да взяв­шись, ло­ша­ди­ная морда по­ме­ща­лась ему на плечо и на­пус­ка­ла нозд­ря­ми целый ветер в щёку, тогда толь­ко за­ме­чал он, что он не на се­ре­ди­не стро­ки, а ско­рее на се­ре­ди­не улицы.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Вряд ли можно было найти че­ло­ве­ка, ко­то­рый так жил бы в своей долж­но­сти. (2)Мало ска­зать: он слу­жил рев­ност­но, – нет, он слу­жил с лю­бо­вью. (3)Там, в этом пе­ре­пи­сы­ва­ньи, ему ви­дел­ся какой-то свой раз­но­об­раз­ный и при­ят­ный мир. (4)На­сла­жде­ние вы­ра­жа­лось на лице его; не­ко­то­рые буквы были у него фа­во­ри­ты, до ко­то­рых если он до­би­рал­ся, то был сам не свой: и под­сме­и­вал­ся, и под­ми­ги­вал, и по­мо­гал гу­ба­ми, так что в лице его, ка­за­лось, можно было про­честь вся­кую букву, ко­то­рую вы­во­ди­ло перо его. (5)Если бы со­раз­мер­но его рве­нию да­ва­ли ему на­гра­ды, он, к изум­ле­нию сво­е­му, может быть, попал бы в стат­ские со­вет­ни­ки; но вы­слу­жил он, как вы­ра­жа­лись ост­ря­ки, его то­ва­ри­щи, пряж­ку в пет­ли­цу да нажил ге­мор­рой в по­яс­ни­цу. (6)Впро­чем, нель­зя ска­зать, чтобы не было к нему ни­ка­ко­го вни­ма­ния. (7)Один ди­рек­тор, бу­дучи доб­рый че­ло­век и желая воз­на­гра­дить его за дол­гую служ­бу, при­ка­зал дать ему что-ни­будь по­важ­нее, чем обык­но­вен­ное пе­ре­пи­сы­ва­нье. (8)Имен­но из го­то­во­го уже дела ве­ле­но было ему сде­лать какое-то от­но­ше­ние в дру­гое при­сут­ствен­ное место. (9)Дело со­сто­я­ло толь­ко в том, чтобы пе­ре­ме­нить за­глав­ный титул да пе­ре­ме­нить кое-где гла­го­лы из пер­во­го лица в тре­тье. (10)Это за­да­ло ему такую ра­бо­ту, что он вспо­тел со­вер­шен­но, тёр лоб и на­ко­нец ска­зал: (11)«Нет, лучше дайте я пе­ре­пи­шу что-ни­будь». (12)С тех пор оста­ви­ли его на­все­гда пе­ре­пи­сы­вать. (13)Вне этого пе­ре­пи­сы­ва­нья, ка­за­лось, для него ни­че­го не су­ще­ство­ва­ло. (14)Он не думал вовсе о своем пла­тье: виц­мун­дир у него был не зелёного, а ка­ко­го-то ры­же­ва­то-муч­ни­сто­го цвета. (15)И все­гда что-ни­будь да при­ли­па­ло к его виц­мун­ди­ру: или сенца ку­со­чек, или какая-ни­будь ни­точ­ка. (16)К тому же он имел осо­бен­ное ис­кус­ство, ходя по улице, по­спе­вать под окно имен­но в то самое время, когда из него вы­бра­сы­ва­ли вся­кую дрянь, и от­то­го вечно уно­сил на своей шляпе ар­буз­ные и дын­ные корки и тому по­доб­ный вздор. (17)Ни один раз в жизни не об­ра­тил он вни­ма­ния на то, что де­ла­ет­ся и про­ис­хо­дит вся­кий день на улице, на что, как из­вест­но, все­гда по­смот­рит его же брат, мо­ло­дой чи­нов­ник. (18)Ака­кий Ака­ки­е­вич если и гля­дел на что, то видел на всём свои чи­стые, ров­ным по­чер­ком вы­пи­сан­ные стро­ки. (19)И толь­ко разве если, не­из­вест­но от­ку­да взяв­шись, ло­ша­ди­ная морда по­ме­ща­лась ему на плечо и на­пус­ка­ла нозд­ря­ми целый ветер в щёку, тогда толь­ко за­ме­чал он, что он не на се­ре­ди­не стро­ки, а ско­рее на се­ре­ди­не улицы.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Вряд ли можно было найти че­ло­ве­ка, ко­то­рый так жил бы в своей долж­но­сти. (2)Мало ска­зать: он слу­жил рев­ност­но, – нет, он слу­жил с лю­бо­вью. (3)Там, в этом пе­ре­пи­сы­ва­ньи, ему ви­дел­ся какой-то свой раз­но­об­раз­ный и при­ят­ный мир. (4)На­сла­жде­ние вы­ра­жа­лось на лице его; не­ко­то­рые буквы были у него фа­во­ри­ты, до ко­то­рых если он до­би­рал­ся, то был сам не свой: и под­сме­и­вал­ся, и под­ми­ги­вал, и по­мо­гал гу­ба­ми, так что в лице его, ка­за­лось, можно было про­честь вся­кую букву, ко­то­рую вы­во­ди­ло перо его. (5)Если бы со­раз­мер­но его рве­нию да­ва­ли ему на­гра­ды, он, к изум­ле­нию сво­е­му, может быть, попал бы в стат­ские со­вет­ни­ки; но вы­слу­жил он, как вы­ра­жа­лись ост­ря­ки, его то­ва­ри­щи, пряж­ку в пет­ли­цу да нажил ге­мор­рой в по­яс­ни­цу. (6)Впро­чем, нель­зя ска­зать, чтобы не было к нему ни­ка­ко­го вни­ма­ния. (7)Один ди­рек­тор, бу­дучи доб­рый че­ло­век и желая воз­на­гра­дить его за дол­гую служ­бу, при­ка­зал дать ему что-ни­будь по­важ­нее, чем обык­но­вен­ное пе­ре­пи­сы­ва­нье. (8)Имен­но из го­то­во­го уже дела ве­ле­но было ему сде­лать какое-то от­но­ше­ние в дру­гое при­сут­ствен­ное место. (9)Дело со­сто­я­ло толь­ко в том, чтобы пе­ре­ме­нить за­глав­ный титул да пе­ре­ме­нить кое-где гла­го­лы из пер­во­го лица в тре­тье. (10)Это за­да­ло ему такую ра­бо­ту, что он вспо­тел со­вер­шен­но, тёр лоб и на­ко­нец ска­зал: (11)«Нет, лучше дайте я пе­ре­пи­шу что-ни­будь». (12)С тех пор оста­ви­ли его на­все­гда пе­ре­пи­сы­вать. (13)Вне этого пе­ре­пи­сы­ва­нья, ка­за­лось, для него ни­че­го не су­ще­ство­ва­ло. (14)Он не думал вовсе о своем пла­тье: виц­мун­дир у него был не зелёного, а ка­ко­го-то ры­же­ва­то-муч­ни­сто­го цвета. (15)И все­гда что-ни­будь да при­ли­па­ло к его виц­мун­ди­ру: или сенца ку­со­чек, или какая-ни­будь ни­точ­ка. (16)К тому же он имел осо­бен­ное ис­кус­ство, ходя по улице, по­спе­вать под окно имен­но в то самое время, когда из него вы­бра­сы­ва­ли вся­кую дрянь, и от­то­го вечно уно­сил на своей шляпе ар­буз­ные и дын­ные корки и тому по­доб­ный вздор. (17)Ни один раз в жизни не об­ра­тил он вни­ма­ния на то, что де­ла­ет­ся и про­ис­хо­дит вся­кий день на улице, на что, как из­вест­но, все­гда по­смот­рит его же брат, мо­ло­дой чи­нов­ник. (18)Ака­кий Ака­ки­е­вич если и гля­дел на что, то видел на всём свои чи­стые, ров­ным по­чер­ком вы­пи­сан­ные стро­ки. (19)И толь­ко разве если, не­из­вест­но от­ку­да взяв­шись, ло­ша­ди­ная морда по­ме­ща­лась ему на плечо и на­пус­ка­ла нозд­ря­ми целый ветер в щёку, тогда толь­ко за­ме­чал он, что он не на се­ре­ди­не стро­ки, а ско­рее на се­ре­ди­не улицы.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Вряд ли можно было найти че­ло­ве­ка, ко­то­рый так жил бы в своей долж­но­сти. (2)Мало ска­зать: он слу­жил рев­ност­но, – нет, он слу­жил с лю­бо­вью. (3)Там, в этом пе­ре­пи­сы­ва­ньи, ему ви­дел­ся какой-то свой раз­но­об­раз­ный и при­ят­ный мир. (4)На­сла­жде­ние вы­ра­жа­лось на лице его; не­ко­то­рые буквы были у него фа­во­ри­ты, до ко­то­рых если он до­би­рал­ся, то был сам не свой: и под­сме­и­вал­ся, и под­ми­ги­вал, и по­мо­гал гу­ба­ми, так что в лице его, ка­за­лось, можно было про­честь вся­кую букву, ко­то­рую вы­во­ди­ло перо его. (5)Если бы со­раз­мер­но его рве­нию да­ва­ли ему на­гра­ды, он, к изум­ле­нию сво­е­му, может быть, попал бы в стат­ские со­вет­ни­ки; но вы­слу­жил он, как вы­ра­жа­лись ост­ря­ки, его то­ва­ри­щи, пряж­ку в пет­ли­цу да нажил ге­мор­рой в по­яс­ни­цу. (6)Впро­чем, нель­зя ска­зать, чтобы не было к нему ни­ка­ко­го вни­ма­ния. (7)Один ди­рек­тор, бу­дучи доб­рый че­ло­век и желая воз­на­гра­дить его за дол­гую служ­бу, при­ка­зал дать ему что-ни­будь по­важ­нее, чем обык­но­вен­ное пе­ре­пи­сы­ва­нье. (8)Имен­но из го­то­во­го уже дела ве­ле­но было ему сде­лать какое-то от­но­ше­ние в дру­гое при­сут­ствен­ное место. (9)Дело со­сто­я­ло толь­ко в том, чтобы пе­ре­ме­нить за­глав­ный титул да пе­ре­ме­нить кое-где гла­го­лы из пер­во­го лица в тре­тье. (10)Это за­да­ло ему такую ра­бо­ту, что он вспо­тел со­вер­шен­но, тёр лоб и на­ко­нец ска­зал: (11)«Нет, лучше дайте я пе­ре­пи­шу что-ни­будь». (12)С тех пор оста­ви­ли его на­все­гда пе­ре­пи­сы­вать. (13)Вне этого пе­ре­пи­сы­ва­нья, ка­за­лось, для него ни­че­го не су­ще­ство­ва­ло. (14)Он не думал вовсе о своем пла­тье: виц­мун­дир у него был не зелёного, а ка­ко­го-то ры­же­ва­то-муч­ни­сто­го цвета. (15)И все­гда что-ни­будь да при­ли­па­ло к его виц­мун­ди­ру: или сенца ку­со­чек, или какая-ни­будь ни­точ­ка. (16)К тому же он имел осо­бен­ное ис­кус­ство, ходя по улице, по­спе­вать под окно имен­но в то самое время, когда из него вы­бра­сы­ва­ли вся­кую дрянь, и от­то­го вечно уно­сил на своей шляпе ар­буз­ные и дын­ные корки и тому по­доб­ный вздор. (17)Ни один раз в жизни не об­ра­тил он вни­ма­ния на то, что де­ла­ет­ся и про­ис­хо­дит вся­кий день на улице, на что, как из­вест­но, все­гда по­смот­рит его же брат, мо­ло­дой чи­нов­ник. (18)Ака­кий Ака­ки­е­вич если и гля­дел на что, то видел на всём свои чи­стые, ров­ным по­чер­ком вы­пи­сан­ные стро­ки. (19)И толь­ко разве если, не­из­вест­но от­ку­да взяв­шись, ло­ша­ди­ная морда по­ме­ща­лась ему на плечо и на­пус­ка­ла нозд­ря­ми целый ветер в щёку, тогда толь­ко за­ме­чал он, что он не на се­ре­ди­не стро­ки, а ско­рее на се­ре­ди­не улицы.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Вряд ли можно было найти че­ло­ве­ка, ко­то­рый так жил бы в своей долж­но­сти. (2)Мало ска­зать: он слу­жил рев­ност­но, – нет, он слу­жил с лю­бо­вью. (3)Там, в этом пе­ре­пи­сы­ва­ньи, ему ви­дел­ся какой-то свой раз­но­об­раз­ный и при­ят­ный мир. (4)На­сла­жде­ние вы­ра­жа­лось на лице его; не­ко­то­рые буквы были у него фа­во­ри­ты, до ко­то­рых если он до­би­рал­ся, то был сам не свой: и под­сме­и­вал­ся, и под­ми­ги­вал, и по­мо­гал гу­ба­ми, так что в лице его, ка­за­лось, можно было про­честь вся­кую букву, ко­то­рую вы­во­ди­ло перо его. (5)Если бы со­раз­мер­но его рве­нию да­ва­ли ему на­гра­ды, он, к изум­ле­нию сво­е­му, может быть, попал бы в стат­ские со­вет­ни­ки; но вы­слу­жил он, как вы­ра­жа­лись ост­ря­ки, его то­ва­ри­щи, пряж­ку в пет­ли­цу да нажил ге­мор­рой в по­яс­ни­цу. (6)Впро­чем, нель­зя ска­зать, чтобы не было к нему ни­ка­ко­го вни­ма­ния. (7)Один ди­рек­тор, бу­дучи доб­рый че­ло­век и желая воз­на­гра­дить его за дол­гую служ­бу, при­ка­зал дать ему что-ни­будь по­важ­нее, чем обык­но­вен­ное пе­ре­пи­сы­ва­нье. (8)Имен­но из го­то­во­го уже дела ве­ле­но было ему сде­лать какое-то от­но­ше­ние в дру­гое при­сут­ствен­ное место. (9)Дело со­сто­я­ло толь­ко в том, чтобы пе­ре­ме­нить за­глав­ный титул да пе­ре­ме­нить кое-где гла­го­лы из пер­во­го лица в тре­тье. (10)Это за­да­ло ему такую ра­бо­ту, что он вспо­тел со­вер­шен­но, тёр лоб и на­ко­нец ска­зал: (11)«Нет, лучше дайте я пе­ре­пи­шу что-ни­будь». (12)С тех пор оста­ви­ли его на­все­гда пе­ре­пи­сы­вать. (13)Вне этого пе­ре­пи­сы­ва­нья, ка­за­лось, для него ни­че­го не су­ще­ство­ва­ло. (14)Он не думал вовсе о своем пла­тье: виц­мун­дир у него был не зелёного, а ка­ко­го-то ры­же­ва­то-муч­ни­сто­го цвета. (15)И все­гда что-ни­будь да при­ли­па­ло к его виц­мун­ди­ру: или сенца ку­со­чек, или какая-ни­будь ни­точ­ка. (16)К тому же он имел осо­бен­ное ис­кус­ство, ходя по улице, по­спе­вать под окно имен­но в то самое время, когда из него вы­бра­сы­ва­ли вся­кую дрянь, и от­то­го вечно уно­сил на своей шляпе ар­буз­ные и дын­ные корки и тому по­доб­ный вздор. (17)Ни один раз в жизни не об­ра­тил он вни­ма­ния на то, что де­ла­ет­ся и про­ис­хо­дит вся­кий день на улице, на что, как из­вест­но, все­гда по­смот­рит его же брат, мо­ло­дой чи­нов­ник. (18)Ака­кий Ака­ки­е­вич если и гля­дел на что, то видел на всём свои чи­стые, ров­ным по­чер­ком вы­пи­сан­ные стро­ки. (19)И толь­ко разве если, не­из­вест­но от­ку­да взяв­шись, ло­ша­ди­ная морда по­ме­ща­лась ему на плечо и на­пус­ка­ла нозд­ря­ми целый ветер в щёку, тогда толь­ко за­ме­чал он, что он не на се­ре­ди­не стро­ки, а ско­рее на се­ре­ди­не улицы.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Вряд ли можно было найти че­ло­ве­ка, ко­то­рый так жил бы в своей долж­но­сти. (2)Мало ска­зать: он слу­жил рев­ност­но, – нет, он слу­жил с лю­бо­вью. (3)Там, в этом пе­ре­пи­сы­ва­ньи, ему ви­дел­ся какой-то свой раз­но­об­раз­ный и при­ят­ный мир. (4)На­сла­жде­ние вы­ра­жа­лось на лице его; не­ко­то­рые буквы были у него фа­во­ри­ты, до ко­то­рых если он до­би­рал­ся, то был сам не свой: и под­сме­и­вал­ся, и под­ми­ги­вал, и по­мо­гал гу­ба­ми, так что в лице его, ка­за­лось, можно было про­честь вся­кую букву, ко­то­рую вы­во­ди­ло перо его. (5)Если бы со­раз­мер­но его рве­нию да­ва­ли ему на­гра­ды, он, к изум­ле­нию сво­е­му, может быть, попал бы в стат­ские со­вет­ни­ки; но вы­слу­жил он, как вы­ра­жа­лись ост­ря­ки, его то­ва­ри­щи, пряж­ку в пет­ли­цу да нажил ге­мор­рой в по­яс­ни­цу. (6)Впро­чем, нель­зя ска­зать, чтобы не было к нему ни­ка­ко­го вни­ма­ния. (7)Один ди­рек­тор, бу­дучи доб­рый че­ло­век и желая воз­на­гра­дить его за дол­гую служ­бу, при­ка­зал дать ему что-ни­будь по­важ­нее, чем обык­но­вен­ное пе­ре­пи­сы­ва­нье. (8)Имен­но из го­то­во­го уже дела ве­ле­но было ему сде­лать какое-то от­но­ше­ние в дру­гое при­сут­ствен­ное место. (9)Дело со­сто­я­ло толь­ко в том, чтобы пе­ре­ме­нить за­глав­ный титул да пе­ре­ме­нить кое-где гла­го­лы из пер­во­го лица в тре­тье. (10)Это за­да­ло ему такую ра­бо­ту, что он вспо­тел со­вер­шен­но, тёр лоб и на­ко­нец ска­зал: (11)«Нет, лучше дайте я пе­ре­пи­шу что-ни­будь». (12)С тех пор оста­ви­ли его на­все­гда пе­ре­пи­сы­вать. (13)Вне этого пе­ре­пи­сы­ва­нья, ка­за­лось, для него ни­че­го не су­ще­ство­ва­ло. (14)Он не думал вовсе о своем пла­тье: виц­мун­дир у него был не зелёного, а ка­ко­го-то ры­же­ва­то-муч­ни­сто­го цвета. (15)И все­гда что-ни­будь да при­ли­па­ло к его виц­мун­ди­ру: или сенца ку­со­чек, или какая-ни­будь ни­точ­ка. (16)К тому же он имел осо­бен­ное ис­кус­ство, ходя по улице, по­спе­вать под окно имен­но в то самое время, когда из него вы­бра­сы­ва­ли вся­кую дрянь, и от­то­го вечно уно­сил на своей шляпе ар­буз­ные и дын­ные корки и тому по­доб­ный вздор. (17)Ни один раз в жизни не об­ра­тил он вни­ма­ния на то, что де­ла­ет­ся и про­ис­хо­дит вся­кий день на улице, на что, как из­вест­но, все­гда по­смот­рит его же брат, мо­ло­дой чи­нов­ник. (18)Ака­кий Ака­ки­е­вич если и гля­дел на что, то видел на всём свои чи­стые, ров­ным по­чер­ком вы­пи­сан­ные стро­ки. (19)И толь­ко разве если, не­из­вест­но от­ку­да взяв­шись, ло­ша­ди­ная морда по­ме­ща­лась ему на плечо и на­пус­ка­ла нозд­ря­ми целый ветер в щёку, тогда толь­ко за­ме­чал он, что он не на се­ре­ди­не стро­ки, а ско­рее на се­ре­ди­не улицы.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Вряд ли можно было найти че­ло­ве­ка, ко­то­рый так жил бы в своей долж­но­сти. (2)Мало ска­зать: он слу­жил рев­ност­но, – нет, он слу­жил с лю­бо­вью. (3)Там, в этом пе­ре­пи­сы­ва­ньи, ему ви­дел­ся какой-то свой раз­но­об­раз­ный и при­ят­ный мир. (4)На­сла­жде­ние вы­ра­жа­лось на лице его; не­ко­то­рые буквы были у него фа­во­ри­ты, до ко­то­рых если он до­би­рал­ся, то был сам не свой: и под­сме­и­вал­ся, и под­ми­ги­вал, и по­мо­гал гу­ба­ми, так что в лице его, ка­за­лось, можно было про­честь вся­кую букву, ко­то­рую вы­во­ди­ло перо его. (5)Если бы со­раз­мер­но его рве­нию да­ва­ли ему на­гра­ды, он, к изум­ле­нию сво­е­му, может быть, попал бы в стат­ские со­вет­ни­ки; но вы­слу­жил он, как вы­ра­жа­лись ост­ря­ки, его то­ва­ри­щи, пряж­ку в пет­ли­цу да нажил ге­мор­рой в по­яс­ни­цу. (6)Впро­чем, нель­зя ска­зать, чтобы не было к нему ни­ка­ко­го вни­ма­ния. (7)Один ди­рек­тор, бу­дучи доб­рый че­ло­век и желая воз­на­гра­дить его за дол­гую служ­бу, при­ка­зал дать ему что-ни­будь по­важ­нее, чем обык­но­вен­ное пе­ре­пи­сы­ва­нье. (8)Имен­но из го­то­во­го уже дела ве­ле­но было ему сде­лать какое-то от­но­ше­ние в дру­гое при­сут­ствен­ное место. (9)Дело со­сто­я­ло толь­ко в том, чтобы пе­ре­ме­нить за­глав­ный титул да пе­ре­ме­нить кое-где гла­го­лы из пер­во­го лица в тре­тье. (10)Это за­да­ло ему такую ра­бо­ту, что он вспо­тел со­вер­шен­но, тёр лоб и на­ко­нец ска­зал: (11)«Нет, лучше дайте я пе­ре­пи­шу что-ни­будь». (12)С тех пор оста­ви­ли его на­все­гда пе­ре­пи­сы­вать. (13)Вне этого пе­ре­пи­сы­ва­нья, ка­за­лось, для него ни­че­го не су­ще­ство­ва­ло. (14)Он не думал вовсе о своем пла­тье: виц­мун­дир у него был не зелёного, а ка­ко­го-то ры­же­ва­то-муч­ни­сто­го цвета. (15)И все­гда что-ни­будь да при­ли­па­ло к его виц­мун­ди­ру: или сенца ку­со­чек, или какая-ни­будь ни­точ­ка. (16)К тому же он имел осо­бен­ное ис­кус­ство, ходя по улице, по­спе­вать под окно имен­но в то самое время, когда из него вы­бра­сы­ва­ли вся­кую дрянь, и от­то­го вечно уно­сил на своей шляпе ар­буз­ные и дын­ные корки и тому по­доб­ный вздор. (17)Ни один раз в жизни не об­ра­тил он вни­ма­ния на то, что де­ла­ет­ся и про­ис­хо­дит вся­кий день на улице, на что, как из­вест­но, все­гда по­смот­рит его же брат, мо­ло­дой чи­нов­ник. (18)Ака­кий Ака­ки­е­вич если и гля­дел на что, то видел на всём свои чи­стые, ров­ным по­чер­ком вы­пи­сан­ные стро­ки. (19)И толь­ко разве если, не­из­вест­но от­ку­да взяв­шись, ло­ша­ди­ная морда по­ме­ща­лась ему на плечо и на­пус­ка­ла нозд­ря­ми целый ветер в щёку, тогда толь­ко за­ме­чал он, что он не на се­ре­ди­не стро­ки, а ско­рее на се­ре­ди­не улицы.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Вряд ли можно было найти че­ло­ве­ка, ко­то­рый так жил бы в своей долж­но­сти. (2)Мало ска­зать: он слу­жил рев­ност­но, – нет, он слу­жил с лю­бо­вью. (3)Там, в этом пе­ре­пи­сы­ва­ньи, ему ви­дел­ся какой-то свой раз­но­об­раз­ный и при­ят­ный мир. (4)На­сла­жде­ние вы­ра­жа­лось на лице его; не­ко­то­рые буквы были у него фа­во­ри­ты, до ко­то­рых если он до­би­рал­ся, то был сам не свой: и под­сме­и­вал­ся, и под­ми­ги­вал, и по­мо­гал гу­ба­ми, так что в лице его, ка­за­лось, можно было про­честь вся­кую букву, ко­то­рую вы­во­ди­ло перо его. (5)Если бы со­раз­мер­но его рве­нию да­ва­ли ему на­гра­ды, он, к изум­ле­нию сво­е­му, может быть, попал бы в стат­ские со­вет­ни­ки; но вы­слу­жил он, как вы­ра­жа­лись ост­ря­ки, его то­ва­ри­щи, пряж­ку в пет­ли­цу да нажил ге­мор­рой в по­яс­ни­цу. (6)Впро­чем, нель­зя ска­зать, чтобы не было к нему ни­ка­ко­го вни­ма­ния. (7)Один ди­рек­тор, бу­дучи доб­рый че­ло­век и желая воз­на­гра­дить его за дол­гую служ­бу, при­ка­зал дать ему что-ни­будь по­важ­нее, чем обык­но­вен­ное пе­ре­пи­сы­ва­нье. (8)Имен­но из го­то­во­го уже дела ве­ле­но было ему сде­лать какое-то от­но­ше­ние в дру­гое при­сут­ствен­ное место. (9)Дело со­сто­я­ло толь­ко в том, чтобы пе­ре­ме­нить за­глав­ный титул да пе­ре­ме­нить кое-где гла­го­лы из пер­во­го лица в тре­тье. (10)Это за­да­ло ему такую ра­бо­ту, что он вспо­тел со­вер­шен­но, тёр лоб и на­ко­нец ска­зал: (11)«Нет, лучше дайте я пе­ре­пи­шу что-ни­будь». (12)С тех пор оста­ви­ли его на­все­гда пе­ре­пи­сы­вать. (13)Вне этого пе­ре­пи­сы­ва­нья, ка­за­лось, для него ни­че­го не су­ще­ство­ва­ло. (14)Он не думал вовсе о своем пла­тье: виц­мун­дир у него был не зелёного, а ка­ко­го-то ры­же­ва­то-муч­ни­сто­го цвета. (15)И все­гда что-ни­будь да при­ли­па­ло к его виц­мун­ди­ру: или сенца ку­со­чек, или какая-ни­будь ни­точ­ка. (16)К тому же он имел осо­бен­ное ис­кус­ство, ходя по улице, по­спе­вать под окно имен­но в то самое время, когда из него вы­бра­сы­ва­ли вся­кую дрянь, и от­то­го вечно уно­сил на своей шляпе ар­буз­ные и дын­ные корки и тому по­доб­ный вздор. (17)Ни один раз в жизни не об­ра­тил он вни­ма­ния на то, что де­ла­ет­ся и про­ис­хо­дит вся­кий день на улице, на что, как из­вест­но, все­гда по­смот­рит его же брат, мо­ло­дой чи­нов­ник. (18)Ака­кий Ака­ки­е­вич если и гля­дел на что, то видел на всём свои чи­стые, ров­ным по­чер­ком вы­пи­сан­ные стро­ки. (19)И толь­ко разве если, не­из­вест­но от­ку­да взяв­шись, ло­ша­ди­ная морда по­ме­ща­лась ему на плечо и на­пус­ка­ла нозд­ря­ми целый ветер в щёку, тогда толь­ко за­ме­чал он, что он не на се­ре­ди­не стро­ки, а ско­рее на се­ре­ди­не улицы.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Вряд ли можно было найти че­ло­ве­ка, ко­то­рый так жил бы в своей долж­но­сти. (2)Мало ска­зать: он слу­жил рев­ност­но, – нет, он слу­жил с лю­бо­вью. (3)Там, в этом пе­ре­пи­сы­ва­ньи, ему ви­дел­ся какой-то свой раз­но­об­раз­ный и при­ят­ный мир. (4)На­сла­жде­ние вы­ра­жа­лось на лице его; не­ко­то­рые буквы были у него фа­во­ри­ты, до ко­то­рых если он до­би­рал­ся, то был сам не свой: и под­сме­и­вал­ся, и под­ми­ги­вал, и по­мо­гал гу­ба­ми, так что в лице его, ка­за­лось, можно было про­честь вся­кую букву, ко­то­рую вы­во­ди­ло перо его. (5)Если бы со­раз­мер­но его рве­нию да­ва­ли ему на­гра­ды, он, к изум­ле­нию сво­е­му, может быть, попал бы в стат­ские со­вет­ни­ки; но вы­слу­жил он, как вы­ра­жа­лись ост­ря­ки, его то­ва­ри­щи, пряж­ку в пет­ли­цу да нажил ге­мор­рой в по­яс­ни­цу. (6)Впро­чем, нель­зя ска­зать, чтобы не было к нему ни­ка­ко­го вни­ма­ния. (7)Один ди­рек­тор, бу­дучи доб­рый че­ло­век и желая воз­на­гра­дить его за дол­гую служ­бу, при­ка­зал дать ему что-ни­будь по­важ­нее, чем обык­но­вен­ное пе­ре­пи­сы­ва­нье. (8)Имен­но из го­то­во­го уже дела ве­ле­но было ему сде­лать какое-то от­но­ше­ние в дру­гое при­сут­ствен­ное место. (9)Дело со­сто­я­ло толь­ко в том, чтобы пе­ре­ме­нить за­глав­ный титул да пе­ре­ме­нить кое-где гла­го­лы из пер­во­го лица в тре­тье. (10)Это за­да­ло ему такую ра­бо­ту, что он вспо­тел со­вер­шен­но, тёр лоб и на­ко­нец ска­зал: (11)«Нет, лучше дайте я пе­ре­пи­шу что-ни­будь». (12)С тех пор оста­ви­ли его на­все­гда пе­ре­пи­сы­вать. (13)Вне этого пе­ре­пи­сы­ва­нья, ка­за­лось, для него ни­че­го не су­ще­ство­ва­ло. (14)Он не думал вовсе о своем пла­тье: виц­мун­дир у него был не зелёного, а ка­ко­го-то ры­же­ва­то-муч­ни­сто­го цвета. (15)И все­гда что-ни­будь да при­ли­па­ло к его виц­мун­ди­ру: или сенца ку­со­чек, или какая-ни­будь ни­точ­ка. (16)К тому же он имел осо­бен­ное ис­кус­ство, ходя по улице, по­спе­вать под окно имен­но в то самое время, когда из него вы­бра­сы­ва­ли вся­кую дрянь, и от­то­го вечно уно­сил на своей шляпе ар­буз­ные и дын­ные корки и тому по­доб­ный вздор. (17)Ни один раз в жизни не об­ра­тил он вни­ма­ния на то, что де­ла­ет­ся и про­ис­хо­дит вся­кий день на улице, на что, как из­вест­но, все­гда по­смот­рит его же брат, мо­ло­дой чи­нов­ник. (18)Ака­кий Ака­ки­е­вич если и гля­дел на что, то видел на всём свои чи­стые, ров­ным по­чер­ком вы­пи­сан­ные стро­ки. (19)И толь­ко разве если, не­из­вест­но от­ку­да взяв­шись, ло­ша­ди­ная морда по­ме­ща­лась ему на плечо и на­пус­ка­ла нозд­ря­ми целый ветер в щёку, тогда толь­ко за­ме­чал он, что он не на се­ре­ди­не стро­ки, а ско­рее на се­ре­ди­не улицы.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Вряд ли можно было найти че­ло­ве­ка, ко­то­рый так жил бы в своей долж­но­сти. (2)Мало ска­зать: он слу­жил рев­ност­но, – нет, он слу­жил с лю­бо­вью. (3)Там, в этом пе­ре­пи­сы­ва­ньи, ему ви­дел­ся какой-то свой раз­но­об­раз­ный и при­ят­ный мир. (4)На­сла­жде­ние вы­ра­жа­лось на лице его; не­ко­то­рые буквы были у него фа­во­ри­ты, до ко­то­рых если он до­би­рал­ся, то был сам не свой: и под­сме­и­вал­ся, и под­ми­ги­вал, и по­мо­гал гу­ба­ми, так что в лице его, ка­за­лось, можно было про­честь вся­кую букву, ко­то­рую вы­во­ди­ло перо его. (5)Если бы со­раз­мер­но его рве­нию да­ва­ли ему на­гра­ды, он, к изум­ле­нию сво­е­му, может быть, попал бы в стат­ские со­вет­ни­ки; но вы­слу­жил он, как вы­ра­жа­лись ост­ря­ки, его то­ва­ри­щи, пряж­ку в пет­ли­цу да нажил ге­мор­рой в по­яс­ни­цу. (6)Впро­чем, нель­зя ска­зать, чтобы не было к нему ни­ка­ко­го вни­ма­ния. (7)Один ди­рек­тор, бу­дучи доб­рый че­ло­век и желая воз­на­гра­дить его за дол­гую служ­бу, при­ка­зал дать ему что-ни­будь по­важ­нее, чем обык­но­вен­ное пе­ре­пи­сы­ва­нье. (8)Имен­но из го­то­во­го уже дела ве­ле­но было ему сде­лать какое-то от­но­ше­ние в дру­гое при­сут­ствен­ное место. (9)Дело со­сто­я­ло толь­ко в том, чтобы пе­ре­ме­нить за­глав­ный титул да пе­ре­ме­нить кое-где гла­го­лы из пер­во­го лица в тре­тье. (10)Это за­да­ло ему такую ра­бо­ту, что он вспо­тел со­вер­шен­но, тёр лоб и на­ко­нец ска­зал: (11)«Нет, лучше дайте я пе­ре­пи­шу что-ни­будь». (12)С тех пор оста­ви­ли его на­все­гда пе­ре­пи­сы­вать. (13)Вне этого пе­ре­пи­сы­ва­нья, ка­за­лось, для него ни­че­го не су­ще­ство­ва­ло. (14)Он не думал вовсе о своем пла­тье: виц­мун­дир у него был не зелёного, а ка­ко­го-то ры­же­ва­то-муч­ни­сто­го цвета. (15)И все­гда что-ни­будь да при­ли­па­ло к его виц­мун­ди­ру: или сенца ку­со­чек, или какая-ни­будь ни­точ­ка. (16)К тому же он имел осо­бен­ное ис­кус­ство, ходя по улице, по­спе­вать под окно имен­но в то самое время, когда из него вы­бра­сы­ва­ли вся­кую дрянь, и от­то­го вечно уно­сил на своей шляпе ар­буз­ные и дын­ные корки и тому по­доб­ный вздор. (17)Ни один раз в жизни не об­ра­тил он вни­ма­ния на то, что де­ла­ет­ся и про­ис­хо­дит вся­кий день на улице, на что, как из­вест­но, все­гда по­смот­рит его же брат, мо­ло­дой чи­нов­ник. (18)Ака­кий Ака­ки­е­вич если и гля­дел на что, то видел на всём свои чи­стые, ров­ным по­чер­ком вы­пи­сан­ные стро­ки. (19)И толь­ко разве если, не­из­вест­но от­ку­да взяв­шись, ло­ша­ди­ная морда по­ме­ща­лась ему на плечо и на­пус­ка­ла нозд­ря­ми целый ветер в щёку, тогда толь­ко за­ме­чал он, что он не на се­ре­ди­не стро­ки, а ско­рее на се­ре­ди­не улицы.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Вряд ли можно было найти че­ло­ве­ка, ко­то­рый так жил бы в своей долж­но­сти. (2)Мало ска­зать: он слу­жил рев­ност­но, – нет, он слу­жил с лю­бо­вью. (3)Там, в этом пе­ре­пи­сы­ва­ньи, ему ви­дел­ся какой-то свой раз­но­об­раз­ный и при­ят­ный мир. (4)На­сла­жде­ние вы­ра­жа­лось на лице его; не­ко­то­рые буквы были у него фа­во­ри­ты, до ко­то­рых если он до­би­рал­ся, то был сам не свой: и под­сме­и­вал­ся, и под­ми­ги­вал, и по­мо­гал гу­ба­ми, так что в лице его, ка­за­лось, можно было про­честь вся­кую букву, ко­то­рую вы­во­ди­ло перо его. (5)Если бы со­раз­мер­но его рве­нию да­ва­ли ему на­гра­ды, он, к изум­ле­нию сво­е­му, может быть, попал бы в стат­ские со­вет­ни­ки; но вы­слу­жил он, как вы­ра­жа­лись ост­ря­ки, его то­ва­ри­щи, пряж­ку в пет­ли­цу да нажил ге­мор­рой в по­яс­ни­цу. (6)Впро­чем, нель­зя ска­зать, чтобы не было к нему ни­ка­ко­го вни­ма­ния. (7)Один ди­рек­тор, бу­дучи доб­рый че­ло­век и желая воз­на­гра­дить его за дол­гую служ­бу, при­ка­зал дать ему что-ни­будь по­важ­нее, чем обык­но­вен­ное пе­ре­пи­сы­ва­нье. (8)Имен­но из го­то­во­го уже дела ве­ле­но было ему сде­лать какое-то от­но­ше­ние в дру­гое при­сут­ствен­ное место. (9)Дело со­сто­я­ло толь­ко в том, чтобы пе­ре­ме­нить за­глав­ный титул да пе­ре­ме­нить кое-где гла­го­лы из пер­во­го лица в тре­тье. (10)Это за­да­ло ему такую ра­бо­ту, что он вспо­тел со­вер­шен­но, тёр лоб и на­ко­нец ска­зал: (11)«Нет, лучше дайте я пе­ре­пи­шу что-ни­будь». (12)С тех пор оста­ви­ли его на­все­гда пе­ре­пи­сы­вать. (13)Вне этого пе­ре­пи­сы­ва­нья, ка­за­лось, для него ни­че­го не су­ще­ство­ва­ло. (14)Он не думал вовсе о своем пла­тье: виц­мун­дир у него был не зелёного, а ка­ко­го-то ры­же­ва­то-муч­ни­сто­го цвета. (15)И все­гда что-ни­будь да при­ли­па­ло к его виц­мун­ди­ру: или сенца ку­со­чек, или какая-ни­будь ни­точ­ка. (16)К тому же он имел осо­бен­ное ис­кус­ство, ходя по улице, по­спе­вать под окно имен­но в то самое время, когда из него вы­бра­сы­ва­ли вся­кую дрянь, и от­то­го вечно уно­сил на своей шляпе ар­буз­ные и дын­ные корки и тому по­доб­ный вздор. (17)Ни один раз в жизни не об­ра­тил он вни­ма­ния на то, что де­ла­ет­ся и про­ис­хо­дит вся­кий день на улице, на что, как из­вест­но, все­гда по­смот­рит его же брат, мо­ло­дой чи­нов­ник. (18)Ака­кий Ака­ки­е­вич если и гля­дел на что, то видел на всём свои чи­стые, ров­ным по­чер­ком вы­пи­сан­ные стро­ки. (19)И толь­ко разве если, не­из­вест­но от­ку­да взяв­шись, ло­ша­ди­ная морда по­ме­ща­лась ему на плечо и на­пус­ка­ла нозд­ря­ми целый ветер в щёку, тогда толь­ко за­ме­чал он, что он не на се­ре­ди­не стро­ки, а ско­рее на се­ре­ди­не улицы.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)Вряд ли можно было найти че­ло­ве­ка, ко­то­рый так жил бы в своей долж­но­сти. (2)Мало ска­зать: он слу­жил рев­ност­но, – нет, он слу­жил с лю­бо­вью. (3)Там, в этом пе­ре­пи­сы­ва­ньи, ему ви­дел­ся какой-то свой раз­но­об­раз­ный и при­ят­ный мир. (4)На­сла­жде­ние вы­ра­жа­лось на лице его; не­ко­то­рые буквы были у него фа­во­ри­ты, до ко­то­рых если он до­би­рал­ся, то был сам не свой: и под­сме­и­вал­ся, и под­ми­ги­вал, и по­мо­гал гу­ба­ми, так что в лице его, ка­за­лось, можно было про­честь вся­кую букву, ко­то­рую вы­во­ди­ло перо его. (5)Если бы со­раз­мер­но его рве­нию да­ва­ли ему на­гра­ды, он, к изум­ле­нию сво­е­му, может быть, попал бы в стат­ские со­вет­ни­ки; но вы­слу­жил он, как вы­ра­жа­лись ост­ря­ки, его то­ва­ри­щи, пряж­ку в пет­ли­цу да нажил ге­мор­рой в по­яс­ни­цу. (6)Впро­чем, нель­зя ска­зать, чтобы не было к нему ни­ка­ко­го вни­ма­ния. (7)Один ди­рек­тор, бу­дучи доб­рый че­ло­век и желая воз­на­гра­дить его за дол­гую служ­бу, при­ка­зал дать ему что-ни­будь по­важ­нее, чем обык­но­вен­ное пе­ре­пи­сы­ва­нье. (8)Имен­но из го­то­во­го уже дела ве­ле­но было ему сде­лать какое-то от­но­ше­ние в дру­гое при­сут­ствен­ное место. (9)Дело со­сто­я­ло толь­ко в том, чтобы пе­ре­ме­нить за­глав­ный титул да пе­ре­ме­нить кое-где гла­го­лы из пер­во­го лица в тре­тье. (10)Это за­да­ло ему такую ра­бо­ту, что он вспо­тел со­вер­шен­но, тёр лоб и на­ко­нец ска­зал: (11)«Нет, лучше дайте я пе­ре­пи­шу что-ни­будь». (12)С тех пор оста­ви­ли его на­все­гда пе­ре­пи­сы­вать. (13)Вне этого пе­ре­пи­сы­ва­нья, ка­за­лось, для него ни­че­го не су­ще­ство­ва­ло. (14)Он не думал вовсе о своем пла­тье: виц­мун­дир у него был не зелёного, а ка­ко­го-то ры­же­ва­то-муч­ни­сто­го цвета. (15)И все­гда что-ни­будь да при­ли­па­ло к его виц­мун­ди­ру: или сенца ку­со­чек, или какая-ни­будь ни­точ­ка. (16)К тому же он имел осо­бен­ное ис­кус­ство, ходя по улице, по­спе­вать под окно имен­но в то самое время, когда из него вы­бра­сы­ва­ли вся­кую дрянь, и от­то­го вечно уно­сил на своей шляпе ар­буз­ные и дын­ные корки и тому по­доб­ный вздор. (17)Ни один раз в жизни не об­ра­тил он вни­ма­ния на то, что де­ла­ет­ся и про­ис­хо­дит вся­кий день на улице, на что, как из­вест­но, все­гда по­смот­рит его же брат, мо­ло­дой чи­нов­ник. (18)Ака­кий Ака­ки­е­вич если и гля­дел на что, то видел на всём свои чи­стые, ров­ным по­чер­ком вы­пи­сан­ные стро­ки. (19)И толь­ко разве если, не­из­вест­но от­ку­да взяв­шись, ло­ша­ди­ная морда по­ме­ща­лась ему на плечо и на­пус­ка­ла нозд­ря­ми целый ветер в щёку, тогда толь­ко за­ме­чал он, что он не на се­ре­ди­не стро­ки, а ско­рее на се­ре­ди­не улицы.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)«Я хотел бы ку­пить кре­стьян…», – ска­зал Чи­чи­ков, за­ик­нул­ся и не кон­чил речи. (2)«Но поз­воль­те спро­сить вас, – ска­зал Ма­ни­лов, – как же: лаете вы ку­пить кре­стьян, с землёю или про­сто на вывод, то есть без земли?» (3)«Нет, я не то, чтобы со­вер­шен­но кре­стьян, – ска­зал Чи­чи­ков, – я желаю иметь мёртвых...»

(4)«Как-с? Из­ви­ни­те… я не­сколь­ко туг на ухо, мне по­слы­ша­лось пре­стран­ное слово...» (5)«Я по­ла­гаю при­об­ресть мёртвых, ко­то­рые, впро­чем, зна­чи­лись бы по ре­ви­зии, как живые», – ска­зал Чи­чи­ков. (6)Ма­ни­лов тут же вы­ро­нил чубук с труб­кою на пол и как ра­зи­нул рот, так и остал­ся с ра­зи­ну­тым ртом в про­дол­же­ние не­сколь­ких минут. (7)Оба при­я­те­ля, рас­суж­дав­шие о при­ят­но­стях дру­же­ской жизни, оста­лись не­дви­жи­мы, впе­ряя друг в друга глаза, как те порт­ре­ты, ко­то­рые ве­ша­лись в ста­ри­ну один про­тив дру­го­го по обеим сто­ро­нам зер­ка­ла. (8)На­ко­нец Ма­ни­лов под­нял труб­ку с чу­бу­ком и по­гля­дел снизу ему в лицо, ста­ра­ясь вы­смот­реть, не видно ли какой усмеш­ки на губах его, не по­шу­тил ли он, но ни­че­го не было видно та­ко­го, на­про­тив, лицо даже ка­за­лось сте­пен­нее обык­но­вен­но­го. (9)Потом Ма­ни­лов по­ду­мал, не спя­тил ли его гость не­взна­чай с ума, и со стра­хом по­смот­рел на него при­сталь­но. (10)Но глаза гостя были со­вер­шен­но ясны, не было в них ди­ко­го, бес­по­кой­но­го огня, какой бе­га­ет в гла­зах су­ма­сшед­ше­го че­ло­ве­ка, всё было при­лич­но и в по­ряд­ке. (11)Как ни при­ду­мы­вал Ма­ни­лов, как ему быть и что ему сде­лать, но ни­че­го дру­го­го не мог при­ду­мать, как толь­ко вы­пу­стить изо рта остав­ший­ся дым очень тон­кою струёю.

(12)«Мне ка­жет­ся, вы за­труд­ня­е­тесь?» – за­ме­тил Чи­чи­ков. (13)Ма­ни­лов со­вер­шен­но рас­те­рял­ся. (14)Он чув­ство­вал, что ему нужно что-то сде­лать, пред­ло­жить во­прос, а какой во­прос – чёрт его знает. (15)Кон­чил он на­ко­нец тем, что вы­пу­стил опять дым, но толь­ко уже не ртом, а чрез но­со­вые нозд­ри.

(16)«Итак, если нет пре­пят­ствий, то с богом, можно при­сту­пить к со­вер­ше­нию куп­чей кре­по­сти», – ска­зал Чи­чи­ков. (17)«Как, на мёртвые души куп­чую?» (18)«А, нет! – ска­зал Чи­чи­ков. – (19)Мы на­пи­шем, что они живые, так, как стоит дей­стви­тель­но в ре­виз­ской сказ­ке. (20)Я при­вык ни в чём не от­сту­пать от граж­дан­ских за­ко­нов, хотя за это и по­тер­пел на служ­бе, но уж из­ви­ни­те: обя­зан­ность для меня – дело свя­щен­ное, закон – я немею перед за­ко­ном».

(21)По­след­ние слова по­нра­ви­лись Ма­ни­ло­ву, но в толк са­мо­го дела он всё-таки никак не вник и вме­сто от­ве­та при­нял­ся на­са­сы­вать свой чубук так силь­но, что тот на­ко­нец начал хри­петь, как фагот. (22)Ка­за­лось, как будто он хотел вы­тя­нуть из него мне­ние от­но­си­тель­но та­ко­го не­слы­хан­но­го об­сто­я­тель­ства. (23)Но чубук хри­пел и боль­ше ни­че­го.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Я хотел бы ку­пить кре­стьян…», – ска­зал Чи­чи­ков, за­ик­нул­ся и не кон­чил речи. (2)«Но поз­воль­те спро­сить вас, – ска­зал Ма­ни­лов, – как же: лаете вы ку­пить кре­стьян, с землёю или про­сто на вывод, то есть без земли?» (3)«Нет, я не то, чтобы со­вер­шен­но кре­стьян, – ска­зал Чи­чи­ков, – я желаю иметь мёртвых...»

(4)«Как-с? Из­ви­ни­те… я не­сколь­ко туг на ухо, мне по­слы­ша­лось пре­стран­ное слово...» (5)«Я по­ла­гаю при­об­ресть мёртвых, ко­то­рые, впро­чем, зна­чи­лись бы по ре­ви­зии, как живые», – ска­зал Чи­чи­ков. (6)Ма­ни­лов тут же вы­ро­нил чубук с труб­кою на пол и как ра­зи­нул рот, так и остал­ся с ра­зи­ну­тым ртом в про­дол­же­ние не­сколь­ких минут. (7)Оба при­я­те­ля, рас­суж­дав­шие о при­ят­но­стях дру­же­ской жизни, оста­лись не­дви­жи­мы, впе­ряя друг в друга глаза, как те порт­ре­ты, ко­то­рые ве­ша­лись в ста­ри­ну один про­тив дру­го­го по обеим сто­ро­нам зер­ка­ла. (8)На­ко­нец Ма­ни­лов под­нял труб­ку с чу­бу­ком и по­гля­дел снизу ему в лицо, ста­ра­ясь вы­смот­реть, не видно ли какой усмеш­ки на губах его, не по­шу­тил ли он, но ни­че­го не было видно та­ко­го, на­про­тив, лицо даже ка­за­лось сте­пен­нее обык­но­вен­но­го. (9)Потом Ма­ни­лов по­ду­мал, не спя­тил ли его гость не­взна­чай с ума, и со стра­хом по­смот­рел на него при­сталь­но. (10)Но глаза гостя были со­вер­шен­но ясны, не было в них ди­ко­го, бес­по­кой­но­го огня, какой бе­га­ет в гла­зах су­ма­сшед­ше­го че­ло­ве­ка, всё было при­лич­но и в по­ряд­ке. (11)Как ни при­ду­мы­вал Ма­ни­лов, как ему быть и что ему сде­лать, но ни­че­го дру­го­го не мог при­ду­мать, как толь­ко вы­пу­стить изо рта остав­ший­ся дым очень тон­кою струёю.

(12)«Мне ка­жет­ся, вы за­труд­ня­е­тесь?» – за­ме­тил Чи­чи­ков. (13)Ма­ни­лов со­вер­шен­но рас­те­рял­ся. (14)Он чув­ство­вал, что ему нужно что-то сде­лать, пред­ло­жить во­прос, а какой во­прос – чёрт его знает. (15)Кон­чил он на­ко­нец тем, что вы­пу­стил опять дым, но толь­ко уже не ртом, а чрез но­со­вые нозд­ри.

(16)«Итак, если нет пре­пят­ствий, то с богом, можно при­сту­пить к со­вер­ше­нию куп­чей кре­по­сти», – ска­зал Чи­чи­ков. (17)«Как, на мёртвые души куп­чую?» (18)«А, нет! – ска­зал Чи­чи­ков. – (19)Мы на­пи­шем, что они живые, так, как стоит дей­стви­тель­но в ре­виз­ской сказ­ке. (20)Я при­вык ни в чём не от­сту­пать от граж­дан­ских за­ко­нов, хотя за это и по­тер­пел на служ­бе, но уж из­ви­ни­те: обя­зан­ность для меня – дело свя­щен­ное, закон – я немею перед за­ко­ном».

(21)По­след­ние слова по­нра­ви­лись Ма­ни­ло­ву, но в толк са­мо­го дела он всё-таки никак не вник и вме­сто от­ве­та при­нял­ся на­са­сы­вать свой чубук так силь­но, что тот на­ко­нец начал хри­петь, как фагот. (22)Ка­за­лось, как будто он хотел вы­тя­нуть из него мне­ние от­но­си­тель­но та­ко­го не­слы­хан­но­го об­сто­я­тель­ства. (23)Но чубук хри­пел и боль­ше ни­че­го.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Я хотел бы ку­пить кре­стьян…», – ска­зал Чи­чи­ков, за­ик­нул­ся и не кон­чил речи. (2)«Но поз­воль­те спро­сить вас, – ска­зал Ма­ни­лов, – как же: лаете вы ку­пить кре­стьян, с землёю или про­сто на вывод, то есть без земли?» (3)«Нет, я не то, чтобы со­вер­шен­но кре­стьян, – ска­зал Чи­чи­ков, – я желаю иметь мёртвых...»

(4)«Как-с? Из­ви­ни­те… я не­сколь­ко туг на ухо, мне по­слы­ша­лось пре­стран­ное слово...» (5)«Я по­ла­гаю при­об­ресть мёртвых, ко­то­рые, впро­чем, зна­чи­лись бы по ре­ви­зии, как живые», – ска­зал Чи­чи­ков. (6)Ма­ни­лов тут же вы­ро­нил чубук с труб­кою на пол и как ра­зи­нул рот, так и остал­ся с ра­зи­ну­тым ртом в про­дол­же­ние не­сколь­ких минут. (7)Оба при­я­те­ля, рас­суж­дав­шие о при­ят­но­стях дру­же­ской жизни, оста­лись не­дви­жи­мы, впе­ряя друг в друга глаза, как те порт­ре­ты, ко­то­рые ве­ша­лись в ста­ри­ну один про­тив дру­го­го по обеим сто­ро­нам зер­ка­ла. (8)На­ко­нец Ма­ни­лов под­нял труб­ку с чу­бу­ком и по­гля­дел снизу ему в лицо, ста­ра­ясь вы­смот­реть, не видно ли какой усмеш­ки на губах его, не по­шу­тил ли он, но ни­че­го не было видно та­ко­го, на­про­тив, лицо даже ка­за­лось сте­пен­нее обык­но­вен­но­го. (9)Потом Ма­ни­лов по­ду­мал, не спя­тил ли его гость не­взна­чай с ума, и со стра­хом по­смот­рел на него при­сталь­но. (10)Но глаза гостя были со­вер­шен­но ясны, не было в них ди­ко­го, бес­по­кой­но­го огня, какой бе­га­ет в гла­зах су­ма­сшед­ше­го че­ло­ве­ка, всё было при­лич­но и в по­ряд­ке. (11)Как ни при­ду­мы­вал Ма­ни­лов, как ему быть и что ему сде­лать, но ни­че­го дру­го­го не мог при­ду­мать, как толь­ко вы­пу­стить изо рта остав­ший­ся дым очень тон­кою струёю.

(12)«Мне ка­жет­ся, вы за­труд­ня­е­тесь?» – за­ме­тил Чи­чи­ков. (13)Ма­ни­лов со­вер­шен­но рас­те­рял­ся. (14)Он чув­ство­вал, что ему нужно что-то сде­лать, пред­ло­жить во­прос, а какой во­прос – чёрт его знает. (15)Кон­чил он на­ко­нец тем, что вы­пу­стил опять дым, но толь­ко уже не ртом, а чрез но­со­вые нозд­ри.

(16)«Итак, если нет пре­пят­ствий, то с богом, можно при­сту­пить к со­вер­ше­нию куп­чей кре­по­сти», – ска­зал Чи­чи­ков. (17)«Как, на мёртвые души куп­чую?» (18)«А, нет! – ска­зал Чи­чи­ков. – (19)Мы на­пи­шем, что они живые, так, как стоит дей­стви­тель­но в ре­виз­ской сказ­ке. (20)Я при­вык ни в чём не от­сту­пать от граж­дан­ских за­ко­нов, хотя за это и по­тер­пел на служ­бе, но уж из­ви­ни­те: обя­зан­ность для меня – дело свя­щен­ное, закон – я немею перед за­ко­ном».

(21)По­след­ние слова по­нра­ви­лись Ма­ни­ло­ву, но в толк са­мо­го дела он всё-таки никак не вник и вме­сто от­ве­та при­нял­ся на­са­сы­вать свой чубук так силь­но, что тот на­ко­нец начал хри­петь, как фагот. (22)Ка­за­лось, как будто он хотел вы­тя­нуть из него мне­ние от­но­си­тель­но та­ко­го не­слы­хан­но­го об­сто­я­тель­ства. (23)Но чубук хри­пел и боль­ше ни­че­го.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Я хотел бы ку­пить кре­стьян…», – ска­зал Чи­чи­ков, за­ик­нул­ся и не кон­чил речи. (2)«Но поз­воль­те спро­сить вас, – ска­зал Ма­ни­лов, – как же: лаете вы ку­пить кре­стьян, с землёю или про­сто на вывод, то есть без земли?» (3)«Нет, я не то, чтобы со­вер­шен­но кре­стьян, – ска­зал Чи­чи­ков, – я желаю иметь мёртвых...»

(4)«Как-с? Из­ви­ни­те… я не­сколь­ко туг на ухо, мне по­слы­ша­лось пре­стран­ное слово...» (5)«Я по­ла­гаю при­об­ресть мёртвых, ко­то­рые, впро­чем, зна­чи­лись бы по ре­ви­зии, как живые», – ска­зал Чи­чи­ков. (6)Ма­ни­лов тут же вы­ро­нил чубук с труб­кою на пол и как ра­зи­нул рот, так и остал­ся с ра­зи­ну­тым ртом в про­дол­же­ние не­сколь­ких минут. (7)Оба при­я­те­ля, рас­суж­дав­шие о при­ят­но­стях дру­же­ской жизни, оста­лись не­дви­жи­мы, впе­ряя друг в друга глаза, как те порт­ре­ты, ко­то­рые ве­ша­лись в ста­ри­ну один про­тив дру­го­го по обеим сто­ро­нам зер­ка­ла. (8)На­ко­нец Ма­ни­лов под­нял труб­ку с чу­бу­ком и по­гля­дел снизу ему в лицо, ста­ра­ясь вы­смот­реть, не видно ли какой усмеш­ки на губах его, не по­шу­тил ли он, но ни­че­го не было видно та­ко­го, на­про­тив, лицо даже ка­за­лось сте­пен­нее обык­но­вен­но­го. (9)Потом Ма­ни­лов по­ду­мал, не спя­тил ли его гость не­взна­чай с ума, и со стра­хом по­смот­рел на него при­сталь­но. (10)Но глаза гостя были со­вер­шен­но ясны, не было в них ди­ко­го, бес­по­кой­но­го огня, какой бе­га­ет в гла­зах су­ма­сшед­ше­го че­ло­ве­ка, всё было при­лич­но и в по­ряд­ке. (11)Как ни при­ду­мы­вал Ма­ни­лов, как ему быть и что ему сде­лать, но ни­че­го дру­го­го не мог при­ду­мать, как толь­ко вы­пу­стить изо рта остав­ший­ся дым очень тон­кою струёю.

(12)«Мне ка­жет­ся, вы за­труд­ня­е­тесь?» – за­ме­тил Чи­чи­ков. (13)Ма­ни­лов со­вер­шен­но рас­те­рял­ся. (14)Он чув­ство­вал, что ему нужно что-то сде­лать, пред­ло­жить во­прос, а какой во­прос – чёрт его знает. (15)Кон­чил он на­ко­нец тем, что вы­пу­стил опять дым, но толь­ко уже не ртом, а чрез но­со­вые нозд­ри.

(16)«Итак, если нет пре­пят­ствий, то с богом, можно при­сту­пить к со­вер­ше­нию куп­чей кре­по­сти», – ска­зал Чи­чи­ков. (17)«Как, на мёртвые души куп­чую?» (18)«А, нет! – ска­зал Чи­чи­ков. – (19)Мы на­пи­шем, что они живые, так, как стоит дей­стви­тель­но в ре­виз­ской сказ­ке. (20)Я при­вык ни в чём не от­сту­пать от граж­дан­ских за­ко­нов, хотя за это и по­тер­пел на служ­бе, но уж из­ви­ни­те: обя­зан­ность для меня – дело свя­щен­ное, закон – я немею перед за­ко­ном».

(21)По­след­ние слова по­нра­ви­лись Ма­ни­ло­ву, но в толк са­мо­го дела он всё-таки никак не вник и вме­сто от­ве­та при­нял­ся на­са­сы­вать свой чубук так силь­но, что тот на­ко­нец начал хри­петь, как фагот. (22)Ка­за­лось, как будто он хотел вы­тя­нуть из него мне­ние от­но­си­тель­но та­ко­го не­слы­хан­но­го об­сто­я­тель­ства. (23)Но чубук хри­пел и боль­ше ни­че­го.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Я хотел бы ку­пить кре­стьян…», – ска­зал Чи­чи­ков, за­ик­нул­ся и не кон­чил речи. (2)«Но поз­воль­те спро­сить вас, – ска­зал Ма­ни­лов, – как же: лаете вы ку­пить кре­стьян, с землёю или про­сто на вывод, то есть без земли?» (3)«Нет, я не то, чтобы со­вер­шен­но кре­стьян, – ска­зал Чи­чи­ков, – я желаю иметь мёртвых...»

(4)«Как-с? Из­ви­ни­те… я не­сколь­ко туг на ухо, мне по­слы­ша­лось пре­стран­ное слово...» (5)«Я по­ла­гаю при­об­ресть мёртвых, ко­то­рые, впро­чем, зна­чи­лись бы по ре­ви­зии, как живые», – ска­зал Чи­чи­ков. (6)Ма­ни­лов тут же вы­ро­нил чубук с труб­кою на пол и как ра­зи­нул рот, так и остал­ся с ра­зи­ну­тым ртом в про­дол­же­ние не­сколь­ких минут. (7)Оба при­я­те­ля, рас­суж­дав­шие о при­ят­но­стях дру­же­ской жизни, оста­лись не­дви­жи­мы, впе­ряя друг в друга глаза, как те порт­ре­ты, ко­то­рые ве­ша­лись в ста­ри­ну один про­тив дру­го­го по обеим сто­ро­нам зер­ка­ла. (8)На­ко­нец Ма­ни­лов под­нял труб­ку с чу­бу­ком и по­гля­дел снизу ему в лицо, ста­ра­ясь вы­смот­реть, не видно ли какой усмеш­ки на губах его, не по­шу­тил ли он, но ни­че­го не было видно та­ко­го, на­про­тив, лицо даже ка­за­лось сте­пен­нее обык­но­вен­но­го. (9)Потом Ма­ни­лов по­ду­мал, не спя­тил ли его гость не­взна­чай с ума, и со стра­хом по­смот­рел на него при­сталь­но. (10)Но глаза гостя были со­вер­шен­но ясны, не было в них ди­ко­го, бес­по­кой­но­го огня, какой бе­га­ет в гла­зах су­ма­сшед­ше­го че­ло­ве­ка, всё было при­лич­но и в по­ряд­ке. (11)Как ни при­ду­мы­вал Ма­ни­лов, как ему быть и что ему сде­лать, но ни­че­го дру­го­го не мог при­ду­мать, как толь­ко вы­пу­стить изо рта остав­ший­ся дым очень тон­кою струёю.

(12)«Мне ка­жет­ся, вы за­труд­ня­е­тесь?» – за­ме­тил Чи­чи­ков. (13)Ма­ни­лов со­вер­шен­но рас­те­рял­ся. (14)Он чув­ство­вал, что ему нужно что-то сде­лать, пред­ло­жить во­прос, а какой во­прос – чёрт его знает. (15)Кон­чил он на­ко­нец тем, что вы­пу­стил опять дым, но толь­ко уже не ртом, а чрез но­со­вые нозд­ри.

(16)«Итак, если нет пре­пят­ствий, то с богом, можно при­сту­пить к со­вер­ше­нию куп­чей кре­по­сти», – ска­зал Чи­чи­ков. (17)«Как, на мёртвые души куп­чую?» (18)«А, нет! – ска­зал Чи­чи­ков. – (19)Мы на­пи­шем, что они живые, так, как стоит дей­стви­тель­но в ре­виз­ской сказ­ке. (20)Я при­вык ни в чём не от­сту­пать от граж­дан­ских за­ко­нов, хотя за это и по­тер­пел на служ­бе, но уж из­ви­ни­те: обя­зан­ность для меня – дело свя­щен­ное, закон – я немею перед за­ко­ном».

(21)По­след­ние слова по­нра­ви­лись Ма­ни­ло­ву, но в толк са­мо­го дела он всё-таки никак не вник и вме­сто от­ве­та при­нял­ся на­са­сы­вать свой чубук так силь­но, что тот на­ко­нец начал хри­петь, как фагот. (22)Ка­за­лось, как будто он хотел вы­тя­нуть из него мне­ние от­но­си­тель­но та­ко­го не­слы­хан­но­го об­сто­я­тель­ства. (23)Но чубук хри­пел и боль­ше ни­че­го.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Я хотел бы ку­пить кре­стьян…», – ска­зал Чи­чи­ков, за­ик­нул­ся и не кон­чил речи. (2)«Но поз­воль­те спро­сить вас, – ска­зал Ма­ни­лов, – как же: лаете вы ку­пить кре­стьян, с землёю или про­сто на вывод, то есть без земли?» (3)«Нет, я не то, чтобы со­вер­шен­но кре­стьян, – ска­зал Чи­чи­ков, – я желаю иметь мёртвых...»

(4)«Как-с? Из­ви­ни­те… я не­сколь­ко туг на ухо, мне по­слы­ша­лось пре­стран­ное слово...» (5)«Я по­ла­гаю при­об­ресть мёртвых, ко­то­рые, впро­чем, зна­чи­лись бы по ре­ви­зии, как живые», – ска­зал Чи­чи­ков. (6)Ма­ни­лов тут же вы­ро­нил чубук с труб­кою на пол и как ра­зи­нул рот, так и остал­ся с ра­зи­ну­тым ртом в про­дол­же­ние не­сколь­ких минут. (7)Оба при­я­те­ля, рас­суж­дав­шие о при­ят­но­стях дру­же­ской жизни, оста­лись не­дви­жи­мы, впе­ряя друг в друга глаза, как те порт­ре­ты, ко­то­рые ве­ша­лись в ста­ри­ну один про­тив дру­го­го по обеим сто­ро­нам зер­ка­ла. (8)На­ко­нец Ма­ни­лов под­нял труб­ку с чу­бу­ком и по­гля­дел снизу ему в лицо, ста­ра­ясь вы­смот­реть, не видно ли какой усмеш­ки на губах его, не по­шу­тил ли он, но ни­че­го не было видно та­ко­го, на­про­тив, лицо даже ка­за­лось сте­пен­нее обык­но­вен­но­го. (9)Потом Ма­ни­лов по­ду­мал, не спя­тил ли его гость не­взна­чай с ума, и со стра­хом по­смот­рел на него при­сталь­но. (10)Но глаза гостя были со­вер­шен­но ясны, не было в них ди­ко­го, бес­по­кой­но­го огня, какой бе­га­ет в гла­зах су­ма­сшед­ше­го че­ло­ве­ка, всё было при­лич­но и в по­ряд­ке. (11)Как ни при­ду­мы­вал Ма­ни­лов, как ему быть и что ему сде­лать, но ни­че­го дру­го­го не мог при­ду­мать, как толь­ко вы­пу­стить изо рта остав­ший­ся дым очень тон­кою струёю.

(12)«Мне ка­жет­ся, вы за­труд­ня­е­тесь?» – за­ме­тил Чи­чи­ков. (13)Ма­ни­лов со­вер­шен­но рас­те­рял­ся. (14)Он чув­ство­вал, что ему нужно что-то сде­лать, пред­ло­жить во­прос, а какой во­прос – чёрт его знает. (15)Кон­чил он на­ко­нец тем, что вы­пу­стил опять дым, но толь­ко уже не ртом, а чрез но­со­вые нозд­ри.

(16)«Итак, если нет пре­пят­ствий, то с богом, можно при­сту­пить к со­вер­ше­нию куп­чей кре­по­сти», – ска­зал Чи­чи­ков. (17)«Как, на мёртвые души куп­чую?» (18)«А, нет! – ска­зал Чи­чи­ков. – (19)Мы на­пи­шем, что они живые, так, как стоит дей­стви­тель­но в ре­виз­ской сказ­ке. (20)Я при­вык ни в чём не от­сту­пать от граж­дан­ских за­ко­нов, хотя за это и по­тер­пел на служ­бе, но уж из­ви­ни­те: обя­зан­ность для меня – дело свя­щен­ное, закон – я немею перед за­ко­ном».

(21)По­след­ние слова по­нра­ви­лись Ма­ни­ло­ву, но в толк са­мо­го дела он всё-таки никак не вник и вме­сто от­ве­та при­нял­ся на­са­сы­вать свой чубук так силь­но, что тот на­ко­нец начал хри­петь, как фагот. (22)Ка­за­лось, как будто он хотел вы­тя­нуть из него мне­ние от­но­си­тель­но та­ко­го не­слы­хан­но­го об­сто­я­тель­ства. (23)Но чубук хри­пел и боль­ше ни­че­го.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Я хотел бы ку­пить кре­стьян…», – ска­зал Чи­чи­ков, за­ик­нул­ся и не кон­чил речи. (2)«Но поз­воль­те спро­сить вас, – ска­зал Ма­ни­лов, – как же: лаете вы ку­пить кре­стьян, с землёю или про­сто на вывод, то есть без земли?» (3)«Нет, я не то, чтобы со­вер­шен­но кре­стьян, – ска­зал Чи­чи­ков, – я желаю иметь мёртвых...»

(4)«Как-с? Из­ви­ни­те… я не­сколь­ко туг на ухо, мне по­слы­ша­лось пре­стран­ное слово...» (5)«Я по­ла­гаю при­об­ресть мёртвых, ко­то­рые, впро­чем, зна­чи­лись бы по ре­ви­зии, как живые», – ска­зал Чи­чи­ков. (6)Ма­ни­лов тут же вы­ро­нил чубук с труб­кою на пол и как ра­зи­нул рот, так и остал­ся с ра­зи­ну­тым ртом в про­дол­же­ние не­сколь­ких минут. (7)Оба при­я­те­ля, рас­суж­дав­шие о при­ят­но­стях дру­же­ской жизни, оста­лись не­дви­жи­мы, впе­ряя друг в друга глаза, как те порт­ре­ты, ко­то­рые ве­ша­лись в ста­ри­ну один про­тив дру­го­го по обеим сто­ро­нам зер­ка­ла. (8)На­ко­нец Ма­ни­лов под­нял труб­ку с чу­бу­ком и по­гля­дел снизу ему в лицо, ста­ра­ясь вы­смот­реть, не видно ли какой усмеш­ки на губах его, не по­шу­тил ли он, но ни­че­го не было видно та­ко­го, на­про­тив, лицо даже ка­за­лось сте­пен­нее обык­но­вен­но­го. (9)Потом Ма­ни­лов по­ду­мал, не спя­тил ли его гость не­взна­чай с ума, и со стра­хом по­смот­рел на него при­сталь­но. (10)Но глаза гостя были со­вер­шен­но ясны, не было в них ди­ко­го, бес­по­кой­но­го огня, какой бе­га­ет в гла­зах су­ма­сшед­ше­го че­ло­ве­ка, всё было при­лич­но и в по­ряд­ке. (11)Как ни при­ду­мы­вал Ма­ни­лов, как ему быть и что ему сде­лать, но ни­че­го дру­го­го не мог при­ду­мать, как толь­ко вы­пу­стить изо рта остав­ший­ся дым очень тон­кою струёю.

(12)«Мне ка­жет­ся, вы за­труд­ня­е­тесь?» – за­ме­тил Чи­чи­ков. (13)Ма­ни­лов со­вер­шен­но рас­те­рял­ся. (14)Он чув­ство­вал, что ему нужно что-то сде­лать, пред­ло­жить во­прос, а какой во­прос – чёрт его знает. (15)Кон­чил он на­ко­нец тем, что вы­пу­стил опять дым, но толь­ко уже не ртом, а чрез но­со­вые нозд­ри.

(16)«Итак, если нет пре­пят­ствий, то с богом, можно при­сту­пить к со­вер­ше­нию куп­чей кре­по­сти», – ска­зал Чи­чи­ков. (17)«Как, на мёртвые души куп­чую?» (18)«А, нет! – ска­зал Чи­чи­ков. – (19)Мы на­пи­шем, что они живые, так, как стоит дей­стви­тель­но в ре­виз­ской сказ­ке. (20)Я при­вык ни в чём не от­сту­пать от граж­дан­ских за­ко­нов, хотя за это и по­тер­пел на служ­бе, но уж из­ви­ни­те: обя­зан­ность для меня – дело свя­щен­ное, закон – я немею перед за­ко­ном».

(21)По­след­ние слова по­нра­ви­лись Ма­ни­ло­ву, но в толк са­мо­го дела он всё-таки никак не вник и вме­сто от­ве­та при­нял­ся на­са­сы­вать свой чубук так силь­но, что тот на­ко­нец начал хри­петь, как фагот. (22)Ка­за­лось, как будто он хотел вы­тя­нуть из него мне­ние от­но­си­тель­но та­ко­го не­слы­хан­но­го об­сто­я­тель­ства. (23)Но чубук хри­пел и боль­ше ни­че­го.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Я хотел бы ку­пить кре­стьян…», – ска­зал Чи­чи­ков, за­ик­нул­ся и не кон­чил речи. (2)«Но поз­воль­те спро­сить вас, – ска­зал Ма­ни­лов, – как же: лаете вы ку­пить кре­стьян, с землёю или про­сто на вывод, то есть без земли?» (3)«Нет, я не то, чтобы со­вер­шен­но кре­стьян, – ска­зал Чи­чи­ков, – я желаю иметь мёртвых...»

(4)«Как-с? Из­ви­ни­те… я не­сколь­ко туг на ухо, мне по­слы­ша­лось пре­стран­ное слово...» (5)«Я по­ла­гаю при­об­ресть мёртвых, ко­то­рые, впро­чем, зна­чи­лись бы по ре­ви­зии, как живые», – ска­зал Чи­чи­ков. (6)Ма­ни­лов тут же вы­ро­нил чубук с труб­кою на пол и как ра­зи­нул рот, так и остал­ся с ра­зи­ну­тым ртом в про­дол­же­ние не­сколь­ких минут. (7)Оба при­я­те­ля, рас­суж­дав­шие о при­ят­но­стях дру­же­ской жизни, оста­лись не­дви­жи­мы, впе­ряя друг в друга глаза, как те порт­ре­ты, ко­то­рые ве­ша­лись в ста­ри­ну один про­тив дру­го­го по обеим сто­ро­нам зер­ка­ла. (8)На­ко­нец Ма­ни­лов под­нял труб­ку с чу­бу­ком и по­гля­дел снизу ему в лицо, ста­ра­ясь вы­смот­реть, не видно ли какой усмеш­ки на губах его, не по­шу­тил ли он, но ни­че­го не было видно та­ко­го, на­про­тив, лицо даже ка­за­лось сте­пен­нее обык­но­вен­но­го. (9)Потом Ма­ни­лов по­ду­мал, не спя­тил ли его гость не­взна­чай с ума, и со стра­хом по­смот­рел на него при­сталь­но. (10)Но глаза гостя были со­вер­шен­но ясны, не было в них ди­ко­го, бес­по­кой­но­го огня, какой бе­га­ет в гла­зах су­ма­сшед­ше­го че­ло­ве­ка, всё было при­лич­но и в по­ряд­ке. (11)Как ни при­ду­мы­вал Ма­ни­лов, как ему быть и что ему сде­лать, но ни­че­го дру­го­го не мог при­ду­мать, как толь­ко вы­пу­стить изо рта остав­ший­ся дым очень тон­кою струёю.

(12)«Мне ка­жет­ся, вы за­труд­ня­е­тесь?» – за­ме­тил Чи­чи­ков. (13)Ма­ни­лов со­вер­шен­но рас­те­рял­ся. (14)Он чув­ство­вал, что ему нужно что-то сде­лать, пред­ло­жить во­прос, а какой во­прос – чёрт его знает. (15)Кон­чил он на­ко­нец тем, что вы­пу­стил опять дым, но толь­ко уже не ртом, а чрез но­со­вые нозд­ри.

(16)«Итак, если нет пре­пят­ствий, то с богом, можно при­сту­пить к со­вер­ше­нию куп­чей кре­по­сти», – ска­зал Чи­чи­ков. (17)«Как, на мёртвые души куп­чую?» (18)«А, нет! – ска­зал Чи­чи­ков. – (19)Мы на­пи­шем, что они живые, так, как стоит дей­стви­тель­но в ре­виз­ской сказ­ке. (20)Я при­вык ни в чём не от­сту­пать от граж­дан­ских за­ко­нов, хотя за это и по­тер­пел на служ­бе, но уж из­ви­ни­те: обя­зан­ность для меня – дело свя­щен­ное, закон – я немею перед за­ко­ном».

(21)По­след­ние слова по­нра­ви­лись Ма­ни­ло­ву, но в толк са­мо­го дела он всё-таки никак не вник и вме­сто от­ве­та при­нял­ся на­са­сы­вать свой чубук так силь­но, что тот на­ко­нец начал хри­петь, как фагот. (22)Ка­за­лось, как будто он хотел вы­тя­нуть из него мне­ние от­но­си­тель­но та­ко­го не­слы­хан­но­го об­сто­я­тель­ства. (23)Но чубук хри­пел и боль­ше ни­че­го.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Я хотел бы ку­пить кре­стьян…», – ска­зал Чи­чи­ков, за­ик­нул­ся и не кон­чил речи. (2)«Но поз­воль­те спро­сить вас, – ска­зал Ма­ни­лов, – как же: лаете вы ку­пить кре­стьян, с землёю или про­сто на вывод, то есть без земли?» (3)«Нет, я не то, чтобы со­вер­шен­но кре­стьян, – ска­зал Чи­чи­ков, – я желаю иметь мёртвых...»

(4)«Как-с? Из­ви­ни­те… я не­сколь­ко туг на ухо, мне по­слы­ша­лось пре­стран­ное слово...» (5)«Я по­ла­гаю при­об­ресть мёртвых, ко­то­рые, впро­чем, зна­чи­лись бы по ре­ви­зии, как живые», – ска­зал Чи­чи­ков. (6)Ма­ни­лов тут же вы­ро­нил чубук с труб­кою на пол и как ра­зи­нул рот, так и остал­ся с ра­зи­ну­тым ртом в про­дол­же­ние не­сколь­ких минут. (7)Оба при­я­те­ля, рас­суж­дав­шие о при­ят­но­стях дру­же­ской жизни, оста­лись не­дви­жи­мы, впе­ряя друг в друга глаза, как те порт­ре­ты, ко­то­рые ве­ша­лись в ста­ри­ну один про­тив дру­го­го по обеим сто­ро­нам зер­ка­ла. (8)На­ко­нец Ма­ни­лов под­нял труб­ку с чу­бу­ком и по­гля­дел снизу ему в лицо, ста­ра­ясь вы­смот­реть, не видно ли какой усмеш­ки на губах его, не по­шу­тил ли он, но ни­че­го не было видно та­ко­го, на­про­тив, лицо даже ка­за­лось сте­пен­нее обык­но­вен­но­го. (9)Потом Ма­ни­лов по­ду­мал, не спя­тил ли его гость не­взна­чай с ума, и со стра­хом по­смот­рел на него при­сталь­но. (10)Но глаза гостя были со­вер­шен­но ясны, не было в них ди­ко­го, бес­по­кой­но­го огня, какой бе­га­ет в гла­зах су­ма­сшед­ше­го че­ло­ве­ка, всё было при­лич­но и в по­ряд­ке. (11)Как ни при­ду­мы­вал Ма­ни­лов, как ему быть и что ему сде­лать, но ни­че­го дру­го­го не мог при­ду­мать, как толь­ко вы­пу­стить изо рта остав­ший­ся дым очень тон­кою струёю.

(12)«Мне ка­жет­ся, вы за­труд­ня­е­тесь?» – за­ме­тил Чи­чи­ков. (13)Ма­ни­лов со­вер­шен­но рас­те­рял­ся. (14)Он чув­ство­вал, что ему нужно что-то сде­лать, пред­ло­жить во­прос, а какой во­прос – чёрт его знает. (15)Кон­чил он на­ко­нец тем, что вы­пу­стил опять дым, но толь­ко уже не ртом, а чрез но­со­вые нозд­ри.

(16)«Итак, если нет пре­пят­ствий, то с богом, можно при­сту­пить к со­вер­ше­нию куп­чей кре­по­сти», – ска­зал Чи­чи­ков. (17)«Как, на мёртвые души куп­чую?» (18)«А, нет! – ска­зал Чи­чи­ков. – (19)Мы на­пи­шем, что они живые, так, как стоит дей­стви­тель­но в ре­виз­ской сказ­ке. (20)Я при­вык ни в чём не от­сту­пать от граж­дан­ских за­ко­нов, хотя за это и по­тер­пел на служ­бе, но уж из­ви­ни­те: обя­зан­ность для меня – дело свя­щен­ное, закон – я немею перед за­ко­ном».

(21)По­след­ние слова по­нра­ви­лись Ма­ни­ло­ву, но в толк са­мо­го дела он всё-таки никак не вник и вме­сто от­ве­та при­нял­ся на­са­сы­вать свой чубук так силь­но, что тот на­ко­нец начал хри­петь, как фагот. (22)Ка­за­лось, как будто он хотел вы­тя­нуть из него мне­ние от­но­си­тель­но та­ко­го не­слы­хан­но­го об­сто­я­тель­ства. (23)Но чубук хри­пел и боль­ше ни­че­го.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Я хотел бы ку­пить кре­стьян…», – ска­зал Чи­чи­ков, за­ик­нул­ся и не кон­чил речи. (2)«Но поз­воль­те спро­сить вас, – ска­зал Ма­ни­лов, – как же: лаете вы ку­пить кре­стьян, с землёю или про­сто на вывод, то есть без земли?» (3)«Нет, я не то, чтобы со­вер­шен­но кре­стьян, – ска­зал Чи­чи­ков, – я желаю иметь мёртвых...»

(4)«Как-с? Из­ви­ни­те… я не­сколь­ко туг на ухо, мне по­слы­ша­лось пре­стран­ное слово...» (5)«Я по­ла­гаю при­об­ресть мёртвых, ко­то­рые, впро­чем, зна­чи­лись бы по ре­ви­зии, как живые», – ска­зал Чи­чи­ков. (6)Ма­ни­лов тут же вы­ро­нил чубук с труб­кою на пол и как ра­зи­нул рот, так и остал­ся с ра­зи­ну­тым ртом в про­дол­же­ние не­сколь­ких минут. (7)Оба при­я­те­ля, рас­суж­дав­шие о при­ят­но­стях дру­же­ской жизни, оста­лись не­дви­жи­мы, впе­ряя друг в друга глаза, как те порт­ре­ты, ко­то­рые ве­ша­лись в ста­ри­ну один про­тив дру­го­го по обеим сто­ро­нам зер­ка­ла. (8)На­ко­нец Ма­ни­лов под­нял труб­ку с чу­бу­ком и по­гля­дел снизу ему в лицо, ста­ра­ясь вы­смот­реть, не видно ли какой усмеш­ки на губах его, не по­шу­тил ли он, но ни­че­го не было видно та­ко­го, на­про­тив, лицо даже ка­за­лось сте­пен­нее обык­но­вен­но­го. (9)Потом Ма­ни­лов по­ду­мал, не спя­тил ли его гость не­взна­чай с ума, и со стра­хом по­смот­рел на него при­сталь­но. (10)Но глаза гостя были со­вер­шен­но ясны, не было в них ди­ко­го, бес­по­кой­но­го огня, какой бе­га­ет в гла­зах су­ма­сшед­ше­го че­ло­ве­ка, всё было при­лич­но и в по­ряд­ке. (11)Как ни при­ду­мы­вал Ма­ни­лов, как ему быть и что ему сде­лать, но ни­че­го дру­го­го не мог при­ду­мать, как толь­ко вы­пу­стить изо рта остав­ший­ся дым очень тон­кою струёю.

(12)«Мне ка­жет­ся, вы за­труд­ня­е­тесь?» – за­ме­тил Чи­чи­ков. (13)Ма­ни­лов со­вер­шен­но рас­те­рял­ся. (14)Он чув­ство­вал, что ему нужно что-то сде­лать, пред­ло­жить во­прос, а какой во­прос – чёрт его знает. (15)Кон­чил он на­ко­нец тем, что вы­пу­стил опять дым, но толь­ко уже не ртом, а чрез но­со­вые нозд­ри.

(16)«Итак, если нет пре­пят­ствий, то с богом, можно при­сту­пить к со­вер­ше­нию куп­чей кре­по­сти», – ска­зал Чи­чи­ков. (17)«Как, на мёртвые души куп­чую?» (18)«А, нет! – ска­зал Чи­чи­ков. – (19)Мы на­пи­шем, что они живые, так, как стоит дей­стви­тель­но в ре­виз­ской сказ­ке. (20)Я при­вык ни в чём не от­сту­пать от граж­дан­ских за­ко­нов, хотя за это и по­тер­пел на служ­бе, но уж из­ви­ни­те: обя­зан­ность для меня – дело свя­щен­ное, закон – я немею перед за­ко­ном».

(21)По­след­ние слова по­нра­ви­лись Ма­ни­ло­ву, но в толк са­мо­го дела он всё-таки никак не вник и вме­сто от­ве­та при­нял­ся на­са­сы­вать свой чубук так силь­но, что тот на­ко­нец начал хри­петь, как фагот. (22)Ка­за­лось, как будто он хотел вы­тя­нуть из него мне­ние от­но­си­тель­но та­ко­го не­слы­хан­но­го об­сто­я­тель­ства. (23)Но чубук хри­пел и боль­ше ни­че­го.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Я хотел бы ку­пить кре­стьян…», – ска­зал Чи­чи­ков, за­ик­нул­ся и не кон­чил речи. (2)«Но поз­воль­те спро­сить вас, – ска­зал Ма­ни­лов, – как же: лаете вы ку­пить кре­стьян, с землёю или про­сто на вывод, то есть без земли?» (3)«Нет, я не то, чтобы со­вер­шен­но кре­стьян, – ска­зал Чи­чи­ков, – я желаю иметь мёртвых...»

(4)«Как-с? Из­ви­ни­те… я не­сколь­ко туг на ухо, мне по­слы­ша­лось пре­стран­ное слово...» (5)«Я по­ла­гаю при­об­ресть мёртвых, ко­то­рые, впро­чем, зна­чи­лись бы по ре­ви­зии, как живые», – ска­зал Чи­чи­ков. (6)Ма­ни­лов тут же вы­ро­нил чубук с труб­кою на пол и как ра­зи­нул рот, так и остал­ся с ра­зи­ну­тым ртом в про­дол­же­ние не­сколь­ких минут. (7)Оба при­я­те­ля, рас­суж­дав­шие о при­ят­но­стях дру­же­ской жизни, оста­лись не­дви­жи­мы, впе­ряя друг в друга глаза, как те порт­ре­ты, ко­то­рые ве­ша­лись в ста­ри­ну один про­тив дру­го­го по обеим сто­ро­нам зер­ка­ла. (8)На­ко­нец Ма­ни­лов под­нял труб­ку с чу­бу­ком и по­гля­дел снизу ему в лицо, ста­ра­ясь вы­смот­реть, не видно ли какой усмеш­ки на губах его, не по­шу­тил ли он, но ни­че­го не было видно та­ко­го, на­про­тив, лицо даже ка­за­лось сте­пен­нее обык­но­вен­но­го. (9)Потом Ма­ни­лов по­ду­мал, не спя­тил ли его гость не­взна­чай с ума, и со стра­хом по­смот­рел на него при­сталь­но. (10)Но глаза гостя были со­вер­шен­но ясны, не было в них ди­ко­го, бес­по­кой­но­го огня, какой бе­га­ет в гла­зах су­ма­сшед­ше­го че­ло­ве­ка, всё было при­лич­но и в по­ряд­ке. (11)Как ни при­ду­мы­вал Ма­ни­лов, как ему быть и что ему сде­лать, но ни­че­го дру­го­го не мог при­ду­мать, как толь­ко вы­пу­стить изо рта остав­ший­ся дым очень тон­кою струёю.

(12)«Мне ка­жет­ся, вы за­труд­ня­е­тесь?» – за­ме­тил Чи­чи­ков. (13)Ма­ни­лов со­вер­шен­но рас­те­рял­ся. (14)Он чув­ство­вал, что ему нужно что-то сде­лать, пред­ло­жить во­прос, а какой во­прос – чёрт его знает. (15)Кон­чил он на­ко­нец тем, что вы­пу­стил опять дым, но толь­ко уже не ртом, а чрез но­со­вые нозд­ри.

(16)«Итак, если нет пре­пят­ствий, то с богом, можно при­сту­пить к со­вер­ше­нию куп­чей кре­по­сти», – ска­зал Чи­чи­ков. (17)«Как, на мёртвые души куп­чую?» (18)«А, нет! – ска­зал Чи­чи­ков. – (19)Мы на­пи­шем, что они живые, так, как стоит дей­стви­тель­но в ре­виз­ской сказ­ке. (20)Я при­вык ни в чём не от­сту­пать от граж­дан­ских за­ко­нов, хотя за это и по­тер­пел на служ­бе, но уж из­ви­ни­те: обя­зан­ность для меня – дело свя­щен­ное, закон – я немею перед за­ко­ном».

(21)По­след­ние слова по­нра­ви­лись Ма­ни­ло­ву, но в толк са­мо­го дела он всё-таки никак не вник и вме­сто от­ве­та при­нял­ся на­са­сы­вать свой чубук так силь­но, что тот на­ко­нец начал хри­петь, как фагот. (22)Ка­за­лось, как будто он хотел вы­тя­нуть из него мне­ние от­но­си­тель­но та­ко­го не­слы­хан­но­го об­сто­я­тель­ства. (23)Но чубук хри­пел и боль­ше ни­че­го.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Я хотел бы ку­пить кре­стьян…», – ска­зал Чи­чи­ков, за­ик­нул­ся и не кон­чил речи. (2)«Но поз­воль­те спро­сить вас, – ска­зал Ма­ни­лов, – как же: лаете вы ку­пить кре­стьян, с землёю или про­сто на вывод, то есть без земли?» (3)«Нет, я не то, чтобы со­вер­шен­но кре­стьян, – ска­зал Чи­чи­ков, – я желаю иметь мёртвых...»

(4)«Как-с? Из­ви­ни­те… я не­сколь­ко туг на ухо, мне по­слы­ша­лось пре­стран­ное слово...» (5)«Я по­ла­гаю при­об­ресть мёртвых, ко­то­рые, впро­чем, зна­чи­лись бы по ре­ви­зии, как живые», – ска­зал Чи­чи­ков. (6)Ма­ни­лов тут же вы­ро­нил чубук с труб­кою на пол и как ра­зи­нул рот, так и остал­ся с ра­зи­ну­тым ртом в про­дол­же­ние не­сколь­ких минут. (7)Оба при­я­те­ля, рас­суж­дав­шие о при­ят­но­стях дру­же­ской жизни, оста­лись не­дви­жи­мы, впе­ряя друг в друга глаза, как те порт­ре­ты, ко­то­рые ве­ша­лись в ста­ри­ну один про­тив дру­го­го по обеим сто­ро­нам зер­ка­ла. (8)На­ко­нец Ма­ни­лов под­нял труб­ку с чу­бу­ком и по­гля­дел снизу ему в лицо, ста­ра­ясь вы­смот­реть, не видно ли какой усмеш­ки на губах его, не по­шу­тил ли он, но ни­че­го не было видно та­ко­го, на­про­тив, лицо даже ка­за­лось сте­пен­нее обык­но­вен­но­го. (9)Потом Ма­ни­лов по­ду­мал, не спя­тил ли его гость не­взна­чай с ума, и со стра­хом по­смот­рел на него при­сталь­но. (10)Но глаза гостя были со­вер­шен­но ясны, не было в них ди­ко­го, бес­по­кой­но­го огня, какой бе­га­ет в гла­зах су­ма­сшед­ше­го че­ло­ве­ка, всё было при­лич­но и в по­ряд­ке. (11)Как ни при­ду­мы­вал Ма­ни­лов, как ему быть и что ему сде­лать, но ни­че­го дру­го­го не мог при­ду­мать, как толь­ко вы­пу­стить изо рта остав­ший­ся дым очень тон­кою струёю.

(12)«Мне ка­жет­ся, вы за­труд­ня­е­тесь?» – за­ме­тил Чи­чи­ков. (13)Ма­ни­лов со­вер­шен­но рас­те­рял­ся. (14)Он чув­ство­вал, что ему нужно что-то сде­лать, пред­ло­жить во­прос, а какой во­прос – чёрт его знает. (15)Кон­чил он на­ко­нец тем, что вы­пу­стил опять дым, но толь­ко уже не ртом, а чрез но­со­вые нозд­ри.

(16)«Итак, если нет пре­пят­ствий, то с богом, можно при­сту­пить к со­вер­ше­нию куп­чей кре­по­сти», – ска­зал Чи­чи­ков. (17)«Как, на мёртвые души куп­чую?» (18)«А, нет! – ска­зал Чи­чи­ков. – (19)Мы на­пи­шем, что они живые, так, как стоит дей­стви­тель­но в ре­виз­ской сказ­ке. (20)Я при­вык ни в чём не от­сту­пать от граж­дан­ских за­ко­нов, хотя за это и по­тер­пел на служ­бе, но уж из­ви­ни­те: обя­зан­ность для меня – дело свя­щен­ное, закон – я немею перед за­ко­ном».

(21)По­след­ние слова по­нра­ви­лись Ма­ни­ло­ву, но в толк са­мо­го дела он всё-таки никак не вник и вме­сто от­ве­та при­нял­ся на­са­сы­вать свой чубук так силь­но, что тот на­ко­нец начал хри­петь, как фагот. (22)Ка­за­лось, как будто он хотел вы­тя­нуть из него мне­ние от­но­си­тель­но та­ко­го не­слы­хан­но­го об­сто­я­тель­ства. (23)Но чубук хри­пел и боль­ше ни­че­го.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Я хотел бы ку­пить кре­стьян…», – ска­зал Чи­чи­ков, за­ик­нул­ся и не кон­чил речи. (2)«Но поз­воль­те спро­сить вас, – ска­зал Ма­ни­лов, – как же: лаете вы ку­пить кре­стьян, с землёю или про­сто на вывод, то есть без земли?» (3)«Нет, я не то, чтобы со­вер­шен­но кре­стьян, – ска­зал Чи­чи­ков, – я желаю иметь мёртвых...»

(4)«Как-с? Из­ви­ни­те… я не­сколь­ко туг на ухо, мне по­слы­ша­лось пре­стран­ное слово...» (5)«Я по­ла­гаю при­об­ресть мёртвых, ко­то­рые, впро­чем, зна­чи­лись бы по ре­ви­зии, как живые», – ска­зал Чи­чи­ков. (6)Ма­ни­лов тут же вы­ро­нил чубук с труб­кою на пол и как ра­зи­нул рот, так и остал­ся с ра­зи­ну­тым ртом в про­дол­же­ние не­сколь­ких минут. (7)Оба при­я­те­ля, рас­суж­дав­шие о при­ят­но­стях дру­же­ской жизни, оста­лись не­дви­жи­мы, впе­ряя друг в друга глаза, как те порт­ре­ты, ко­то­рые ве­ша­лись в ста­ри­ну один про­тив дру­го­го по обеим сто­ро­нам зер­ка­ла. (8)На­ко­нец Ма­ни­лов под­нял труб­ку с чу­бу­ком и по­гля­дел снизу ему в лицо, ста­ра­ясь вы­смот­реть, не видно ли какой усмеш­ки на губах его, не по­шу­тил ли он, но ни­че­го не было видно та­ко­го, на­про­тив, лицо даже ка­за­лось сте­пен­нее обык­но­вен­но­го. (9)Потом Ма­ни­лов по­ду­мал, не спя­тил ли его гость не­взна­чай с ума, и со стра­хом по­смот­рел на него при­сталь­но. (10)Но глаза гостя были со­вер­шен­но ясны, не было в них ди­ко­го, бес­по­кой­но­го огня, какой бе­га­ет в гла­зах су­ма­сшед­ше­го че­ло­ве­ка, всё было при­лич­но и в по­ряд­ке. (11)Как ни при­ду­мы­вал Ма­ни­лов, как ему быть и что ему сде­лать, но ни­че­го дру­го­го не мог при­ду­мать, как толь­ко вы­пу­стить изо рта остав­ший­ся дым очень тон­кою струёю.

(12)«Мне ка­жет­ся, вы за­труд­ня­е­тесь?» – за­ме­тил Чи­чи­ков. (13)Ма­ни­лов со­вер­шен­но рас­те­рял­ся. (14)Он чув­ство­вал, что ему нужно что-то сде­лать, пред­ло­жить во­прос, а какой во­прос – чёрт его знает. (15)Кон­чил он на­ко­нец тем, что вы­пу­стил опять дым, но толь­ко уже не ртом, а чрез но­со­вые нозд­ри.

(16)«Итак, если нет пре­пят­ствий, то с богом, можно при­сту­пить к со­вер­ше­нию куп­чей кре­по­сти», – ска­зал Чи­чи­ков. (17)«Как, на мёртвые души куп­чую?» (18)«А, нет! – ска­зал Чи­чи­ков. – (19)Мы на­пи­шем, что они живые, так, как стоит дей­стви­тель­но в ре­виз­ской сказ­ке. (20)Я при­вык ни в чём не от­сту­пать от граж­дан­ских за­ко­нов, хотя за это и по­тер­пел на служ­бе, но уж из­ви­ни­те: обя­зан­ность для меня – дело свя­щен­ное, закон – я немею перед за­ко­ном».

(21)По­след­ние слова по­нра­ви­лись Ма­ни­ло­ву, но в толк са­мо­го дела он всё-таки никак не вник и вме­сто от­ве­та при­нял­ся на­са­сы­вать свой чубук так силь­но, что тот на­ко­нец начал хри­петь, как фагот. (22)Ка­за­лось, как будто он хотел вы­тя­нуть из него мне­ние от­но­си­тель­но та­ко­го не­слы­хан­но­го об­сто­я­тель­ства. (23)Но чубук хри­пел и боль­ше ни­че­го.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Я хотел бы ку­пить кре­стьян…», – ска­зал Чи­чи­ков, за­ик­нул­ся и не кон­чил речи. (2)«Но поз­воль­те спро­сить вас, – ска­зал Ма­ни­лов, – как же: лаете вы ку­пить кре­стьян, с землёю или про­сто на вывод, то есть без земли?» (3)«Нет, я не то, чтобы со­вер­шен­но кре­стьян, – ска­зал Чи­чи­ков, – я желаю иметь мёртвых...»

(4)«Как-с? Из­ви­ни­те… я не­сколь­ко туг на ухо, мне по­слы­ша­лось пре­стран­ное слово...» (5)«Я по­ла­гаю при­об­ресть мёртвых, ко­то­рые, впро­чем, зна­чи­лись бы по ре­ви­зии, как живые», – ска­зал Чи­чи­ков. (6)Ма­ни­лов тут же вы­ро­нил чубук с труб­кою на пол и как ра­зи­нул рот, так и остал­ся с ра­зи­ну­тым ртом в про­дол­же­ние не­сколь­ких минут. (7)Оба при­я­те­ля, рас­суж­дав­шие о при­ят­но­стях дру­же­ской жизни, оста­лись не­дви­жи­мы, впе­ряя друг в друга глаза, как те порт­ре­ты, ко­то­рые ве­ша­лись в ста­ри­ну один про­тив дру­го­го по обеим сто­ро­нам зер­ка­ла. (8)На­ко­нец Ма­ни­лов под­нял труб­ку с чу­бу­ком и по­гля­дел снизу ему в лицо, ста­ра­ясь вы­смот­реть, не видно ли какой усмеш­ки на губах его, не по­шу­тил ли он, но ни­че­го не было видно та­ко­го, на­про­тив, лицо даже ка­за­лось сте­пен­нее обык­но­вен­но­го. (9)Потом Ма­ни­лов по­ду­мал, не спя­тил ли его гость не­взна­чай с ума, и со стра­хом по­смот­рел на него при­сталь­но. (10)Но глаза гостя были со­вер­шен­но ясны, не было в них ди­ко­го, бес­по­кой­но­го огня, какой бе­га­ет в гла­зах су­ма­сшед­ше­го че­ло­ве­ка, всё было при­лич­но и в по­ряд­ке. (11)Как ни при­ду­мы­вал Ма­ни­лов, как ему быть и что ему сде­лать, но ни­че­го дру­го­го не мог при­ду­мать, как толь­ко вы­пу­стить изо рта остав­ший­ся дым очень тон­кою струёю.

(12)«Мне ка­жет­ся, вы за­труд­ня­е­тесь?» – за­ме­тил Чи­чи­ков. (13)Ма­ни­лов со­вер­шен­но рас­те­рял­ся. (14)Он чув­ство­вал, что ему нужно что-то сде­лать, пред­ло­жить во­прос, а какой во­прос – чёрт его знает. (15)Кон­чил он на­ко­нец тем, что вы­пу­стил опять дым, но толь­ко уже не ртом, а чрез но­со­вые нозд­ри.

(16)«Итак, если нет пре­пят­ствий, то с богом, можно при­сту­пить к со­вер­ше­нию куп­чей кре­по­сти», – ска­зал Чи­чи­ков. (17)«Как, на мёртвые души куп­чую?» (18)«А, нет! – ска­зал Чи­чи­ков. – (19)Мы на­пи­шем, что они живые, так, как стоит дей­стви­тель­но в ре­виз­ской сказ­ке. (20)Я при­вык ни в чём не от­сту­пать от граж­дан­ских за­ко­нов, хотя за это и по­тер­пел на служ­бе, но уж из­ви­ни­те: обя­зан­ность для меня – дело свя­щен­ное, закон – я немею перед за­ко­ном».

(21)По­след­ние слова по­нра­ви­лись Ма­ни­ло­ву, но в толк са­мо­го дела он всё-таки никак не вник и вме­сто от­ве­та при­нял­ся на­са­сы­вать свой чубук так силь­но, что тот на­ко­нец начал хри­петь, как фагот. (22)Ка­за­лось, как будто он хотел вы­тя­нуть из него мне­ние от­но­си­тель­но та­ко­го не­слы­хан­но­го об­сто­я­тель­ства. (23)Но чубук хри­пел и боль­ше ни­че­го.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Я хотел бы ку­пить кре­стьян…», – ска­зал Чи­чи­ков, за­ик­нул­ся и не кон­чил речи. (2)«Но поз­воль­те спро­сить вас, – ска­зал Ма­ни­лов, – как же: лаете вы ку­пить кре­стьян, с землёю или про­сто на вывод, то есть без земли?» (3)«Нет, я не то, чтобы со­вер­шен­но кре­стьян, – ска­зал Чи­чи­ков, – я желаю иметь мёртвых...»

(4)«Как-с? Из­ви­ни­те… я не­сколь­ко туг на ухо, мне по­слы­ша­лось пре­стран­ное слово...» (5)«Я по­ла­гаю при­об­ресть мёртвых, ко­то­рые, впро­чем, зна­чи­лись бы по ре­ви­зии, как живые», – ска­зал Чи­чи­ков. (6)Ма­ни­лов тут же вы­ро­нил чубук с труб­кою на пол и как ра­зи­нул рот, так и остал­ся с ра­зи­ну­тым ртом в про­дол­же­ние не­сколь­ких минут. (7)Оба при­я­те­ля, рас­суж­дав­шие о при­ят­но­стях дру­же­ской жизни, оста­лись не­дви­жи­мы, впе­ряя друг в друга глаза, как те порт­ре­ты, ко­то­рые ве­ша­лись в ста­ри­ну один про­тив дру­го­го по обеим сто­ро­нам зер­ка­ла. (8)На­ко­нец Ма­ни­лов под­нял труб­ку с чу­бу­ком и по­гля­дел снизу ему в лицо, ста­ра­ясь вы­смот­реть, не видно ли какой усмеш­ки на губах его, не по­шу­тил ли он, но ни­че­го не было видно та­ко­го, на­про­тив, лицо даже ка­за­лось сте­пен­нее обык­но­вен­но­го. (9)Потом Ма­ни­лов по­ду­мал, не спя­тил ли его гость не­взна­чай с ума, и со стра­хом по­смот­рел на него при­сталь­но. (10)Но глаза гостя были со­вер­шен­но ясны, не было в них ди­ко­го, бес­по­кой­но­го огня, какой бе­га­ет в гла­зах су­ма­сшед­ше­го че­ло­ве­ка, всё было при­лич­но и в по­ряд­ке. (11)Как ни при­ду­мы­вал Ма­ни­лов, как ему быть и что ему сде­лать, но ни­че­го дру­го­го не мог при­ду­мать, как толь­ко вы­пу­стить изо рта остав­ший­ся дым очень тон­кою струёю.

(12)«Мне ка­жет­ся, вы за­труд­ня­е­тесь?» – за­ме­тил Чи­чи­ков. (13)Ма­ни­лов со­вер­шен­но рас­те­рял­ся. (14)Он чув­ство­вал, что ему нужно что-то сде­лать, пред­ло­жить во­прос, а какой во­прос – чёрт его знает. (15)Кон­чил он на­ко­нец тем, что вы­пу­стил опять дым, но толь­ко уже не ртом, а чрез но­со­вые нозд­ри.

(16)«Итак, если нет пре­пят­ствий, то с богом, можно при­сту­пить к со­вер­ше­нию куп­чей кре­по­сти», – ска­зал Чи­чи­ков. (17)«Как, на мёртвые души куп­чую?» (18)«А, нет! – ска­зал Чи­чи­ков. – (19)Мы на­пи­шем, что они живые, так, как стоит дей­стви­тель­но в ре­виз­ской сказ­ке. (20)Я при­вык ни в чём не от­сту­пать от граж­дан­ских за­ко­нов, хотя за это и по­тер­пел на служ­бе, но уж из­ви­ни­те: обя­зан­ность для меня – дело свя­щен­ное, закон – я немею перед за­ко­ном».

(21)По­след­ние слова по­нра­ви­лись Ма­ни­ло­ву, но в толк са­мо­го дела он всё-таки никак не вник и вме­сто от­ве­та при­нял­ся на­са­сы­вать свой чубук так силь­но, что тот на­ко­нец начал хри­петь, как фагот. (22)Ка­за­лось, как будто он хотел вы­тя­нуть из него мне­ние от­но­си­тель­но та­ко­го не­слы­хан­но­го об­сто­я­тель­ства. (23)Но чубук хри­пел и боль­ше ни­че­го.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Я хотел бы ку­пить кре­стьян…», – ска­зал Чи­чи­ков, за­ик­нул­ся и не кон­чил речи. (2)«Но поз­воль­те спро­сить вас, – ска­зал Ма­ни­лов, – как же: лаете вы ку­пить кре­стьян, с землёю или про­сто на вывод, то есть без земли?» (3)«Нет, я не то, чтобы со­вер­шен­но кре­стьян, – ска­зал Чи­чи­ков, – я желаю иметь мёртвых...»

(4)«Как-с? Из­ви­ни­те… я не­сколь­ко туг на ухо, мне по­слы­ша­лось пре­стран­ное слово...» (5)«Я по­ла­гаю при­об­ресть мёртвых, ко­то­рые, впро­чем, зна­чи­лись бы по ре­ви­зии, как живые», – ска­зал Чи­чи­ков. (6)Ма­ни­лов тут же вы­ро­нил чубук с труб­кою на пол и как ра­зи­нул рот, так и остал­ся с ра­зи­ну­тым ртом в про­дол­же­ние не­сколь­ких минут. (7)Оба при­я­те­ля, рас­суж­дав­шие о при­ят­но­стях дру­же­ской жизни, оста­лись не­дви­жи­мы, впе­ряя друг в друга глаза, как те порт­ре­ты, ко­то­рые ве­ша­лись в ста­ри­ну один про­тив дру­го­го по обеим сто­ро­нам зер­ка­ла. (8)На­ко­нец Ма­ни­лов под­нял труб­ку с чу­бу­ком и по­гля­дел снизу ему в лицо, ста­ра­ясь вы­смот­реть, не видно ли какой усмеш­ки на губах его, не по­шу­тил ли он, но ни­че­го не было видно та­ко­го, на­про­тив, лицо даже ка­за­лось сте­пен­нее обык­но­вен­но­го. (9)Потом Ма­ни­лов по­ду­мал, не спя­тил ли его гость не­взна­чай с ума, и со стра­хом по­смот­рел на него при­сталь­но. (10)Но глаза гостя были со­вер­шен­но ясны, не было в них ди­ко­го, бес­по­кой­но­го огня, какой бе­га­ет в гла­зах су­ма­сшед­ше­го че­ло­ве­ка, всё было при­лич­но и в по­ряд­ке. (11)Как ни при­ду­мы­вал Ма­ни­лов, как ему быть и что ему сде­лать, но ни­че­го дру­го­го не мог при­ду­мать, как толь­ко вы­пу­стить изо рта остав­ший­ся дым очень тон­кою струёю.

(12)«Мне ка­жет­ся, вы за­труд­ня­е­тесь?» – за­ме­тил Чи­чи­ков. (13)Ма­ни­лов со­вер­шен­но рас­те­рял­ся. (14)Он чув­ство­вал, что ему нужно что-то сде­лать, пред­ло­жить во­прос, а какой во­прос – чёрт его знает. (15)Кон­чил он на­ко­нец тем, что вы­пу­стил опять дым, но толь­ко уже не ртом, а чрез но­со­вые нозд­ри.

(16)«Итак, если нет пре­пят­ствий, то с богом, можно при­сту­пить к со­вер­ше­нию куп­чей кре­по­сти», – ска­зал Чи­чи­ков. (17)«Как, на мёртвые души куп­чую?» (18)«А, нет! – ска­зал Чи­чи­ков. – (19)Мы на­пи­шем, что они живые, так, как стоит дей­стви­тель­но в ре­виз­ской сказ­ке. (20)Я при­вык ни в чём не от­сту­пать от граж­дан­ских за­ко­нов, хотя за это и по­тер­пел на служ­бе, но уж из­ви­ни­те: обя­зан­ность для меня – дело свя­щен­ное, закон – я немею перед за­ко­ном».

(21)По­след­ние слова по­нра­ви­лись Ма­ни­ло­ву, но в толк са­мо­го дела он всё-таки никак не вник и вме­сто от­ве­та при­нял­ся на­са­сы­вать свой чубук так силь­но, что тот на­ко­нец начал хри­петь, как фагот. (22)Ка­за­лось, как будто он хотел вы­тя­нуть из него мне­ние от­но­си­тель­но та­ко­го не­слы­хан­но­го об­сто­я­тель­ства. (23)Но чубук хри­пел и боль­ше ни­че­го.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)Вряд ли можно было найти че­ло­ве­ка, ко­то­рый так жил бы в своей долж­но­сти. (2)Мало ска­зать: он слу­жил рев­ност­но, – нет, он слу­жил с лю­бо­вью. (3)Там, в этом пе­ре­пи­сы­ва­ньи, ему ви­дел­ся какой-то свой раз­но­об­раз­ный и при­ят­ный мир. (4)На­сла­жде­ние вы­ра­жа­лось на лице его; не­ко­то­рые буквы были у него фа­во­ри­ты, до ко­то­рых если он до­би­рал­ся, то был сам не свой: и под­сме­и­вал­ся, и под­ми­ги­вал, и по­мо­гал гу­ба­ми, так что в лице его, ка­за­лось, можно было про­честь вся­кую букву, ко­то­рую вы­во­ди­ло перо его. (5)Если бы со­раз­мер­но его рве­нию да­ва­ли ему на­гра­ды, он, к изум­ле­нию сво­е­му, может быть, попал бы в стат­ские со­вет­ни­ки; но вы­слу­жил он, как вы­ра­жа­лись ост­ря­ки, его то­ва­ри­щи, пряж­ку в пет­ли­цу да нажил ге­мор­рой в по­яс­ни­цу. (6)Впро­чем, нель­зя ска­зать, чтобы не было к нему ни­ка­ко­го вни­ма­ния. (7)Один ди­рек­тор, бу­дучи доб­рый че­ло­век и желая воз­на­гра­дить его за дол­гую служ­бу, при­ка­зал дать ему что-ни­будь по­важ­нее, чем обык­но­вен­ное пе­ре­пи­сы­ва­нье. (8)Имен­но из го­то­во­го уже дела ве­ле­но было ему сде­лать какое-то от­но­ше­ние в дру­гое при­сут­ствен­ное место. (9)Дело со­сто­я­ло толь­ко в том, чтобы пе­ре­ме­нить за­глав­ный титул да пе­ре­ме­нить кое-где гла­го­лы из пер­во­го лица в тре­тье. (10)Это за­да­ло ему такую ра­бо­ту, что он вспо­тел со­вер­шен­но, тёр лоб и на­ко­нец ска­зал: (11)«Нет, лучше дайте я пе­ре­пи­шу что-ни­будь». (12)С тех пор оста­ви­ли его на­все­гда пе­ре­пи­сы­вать. (13)Вне этого пе­ре­пи­сы­ва­нья, ка­за­лось, для него ни­че­го не су­ще­ство­ва­ло. (14)Он не думал вовсе о своем пла­тье: виц­мун­дир у него был не зелёного, а ка­ко­го-то ры­же­ва­то-муч­ни­сто­го цвета. (15)И все­гда что-ни­будь да при­ли­па­ло к его виц­мун­ди­ру: или сенца ку­со­чек, или какая-ни­будь ни­точ­ка. (16)К тому же он имел осо­бен­ное ис­кус­ство, ходя по улице, по­спе­вать под окно имен­но в то самое время, когда из него вы­бра­сы­ва­ли вся­кую дрянь, и от­то­го вечно уно­сил на своей шляпе ар­буз­ные и дын­ные корки и тому по­доб­ный вздор. (17)Ни один раз в жизни не об­ра­тил он вни­ма­ния на то, что де­ла­ет­ся и про­ис­хо­дит вся­кий день на улице, на что, как из­вест­но, все­гда по­смот­рит его же брат, мо­ло­дой чи­нов­ник. (18)Ака­кий Ака­ки­е­вич если и гля­дел на что, то видел на всём свои чи­стые, ров­ным по­чер­ком вы­пи­сан­ные стро­ки. (19)И толь­ко разве если, не­из­вест­но от­ку­да взяв­шись, ло­ша­ди­ная морда по­ме­ща­лась ему на плечо и на­пус­ка­ла нозд­ря­ми целый ветер в щёку, тогда толь­ко за­ме­чал он, что он не на се­ре­ди­не стро­ки, а ско­рее на се­ре­ди­не улицы.

Н. Го­голь «Ши­нель», 1842 г.

(1)«Зна­е­те ли что, гос­по­да! (2)По­ка­мест что, а мы вот как сде­ла­ем: от­пра­вим­тесь-ка все, так как есть, к по­лиц­мей­сте­ру. (3)Он у нас чу­до­тво­рец: ему стоит толь­ко миг­нуть, про­хо­дя мимо рыб­но­го ряда или по­гре­ба, так мы, зна­е­те ли, как за­ку­сим! (4)Да при этой ока­зии и в ви­стиш­ку». (5)По­лиц­мей­стер точно был чу­до­тво­рец: как толь­ко услы­шал он, в чём дело, в ту ж ми­ну­ту клик­нул квар­таль­но­го, бой­ко­го ма­ло­го в ла­ки­ро­ван­ных бот­фор­тах, и, ка­жет­ся, всего два слова шеп­нул ему на ухо да при­ба­вил толь­ко: «по­ни­ма­ешь!», а уж там в дру­гой ком­на­те в про­дол­же­ние того вре­ме­ни, как гости ре­за­ли­ся в вист, по­яви­лись на столе бе­лу­га, осётры, сёмга, икра па­юс­ная, икра све­же­про­соль­ная, селёдки, се­врюж­ки, сыры, копчёные языки и ба­лы­ки.

(6)По­лиц­мей­стер был не­ко­то­рым об­ра­зом отец и бла­го­тво­ри­тель в го­ро­де. (7)Он был среди граж­дан со­вер­шен­но как в род­ной семье, а в лавки и го­сти­ный двор на­ве­ды­вал­ся, как в соб­ствен­ную кла­до­вую.

(8)Во­об­ще, он сидел, как го­во­рит­ся, на своём месте и долж­ность свою по­стиг­нул в со­вер­шен­стве. (9)Труд­но было даже и ре­шить, он ли был со­здан для места или место для него. (10)Дело по­ве­де­но так умно, что он по­лу­чал вдвое боль­ше до­хо­дов про­ти­ву всех своих пред­ше­ствен­ни­ков, а между тем за­слу­жил лю­бовь всего го­ро­да. (11)Купцы пер­вые его очень лю­би­ли, имен­но за то, что не горд. (12)И точно, он кре­стил у них детей, ку­мил­ся с ними и хоть драл под­час с них силь­но, но как-то чрез­вы­чай­но ловко: и по плечу по­треп­лет, и засмеётся, и чаем на­по­ит, по­обе­ща­ет­ся и сам прий­ти по­иг­рать в шашки, рас­спро­сит обо всём: как де­лиш­ки, что и как.

(13)Сло­вом, он успел при­об­ресть со­вер­шен­ную на­род­ность, и мне­ние куп­цов было такое, что Алек­сей Ива­но­вич «хоть оно и возьмёт, но зато уж никак тебя не вы­даст».

(14)За­ме­тив, что за­кус­ка была го­то­ва, по­лиц­мей­стер пред­ло­жил го­стям окон­чить вист после зав­тра­ка, и все пошли в ту ком­на­ту, от­ку­да нёсший­ся запах на­чи­нал при­ят­ным об­ра­зом ще­ко­тать нозд­ри го­стей и куда Со­ба­ке­вич давно за­гля­ды­вал в дверь, на­ме­тив из­да­ли осет­ра, ле­жав­ше­го в сто­рон­ке на боль­шом блюде. (15)Гости, вы­пив­ши по рюмке водки тёмного, олив­ко­во­го цвета, какой бы­ва­ет толь­ко на си­бир­ских про­зрач­ных кам­нях, из ко­то­рых режут на Руси пе­ча­ти, при­сту­пи­ли со всех сто­рон с вил­ка­ми к столу и стали об­на­ру­жи­вать, как го­во­рит­ся, каж­дый свой ха­рак­тер и склон­но­сти, на­ле­гая кто на икру, кто на сёмгу, кто на сыр. (16)Со­ба­ке­вич, оста­вив без вся­ко­го вни­ма­ния все эти ме­ло­чи, при­стро­ил­ся к осет­ру, и, по­ка­мест те пили, раз­го­ва­ри­ва­ли и ели, он в чет­верть часа с не­боль­шим до­е­хал его всего. (17)Когда по­лиц­мей­стер вспом­нил было о нём и, ска­зав­ши: «А ка­ко­во вам, гос­по­да, по­ка­жет­ся вот это про­из­ве­де­нье при­ро­ды?», – подошёл было к нему с вил­кою вме­сте с дру­ги­ми, то уви­дел, что от про­из­ве­де­нья при­ро­ды остал­ся один хвост, а Со­ба­ке­вич при­ши­пил­ся так, как будто и не он, и, по­до­шед­ши к та­рел­ке, ко­то­рая была по­даль­ше про­чих, тыкал вил­кою в какую-то сушёную, ма­лень­кую рыбку.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Зна­е­те ли что, гос­по­да! (2)По­ка­мест что, а мы вот как сде­ла­ем: от­пра­вим­тесь-ка все, так как есть, к по­лиц­мей­сте­ру. (3)Он у нас чу­до­тво­рец: ему стоит толь­ко миг­нуть, про­хо­дя мимо рыб­но­го ряда или по­гре­ба, так мы, зна­е­те ли, как за­ку­сим! (4)Да при этой ока­зии и в ви­стиш­ку». (5)По­лиц­мей­стер точно был чу­до­тво­рец: как толь­ко услы­шал он, в чём дело, в ту ж ми­ну­ту клик­нул квар­таль­но­го, бой­ко­го ма­ло­го в ла­ки­ро­ван­ных бот­фор­тах, и, ка­жет­ся, всего два слова шеп­нул ему на ухо да при­ба­вил толь­ко: «по­ни­ма­ешь!», а уж там в дру­гой ком­на­те в про­дол­же­ние того вре­ме­ни, как гости ре­за­ли­ся в вист, по­яви­лись на столе бе­лу­га, осётры, сёмга, икра па­юс­ная, икра све­же­про­соль­ная, селёдки, се­врюж­ки, сыры, копчёные языки и ба­лы­ки.

(6)По­лиц­мей­стер был не­ко­то­рым об­ра­зом отец и бла­го­тво­ри­тель в го­ро­де. (7)Он был среди граж­дан со­вер­шен­но как в род­ной семье, а в лавки и го­сти­ный двор на­ве­ды­вал­ся, как в соб­ствен­ную кла­до­вую.

(8)Во­об­ще, он сидел, как го­во­рит­ся, на своём месте и долж­ность свою по­стиг­нул в со­вер­шен­стве. (9)Труд­но было даже и ре­шить, он ли был со­здан для места или место для него. (10)Дело по­ве­де­но так умно, что он по­лу­чал вдвое боль­ше до­хо­дов про­ти­ву всех своих пред­ше­ствен­ни­ков, а между тем за­слу­жил лю­бовь всего го­ро­да. (11)Купцы пер­вые его очень лю­би­ли, имен­но за то, что не горд. (12)И точно, он кре­стил у них детей, ку­мил­ся с ними и хоть драл под­час с них силь­но, но как-то чрез­вы­чай­но ловко: и по плечу по­треп­лет, и засмеётся, и чаем на­по­ит, по­обе­ща­ет­ся и сам прий­ти по­иг­рать в шашки, рас­спро­сит обо всём: как де­лиш­ки, что и как.

(13)Сло­вом, он успел при­об­ресть со­вер­шен­ную на­род­ность, и мне­ние куп­цов было такое, что Алек­сей Ива­но­вич «хоть оно и возьмёт, но зато уж никак тебя не вы­даст».

(14)За­ме­тив, что за­кус­ка была го­то­ва, по­лиц­мей­стер пред­ло­жил го­стям окон­чить вист после зав­тра­ка, и все пошли в ту ком­на­ту, от­ку­да нёсший­ся запах на­чи­нал при­ят­ным об­ра­зом ще­ко­тать нозд­ри го­стей и куда Со­ба­ке­вич давно за­гля­ды­вал в дверь, на­ме­тив из­да­ли осет­ра, ле­жав­ше­го в сто­рон­ке на боль­шом блюде. (15)Гости, вы­пив­ши по рюмке водки тёмного, олив­ко­во­го цвета, какой бы­ва­ет толь­ко на си­бир­ских про­зрач­ных кам­нях, из ко­то­рых режут на Руси пе­ча­ти, при­сту­пи­ли со всех сто­рон с вил­ка­ми к столу и стали об­на­ру­жи­вать, как го­во­рит­ся, каж­дый свой ха­рак­тер и склон­но­сти, на­ле­гая кто на икру, кто на сёмгу, кто на сыр. (16)Со­ба­ке­вич, оста­вив без вся­ко­го вни­ма­ния все эти ме­ло­чи, при­стро­ил­ся к осет­ру, и, по­ка­мест те пили, раз­го­ва­ри­ва­ли и ели, он в чет­верть часа с не­боль­шим до­е­хал его всего. (17)Когда по­лиц­мей­стер вспом­нил было о нём и, ска­зав­ши: «А ка­ко­во вам, гос­по­да, по­ка­жет­ся вот это про­из­ве­де­нье при­ро­ды?», – подошёл было к нему с вил­кою вме­сте с дру­ги­ми, то уви­дел, что от про­из­ве­де­нья при­ро­ды остал­ся один хвост, а Со­ба­ке­вич при­ши­пил­ся так, как будто и не он, и, по­до­шед­ши к та­рел­ке, ко­то­рая была по­даль­ше про­чих, тыкал вил­кою в какую-то сушёную, ма­лень­кую рыбку.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Зна­е­те ли что, гос­по­да! (2)По­ка­мест что, а мы вот как сде­ла­ем: от­пра­вим­тесь-ка все, так как есть, к по­лиц­мей­сте­ру. (3)Он у нас чу­до­тво­рец: ему стоит толь­ко миг­нуть, про­хо­дя мимо рыб­но­го ряда или по­гре­ба, так мы, зна­е­те ли, как за­ку­сим! (4)Да при этой ока­зии и в ви­стиш­ку». (5)По­лиц­мей­стер точно был чу­до­тво­рец: как толь­ко услы­шал он, в чём дело, в ту ж ми­ну­ту клик­нул квар­таль­но­го, бой­ко­го ма­ло­го в ла­ки­ро­ван­ных бот­фор­тах, и, ка­жет­ся, всего два слова шеп­нул ему на ухо да при­ба­вил толь­ко: «по­ни­ма­ешь!», а уж там в дру­гой ком­на­те в про­дол­же­ние того вре­ме­ни, как гости ре­за­ли­ся в вист, по­яви­лись на столе бе­лу­га, осётры, сёмга, икра па­юс­ная, икра све­же­про­соль­ная, селёдки, се­врюж­ки, сыры, копчёные языки и ба­лы­ки.

(6)По­лиц­мей­стер был не­ко­то­рым об­ра­зом отец и бла­го­тво­ри­тель в го­ро­де. (7)Он был среди граж­дан со­вер­шен­но как в род­ной семье, а в лавки и го­сти­ный двор на­ве­ды­вал­ся, как в соб­ствен­ную кла­до­вую.

(8)Во­об­ще, он сидел, как го­во­рит­ся, на своём месте и долж­ность свою по­стиг­нул в со­вер­шен­стве. (9)Труд­но было даже и ре­шить, он ли был со­здан для места или место для него. (10)Дело по­ве­де­но так умно, что он по­лу­чал вдвое боль­ше до­хо­дов про­ти­ву всех своих пред­ше­ствен­ни­ков, а между тем за­слу­жил лю­бовь всего го­ро­да. (11)Купцы пер­вые его очень лю­би­ли, имен­но за то, что не горд. (12)И точно, он кре­стил у них детей, ку­мил­ся с ними и хоть драл под­час с них силь­но, но как-то чрез­вы­чай­но ловко: и по плечу по­треп­лет, и засмеётся, и чаем на­по­ит, по­обе­ща­ет­ся и сам прий­ти по­иг­рать в шашки, рас­спро­сит обо всём: как де­лиш­ки, что и как.

(13)Сло­вом, он успел при­об­ресть со­вер­шен­ную на­род­ность, и мне­ние куп­цов было такое, что Алек­сей Ива­но­вич «хоть оно и возьмёт, но зато уж никак тебя не вы­даст».

(14)За­ме­тив, что за­кус­ка была го­то­ва, по­лиц­мей­стер пред­ло­жил го­стям окон­чить вист после зав­тра­ка, и все пошли в ту ком­на­ту, от­ку­да нёсший­ся запах на­чи­нал при­ят­ным об­ра­зом ще­ко­тать нозд­ри го­стей и куда Со­ба­ке­вич давно за­гля­ды­вал в дверь, на­ме­тив из­да­ли осет­ра, ле­жав­ше­го в сто­рон­ке на боль­шом блюде. (15)Гости, вы­пив­ши по рюмке водки тёмного, олив­ко­во­го цвета, какой бы­ва­ет толь­ко на си­бир­ских про­зрач­ных кам­нях, из ко­то­рых режут на Руси пе­ча­ти, при­сту­пи­ли со всех сто­рон с вил­ка­ми к столу и стали об­на­ру­жи­вать, как го­во­рит­ся, каж­дый свой ха­рак­тер и склон­но­сти, на­ле­гая кто на икру, кто на сёмгу, кто на сыр. (16)Со­ба­ке­вич, оста­вив без вся­ко­го вни­ма­ния все эти ме­ло­чи, при­стро­ил­ся к осет­ру, и, по­ка­мест те пили, раз­го­ва­ри­ва­ли и ели, он в чет­верть часа с не­боль­шим до­е­хал его всего. (17)Когда по­лиц­мей­стер вспом­нил было о нём и, ска­зав­ши: «А ка­ко­во вам, гос­по­да, по­ка­жет­ся вот это про­из­ве­де­нье при­ро­ды?», – подошёл было к нему с вил­кою вме­сте с дру­ги­ми, то уви­дел, что от про­из­ве­де­нья при­ро­ды остал­ся один хвост, а Со­ба­ке­вич при­ши­пил­ся так, как будто и не он, и, по­до­шед­ши к та­рел­ке, ко­то­рая была по­даль­ше про­чих, тыкал вил­кою в какую-то сушёную, ма­лень­кую рыбку.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Зна­е­те ли что, гос­по­да! (2)По­ка­мест что, а мы вот как сде­ла­ем: от­пра­вим­тесь-ка все, так как есть, к по­лиц­мей­сте­ру. (3)Он у нас чу­до­тво­рец: ему стоит толь­ко миг­нуть, про­хо­дя мимо рыб­но­го ряда или по­гре­ба, так мы, зна­е­те ли, как за­ку­сим! (4)Да при этой ока­зии и в ви­стиш­ку». (5)По­лиц­мей­стер точно был чу­до­тво­рец: как толь­ко услы­шал он, в чём дело, в ту ж ми­ну­ту клик­нул квар­таль­но­го, бой­ко­го ма­ло­го в ла­ки­ро­ван­ных бот­фор­тах, и, ка­жет­ся, всего два слова шеп­нул ему на ухо да при­ба­вил толь­ко: «по­ни­ма­ешь!», а уж там в дру­гой ком­на­те в про­дол­же­ние того вре­ме­ни, как гости ре­за­ли­ся в вист, по­яви­лись на столе бе­лу­га, осётры, сёмга, икра па­юс­ная, икра све­же­про­соль­ная, селёдки, се­врюж­ки, сыры, копчёные языки и ба­лы­ки.

(6)По­лиц­мей­стер был не­ко­то­рым об­ра­зом отец и бла­го­тво­ри­тель в го­ро­де. (7)Он был среди граж­дан со­вер­шен­но как в род­ной семье, а в лавки и го­сти­ный двор на­ве­ды­вал­ся, как в соб­ствен­ную кла­до­вую.

(8)Во­об­ще, он сидел, как го­во­рит­ся, на своём месте и долж­ность свою по­стиг­нул в со­вер­шен­стве. (9)Труд­но было даже и ре­шить, он ли был со­здан для места или место для него. (10)Дело по­ве­де­но так умно, что он по­лу­чал вдвое боль­ше до­хо­дов про­ти­ву всех своих пред­ше­ствен­ни­ков, а между тем за­слу­жил лю­бовь всего го­ро­да. (11)Купцы пер­вые его очень лю­би­ли, имен­но за то, что не горд. (12)И точно, он кре­стил у них детей, ку­мил­ся с ними и хоть драл под­час с них силь­но, но как-то чрез­вы­чай­но ловко: и по плечу по­треп­лет, и засмеётся, и чаем на­по­ит, по­обе­ща­ет­ся и сам прий­ти по­иг­рать в шашки, рас­спро­сит обо всём: как де­лиш­ки, что и как.

(13)Сло­вом, он успел при­об­ресть со­вер­шен­ную на­род­ность, и мне­ние куп­цов было такое, что Алек­сей Ива­но­вич «хоть оно и возьмёт, но зато уж никак тебя не вы­даст».

(14)За­ме­тив, что за­кус­ка была го­то­ва, по­лиц­мей­стер пред­ло­жил го­стям окон­чить вист после зав­тра­ка, и все пошли в ту ком­на­ту, от­ку­да нёсший­ся запах на­чи­нал при­ят­ным об­ра­зом ще­ко­тать нозд­ри го­стей и куда Со­ба­ке­вич давно за­гля­ды­вал в дверь, на­ме­тив из­да­ли осет­ра, ле­жав­ше­го в сто­рон­ке на боль­шом блюде. (15)Гости, вы­пив­ши по рюмке водки тёмного, олив­ко­во­го цвета, какой бы­ва­ет толь­ко на си­бир­ских про­зрач­ных кам­нях, из ко­то­рых режут на Руси пе­ча­ти, при­сту­пи­ли со всех сто­рон с вил­ка­ми к столу и стали об­на­ру­жи­вать, как го­во­рит­ся, каж­дый свой ха­рак­тер и склон­но­сти, на­ле­гая кто на икру, кто на сёмгу, кто на сыр. (16)Со­ба­ке­вич, оста­вив без вся­ко­го вни­ма­ния все эти ме­ло­чи, при­стро­ил­ся к осет­ру, и, по­ка­мест те пили, раз­го­ва­ри­ва­ли и ели, он в чет­верть часа с не­боль­шим до­е­хал его всего. (17)Когда по­лиц­мей­стер вспом­нил было о нём и, ска­зав­ши: «А ка­ко­во вам, гос­по­да, по­ка­жет­ся вот это про­из­ве­де­нье при­ро­ды?», – подошёл было к нему с вил­кою вме­сте с дру­ги­ми, то уви­дел, что от про­из­ве­де­нья при­ро­ды остал­ся один хвост, а Со­ба­ке­вич при­ши­пил­ся так, как будто и не он, и, по­до­шед­ши к та­рел­ке, ко­то­рая была по­даль­ше про­чих, тыкал вил­кою в какую-то сушёную, ма­лень­кую рыбку.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Зна­е­те ли что, гос­по­да! (2)По­ка­мест что, а мы вот как сде­ла­ем: от­пра­вим­тесь-ка все, так как есть, к по­лиц­мей­сте­ру. (3)Он у нас чу­до­тво­рец: ему стоит толь­ко миг­нуть, про­хо­дя мимо рыб­но­го ряда или по­гре­ба, так мы, зна­е­те ли, как за­ку­сим! (4)Да при этой ока­зии и в ви­стиш­ку». (5)По­лиц­мей­стер точно был чу­до­тво­рец: как толь­ко услы­шал он, в чём дело, в ту ж ми­ну­ту клик­нул квар­таль­но­го, бой­ко­го ма­ло­го в ла­ки­ро­ван­ных бот­фор­тах, и, ка­жет­ся, всего два слова шеп­нул ему на ухо да при­ба­вил толь­ко: «по­ни­ма­ешь!», а уж там в дру­гой ком­на­те в про­дол­же­ние того вре­ме­ни, как гости ре­за­ли­ся в вист, по­яви­лись на столе бе­лу­га, осётры, сёмга, икра па­юс­ная, икра све­же­про­соль­ная, селёдки, се­врюж­ки, сыры, копчёные языки и ба­лы­ки.

(6)По­лиц­мей­стер был не­ко­то­рым об­ра­зом отец и бла­го­тво­ри­тель в го­ро­де. (7)Он был среди граж­дан со­вер­шен­но как в род­ной семье, а в лавки и го­сти­ный двор на­ве­ды­вал­ся, как в соб­ствен­ную кла­до­вую.

(8)Во­об­ще, он сидел, как го­во­рит­ся, на своём месте и долж­ность свою по­стиг­нул в со­вер­шен­стве. (9)Труд­но было даже и ре­шить, он ли был со­здан для места или место для него. (10)Дело по­ве­де­но так умно, что он по­лу­чал вдвое боль­ше до­хо­дов про­ти­ву всех своих пред­ше­ствен­ни­ков, а между тем за­слу­жил лю­бовь всего го­ро­да. (11)Купцы пер­вые его очень лю­би­ли, имен­но за то, что не горд. (12)И точно, он кре­стил у них детей, ку­мил­ся с ними и хоть драл под­час с них силь­но, но как-то чрез­вы­чай­но ловко: и по плечу по­треп­лет, и засмеётся, и чаем на­по­ит, по­обе­ща­ет­ся и сам прий­ти по­иг­рать в шашки, рас­спро­сит обо всём: как де­лиш­ки, что и как.

(13)Сло­вом, он успел при­об­ресть со­вер­шен­ную на­род­ность, и мне­ние куп­цов было такое, что Алек­сей Ива­но­вич «хоть оно и возьмёт, но зато уж никак тебя не вы­даст».

(14)За­ме­тив, что за­кус­ка была го­то­ва, по­лиц­мей­стер пред­ло­жил го­стям окон­чить вист после зав­тра­ка, и все пошли в ту ком­на­ту, от­ку­да нёсший­ся запах на­чи­нал при­ят­ным об­ра­зом ще­ко­тать нозд­ри го­стей и куда Со­ба­ке­вич давно за­гля­ды­вал в дверь, на­ме­тив из­да­ли осет­ра, ле­жав­ше­го в сто­рон­ке на боль­шом блюде. (15)Гости, вы­пив­ши по рюмке водки тёмного, олив­ко­во­го цвета, какой бы­ва­ет толь­ко на си­бир­ских про­зрач­ных кам­нях, из ко­то­рых режут на Руси пе­ча­ти, при­сту­пи­ли со всех сто­рон с вил­ка­ми к столу и стали об­на­ру­жи­вать, как го­во­рит­ся, каж­дый свой ха­рак­тер и склон­но­сти, на­ле­гая кто на икру, кто на сёмгу, кто на сыр. (16)Со­ба­ке­вич, оста­вив без вся­ко­го вни­ма­ния все эти ме­ло­чи, при­стро­ил­ся к осет­ру, и, по­ка­мест те пили, раз­го­ва­ри­ва­ли и ели, он в чет­верть часа с не­боль­шим до­е­хал его всего. (17)Когда по­лиц­мей­стер вспом­нил было о нём и, ска­зав­ши: «А ка­ко­во вам, гос­по­да, по­ка­жет­ся вот это про­из­ве­де­нье при­ро­ды?», – подошёл было к нему с вил­кою вме­сте с дру­ги­ми, то уви­дел, что от про­из­ве­де­нья при­ро­ды остал­ся один хвост, а Со­ба­ке­вич при­ши­пил­ся так, как будто и не он, и, по­до­шед­ши к та­рел­ке, ко­то­рая была по­даль­ше про­чих, тыкал вил­кою в какую-то сушёную, ма­лень­кую рыбку.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Зна­е­те ли что, гос­по­да! (2)По­ка­мест что, а мы вот как сде­ла­ем: от­пра­вим­тесь-ка все, так как есть, к по­лиц­мей­сте­ру. (3)Он у нас чу­до­тво­рец: ему стоит толь­ко миг­нуть, про­хо­дя мимо рыб­но­го ряда или по­гре­ба, так мы, зна­е­те ли, как за­ку­сим! (4)Да при этой ока­зии и в ви­стиш­ку». (5)По­лиц­мей­стер точно был чу­до­тво­рец: как толь­ко услы­шал он, в чём дело, в ту ж ми­ну­ту клик­нул квар­таль­но­го, бой­ко­го ма­ло­го в ла­ки­ро­ван­ных бот­фор­тах, и, ка­жет­ся, всего два слова шеп­нул ему на ухо да при­ба­вил толь­ко: «по­ни­ма­ешь!», а уж там в дру­гой ком­на­те в про­дол­же­ние того вре­ме­ни, как гости ре­за­ли­ся в вист, по­яви­лись на столе бе­лу­га, осётры, сёмга, икра па­юс­ная, икра све­же­про­соль­ная, селёдки, се­врюж­ки, сыры, копчёные языки и ба­лы­ки.

(6)По­лиц­мей­стер был не­ко­то­рым об­ра­зом отец и бла­го­тво­ри­тель в го­ро­де. (7)Он был среди граж­дан со­вер­шен­но как в род­ной семье, а в лавки и го­сти­ный двор на­ве­ды­вал­ся, как в соб­ствен­ную кла­до­вую.

(8)Во­об­ще, он сидел, как го­во­рит­ся, на своём месте и долж­ность свою по­стиг­нул в со­вер­шен­стве. (9)Труд­но было даже и ре­шить, он ли был со­здан для места или место для него. (10)Дело по­ве­де­но так умно, что он по­лу­чал вдвое боль­ше до­хо­дов про­ти­ву всех своих пред­ше­ствен­ни­ков, а между тем за­слу­жил лю­бовь всего го­ро­да. (11)Купцы пер­вые его очень лю­би­ли, имен­но за то, что не горд. (12)И точно, он кре­стил у них детей, ку­мил­ся с ними и хоть драл под­час с них силь­но, но как-то чрез­вы­чай­но ловко: и по плечу по­треп­лет, и засмеётся, и чаем на­по­ит, по­обе­ща­ет­ся и сам прий­ти по­иг­рать в шашки, рас­спро­сит обо всём: как де­лиш­ки, что и как.

(13)Сло­вом, он успел при­об­ресть со­вер­шен­ную на­род­ность, и мне­ние куп­цов было такое, что Алек­сей Ива­но­вич «хоть оно и возьмёт, но зато уж никак тебя не вы­даст».

(14)За­ме­тив, что за­кус­ка была го­то­ва, по­лиц­мей­стер пред­ло­жил го­стям окон­чить вист после зав­тра­ка, и все пошли в ту ком­на­ту, от­ку­да нёсший­ся запах на­чи­нал при­ят­ным об­ра­зом ще­ко­тать нозд­ри го­стей и куда Со­ба­ке­вич давно за­гля­ды­вал в дверь, на­ме­тив из­да­ли осет­ра, ле­жав­ше­го в сто­рон­ке на боль­шом блюде. (15)Гости, вы­пив­ши по рюмке водки тёмного, олив­ко­во­го цвета, какой бы­ва­ет толь­ко на си­бир­ских про­зрач­ных кам­нях, из ко­то­рых режут на Руси пе­ча­ти, при­сту­пи­ли со всех сто­рон с вил­ка­ми к столу и стали об­на­ру­жи­вать, как го­во­рит­ся, каж­дый свой ха­рак­тер и склон­но­сти, на­ле­гая кто на икру, кто на сёмгу, кто на сыр. (16)Со­ба­ке­вич, оста­вив без вся­ко­го вни­ма­ния все эти ме­ло­чи, при­стро­ил­ся к осет­ру, и, по­ка­мест те пили, раз­го­ва­ри­ва­ли и ели, он в чет­верть часа с не­боль­шим до­е­хал его всего. (17)Когда по­лиц­мей­стер вспом­нил было о нём и, ска­зав­ши: «А ка­ко­во вам, гос­по­да, по­ка­жет­ся вот это про­из­ве­де­нье при­ро­ды?», – подошёл было к нему с вил­кою вме­сте с дру­ги­ми, то уви­дел, что от про­из­ве­де­нья при­ро­ды остал­ся один хвост, а Со­ба­ке­вич при­ши­пил­ся так, как будто и не он, и, по­до­шед­ши к та­рел­ке, ко­то­рая была по­даль­ше про­чих, тыкал вил­кою в какую-то сушёную, ма­лень­кую рыбку.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Зна­е­те ли что, гос­по­да! (2)По­ка­мест что, а мы вот как сде­ла­ем: от­пра­вим­тесь-ка все, так как есть, к по­лиц­мей­сте­ру. (3)Он у нас чу­до­тво­рец: ему стоит толь­ко миг­нуть, про­хо­дя мимо рыб­но­го ряда или по­гре­ба, так мы, зна­е­те ли, как за­ку­сим! (4)Да при этой ока­зии и в ви­стиш­ку». (5)По­лиц­мей­стер точно был чу­до­тво­рец: как толь­ко услы­шал он, в чём дело, в ту ж ми­ну­ту клик­нул квар­таль­но­го, бой­ко­го ма­ло­го в ла­ки­ро­ван­ных бот­фор­тах, и, ка­жет­ся, всего два слова шеп­нул ему на ухо да при­ба­вил толь­ко: «по­ни­ма­ешь!», а уж там в дру­гой ком­на­те в про­дол­же­ние того вре­ме­ни, как гости ре­за­ли­ся в вист, по­яви­лись на столе бе­лу­га, осётры, сёмга, икра па­юс­ная, икра све­же­про­соль­ная, селёдки, се­врюж­ки, сыры, копчёные языки и ба­лы­ки.

(6)По­лиц­мей­стер был не­ко­то­рым об­ра­зом отец и бла­го­тво­ри­тель в го­ро­де. (7)Он был среди граж­дан со­вер­шен­но как в род­ной семье, а в лавки и го­сти­ный двор на­ве­ды­вал­ся, как в соб­ствен­ную кла­до­вую.

(8)Во­об­ще, он сидел, как го­во­рит­ся, на своём месте и долж­ность свою по­стиг­нул в со­вер­шен­стве. (9)Труд­но было даже и ре­шить, он ли был со­здан для места или место для него. (10)Дело по­ве­де­но так умно, что он по­лу­чал вдвое боль­ше до­хо­дов про­ти­ву всех своих пред­ше­ствен­ни­ков, а между тем за­слу­жил лю­бовь всего го­ро­да. (11)Купцы пер­вые его очень лю­би­ли, имен­но за то, что не горд. (12)И точно, он кре­стил у них детей, ку­мил­ся с ними и хоть драл под­час с них силь­но, но как-то чрез­вы­чай­но ловко: и по плечу по­треп­лет, и засмеётся, и чаем на­по­ит, по­обе­ща­ет­ся и сам прий­ти по­иг­рать в шашки, рас­спро­сит обо всём: как де­лиш­ки, что и как.

(13)Сло­вом, он успел при­об­ресть со­вер­шен­ную на­род­ность, и мне­ние куп­цов было такое, что Алек­сей Ива­но­вич «хоть оно и возьмёт, но зато уж никак тебя не вы­даст».

(14)За­ме­тив, что за­кус­ка была го­то­ва, по­лиц­мей­стер пред­ло­жил го­стям окон­чить вист после зав­тра­ка, и все пошли в ту ком­на­ту, от­ку­да нёсший­ся запах на­чи­нал при­ят­ным об­ра­зом ще­ко­тать нозд­ри го­стей и куда Со­ба­ке­вич давно за­гля­ды­вал в дверь, на­ме­тив из­да­ли осет­ра, ле­жав­ше­го в сто­рон­ке на боль­шом блюде. (15)Гости, вы­пив­ши по рюмке водки тёмного, олив­ко­во­го цвета, какой бы­ва­ет толь­ко на си­бир­ских про­зрач­ных кам­нях, из ко­то­рых режут на Руси пе­ча­ти, при­сту­пи­ли со всех сто­рон с вил­ка­ми к столу и стали об­на­ру­жи­вать, как го­во­рит­ся, каж­дый свой ха­рак­тер и склон­но­сти, на­ле­гая кто на икру, кто на сёмгу, кто на сыр. (16)Со­ба­ке­вич, оста­вив без вся­ко­го вни­ма­ния все эти ме­ло­чи, при­стро­ил­ся к осет­ру, и, по­ка­мест те пили, раз­го­ва­ри­ва­ли и ели, он в чет­верть часа с не­боль­шим до­е­хал его всего. (17)Когда по­лиц­мей­стер вспом­нил было о нём и, ска­зав­ши: «А ка­ко­во вам, гос­по­да, по­ка­жет­ся вот это про­из­ве­де­нье при­ро­ды?», – подошёл было к нему с вил­кою вме­сте с дру­ги­ми, то уви­дел, что от про­из­ве­де­нья при­ро­ды остал­ся один хвост, а Со­ба­ке­вич при­ши­пил­ся так, как будто и не он, и, по­до­шед­ши к та­рел­ке, ко­то­рая была по­даль­ше про­чих, тыкал вил­кою в какую-то сушёную, ма­лень­кую рыбку.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Зна­е­те ли что, гос­по­да! (2)По­ка­мест что, а мы вот как сде­ла­ем: от­пра­вим­тесь-ка все, так как есть, к по­лиц­мей­сте­ру. (3)Он у нас чу­до­тво­рец: ему стоит толь­ко миг­нуть, про­хо­дя мимо рыб­но­го ряда или по­гре­ба, так мы, зна­е­те ли, как за­ку­сим! (4)Да при этой ока­зии и в ви­стиш­ку». (5)По­лиц­мей­стер точно был чу­до­тво­рец: как толь­ко услы­шал он, в чём дело, в ту ж ми­ну­ту клик­нул квар­таль­но­го, бой­ко­го ма­ло­го в ла­ки­ро­ван­ных бот­фор­тах, и, ка­жет­ся, всего два слова шеп­нул ему на ухо да при­ба­вил толь­ко: «по­ни­ма­ешь!», а уж там в дру­гой ком­на­те в про­дол­же­ние того вре­ме­ни, как гости ре­за­ли­ся в вист, по­яви­лись на столе бе­лу­га, осётры, сёмга, икра па­юс­ная, икра све­же­про­соль­ная, селёдки, се­врюж­ки, сыры, копчёные языки и ба­лы­ки.

(6)По­лиц­мей­стер был не­ко­то­рым об­ра­зом отец и бла­го­тво­ри­тель в го­ро­де. (7)Он был среди граж­дан со­вер­шен­но как в род­ной семье, а в лавки и го­сти­ный двор на­ве­ды­вал­ся, как в соб­ствен­ную кла­до­вую.

(8)Во­об­ще, он сидел, как го­во­рит­ся, на своём месте и долж­ность свою по­стиг­нул в со­вер­шен­стве. (9)Труд­но было даже и ре­шить, он ли был со­здан для места или место для него. (10)Дело по­ве­де­но так умно, что он по­лу­чал вдвое боль­ше до­хо­дов про­ти­ву всех своих пред­ше­ствен­ни­ков, а между тем за­слу­жил лю­бовь всего го­ро­да. (11)Купцы пер­вые его очень лю­би­ли, имен­но за то, что не горд. (12)И точно, он кре­стил у них детей, ку­мил­ся с ними и хоть драл под­час с них силь­но, но как-то чрез­вы­чай­но ловко: и по плечу по­треп­лет, и засмеётся, и чаем на­по­ит, по­обе­ща­ет­ся и сам прий­ти по­иг­рать в шашки, рас­спро­сит обо всём: как де­лиш­ки, что и как.

(13)Сло­вом, он успел при­об­ресть со­вер­шен­ную на­род­ность, и мне­ние куп­цов было такое, что Алек­сей Ива­но­вич «хоть оно и возьмёт, но зато уж никак тебя не вы­даст».

(14)За­ме­тив, что за­кус­ка была го­то­ва, по­лиц­мей­стер пред­ло­жил го­стям окон­чить вист после зав­тра­ка, и все пошли в ту ком­на­ту, от­ку­да нёсший­ся запах на­чи­нал при­ят­ным об­ра­зом ще­ко­тать нозд­ри го­стей и куда Со­ба­ке­вич давно за­гля­ды­вал в дверь, на­ме­тив из­да­ли осет­ра, ле­жав­ше­го в сто­рон­ке на боль­шом блюде. (15)Гости, вы­пив­ши по рюмке водки тёмного, олив­ко­во­го цвета, какой бы­ва­ет толь­ко на си­бир­ских про­зрач­ных кам­нях, из ко­то­рых режут на Руси пе­ча­ти, при­сту­пи­ли со всех сто­рон с вил­ка­ми к столу и стали об­на­ру­жи­вать, как го­во­рит­ся, каж­дый свой ха­рак­тер и склон­но­сти, на­ле­гая кто на икру, кто на сёмгу, кто на сыр. (16)Со­ба­ке­вич, оста­вив без вся­ко­го вни­ма­ния все эти ме­ло­чи, при­стро­ил­ся к осет­ру, и, по­ка­мест те пили, раз­го­ва­ри­ва­ли и ели, он в чет­верть часа с не­боль­шим до­е­хал его всего. (17)Когда по­лиц­мей­стер вспом­нил было о нём и, ска­зав­ши: «А ка­ко­во вам, гос­по­да, по­ка­жет­ся вот это про­из­ве­де­нье при­ро­ды?», – подошёл было к нему с вил­кою вме­сте с дру­ги­ми, то уви­дел, что от про­из­ве­де­нья при­ро­ды остал­ся один хвост, а Со­ба­ке­вич при­ши­пил­ся так, как будто и не он, и, по­до­шед­ши к та­рел­ке, ко­то­рая была по­даль­ше про­чих, тыкал вил­кою в какую-то сушёную, ма­лень­кую рыбку.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Зна­е­те ли что, гос­по­да! (2)По­ка­мест что, а мы вот как сде­ла­ем: от­пра­вим­тесь-ка все, так как есть, к по­лиц­мей­сте­ру. (3)Он у нас чу­до­тво­рец: ему стоит толь­ко миг­нуть, про­хо­дя мимо рыб­но­го ряда или по­гре­ба, так мы, зна­е­те ли, как за­ку­сим! (4)Да при этой ока­зии и в ви­стиш­ку». (5)По­лиц­мей­стер точно был чу­до­тво­рец: как толь­ко услы­шал он, в чём дело, в ту ж ми­ну­ту клик­нул квар­таль­но­го, бой­ко­го ма­ло­го в ла­ки­ро­ван­ных бот­фор­тах, и, ка­жет­ся, всего два слова шеп­нул ему на ухо да при­ба­вил толь­ко: «по­ни­ма­ешь!», а уж там в дру­гой ком­на­те в про­дол­же­ние того вре­ме­ни, как гости ре­за­ли­ся в вист, по­яви­лись на столе бе­лу­га, осётры, сёмга, икра па­юс­ная, икра све­же­про­соль­ная, селёдки, се­врюж­ки, сыры, копчёные языки и ба­лы­ки.

(6)По­лиц­мей­стер был не­ко­то­рым об­ра­зом отец и бла­го­тво­ри­тель в го­ро­де. (7)Он был среди граж­дан со­вер­шен­но как в род­ной семье, а в лавки и го­сти­ный двор на­ве­ды­вал­ся, как в соб­ствен­ную кла­до­вую.

(8)Во­об­ще, он сидел, как го­во­рит­ся, на своём месте и долж­ность свою по­стиг­нул в со­вер­шен­стве. (9)Труд­но было даже и ре­шить, он ли был со­здан для места или место для него. (10)Дело по­ве­де­но так умно, что он по­лу­чал вдвое боль­ше до­хо­дов про­ти­ву всех своих пред­ше­ствен­ни­ков, а между тем за­слу­жил лю­бовь всего го­ро­да. (11)Купцы пер­вые его очень лю­би­ли, имен­но за то, что не горд. (12)И точно, он кре­стил у них детей, ку­мил­ся с ними и хоть драл под­час с них силь­но, но как-то чрез­вы­чай­но ловко: и по плечу по­треп­лет, и засмеётся, и чаем на­по­ит, по­обе­ща­ет­ся и сам прий­ти по­иг­рать в шашки, рас­спро­сит обо всём: как де­лиш­ки, что и как.

(13)Сло­вом, он успел при­об­ресть со­вер­шен­ную на­род­ность, и мне­ние куп­цов было такое, что Алек­сей Ива­но­вич «хоть оно и возьмёт, но зато уж никак тебя не вы­даст».

(14)За­ме­тив, что за­кус­ка была го­то­ва, по­лиц­мей­стер пред­ло­жил го­стям окон­чить вист после зав­тра­ка, и все пошли в ту ком­на­ту, от­ку­да нёсший­ся запах на­чи­нал при­ят­ным об­ра­зом ще­ко­тать нозд­ри го­стей и куда Со­ба­ке­вич давно за­гля­ды­вал в дверь, на­ме­тив из­да­ли осет­ра, ле­жав­ше­го в сто­рон­ке на боль­шом блюде. (15)Гости, вы­пив­ши по рюмке водки тёмного, олив­ко­во­го цвета, какой бы­ва­ет толь­ко на си­бир­ских про­зрач­ных кам­нях, из ко­то­рых режут на Руси пе­ча­ти, при­сту­пи­ли со всех сто­рон с вил­ка­ми к столу и стали об­на­ру­жи­вать, как го­во­рит­ся, каж­дый свой ха­рак­тер и склон­но­сти, на­ле­гая кто на икру, кто на сёмгу, кто на сыр. (16)Со­ба­ке­вич, оста­вив без вся­ко­го вни­ма­ния все эти ме­ло­чи, при­стро­ил­ся к осет­ру, и, по­ка­мест те пили, раз­го­ва­ри­ва­ли и ели, он в чет­верть часа с не­боль­шим до­е­хал его всего. (17)Когда по­лиц­мей­стер вспом­нил было о нём и, ска­зав­ши: «А ка­ко­во вам, гос­по­да, по­ка­жет­ся вот это про­из­ве­де­нье при­ро­ды?», – подошёл было к нему с вил­кою вме­сте с дру­ги­ми, то уви­дел, что от про­из­ве­де­нья при­ро­ды остал­ся один хвост, а Со­ба­ке­вич при­ши­пил­ся так, как будто и не он, и, по­до­шед­ши к та­рел­ке, ко­то­рая была по­даль­ше про­чих, тыкал вил­кою в какую-то сушёную, ма­лень­кую рыбку.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Зна­е­те ли что, гос­по­да! (2)По­ка­мест что, а мы вот как сде­ла­ем: от­пра­вим­тесь-ка все, так как есть, к по­лиц­мей­сте­ру. (3)Он у нас чу­до­тво­рец: ему стоит толь­ко миг­нуть, про­хо­дя мимо рыб­но­го ряда или по­гре­ба, так мы, зна­е­те ли, как за­ку­сим! (4)Да при этой ока­зии и в ви­стиш­ку». (5)По­лиц­мей­стер точно был чу­до­тво­рец: как толь­ко услы­шал он, в чём дело, в ту ж ми­ну­ту клик­нул квар­таль­но­го, бой­ко­го ма­ло­го в ла­ки­ро­ван­ных бот­фор­тах, и, ка­жет­ся, всего два слова шеп­нул ему на ухо да при­ба­вил толь­ко: «по­ни­ма­ешь!», а уж там в дру­гой ком­на­те в про­дол­же­ние того вре­ме­ни, как гости ре­за­ли­ся в вист, по­яви­лись на столе бе­лу­га, осётры, сёмга, икра па­юс­ная, икра све­же­про­соль­ная, селёдки, се­врюж­ки, сыры, копчёные языки и ба­лы­ки.

(6)По­лиц­мей­стер был не­ко­то­рым об­ра­зом отец и бла­го­тво­ри­тель в го­ро­де. (7)Он был среди граж­дан со­вер­шен­но как в род­ной семье, а в лавки и го­сти­ный двор на­ве­ды­вал­ся, как в соб­ствен­ную кла­до­вую.

(8)Во­об­ще, он сидел, как го­во­рит­ся, на своём месте и долж­ность свою по­стиг­нул в со­вер­шен­стве. (9)Труд­но было даже и ре­шить, он ли был со­здан для места или место для него. (10)Дело по­ве­де­но так умно, что он по­лу­чал вдвое боль­ше до­хо­дов про­ти­ву всех своих пред­ше­ствен­ни­ков, а между тем за­слу­жил лю­бовь всего го­ро­да. (11)Купцы пер­вые его очень лю­би­ли, имен­но за то, что не горд. (12)И точно, он кре­стил у них детей, ку­мил­ся с ними и хоть драл под­час с них силь­но, но как-то чрез­вы­чай­но ловко: и по плечу по­треп­лет, и засмеётся, и чаем на­по­ит, по­обе­ща­ет­ся и сам прий­ти по­иг­рать в шашки, рас­спро­сит обо всём: как де­лиш­ки, что и как.

(13)Сло­вом, он успел при­об­ресть со­вер­шен­ную на­род­ность, и мне­ние куп­цов было такое, что Алек­сей Ива­но­вич «хоть оно и возьмёт, но зато уж никак тебя не вы­даст».

(14)За­ме­тив, что за­кус­ка была го­то­ва, по­лиц­мей­стер пред­ло­жил го­стям окон­чить вист после зав­тра­ка, и все пошли в ту ком­на­ту, от­ку­да нёсший­ся запах на­чи­нал при­ят­ным об­ра­зом ще­ко­тать нозд­ри го­стей и куда Со­ба­ке­вич давно за­гля­ды­вал в дверь, на­ме­тив из­да­ли осет­ра, ле­жав­ше­го в сто­рон­ке на боль­шом блюде. (15)Гости, вы­пив­ши по рюмке водки тёмного, олив­ко­во­го цвета, какой бы­ва­ет толь­ко на си­бир­ских про­зрач­ных кам­нях, из ко­то­рых режут на Руси пе­ча­ти, при­сту­пи­ли со всех сто­рон с вил­ка­ми к столу и стали об­на­ру­жи­вать, как го­во­рит­ся, каж­дый свой ха­рак­тер и склон­но­сти, на­ле­гая кто на икру, кто на сёмгу, кто на сыр. (16)Со­ба­ке­вич, оста­вив без вся­ко­го вни­ма­ния все эти ме­ло­чи, при­стро­ил­ся к осет­ру, и, по­ка­мест те пили, раз­го­ва­ри­ва­ли и ели, он в чет­верть часа с не­боль­шим до­е­хал его всего. (17)Когда по­лиц­мей­стер вспом­нил было о нём и, ска­зав­ши: «А ка­ко­во вам, гос­по­да, по­ка­жет­ся вот это про­из­ве­де­нье при­ро­ды?», – подошёл было к нему с вил­кою вме­сте с дру­ги­ми, то уви­дел, что от про­из­ве­де­нья при­ро­ды остал­ся один хвост, а Со­ба­ке­вич при­ши­пил­ся так, как будто и не он, и, по­до­шед­ши к та­рел­ке, ко­то­рая была по­даль­ше про­чих, тыкал вил­кою в какую-то сушёную, ма­лень­кую рыбку.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Зна­е­те ли что, гос­по­да! (2)По­ка­мест что, а мы вот как сде­ла­ем: от­пра­вим­тесь-ка все, так как есть, к по­лиц­мей­сте­ру. (3)Он у нас чу­до­тво­рец: ему стоит толь­ко миг­нуть, про­хо­дя мимо рыб­но­го ряда или по­гре­ба, так мы, зна­е­те ли, как за­ку­сим! (4)Да при этой ока­зии и в ви­стиш­ку». (5)По­лиц­мей­стер точно был чу­до­тво­рец: как толь­ко услы­шал он, в чём дело, в ту ж ми­ну­ту клик­нул квар­таль­но­го, бой­ко­го ма­ло­го в ла­ки­ро­ван­ных бот­фор­тах, и, ка­жет­ся, всего два слова шеп­нул ему на ухо да при­ба­вил толь­ко: «по­ни­ма­ешь!», а уж там в дру­гой ком­на­те в про­дол­же­ние того вре­ме­ни, как гости ре­за­ли­ся в вист, по­яви­лись на столе бе­лу­га, осётры, сёмга, икра па­юс­ная, икра све­же­про­соль­ная, селёдки, се­врюж­ки, сыры, копчёные языки и ба­лы­ки.

(6)По­лиц­мей­стер был не­ко­то­рым об­ра­зом отец и бла­го­тво­ри­тель в го­ро­де. (7)Он был среди граж­дан со­вер­шен­но как в род­ной семье, а в лавки и го­сти­ный двор на­ве­ды­вал­ся, как в соб­ствен­ную кла­до­вую.

(8)Во­об­ще, он сидел, как го­во­рит­ся, на своём месте и долж­ность свою по­стиг­нул в со­вер­шен­стве. (9)Труд­но было даже и ре­шить, он ли был со­здан для места или место для него. (10)Дело по­ве­де­но так умно, что он по­лу­чал вдвое боль­ше до­хо­дов про­ти­ву всех своих пред­ше­ствен­ни­ков, а между тем за­слу­жил лю­бовь всего го­ро­да. (11)Купцы пер­вые его очень лю­би­ли, имен­но за то, что не горд. (12)И точно, он кре­стил у них детей, ку­мил­ся с ними и хоть драл под­час с них силь­но, но как-то чрез­вы­чай­но ловко: и по плечу по­треп­лет, и засмеётся, и чаем на­по­ит, по­обе­ща­ет­ся и сам прий­ти по­иг­рать в шашки, рас­спро­сит обо всём: как де­лиш­ки, что и как.

(13)Сло­вом, он успел при­об­ресть со­вер­шен­ную на­род­ность, и мне­ние куп­цов было такое, что Алек­сей Ива­но­вич «хоть оно и возьмёт, но зато уж никак тебя не вы­даст».

(14)За­ме­тив, что за­кус­ка была го­то­ва, по­лиц­мей­стер пред­ло­жил го­стям окон­чить вист после зав­тра­ка, и все пошли в ту ком­на­ту, от­ку­да нёсший­ся запах на­чи­нал при­ят­ным об­ра­зом ще­ко­тать нозд­ри го­стей и куда Со­ба­ке­вич давно за­гля­ды­вал в дверь, на­ме­тив из­да­ли осет­ра, ле­жав­ше­го в сто­рон­ке на боль­шом блюде. (15)Гости, вы­пив­ши по рюмке водки тёмного, олив­ко­во­го цвета, какой бы­ва­ет толь­ко на си­бир­ских про­зрач­ных кам­нях, из ко­то­рых режут на Руси пе­ча­ти, при­сту­пи­ли со всех сто­рон с вил­ка­ми к столу и стали об­на­ру­жи­вать, как го­во­рит­ся, каж­дый свой ха­рак­тер и склон­но­сти, на­ле­гая кто на икру, кто на сёмгу, кто на сыр. (16)Со­ба­ке­вич, оста­вив без вся­ко­го вни­ма­ния все эти ме­ло­чи, при­стро­ил­ся к осет­ру, и, по­ка­мест те пили, раз­го­ва­ри­ва­ли и ели, он в чет­верть часа с не­боль­шим до­е­хал его всего. (17)Когда по­лиц­мей­стер вспом­нил было о нём и, ска­зав­ши: «А ка­ко­во вам, гос­по­да, по­ка­жет­ся вот это про­из­ве­де­нье при­ро­ды?», – подошёл было к нему с вил­кою вме­сте с дру­ги­ми, то уви­дел, что от про­из­ве­де­нья при­ро­ды остал­ся один хвост, а Со­ба­ке­вич при­ши­пил­ся так, как будто и не он, и, по­до­шед­ши к та­рел­ке, ко­то­рая была по­даль­ше про­чих, тыкал вил­кою в какую-то сушёную, ма­лень­кую рыбку.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Зна­е­те ли что, гос­по­да! (2)По­ка­мест что, а мы вот как сде­ла­ем: от­пра­вим­тесь-ка все, так как есть, к по­лиц­мей­сте­ру. (3)Он у нас чу­до­тво­рец: ему стоит толь­ко миг­нуть, про­хо­дя мимо рыб­но­го ряда или по­гре­ба, так мы, зна­е­те ли, как за­ку­сим! (4)Да при этой ока­зии и в ви­стиш­ку». (5)По­лиц­мей­стер точно был чу­до­тво­рец: как толь­ко услы­шал он, в чём дело, в ту ж ми­ну­ту клик­нул квар­таль­но­го, бой­ко­го ма­ло­го в ла­ки­ро­ван­ных бот­фор­тах, и, ка­жет­ся, всего два слова шеп­нул ему на ухо да при­ба­вил толь­ко: «по­ни­ма­ешь!», а уж там в дру­гой ком­на­те в про­дол­же­ние того вре­ме­ни, как гости ре­за­ли­ся в вист, по­яви­лись на столе бе­лу­га, осётры, сёмга, икра па­юс­ная, икра све­же­про­соль­ная, селёдки, се­врюж­ки, сыры, копчёные языки и ба­лы­ки.

(6)По­лиц­мей­стер был не­ко­то­рым об­ра­зом отец и бла­го­тво­ри­тель в го­ро­де. (7)Он был среди граж­дан со­вер­шен­но как в род­ной семье, а в лавки и го­сти­ный двор на­ве­ды­вал­ся, как в соб­ствен­ную кла­до­вую.

(8)Во­об­ще, он сидел, как го­во­рит­ся, на своём месте и долж­ность свою по­стиг­нул в со­вер­шен­стве. (9)Труд­но было даже и ре­шить, он ли был со­здан для места или место для него. (10)Дело по­ве­де­но так умно, что он по­лу­чал вдвое боль­ше до­хо­дов про­ти­ву всех своих пред­ше­ствен­ни­ков, а между тем за­слу­жил лю­бовь всего го­ро­да. (11)Купцы пер­вые его очень лю­би­ли, имен­но за то, что не горд. (12)И точно, он кре­стил у них детей, ку­мил­ся с ними и хоть драл под­час с них силь­но, но как-то чрез­вы­чай­но ловко: и по плечу по­треп­лет, и засмеётся, и чаем на­по­ит, по­обе­ща­ет­ся и сам прий­ти по­иг­рать в шашки, рас­спро­сит обо всём: как де­лиш­ки, что и как.

(13)Сло­вом, он успел при­об­ресть со­вер­шен­ную на­род­ность, и мне­ние куп­цов было такое, что Алек­сей Ива­но­вич «хоть оно и возьмёт, но зато уж никак тебя не вы­даст».

(14)За­ме­тив, что за­кус­ка была го­то­ва, по­лиц­мей­стер пред­ло­жил го­стям окон­чить вист после зав­тра­ка, и все пошли в ту ком­на­ту, от­ку­да нёсший­ся запах на­чи­нал при­ят­ным об­ра­зом ще­ко­тать нозд­ри го­стей и куда Со­ба­ке­вич давно за­гля­ды­вал в дверь, на­ме­тив из­да­ли осет­ра, ле­жав­ше­го в сто­рон­ке на боль­шом блюде. (15)Гости, вы­пив­ши по рюмке водки тёмного, олив­ко­во­го цвета, какой бы­ва­ет толь­ко на си­бир­ских про­зрач­ных кам­нях, из ко­то­рых режут на Руси пе­ча­ти, при­сту­пи­ли со всех сто­рон с вил­ка­ми к столу и стали об­на­ру­жи­вать, как го­во­рит­ся, каж­дый свой ха­рак­тер и склон­но­сти, на­ле­гая кто на икру, кто на сёмгу, кто на сыр. (16)Со­ба­ке­вич, оста­вив без вся­ко­го вни­ма­ния все эти ме­ло­чи, при­стро­ил­ся к осет­ру, и, по­ка­мест те пили, раз­го­ва­ри­ва­ли и ели, он в чет­верть часа с не­боль­шим до­е­хал его всего. (17)Когда по­лиц­мей­стер вспом­нил было о нём и, ска­зав­ши: «А ка­ко­во вам, гос­по­да, по­ка­жет­ся вот это про­из­ве­де­нье при­ро­ды?», – подошёл было к нему с вил­кою вме­сте с дру­ги­ми, то уви­дел, что от про­из­ве­де­нья при­ро­ды остал­ся один хвост, а Со­ба­ке­вич при­ши­пил­ся так, как будто и не он, и, по­до­шед­ши к та­рел­ке, ко­то­рая была по­даль­ше про­чих, тыкал вил­кою в какую-то сушёную, ма­лень­кую рыбку.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Зна­е­те ли что, гос­по­да! (2)По­ка­мест что, а мы вот как сде­ла­ем: от­пра­вим­тесь-ка все, так как есть, к по­лиц­мей­сте­ру. (3)Он у нас чу­до­тво­рец: ему стоит толь­ко миг­нуть, про­хо­дя мимо рыб­но­го ряда или по­гре­ба, так мы, зна­е­те ли, как за­ку­сим! (4)Да при этой ока­зии и в ви­стиш­ку». (5)По­лиц­мей­стер точно был чу­до­тво­рец: как толь­ко услы­шал он, в чём дело, в ту ж ми­ну­ту клик­нул квар­таль­но­го, бой­ко­го ма­ло­го в ла­ки­ро­ван­ных бот­фор­тах, и, ка­жет­ся, всего два слова шеп­нул ему на ухо да при­ба­вил толь­ко: «по­ни­ма­ешь!», а уж там в дру­гой ком­на­те в про­дол­же­ние того вре­ме­ни, как гости ре­за­ли­ся в вист, по­яви­лись на столе бе­лу­га, осётры, сёмга, икра па­юс­ная, икра све­же­про­соль­ная, селёдки, се­врюж­ки, сыры, копчёные языки и ба­лы­ки.

(6)По­лиц­мей­стер был не­ко­то­рым об­ра­зом отец и бла­го­тво­ри­тель в го­ро­де. (7)Он был среди граж­дан со­вер­шен­но как в род­ной семье, а в лавки и го­сти­ный двор на­ве­ды­вал­ся, как в соб­ствен­ную кла­до­вую.

(8)Во­об­ще, он сидел, как го­во­рит­ся, на своём месте и долж­ность свою по­стиг­нул в со­вер­шен­стве. (9)Труд­но было даже и ре­шить, он ли был со­здан для места или место для него. (10)Дело по­ве­де­но так умно, что он по­лу­чал вдвое боль­ше до­хо­дов про­ти­ву всех своих пред­ше­ствен­ни­ков, а между тем за­слу­жил лю­бовь всего го­ро­да. (11)Купцы пер­вые его очень лю­би­ли, имен­но за то, что не горд. (12)И точно, он кре­стил у них детей, ку­мил­ся с ними и хоть драл под­час с них силь­но, но как-то чрез­вы­чай­но ловко: и по плечу по­треп­лет, и засмеётся, и чаем на­по­ит, по­обе­ща­ет­ся и сам прий­ти по­иг­рать в шашки, рас­спро­сит обо всём: как де­лиш­ки, что и как.

(13)Сло­вом, он успел при­об­ресть со­вер­шен­ную на­род­ность, и мне­ние куп­цов было такое, что Алек­сей Ива­но­вич «хоть оно и возьмёт, но зато уж никак тебя не вы­даст».

(14)За­ме­тив, что за­кус­ка была го­то­ва, по­лиц­мей­стер пред­ло­жил го­стям окон­чить вист после зав­тра­ка, и все пошли в ту ком­на­ту, от­ку­да нёсший­ся запах на­чи­нал при­ят­ным об­ра­зом ще­ко­тать нозд­ри го­стей и куда Со­ба­ке­вич давно за­гля­ды­вал в дверь, на­ме­тив из­да­ли осет­ра, ле­жав­ше­го в сто­рон­ке на боль­шом блюде. (15)Гости, вы­пив­ши по рюмке водки тёмного, олив­ко­во­го цвета, какой бы­ва­ет толь­ко на си­бир­ских про­зрач­ных кам­нях, из ко­то­рых режут на Руси пе­ча­ти, при­сту­пи­ли со всех сто­рон с вил­ка­ми к столу и стали об­на­ру­жи­вать, как го­во­рит­ся, каж­дый свой ха­рак­тер и склон­но­сти, на­ле­гая кто на икру, кто на сёмгу, кто на сыр. (16)Со­ба­ке­вич, оста­вив без вся­ко­го вни­ма­ния все эти ме­ло­чи, при­стро­ил­ся к осет­ру, и, по­ка­мест те пили, раз­го­ва­ри­ва­ли и ели, он в чет­верть часа с не­боль­шим до­е­хал его всего. (17)Когда по­лиц­мей­стер вспом­нил было о нём и, ска­зав­ши: «А ка­ко­во вам, гос­по­да, по­ка­жет­ся вот это про­из­ве­де­нье при­ро­ды?», – подошёл было к нему с вил­кою вме­сте с дру­ги­ми, то уви­дел, что от про­из­ве­де­нья при­ро­ды остал­ся один хвост, а Со­ба­ке­вич при­ши­пил­ся так, как будто и не он, и, по­до­шед­ши к та­рел­ке, ко­то­рая была по­даль­ше про­чих, тыкал вил­кою в какую-то сушёную, ма­лень­кую рыбку.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)«Зна­е­те ли что, гос­по­да! (2)По­ка­мест что, а мы вот как сде­ла­ем: от­пра­вим­тесь-ка все, так как есть, к по­лиц­мей­сте­ру. (3)Он у нас чу­до­тво­рец: ему стоит толь­ко миг­нуть, про­хо­дя мимо рыб­но­го ряда или по­гре­ба, так мы, зна­е­те ли, как за­ку­сим! (4)Да при этой ока­зии и в ви­стиш­ку». (5)По­лиц­мей­стер точно был чу­до­тво­рец: как толь­ко услы­шал он, в чём дело, в ту ж ми­ну­ту клик­нул квар­таль­но­го, бой­ко­го ма­ло­го в ла­ки­ро­ван­ных бот­фор­тах, и, ка­жет­ся, всего два слова шеп­нул ему на ухо да при­ба­вил толь­ко: «по­ни­ма­ешь!», а уж там в дру­гой ком­на­те в про­дол­же­ние того вре­ме­ни, как гости ре­за­ли­ся в вист, по­яви­лись на столе бе­лу­га, осётры, сёмга, икра па­юс­ная, икра све­же­про­соль­ная, селёдки, се­врюж­ки, сыры, копчёные языки и ба­лы­ки.

(6)По­лиц­мей­стер был не­ко­то­рым об­ра­зом отец и бла­го­тво­ри­тель в го­ро­де. (7)Он был среди граж­дан со­вер­шен­но как в род­ной семье, а в лавки и го­сти­ный двор на­ве­ды­вал­ся, как в соб­ствен­ную кла­до­вую.

(8)Во­об­ще, он сидел, как го­во­рит­ся, на своём месте и долж­ность свою по­стиг­нул в со­вер­шен­стве. (9)Труд­но было даже и ре­шить, он ли был со­здан для места или место для него. (10)Дело по­ве­де­но так умно, что он по­лу­чал вдвое боль­ше до­хо­дов про­ти­ву всех своих пред­ше­ствен­ни­ков, а между тем за­слу­жил лю­бовь всего го­ро­да. (11)Купцы пер­вые его очень лю­би­ли, имен­но за то, что не горд. (12)И точно, он кре­стил у них детей, ку­мил­ся с ними и хоть драл под­час с них силь­но, но как-то чрез­вы­чай­но ловко: и по плечу по­треп­лет, и засмеётся, и чаем на­по­ит, по­обе­ща­ет­ся и сам прий­ти по­иг­рать в шашки, рас­спро­сит обо всём: как де­лиш­ки, что и как.

(13)Сло­вом, он успел при­об­ресть со­вер­шен­ную на­род­ность, и мне­ние куп­цов было такое, что Алек­сей Ива­но­вич «хоть оно и возьмёт, но зато уж никак тебя не вы­даст».

(14)За­ме­тив, что за­кус­ка была го­то­ва, по­лиц­мей­стер пред­ло­жил го­стям окон­чить вист после зав­тра­ка, и все пошли в ту ком­на­ту, от­ку­да нёсший­ся запах на­чи­нал при­ят­ным об­ра­зом ще­ко­тать нозд­ри го­стей и куда Со­ба­ке­вич давно за­гля­ды­вал в дверь, на­ме­тив из­да­ли осет­ра, ле­жав­ше­го в сто­рон­ке на боль­шом блюде. (15)Гости, вы­пив­ши по рюмке водки тёмного, олив­ко­во­го цвета, какой бы­ва­ет толь­ко на си­бир­ских про­зрач­ных кам­нях, из ко­то­рых режут на Руси пе­ча­ти, при­сту­пи­ли со всех сто­рон с вил­ка­ми к столу и стали об­на­ру­жи­вать, как го­во­рит­ся, каж­дый свой ха­рак­тер и склон­но­сти, на­ле­гая кто на икру, кто на сёмгу, кто на сыр. (16)Со­ба­ке­вич, оста­вив без вся­ко­го вни­ма­ния все эти ме­ло­чи, при­стро­ил­ся к осет­ру, и, по­ка­мест те пили, раз­го­ва­ри­ва­ли и ели, он в чет­верть часа с не­боль­шим до­е­хал его всего. (17)Когда по­лиц­мей­стер вспом­нил было о нём и, ска­зав­ши: «А ка­ко­во вам, гос­по­да, по­ка­жет­ся вот это про­из­ве­де­нье при­ро­ды?», – подошёл было к нему с вил­кою вме­сте с дру­ги­ми, то уви­дел, что от про­из­ве­де­нья при­ро­ды остал­ся один хвост, а Со­ба­ке­вич при­ши­пил­ся так, как будто и не он, и, по­до­шед­ши к та­рел­ке, ко­то­рая была по­даль­ше про­чих, тыкал вил­кою в какую-то сушёную, ма­лень­кую рыбку.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)Чи­чи­ков ни­ко­гда не чув­ство­вал себя в таком весёлом рас­по­ло­же­нии духа, во­об­ра­жал себя уже на­сто­я­щим хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (2)Про­ку­рор­ский кучер, как ока­за­лось в до­ро­ге, был малый опыт­ный, по­то­му что пра­вил одной толь­ко рукой, а дру­гою, за­су­нув её назад, при­дер­жи­вал ба­ри­на. (3)Таким об­ра­зом уже на про­ку­рор­ских дрож­ках до­е­хал он к себе в го­сти­ни­цу, где долго ещё у него вер­тел­ся на языке вся­кий вздор: бе­ло­ку­рая не­ве­ста с ру­мян­цем и ямоч­кой на пра­вой щеке, хер­сон­ские де­рев­ни, ка­пи­та­лы. (4)Се­ли­фа­ну даже были даны кое-какие хо­зяй­ствен­ные при­ка­за­ния со­брать всех вновь пе­ре­се­лив­ших­ся му­жи­ков, чтобы сде­лать всем лично по­го­лов­ную пе­ре­клич­ку. (5)Се­ли­фан молча слу­шал очень долго и потом вышел из ком­на­ты, ска­зав­ши Пет­руш­ке: (6)«Сту­пай раз­де­вать ба­ри­на!» (7)Пет­руш­ка при­нял­ся сни­мать с него са­по­ги и чуть не ста­щил вме­сте с ними на пол и са­мо­го ба­ри­на. (8)Но на­ко­нец са­по­ги были сняты, барин раз­дел­ся как сле­ду­ет и, по­во­ро­чав­шись не­сколь­ко вре­ме­ни на по­сте­ли, ко­то­рая скри­пе­ла не­ми­ло­серд­но, за­снул ре­ши­тель­но хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (9)А Пет­руш­ка вынес на ко­ри­дор пан­та­ло­ны и фрак брус­нич­но­го цвета с ис­крой, ко­то­рый, рас­то­пы­рив­ши на де­ре­вян­ную ве­шал­ку, начал бить хлы­стом и щёткой, на­пу­стив­ши пыли на весь ко­ри­дор. (10)Го­то­вясь уже снять их, он взгля­нул с га­ле­реи вниз и уви­дел Се­ли­фа­на, воз­вра­щав­ше­го­ся с ко­нюш­ни. (11)Они встре­ти­лись взгля­да­ми и чутьём по­ня­ли друг друга: барин-де за­ва­лил­ся спать, можно и за­гля­нуть кое-куда. (12)Тот же час, от­нес­ши в ком­на­ту фрак и пан­та­ло­ны, Пет­руш­ка сошёл вниз, и оба пошли вме­сте, не го­во­ря друг другу ни­че­го о цели пу­те­ше­ствия и ба­ла­гу­ря до­ро­гою о чём-то по­сто­рон­нем. (13)Про­гул­ку сде­ла­ли они недалёкую: имен­но пе­ре­шли толь­ко на дру­гую сто­ро­ну улицы, к дому, быв­ше­му на­су­про­тив го­сти­ни­цы, и вошли в ни­зень­кую стек­лян­ную за­коп­тив­шу­ю­ся дверь, при­во­див­шую в под­вал, где уже си­де­ло за де­ре­вян­ны­ми сто­ла­ми много вся­ких: и брив­ших, и не брив­ших бо­ро­ды, и в на­голь­ных ту­лу­пах, и про­сто в ру­ба­хе, а кое-кто и во фри­зо­вой ши­не­ли. (14)Что де­ла­ли там Пет­руш­ка с Се­ли­фа­ном, бог их ве­да­ет, но вышли они от­ту­да через час, взяв­шись за руки, со­хра­няя со­вер­шен­ное мол­ча­ние, ока­зы­вая друг другу боль­шое вни­ма­ние и предо­сте­ре­гая вза­им­но от вся­ких углов. (15)Рука в руку, не вы­пус­кая друг друга, они целые чет­верть часа взби­ра­лись на лест­ни­цу, на­ко­нец одо­ле­ли её и взо­шли. (16)Пет­руш­ка оста­но­вил­ся с ми­ну­ту перед ни­зень­кою своею кро­ва­тью, при­ду­мы­вая, как бы лечь по­при­лич­нее, и лёг со­вер­шен­но поперёк, так что ноги его упи­ра­лись в пол. (17)Се­ли­фан лёг и сам на той же кро­ва­ти, по­ме­стив го­ло­ву у Пет­руш­ки на брюхе и по­за­быв о том, что ему сле­до­ва­ло спать вовсе не здесь, а, может быть, в люд­ской, если не в ко­нюш­не, близ ло­ша­дей. (18)Оба за­сну­ли в ту же ми­ну­ту, под­няв­ши храп не­слы­хан­ной гу­сто­ты, на ко­то­рый барин из дру­гой ком­на­ты от­ве­чал тон­ким, но­со­вым сви­стом. (19)Скоро вслед за ними всё уго­мо­ни­лось, и го­сти­ни­ца объ­ялась не­про­буд­ным сном. (20)Толь­ко в одном око­шеч­ке виден ещё был свет, где жил какой-то при­е­хав­ший из Ря­за­ни по­ру­чик, боль­шой, по-ви­ди­мо­му, охот­ник до сапог, по­то­му что за­ка­зал уже че­ты­ре пары и бес­пре­стан­но при­ме­ри­вал пятую. (21)Не­сколь­ко раз под­хо­дил он к по­сте­ли с тем, чтобы их ски­нуть и лечь, но никак не мог: са­по­ги, точно, были хо­ро­шо сшиты, и долго ещё под­ни­мал он ногу и об­смат­ри­вал бойко и на диво ста­чан­ный каб­лук.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)Чи­чи­ков ни­ко­гда не чув­ство­вал себя в таком весёлом рас­по­ло­же­нии духа, во­об­ра­жал себя уже на­сто­я­щим хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (2)Про­ку­рор­ский кучер, как ока­за­лось в до­ро­ге, был малый опыт­ный, по­то­му что пра­вил одной толь­ко рукой, а дру­гою, за­су­нув её назад, при­дер­жи­вал ба­ри­на. (3)Таким об­ра­зом уже на про­ку­рор­ских дрож­ках до­е­хал он к себе в го­сти­ни­цу, где долго ещё у него вер­тел­ся на языке вся­кий вздор: бе­ло­ку­рая не­ве­ста с ру­мян­цем и ямоч­кой на пра­вой щеке, хер­сон­ские де­рев­ни, ка­пи­та­лы. (4)Се­ли­фа­ну даже были даны кое-какие хо­зяй­ствен­ные при­ка­за­ния со­брать всех вновь пе­ре­се­лив­ших­ся му­жи­ков, чтобы сде­лать всем лично по­го­лов­ную пе­ре­клич­ку. (5)Се­ли­фан молча слу­шал очень долго и потом вышел из ком­на­ты, ска­зав­ши Пет­руш­ке: (6)«Сту­пай раз­де­вать ба­ри­на!» (7)Пет­руш­ка при­нял­ся сни­мать с него са­по­ги и чуть не ста­щил вме­сте с ними на пол и са­мо­го ба­ри­на. (8)Но на­ко­нец са­по­ги были сняты, барин раз­дел­ся как сле­ду­ет и, по­во­ро­чав­шись не­сколь­ко вре­ме­ни на по­сте­ли, ко­то­рая скри­пе­ла не­ми­ло­серд­но, за­снул ре­ши­тель­но хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (9)А Пет­руш­ка вынес на ко­ри­дор пан­та­ло­ны и фрак брус­нич­но­го цвета с ис­крой, ко­то­рый, рас­то­пы­рив­ши на де­ре­вян­ную ве­шал­ку, начал бить хлы­стом и щёткой, на­пу­стив­ши пыли на весь ко­ри­дор. (10)Го­то­вясь уже снять их, он взгля­нул с га­ле­реи вниз и уви­дел Се­ли­фа­на, воз­вра­щав­ше­го­ся с ко­нюш­ни. (11)Они встре­ти­лись взгля­да­ми и чутьём по­ня­ли друг друга: барин-де за­ва­лил­ся спать, можно и за­гля­нуть кое-куда. (12)Тот же час, от­нес­ши в ком­на­ту фрак и пан­та­ло­ны, Пет­руш­ка сошёл вниз, и оба пошли вме­сте, не го­во­ря друг другу ни­че­го о цели пу­те­ше­ствия и ба­ла­гу­ря до­ро­гою о чём-то по­сто­рон­нем. (13)Про­гул­ку сде­ла­ли они недалёкую: имен­но пе­ре­шли толь­ко на дру­гую сто­ро­ну улицы, к дому, быв­ше­му на­су­про­тив го­сти­ни­цы, и вошли в ни­зень­кую стек­лян­ную за­коп­тив­шу­ю­ся дверь, при­во­див­шую в под­вал, где уже си­де­ло за де­ре­вян­ны­ми сто­ла­ми много вся­ких: и брив­ших, и не брив­ших бо­ро­ды, и в на­голь­ных ту­лу­пах, и про­сто в ру­ба­хе, а кое-кто и во фри­зо­вой ши­не­ли. (14)Что де­ла­ли там Пет­руш­ка с Се­ли­фа­ном, бог их ве­да­ет, но вышли они от­ту­да через час, взяв­шись за руки, со­хра­няя со­вер­шен­ное мол­ча­ние, ока­зы­вая друг другу боль­шое вни­ма­ние и предо­сте­ре­гая вза­им­но от вся­ких углов. (15)Рука в руку, не вы­пус­кая друг друга, они целые чет­верть часа взби­ра­лись на лест­ни­цу, на­ко­нец одо­ле­ли её и взо­шли. (16)Пет­руш­ка оста­но­вил­ся с ми­ну­ту перед ни­зень­кою своею кро­ва­тью, при­ду­мы­вая, как бы лечь по­при­лич­нее, и лёг со­вер­шен­но поперёк, так что ноги его упи­ра­лись в пол. (17)Се­ли­фан лёг и сам на той же кро­ва­ти, по­ме­стив го­ло­ву у Пет­руш­ки на брюхе и по­за­быв о том, что ему сле­до­ва­ло спать вовсе не здесь, а, может быть, в люд­ской, если не в ко­нюш­не, близ ло­ша­дей. (18)Оба за­сну­ли в ту же ми­ну­ту, под­няв­ши храп не­слы­хан­ной гу­сто­ты, на ко­то­рый барин из дру­гой ком­на­ты от­ве­чал тон­ким, но­со­вым сви­стом. (19)Скоро вслед за ними всё уго­мо­ни­лось, и го­сти­ни­ца объ­ялась не­про­буд­ным сном. (20)Толь­ко в одном око­шеч­ке виден ещё был свет, где жил какой-то при­е­хав­ший из Ря­за­ни по­ру­чик, боль­шой, по-ви­ди­мо­му, охот­ник до сапог, по­то­му что за­ка­зал уже че­ты­ре пары и бес­пре­стан­но при­ме­ри­вал пятую. (21)Не­сколь­ко раз под­хо­дил он к по­сте­ли с тем, чтобы их ски­нуть и лечь, но никак не мог: са­по­ги, точно, были хо­ро­шо сшиты, и долго ещё под­ни­мал он ногу и об­смат­ри­вал бойко и на диво ста­чан­ный каб­лук.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)Чи­чи­ков ни­ко­гда не чув­ство­вал себя в таком весёлом рас­по­ло­же­нии духа, во­об­ра­жал себя уже на­сто­я­щим хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (2)Про­ку­рор­ский кучер, как ока­за­лось в до­ро­ге, был малый опыт­ный, по­то­му что пра­вил одной толь­ко рукой, а дру­гою, за­су­нув её назад, при­дер­жи­вал ба­ри­на. (3)Таким об­ра­зом уже на про­ку­рор­ских дрож­ках до­е­хал он к себе в го­сти­ни­цу, где долго ещё у него вер­тел­ся на языке вся­кий вздор: бе­ло­ку­рая не­ве­ста с ру­мян­цем и ямоч­кой на пра­вой щеке, хер­сон­ские де­рев­ни, ка­пи­та­лы. (4)Се­ли­фа­ну даже были даны кое-какие хо­зяй­ствен­ные при­ка­за­ния со­брать всех вновь пе­ре­се­лив­ших­ся му­жи­ков, чтобы сде­лать всем лично по­го­лов­ную пе­ре­клич­ку. (5)Се­ли­фан молча слу­шал очень долго и потом вышел из ком­на­ты, ска­зав­ши Пет­руш­ке: (6)«Сту­пай раз­де­вать ба­ри­на!» (7)Пет­руш­ка при­нял­ся сни­мать с него са­по­ги и чуть не ста­щил вме­сте с ними на пол и са­мо­го ба­ри­на. (8)Но на­ко­нец са­по­ги были сняты, барин раз­дел­ся как сле­ду­ет и, по­во­ро­чав­шись не­сколь­ко вре­ме­ни на по­сте­ли, ко­то­рая скри­пе­ла не­ми­ло­серд­но, за­снул ре­ши­тель­но хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (9)А Пет­руш­ка вынес на ко­ри­дор пан­та­ло­ны и фрак брус­нич­но­го цвета с ис­крой, ко­то­рый, рас­то­пы­рив­ши на де­ре­вян­ную ве­шал­ку, начал бить хлы­стом и щёткой, на­пу­стив­ши пыли на весь ко­ри­дор. (10)Го­то­вясь уже снять их, он взгля­нул с га­ле­реи вниз и уви­дел Се­ли­фа­на, воз­вра­щав­ше­го­ся с ко­нюш­ни. (11)Они встре­ти­лись взгля­да­ми и чутьём по­ня­ли друг друга: барин-де за­ва­лил­ся спать, можно и за­гля­нуть кое-куда. (12)Тот же час, от­нес­ши в ком­на­ту фрак и пан­та­ло­ны, Пет­руш­ка сошёл вниз, и оба пошли вме­сте, не го­во­ря друг другу ни­че­го о цели пу­те­ше­ствия и ба­ла­гу­ря до­ро­гою о чём-то по­сто­рон­нем. (13)Про­гул­ку сде­ла­ли они недалёкую: имен­но пе­ре­шли толь­ко на дру­гую сто­ро­ну улицы, к дому, быв­ше­му на­су­про­тив го­сти­ни­цы, и вошли в ни­зень­кую стек­лян­ную за­коп­тив­шу­ю­ся дверь, при­во­див­шую в под­вал, где уже си­де­ло за де­ре­вян­ны­ми сто­ла­ми много вся­ких: и брив­ших, и не брив­ших бо­ро­ды, и в на­голь­ных ту­лу­пах, и про­сто в ру­ба­хе, а кое-кто и во фри­зо­вой ши­не­ли. (14)Что де­ла­ли там Пет­руш­ка с Се­ли­фа­ном, бог их ве­да­ет, но вышли они от­ту­да через час, взяв­шись за руки, со­хра­няя со­вер­шен­ное мол­ча­ние, ока­зы­вая друг другу боль­шое вни­ма­ние и предо­сте­ре­гая вза­им­но от вся­ких углов. (15)Рука в руку, не вы­пус­кая друг друга, они целые чет­верть часа взби­ра­лись на лест­ни­цу, на­ко­нец одо­ле­ли её и взо­шли. (16)Пет­руш­ка оста­но­вил­ся с ми­ну­ту перед ни­зень­кою своею кро­ва­тью, при­ду­мы­вая, как бы лечь по­при­лич­нее, и лёг со­вер­шен­но поперёк, так что ноги его упи­ра­лись в пол. (17)Се­ли­фан лёг и сам на той же кро­ва­ти, по­ме­стив го­ло­ву у Пет­руш­ки на брюхе и по­за­быв о том, что ему сле­до­ва­ло спать вовсе не здесь, а, может быть, в люд­ской, если не в ко­нюш­не, близ ло­ша­дей. (18)Оба за­сну­ли в ту же ми­ну­ту, под­няв­ши храп не­слы­хан­ной гу­сто­ты, на ко­то­рый барин из дру­гой ком­на­ты от­ве­чал тон­ким, но­со­вым сви­стом. (19)Скоро вслед за ними всё уго­мо­ни­лось, и го­сти­ни­ца объ­ялась не­про­буд­ным сном. (20)Толь­ко в одном око­шеч­ке виден ещё был свет, где жил какой-то при­е­хав­ший из Ря­за­ни по­ру­чик, боль­шой, по-ви­ди­мо­му, охот­ник до сапог, по­то­му что за­ка­зал уже че­ты­ре пары и бес­пре­стан­но при­ме­ри­вал пятую. (21)Не­сколь­ко раз под­хо­дил он к по­сте­ли с тем, чтобы их ски­нуть и лечь, но никак не мог: са­по­ги, точно, были хо­ро­шо сшиты, и долго ещё под­ни­мал он ногу и об­смат­ри­вал бойко и на диво ста­чан­ный каб­лук.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)Чи­чи­ков ни­ко­гда не чув­ство­вал себя в таком весёлом рас­по­ло­же­нии духа, во­об­ра­жал себя уже на­сто­я­щим хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (2)Про­ку­рор­ский кучер, как ока­за­лось в до­ро­ге, был малый опыт­ный, по­то­му что пра­вил одной толь­ко рукой, а дру­гою, за­су­нув её назад, при­дер­жи­вал ба­ри­на. (3)Таким об­ра­зом уже на про­ку­рор­ских дрож­ках до­е­хал он к себе в го­сти­ни­цу, где долго ещё у него вер­тел­ся на языке вся­кий вздор: бе­ло­ку­рая не­ве­ста с ру­мян­цем и ямоч­кой на пра­вой щеке, хер­сон­ские де­рев­ни, ка­пи­та­лы. (4)Се­ли­фа­ну даже были даны кое-какие хо­зяй­ствен­ные при­ка­за­ния со­брать всех вновь пе­ре­се­лив­ших­ся му­жи­ков, чтобы сде­лать всем лично по­го­лов­ную пе­ре­клич­ку. (5)Се­ли­фан молча слу­шал очень долго и потом вышел из ком­на­ты, ска­зав­ши Пет­руш­ке: (6)«Сту­пай раз­де­вать ба­ри­на!» (7)Пет­руш­ка при­нял­ся сни­мать с него са­по­ги и чуть не ста­щил вме­сте с ними на пол и са­мо­го ба­ри­на. (8)Но на­ко­нец са­по­ги были сняты, барин раз­дел­ся как сле­ду­ет и, по­во­ро­чав­шись не­сколь­ко вре­ме­ни на по­сте­ли, ко­то­рая скри­пе­ла не­ми­ло­серд­но, за­снул ре­ши­тель­но хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (9)А Пет­руш­ка вынес на ко­ри­дор пан­та­ло­ны и фрак брус­нич­но­го цвета с ис­крой, ко­то­рый, рас­то­пы­рив­ши на де­ре­вян­ную ве­шал­ку, начал бить хлы­стом и щёткой, на­пу­стив­ши пыли на весь ко­ри­дор. (10)Го­то­вясь уже снять их, он взгля­нул с га­ле­реи вниз и уви­дел Се­ли­фа­на, воз­вра­щав­ше­го­ся с ко­нюш­ни. (11)Они встре­ти­лись взгля­да­ми и чутьём по­ня­ли друг друга: барин-де за­ва­лил­ся спать, можно и за­гля­нуть кое-куда. (12)Тот же час, от­нес­ши в ком­на­ту фрак и пан­та­ло­ны, Пет­руш­ка сошёл вниз, и оба пошли вме­сте, не го­во­ря друг другу ни­че­го о цели пу­те­ше­ствия и ба­ла­гу­ря до­ро­гою о чём-то по­сто­рон­нем. (13)Про­гул­ку сде­ла­ли они недалёкую: имен­но пе­ре­шли толь­ко на дру­гую сто­ро­ну улицы, к дому, быв­ше­му на­су­про­тив го­сти­ни­цы, и вошли в ни­зень­кую стек­лян­ную за­коп­тив­шу­ю­ся дверь, при­во­див­шую в под­вал, где уже си­де­ло за де­ре­вян­ны­ми сто­ла­ми много вся­ких: и брив­ших, и не брив­ших бо­ро­ды, и в на­голь­ных ту­лу­пах, и про­сто в ру­ба­хе, а кое-кто и во фри­зо­вой ши­не­ли. (14)Что де­ла­ли там Пет­руш­ка с Се­ли­фа­ном, бог их ве­да­ет, но вышли они от­ту­да через час, взяв­шись за руки, со­хра­няя со­вер­шен­ное мол­ча­ние, ока­зы­вая друг другу боль­шое вни­ма­ние и предо­сте­ре­гая вза­им­но от вся­ких углов. (15)Рука в руку, не вы­пус­кая друг друга, они целые чет­верть часа взби­ра­лись на лест­ни­цу, на­ко­нец одо­ле­ли её и взо­шли. (16)Пет­руш­ка оста­но­вил­ся с ми­ну­ту перед ни­зень­кою своею кро­ва­тью, при­ду­мы­вая, как бы лечь по­при­лич­нее, и лёг со­вер­шен­но поперёк, так что ноги его упи­ра­лись в пол. (17)Се­ли­фан лёг и сам на той же кро­ва­ти, по­ме­стив го­ло­ву у Пет­руш­ки на брюхе и по­за­быв о том, что ему сле­до­ва­ло спать вовсе не здесь, а, может быть, в люд­ской, если не в ко­нюш­не, близ ло­ша­дей. (18)Оба за­сну­ли в ту же ми­ну­ту, под­няв­ши храп не­слы­хан­ной гу­сто­ты, на ко­то­рый барин из дру­гой ком­на­ты от­ве­чал тон­ким, но­со­вым сви­стом. (19)Скоро вслед за ними всё уго­мо­ни­лось, и го­сти­ни­ца объ­ялась не­про­буд­ным сном. (20)Толь­ко в одном око­шеч­ке виден ещё был свет, где жил какой-то при­е­хав­ший из Ря­за­ни по­ру­чик, боль­шой, по-ви­ди­мо­му, охот­ник до сапог, по­то­му что за­ка­зал уже че­ты­ре пары и бес­пре­стан­но при­ме­ри­вал пятую. (21)Не­сколь­ко раз под­хо­дил он к по­сте­ли с тем, чтобы их ски­нуть и лечь, но никак не мог: са­по­ги, точно, были хо­ро­шо сшиты, и долго ещё под­ни­мал он ногу и об­смат­ри­вал бойко и на диво ста­чан­ный каб­лук.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)Чи­чи­ков ни­ко­гда не чув­ство­вал себя в таком весёлом рас­по­ло­же­нии духа, во­об­ра­жал себя уже на­сто­я­щим хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (2)Про­ку­рор­ский кучер, как ока­за­лось в до­ро­ге, был малый опыт­ный, по­то­му что пра­вил одной толь­ко рукой, а дру­гою, за­су­нув её назад, при­дер­жи­вал ба­ри­на. (3)Таким об­ра­зом уже на про­ку­рор­ских дрож­ках до­е­хал он к себе в го­сти­ни­цу, где долго ещё у него вер­тел­ся на языке вся­кий вздор: бе­ло­ку­рая не­ве­ста с ру­мян­цем и ямоч­кой на пра­вой щеке, хер­сон­ские де­рев­ни, ка­пи­та­лы. (4)Се­ли­фа­ну даже были даны кое-какие хо­зяй­ствен­ные при­ка­за­ния со­брать всех вновь пе­ре­се­лив­ших­ся му­жи­ков, чтобы сде­лать всем лично по­го­лов­ную пе­ре­клич­ку. (5)Се­ли­фан молча слу­шал очень долго и потом вышел из ком­на­ты, ска­зав­ши Пет­руш­ке: (6)«Сту­пай раз­де­вать ба­ри­на!» (7)Пет­руш­ка при­нял­ся сни­мать с него са­по­ги и чуть не ста­щил вме­сте с ними на пол и са­мо­го ба­ри­на. (8)Но на­ко­нец са­по­ги были сняты, барин раз­дел­ся как сле­ду­ет и, по­во­ро­чав­шись не­сколь­ко вре­ме­ни на по­сте­ли, ко­то­рая скри­пе­ла не­ми­ло­серд­но, за­снул ре­ши­тель­но хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (9)А Пет­руш­ка вынес на ко­ри­дор пан­та­ло­ны и фрак брус­нич­но­го цвета с ис­крой, ко­то­рый, рас­то­пы­рив­ши на де­ре­вян­ную ве­шал­ку, начал бить хлы­стом и щёткой, на­пу­стив­ши пыли на весь ко­ри­дор. (10)Го­то­вясь уже снять их, он взгля­нул с га­ле­реи вниз и уви­дел Се­ли­фа­на, воз­вра­щав­ше­го­ся с ко­нюш­ни. (11)Они встре­ти­лись взгля­да­ми и чутьём по­ня­ли друг друга: барин-де за­ва­лил­ся спать, можно и за­гля­нуть кое-куда. (12)Тот же час, от­нес­ши в ком­на­ту фрак и пан­та­ло­ны, Пет­руш­ка сошёл вниз, и оба пошли вме­сте, не го­во­ря друг другу ни­че­го о цели пу­те­ше­ствия и ба­ла­гу­ря до­ро­гою о чём-то по­сто­рон­нем. (13)Про­гул­ку сде­ла­ли они недалёкую: имен­но пе­ре­шли толь­ко на дру­гую сто­ро­ну улицы, к дому, быв­ше­му на­су­про­тив го­сти­ни­цы, и вошли в ни­зень­кую стек­лян­ную за­коп­тив­шу­ю­ся дверь, при­во­див­шую в под­вал, где уже си­де­ло за де­ре­вян­ны­ми сто­ла­ми много вся­ких: и брив­ших, и не брив­ших бо­ро­ды, и в на­голь­ных ту­лу­пах, и про­сто в ру­ба­хе, а кое-кто и во фри­зо­вой ши­не­ли. (14)Что де­ла­ли там Пет­руш­ка с Се­ли­фа­ном, бог их ве­да­ет, но вышли они от­ту­да через час, взяв­шись за руки, со­хра­няя со­вер­шен­ное мол­ча­ние, ока­зы­вая друг другу боль­шое вни­ма­ние и предо­сте­ре­гая вза­им­но от вся­ких углов. (15)Рука в руку, не вы­пус­кая друг друга, они целые чет­верть часа взби­ра­лись на лест­ни­цу, на­ко­нец одо­ле­ли её и взо­шли. (16)Пет­руш­ка оста­но­вил­ся с ми­ну­ту перед ни­зень­кою своею кро­ва­тью, при­ду­мы­вая, как бы лечь по­при­лич­нее, и лёг со­вер­шен­но поперёк, так что ноги его упи­ра­лись в пол. (17)Се­ли­фан лёг и сам на той же кро­ва­ти, по­ме­стив го­ло­ву у Пет­руш­ки на брюхе и по­за­быв о том, что ему сле­до­ва­ло спать вовсе не здесь, а, может быть, в люд­ской, если не в ко­нюш­не, близ ло­ша­дей. (18)Оба за­сну­ли в ту же ми­ну­ту, под­няв­ши храп не­слы­хан­ной гу­сто­ты, на ко­то­рый барин из дру­гой ком­на­ты от­ве­чал тон­ким, но­со­вым сви­стом. (19)Скоро вслед за ними всё уго­мо­ни­лось, и го­сти­ни­ца объ­ялась не­про­буд­ным сном. (20)Толь­ко в одном око­шеч­ке виден ещё был свет, где жил какой-то при­е­хав­ший из Ря­за­ни по­ру­чик, боль­шой, по-ви­ди­мо­му, охот­ник до сапог, по­то­му что за­ка­зал уже че­ты­ре пары и бес­пре­стан­но при­ме­ри­вал пятую. (21)Не­сколь­ко раз под­хо­дил он к по­сте­ли с тем, чтобы их ски­нуть и лечь, но никак не мог: са­по­ги, точно, были хо­ро­шо сшиты, и долго ещё под­ни­мал он ногу и об­смат­ри­вал бойко и на диво ста­чан­ный каб­лук.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)Чи­чи­ков ни­ко­гда не чув­ство­вал себя в таком весёлом рас­по­ло­же­нии духа, во­об­ра­жал себя уже на­сто­я­щим хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (2)Про­ку­рор­ский кучер, как ока­за­лось в до­ро­ге, был малый опыт­ный, по­то­му что пра­вил одной толь­ко рукой, а дру­гою, за­су­нув её назад, при­дер­жи­вал ба­ри­на. (3)Таким об­ра­зом уже на про­ку­рор­ских дрож­ках до­е­хал он к себе в го­сти­ни­цу, где долго ещё у него вер­тел­ся на языке вся­кий вздор: бе­ло­ку­рая не­ве­ста с ру­мян­цем и ямоч­кой на пра­вой щеке, хер­сон­ские де­рев­ни, ка­пи­та­лы. (4)Се­ли­фа­ну даже были даны кое-какие хо­зяй­ствен­ные при­ка­за­ния со­брать всех вновь пе­ре­се­лив­ших­ся му­жи­ков, чтобы сде­лать всем лично по­го­лов­ную пе­ре­клич­ку. (5)Се­ли­фан молча слу­шал очень долго и потом вышел из ком­на­ты, ска­зав­ши Пет­руш­ке: (6)«Сту­пай раз­де­вать ба­ри­на!» (7)Пет­руш­ка при­нял­ся сни­мать с него са­по­ги и чуть не ста­щил вме­сте с ними на пол и са­мо­го ба­ри­на. (8)Но на­ко­нец са­по­ги были сняты, барин раз­дел­ся как сле­ду­ет и, по­во­ро­чав­шись не­сколь­ко вре­ме­ни на по­сте­ли, ко­то­рая скри­пе­ла не­ми­ло­серд­но, за­снул ре­ши­тель­но хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (9)А Пет­руш­ка вынес на ко­ри­дор пан­та­ло­ны и фрак брус­нич­но­го цвета с ис­крой, ко­то­рый, рас­то­пы­рив­ши на де­ре­вян­ную ве­шал­ку, начал бить хлы­стом и щёткой, на­пу­стив­ши пыли на весь ко­ри­дор. (10)Го­то­вясь уже снять их, он взгля­нул с га­ле­реи вниз и уви­дел Се­ли­фа­на, воз­вра­щав­ше­го­ся с ко­нюш­ни. (11)Они встре­ти­лись взгля­да­ми и чутьём по­ня­ли друг друга: барин-де за­ва­лил­ся спать, можно и за­гля­нуть кое-куда. (12)Тот же час, от­нес­ши в ком­на­ту фрак и пан­та­ло­ны, Пет­руш­ка сошёл вниз, и оба пошли вме­сте, не го­во­ря друг другу ни­че­го о цели пу­те­ше­ствия и ба­ла­гу­ря до­ро­гою о чём-то по­сто­рон­нем. (13)Про­гул­ку сде­ла­ли они недалёкую: имен­но пе­ре­шли толь­ко на дру­гую сто­ро­ну улицы, к дому, быв­ше­му на­су­про­тив го­сти­ни­цы, и вошли в ни­зень­кую стек­лян­ную за­коп­тив­шу­ю­ся дверь, при­во­див­шую в под­вал, где уже си­де­ло за де­ре­вян­ны­ми сто­ла­ми много вся­ких: и брив­ших, и не брив­ших бо­ро­ды, и в на­голь­ных ту­лу­пах, и про­сто в ру­ба­хе, а кое-кто и во фри­зо­вой ши­не­ли. (14)Что де­ла­ли там Пет­руш­ка с Се­ли­фа­ном, бог их ве­да­ет, но вышли они от­ту­да через час, взяв­шись за руки, со­хра­няя со­вер­шен­ное мол­ча­ние, ока­зы­вая друг другу боль­шое вни­ма­ние и предо­сте­ре­гая вза­им­но от вся­ких углов. (15)Рука в руку, не вы­пус­кая друг друга, они целые чет­верть часа взби­ра­лись на лест­ни­цу, на­ко­нец одо­ле­ли её и взо­шли. (16)Пет­руш­ка оста­но­вил­ся с ми­ну­ту перед ни­зень­кою своею кро­ва­тью, при­ду­мы­вая, как бы лечь по­при­лич­нее, и лёг со­вер­шен­но поперёк, так что ноги его упи­ра­лись в пол. (17)Се­ли­фан лёг и сам на той же кро­ва­ти, по­ме­стив го­ло­ву у Пет­руш­ки на брюхе и по­за­быв о том, что ему сле­до­ва­ло спать вовсе не здесь, а, может быть, в люд­ской, если не в ко­нюш­не, близ ло­ша­дей. (18)Оба за­сну­ли в ту же ми­ну­ту, под­няв­ши храп не­слы­хан­ной гу­сто­ты, на ко­то­рый барин из дру­гой ком­на­ты от­ве­чал тон­ким, но­со­вым сви­стом. (19)Скоро вслед за ними всё уго­мо­ни­лось, и го­сти­ни­ца объ­ялась не­про­буд­ным сном. (20)Толь­ко в одном око­шеч­ке виден ещё был свет, где жил какой-то при­е­хав­ший из Ря­за­ни по­ру­чик, боль­шой, по-ви­ди­мо­му, охот­ник до сапог, по­то­му что за­ка­зал уже че­ты­ре пары и бес­пре­стан­но при­ме­ри­вал пятую. (21)Не­сколь­ко раз под­хо­дил он к по­сте­ли с тем, чтобы их ски­нуть и лечь, но никак не мог: са­по­ги, точно, были хо­ро­шо сшиты, и долго ещё под­ни­мал он ногу и об­смат­ри­вал бойко и на диво ста­чан­ный каб­лук.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)Чи­чи­ков ни­ко­гда не чув­ство­вал себя в таком весёлом рас­по­ло­же­нии духа, во­об­ра­жал себя уже на­сто­я­щим хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (2)Про­ку­рор­ский кучер, как ока­за­лось в до­ро­ге, был малый опыт­ный, по­то­му что пра­вил одной толь­ко рукой, а дру­гою, за­су­нув её назад, при­дер­жи­вал ба­ри­на. (3)Таким об­ра­зом уже на про­ку­рор­ских дрож­ках до­е­хал он к себе в го­сти­ни­цу, где долго ещё у него вер­тел­ся на языке вся­кий вздор: бе­ло­ку­рая не­ве­ста с ру­мян­цем и ямоч­кой на пра­вой щеке, хер­сон­ские де­рев­ни, ка­пи­та­лы. (4)Се­ли­фа­ну даже были даны кое-какие хо­зяй­ствен­ные при­ка­за­ния со­брать всех вновь пе­ре­се­лив­ших­ся му­жи­ков, чтобы сде­лать всем лично по­го­лов­ную пе­ре­клич­ку. (5)Се­ли­фан молча слу­шал очень долго и потом вышел из ком­на­ты, ска­зав­ши Пет­руш­ке: (6)«Сту­пай раз­де­вать ба­ри­на!» (7)Пет­руш­ка при­нял­ся сни­мать с него са­по­ги и чуть не ста­щил вме­сте с ними на пол и са­мо­го ба­ри­на. (8)Но на­ко­нец са­по­ги были сняты, барин раз­дел­ся как сле­ду­ет и, по­во­ро­чав­шись не­сколь­ко вре­ме­ни на по­сте­ли, ко­то­рая скри­пе­ла не­ми­ло­серд­но, за­снул ре­ши­тель­но хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (9)А Пет­руш­ка вынес на ко­ри­дор пан­та­ло­ны и фрак брус­нич­но­го цвета с ис­крой, ко­то­рый, рас­то­пы­рив­ши на де­ре­вян­ную ве­шал­ку, начал бить хлы­стом и щёткой, на­пу­стив­ши пыли на весь ко­ри­дор. (10)Го­то­вясь уже снять их, он взгля­нул с га­ле­реи вниз и уви­дел Се­ли­фа­на, воз­вра­щав­ше­го­ся с ко­нюш­ни. (11)Они встре­ти­лись взгля­да­ми и чутьём по­ня­ли друг друга: барин-де за­ва­лил­ся спать, можно и за­гля­нуть кое-куда. (12)Тот же час, от­нес­ши в ком­на­ту фрак и пан­та­ло­ны, Пет­руш­ка сошёл вниз, и оба пошли вме­сте, не го­во­ря друг другу ни­че­го о цели пу­те­ше­ствия и ба­ла­гу­ря до­ро­гою о чём-то по­сто­рон­нем. (13)Про­гул­ку сде­ла­ли они недалёкую: имен­но пе­ре­шли толь­ко на дру­гую сто­ро­ну улицы, к дому, быв­ше­му на­су­про­тив го­сти­ни­цы, и вошли в ни­зень­кую стек­лян­ную за­коп­тив­шу­ю­ся дверь, при­во­див­шую в под­вал, где уже си­де­ло за де­ре­вян­ны­ми сто­ла­ми много вся­ких: и брив­ших, и не брив­ших бо­ро­ды, и в на­голь­ных ту­лу­пах, и про­сто в ру­ба­хе, а кое-кто и во фри­зо­вой ши­не­ли. (14)Что де­ла­ли там Пет­руш­ка с Се­ли­фа­ном, бог их ве­да­ет, но вышли они от­ту­да через час, взяв­шись за руки, со­хра­няя со­вер­шен­ное мол­ча­ние, ока­зы­вая друг другу боль­шое вни­ма­ние и предо­сте­ре­гая вза­им­но от вся­ких углов. (15)Рука в руку, не вы­пус­кая друг друга, они целые чет­верть часа взби­ра­лись на лест­ни­цу, на­ко­нец одо­ле­ли её и взо­шли. (16)Пет­руш­ка оста­но­вил­ся с ми­ну­ту перед ни­зень­кою своею кро­ва­тью, при­ду­мы­вая, как бы лечь по­при­лич­нее, и лёг со­вер­шен­но поперёк, так что ноги его упи­ра­лись в пол. (17)Се­ли­фан лёг и сам на той же кро­ва­ти, по­ме­стив го­ло­ву у Пет­руш­ки на брюхе и по­за­быв о том, что ему сле­до­ва­ло спать вовсе не здесь, а, может быть, в люд­ской, если не в ко­нюш­не, близ ло­ша­дей. (18)Оба за­сну­ли в ту же ми­ну­ту, под­няв­ши храп не­слы­хан­ной гу­сто­ты, на ко­то­рый барин из дру­гой ком­на­ты от­ве­чал тон­ким, но­со­вым сви­стом. (19)Скоро вслед за ними всё уго­мо­ни­лось, и го­сти­ни­ца объ­ялась не­про­буд­ным сном. (20)Толь­ко в одном око­шеч­ке виден ещё был свет, где жил какой-то при­е­хав­ший из Ря­за­ни по­ру­чик, боль­шой, по-ви­ди­мо­му, охот­ник до сапог, по­то­му что за­ка­зал уже че­ты­ре пары и бес­пре­стан­но при­ме­ри­вал пятую. (21)Не­сколь­ко раз под­хо­дил он к по­сте­ли с тем, чтобы их ски­нуть и лечь, но никак не мог: са­по­ги, точно, были хо­ро­шо сшиты, и долго ещё под­ни­мал он ногу и об­смат­ри­вал бойко и на диво ста­чан­ный каб­лук.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)Чи­чи­ков ни­ко­гда не чув­ство­вал себя в таком весёлом рас­по­ло­же­нии духа, во­об­ра­жал себя уже на­сто­я­щим хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (2)Про­ку­рор­ский кучер, как ока­за­лось в до­ро­ге, был малый опыт­ный, по­то­му что пра­вил одной толь­ко рукой, а дру­гою, за­су­нув её назад, при­дер­жи­вал ба­ри­на. (3)Таким об­ра­зом уже на про­ку­рор­ских дрож­ках до­е­хал он к себе в го­сти­ни­цу, где долго ещё у него вер­тел­ся на языке вся­кий вздор: бе­ло­ку­рая не­ве­ста с ру­мян­цем и ямоч­кой на пра­вой щеке, хер­сон­ские де­рев­ни, ка­пи­та­лы. (4)Се­ли­фа­ну даже были даны кое-какие хо­зяй­ствен­ные при­ка­за­ния со­брать всех вновь пе­ре­се­лив­ших­ся му­жи­ков, чтобы сде­лать всем лично по­го­лов­ную пе­ре­клич­ку. (5)Се­ли­фан молча слу­шал очень долго и потом вышел из ком­на­ты, ска­зав­ши Пет­руш­ке: (6)«Сту­пай раз­де­вать ба­ри­на!» (7)Пет­руш­ка при­нял­ся сни­мать с него са­по­ги и чуть не ста­щил вме­сте с ними на пол и са­мо­го ба­ри­на. (8)Но на­ко­нец са­по­ги были сняты, барин раз­дел­ся как сле­ду­ет и, по­во­ро­чав­шись не­сколь­ко вре­ме­ни на по­сте­ли, ко­то­рая скри­пе­ла не­ми­ло­серд­но, за­снул ре­ши­тель­но хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (9)А Пет­руш­ка вынес на ко­ри­дор пан­та­ло­ны и фрак брус­нич­но­го цвета с ис­крой, ко­то­рый, рас­то­пы­рив­ши на де­ре­вян­ную ве­шал­ку, начал бить хлы­стом и щёткой, на­пу­стив­ши пыли на весь ко­ри­дор. (10)Го­то­вясь уже снять их, он взгля­нул с га­ле­реи вниз и уви­дел Се­ли­фа­на, воз­вра­щав­ше­го­ся с ко­нюш­ни. (11)Они встре­ти­лись взгля­да­ми и чутьём по­ня­ли друг друга: барин-де за­ва­лил­ся спать, можно и за­гля­нуть кое-куда. (12)Тот же час, от­нес­ши в ком­на­ту фрак и пан­та­ло­ны, Пет­руш­ка сошёл вниз, и оба пошли вме­сте, не го­во­ря друг другу ни­че­го о цели пу­те­ше­ствия и ба­ла­гу­ря до­ро­гою о чём-то по­сто­рон­нем. (13)Про­гул­ку сде­ла­ли они недалёкую: имен­но пе­ре­шли толь­ко на дру­гую сто­ро­ну улицы, к дому, быв­ше­му на­су­про­тив го­сти­ни­цы, и вошли в ни­зень­кую стек­лян­ную за­коп­тив­шу­ю­ся дверь, при­во­див­шую в под­вал, где уже си­де­ло за де­ре­вян­ны­ми сто­ла­ми много вся­ких: и брив­ших, и не брив­ших бо­ро­ды, и в на­голь­ных ту­лу­пах, и про­сто в ру­ба­хе, а кое-кто и во фри­зо­вой ши­не­ли. (14)Что де­ла­ли там Пет­руш­ка с Се­ли­фа­ном, бог их ве­да­ет, но вышли они от­ту­да через час, взяв­шись за руки, со­хра­няя со­вер­шен­ное мол­ча­ние, ока­зы­вая друг другу боль­шое вни­ма­ние и предо­сте­ре­гая вза­им­но от вся­ких углов. (15)Рука в руку, не вы­пус­кая друг друга, они целые чет­верть часа взби­ра­лись на лест­ни­цу, на­ко­нец одо­ле­ли её и взо­шли. (16)Пет­руш­ка оста­но­вил­ся с ми­ну­ту перед ни­зень­кою своею кро­ва­тью, при­ду­мы­вая, как бы лечь по­при­лич­нее, и лёг со­вер­шен­но поперёк, так что ноги его упи­ра­лись в пол. (17)Се­ли­фан лёг и сам на той же кро­ва­ти, по­ме­стив го­ло­ву у Пет­руш­ки на брюхе и по­за­быв о том, что ему сле­до­ва­ло спать вовсе не здесь, а, может быть, в люд­ской, если не в ко­нюш­не, близ ло­ша­дей. (18)Оба за­сну­ли в ту же ми­ну­ту, под­няв­ши храп не­слы­хан­ной гу­сто­ты, на ко­то­рый барин из дру­гой ком­на­ты от­ве­чал тон­ким, но­со­вым сви­стом. (19)Скоро вслед за ними всё уго­мо­ни­лось, и го­сти­ни­ца объ­ялась не­про­буд­ным сном. (20)Толь­ко в одном око­шеч­ке виден ещё был свет, где жил какой-то при­е­хав­ший из Ря­за­ни по­ру­чик, боль­шой, по-ви­ди­мо­му, охот­ник до сапог, по­то­му что за­ка­зал уже че­ты­ре пары и бес­пре­стан­но при­ме­ри­вал пятую. (21)Не­сколь­ко раз под­хо­дил он к по­сте­ли с тем, чтобы их ски­нуть и лечь, но никак не мог: са­по­ги, точно, были хо­ро­шо сшиты, и долго ещё под­ни­мал он ногу и об­смат­ри­вал бойко и на диво ста­чан­ный каб­лук.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)Чи­чи­ков ни­ко­гда не чув­ство­вал себя в таком весёлом рас­по­ло­же­нии духа, во­об­ра­жал себя уже на­сто­я­щим хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (2)Про­ку­рор­ский кучер, как ока­за­лось в до­ро­ге, был малый опыт­ный, по­то­му что пра­вил одной толь­ко рукой, а дру­гою, за­су­нув её назад, при­дер­жи­вал ба­ри­на. (3)Таким об­ра­зом уже на про­ку­рор­ских дрож­ках до­е­хал он к себе в го­сти­ни­цу, где долго ещё у него вер­тел­ся на языке вся­кий вздор: бе­ло­ку­рая не­ве­ста с ру­мян­цем и ямоч­кой на пра­вой щеке, хер­сон­ские де­рев­ни, ка­пи­та­лы. (4)Се­ли­фа­ну даже были даны кое-какие хо­зяй­ствен­ные при­ка­за­ния со­брать всех вновь пе­ре­се­лив­ших­ся му­жи­ков, чтобы сде­лать всем лично по­го­лов­ную пе­ре­клич­ку. (5)Се­ли­фан молча слу­шал очень долго и потом вышел из ком­на­ты, ска­зав­ши Пет­руш­ке: (6)«Сту­пай раз­де­вать ба­ри­на!» (7)Пет­руш­ка при­нял­ся сни­мать с него са­по­ги и чуть не ста­щил вме­сте с ними на пол и са­мо­го ба­ри­на. (8)Но на­ко­нец са­по­ги были сняты, барин раз­дел­ся как сле­ду­ет и, по­во­ро­чав­шись не­сколь­ко вре­ме­ни на по­сте­ли, ко­то­рая скри­пе­ла не­ми­ло­серд­но, за­снул ре­ши­тель­но хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (9)А Пет­руш­ка вынес на ко­ри­дор пан­та­ло­ны и фрак брус­нич­но­го цвета с ис­крой, ко­то­рый, рас­то­пы­рив­ши на де­ре­вян­ную ве­шал­ку, начал бить хлы­стом и щёткой, на­пу­стив­ши пыли на весь ко­ри­дор. (10)Го­то­вясь уже снять их, он взгля­нул с га­ле­реи вниз и уви­дел Се­ли­фа­на, воз­вра­щав­ше­го­ся с ко­нюш­ни. (11)Они встре­ти­лись взгля­да­ми и чутьём по­ня­ли друг друга: барин-де за­ва­лил­ся спать, можно и за­гля­нуть кое-куда. (12)Тот же час, от­нес­ши в ком­на­ту фрак и пан­та­ло­ны, Пет­руш­ка сошёл вниз, и оба пошли вме­сте, не го­во­ря друг другу ни­че­го о цели пу­те­ше­ствия и ба­ла­гу­ря до­ро­гою о чём-то по­сто­рон­нем. (13)Про­гул­ку сде­ла­ли они недалёкую: имен­но пе­ре­шли толь­ко на дру­гую сто­ро­ну улицы, к дому, быв­ше­му на­су­про­тив го­сти­ни­цы, и вошли в ни­зень­кую стек­лян­ную за­коп­тив­шу­ю­ся дверь, при­во­див­шую в под­вал, где уже си­де­ло за де­ре­вян­ны­ми сто­ла­ми много вся­ких: и брив­ших, и не брив­ших бо­ро­ды, и в на­голь­ных ту­лу­пах, и про­сто в ру­ба­хе, а кое-кто и во фри­зо­вой ши­не­ли. (14)Что де­ла­ли там Пет­руш­ка с Се­ли­фа­ном, бог их ве­да­ет, но вышли они от­ту­да через час, взяв­шись за руки, со­хра­няя со­вер­шен­ное мол­ча­ние, ока­зы­вая друг другу боль­шое вни­ма­ние и предо­сте­ре­гая вза­им­но от вся­ких углов. (15)Рука в руку, не вы­пус­кая друг друга, они целые чет­верть часа взби­ра­лись на лест­ни­цу, на­ко­нец одо­ле­ли её и взо­шли. (16)Пет­руш­ка оста­но­вил­ся с ми­ну­ту перед ни­зень­кою своею кро­ва­тью, при­ду­мы­вая, как бы лечь по­при­лич­нее, и лёг со­вер­шен­но поперёк, так что ноги его упи­ра­лись в пол. (17)Се­ли­фан лёг и сам на той же кро­ва­ти, по­ме­стив го­ло­ву у Пет­руш­ки на брюхе и по­за­быв о том, что ему сле­до­ва­ло спать вовсе не здесь, а, может быть, в люд­ской, если не в ко­нюш­не, близ ло­ша­дей. (18)Оба за­сну­ли в ту же ми­ну­ту, под­няв­ши храп не­слы­хан­ной гу­сто­ты, на ко­то­рый барин из дру­гой ком­на­ты от­ве­чал тон­ким, но­со­вым сви­стом. (19)Скоро вслед за ними всё уго­мо­ни­лось, и го­сти­ни­ца объ­ялась не­про­буд­ным сном. (20)Толь­ко в одном око­шеч­ке виден ещё был свет, где жил какой-то при­е­хав­ший из Ря­за­ни по­ру­чик, боль­шой, по-ви­ди­мо­му, охот­ник до сапог, по­то­му что за­ка­зал уже че­ты­ре пары и бес­пре­стан­но при­ме­ри­вал пятую. (21)Не­сколь­ко раз под­хо­дил он к по­сте­ли с тем, чтобы их ски­нуть и лечь, но никак не мог: са­по­ги, точно, были хо­ро­шо сшиты, и долго ещё под­ни­мал он ногу и об­смат­ри­вал бойко и на диво ста­чан­ный каб­лук.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)Чи­чи­ков ни­ко­гда не чув­ство­вал себя в таком весёлом рас­по­ло­же­нии духа, во­об­ра­жал себя уже на­сто­я­щим хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (2)Про­ку­рор­ский кучер, как ока­за­лось в до­ро­ге, был малый опыт­ный, по­то­му что пра­вил одной толь­ко рукой, а дру­гою, за­су­нув её назад, при­дер­жи­вал ба­ри­на. (3)Таким об­ра­зом уже на про­ку­рор­ских дрож­ках до­е­хал он к себе в го­сти­ни­цу, где долго ещё у него вер­тел­ся на языке вся­кий вздор: бе­ло­ку­рая не­ве­ста с ру­мян­цем и ямоч­кой на пра­вой щеке, хер­сон­ские де­рев­ни, ка­пи­та­лы. (4)Се­ли­фа­ну даже были даны кое-какие хо­зяй­ствен­ные при­ка­за­ния со­брать всех вновь пе­ре­се­лив­ших­ся му­жи­ков, чтобы сде­лать всем лично по­го­лов­ную пе­ре­клич­ку. (5)Се­ли­фан молча слу­шал очень долго и потом вышел из ком­на­ты, ска­зав­ши Пет­руш­ке: (6)«Сту­пай раз­де­вать ба­ри­на!» (7)Пет­руш­ка при­нял­ся сни­мать с него са­по­ги и чуть не ста­щил вме­сте с ними на пол и са­мо­го ба­ри­на. (8)Но на­ко­нец са­по­ги были сняты, барин раз­дел­ся как сле­ду­ет и, по­во­ро­чав­шись не­сколь­ко вре­ме­ни на по­сте­ли, ко­то­рая скри­пе­ла не­ми­ло­серд­но, за­снул ре­ши­тель­но хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (9)А Пет­руш­ка вынес на ко­ри­дор пан­та­ло­ны и фрак брус­нич­но­го цвета с ис­крой, ко­то­рый, рас­то­пы­рив­ши на де­ре­вян­ную ве­шал­ку, начал бить хлы­стом и щёткой, на­пу­стив­ши пыли на весь ко­ри­дор. (10)Го­то­вясь уже снять их, он взгля­нул с га­ле­реи вниз и уви­дел Се­ли­фа­на, воз­вра­щав­ше­го­ся с ко­нюш­ни. (11)Они встре­ти­лись взгля­да­ми и чутьём по­ня­ли друг друга: барин-де за­ва­лил­ся спать, можно и за­гля­нуть кое-куда. (12)Тот же час, от­нес­ши в ком­на­ту фрак и пан­та­ло­ны, Пет­руш­ка сошёл вниз, и оба пошли вме­сте, не го­во­ря друг другу ни­че­го о цели пу­те­ше­ствия и ба­ла­гу­ря до­ро­гою о чём-то по­сто­рон­нем. (13)Про­гул­ку сде­ла­ли они недалёкую: имен­но пе­ре­шли толь­ко на дру­гую сто­ро­ну улицы, к дому, быв­ше­му на­су­про­тив го­сти­ни­цы, и вошли в ни­зень­кую стек­лян­ную за­коп­тив­шу­ю­ся дверь, при­во­див­шую в под­вал, где уже си­де­ло за де­ре­вян­ны­ми сто­ла­ми много вся­ких: и брив­ших, и не брив­ших бо­ро­ды, и в на­голь­ных ту­лу­пах, и про­сто в ру­ба­хе, а кое-кто и во фри­зо­вой ши­не­ли. (14)Что де­ла­ли там Пет­руш­ка с Се­ли­фа­ном, бог их ве­да­ет, но вышли они от­ту­да через час, взяв­шись за руки, со­хра­няя со­вер­шен­ное мол­ча­ние, ока­зы­вая друг другу боль­шое вни­ма­ние и предо­сте­ре­гая вза­им­но от вся­ких углов. (15)Рука в руку, не вы­пус­кая друг друга, они целые чет­верть часа взби­ра­лись на лест­ни­цу, на­ко­нец одо­ле­ли её и взо­шли. (16)Пет­руш­ка оста­но­вил­ся с ми­ну­ту перед ни­зень­кою своею кро­ва­тью, при­ду­мы­вая, как бы лечь по­при­лич­нее, и лёг со­вер­шен­но поперёк, так что ноги его упи­ра­лись в пол. (17)Се­ли­фан лёг и сам на той же кро­ва­ти, по­ме­стив го­ло­ву у Пет­руш­ки на брюхе и по­за­быв о том, что ему сле­до­ва­ло спать вовсе не здесь, а, может быть, в люд­ской, если не в ко­нюш­не, близ ло­ша­дей. (18)Оба за­сну­ли в ту же ми­ну­ту, под­няв­ши храп не­слы­хан­ной гу­сто­ты, на ко­то­рый барин из дру­гой ком­на­ты от­ве­чал тон­ким, но­со­вым сви­стом. (19)Скоро вслед за ними всё уго­мо­ни­лось, и го­сти­ни­ца объ­ялась не­про­буд­ным сном. (20)Толь­ко в одном око­шеч­ке виден ещё был свет, где жил какой-то при­е­хав­ший из Ря­за­ни по­ру­чик, боль­шой, по-ви­ди­мо­му, охот­ник до сапог, по­то­му что за­ка­зал уже че­ты­ре пары и бес­пре­стан­но при­ме­ри­вал пятую. (21)Не­сколь­ко раз под­хо­дил он к по­сте­ли с тем, чтобы их ски­нуть и лечь, но никак не мог: са­по­ги, точно, были хо­ро­шо сшиты, и долго ещё под­ни­мал он ногу и об­смат­ри­вал бойко и на диво ста­чан­ный каб­лук.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)Чи­чи­ков ни­ко­гда не чув­ство­вал себя в таком весёлом рас­по­ло­же­нии духа, во­об­ра­жал себя уже на­сто­я­щим хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (2)Про­ку­рор­ский кучер, как ока­за­лось в до­ро­ге, был малый опыт­ный, по­то­му что пра­вил одной толь­ко рукой, а дру­гою, за­су­нув её назад, при­дер­жи­вал ба­ри­на. (3)Таким об­ра­зом уже на про­ку­рор­ских дрож­ках до­е­хал он к себе в го­сти­ни­цу, где долго ещё у него вер­тел­ся на языке вся­кий вздор: бе­ло­ку­рая не­ве­ста с ру­мян­цем и ямоч­кой на пра­вой щеке, хер­сон­ские де­рев­ни, ка­пи­та­лы. (4)Се­ли­фа­ну даже были даны кое-какие хо­зяй­ствен­ные при­ка­за­ния со­брать всех вновь пе­ре­се­лив­ших­ся му­жи­ков, чтобы сде­лать всем лично по­го­лов­ную пе­ре­клич­ку. (5)Се­ли­фан молча слу­шал очень долго и потом вышел из ком­на­ты, ска­зав­ши Пет­руш­ке: (6)«Сту­пай раз­де­вать ба­ри­на!» (7)Пет­руш­ка при­нял­ся сни­мать с него са­по­ги и чуть не ста­щил вме­сте с ними на пол и са­мо­го ба­ри­на. (8)Но на­ко­нец са­по­ги были сняты, барин раз­дел­ся как сле­ду­ет и, по­во­ро­чав­шись не­сколь­ко вре­ме­ни на по­сте­ли, ко­то­рая скри­пе­ла не­ми­ло­серд­но, за­снул ре­ши­тель­но хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (9)А Пет­руш­ка вынес на ко­ри­дор пан­та­ло­ны и фрак брус­нич­но­го цвета с ис­крой, ко­то­рый, рас­то­пы­рив­ши на де­ре­вян­ную ве­шал­ку, начал бить хлы­стом и щёткой, на­пу­стив­ши пыли на весь ко­ри­дор. (10)Го­то­вясь уже снять их, он взгля­нул с га­ле­реи вниз и уви­дел Се­ли­фа­на, воз­вра­щав­ше­го­ся с ко­нюш­ни. (11)Они встре­ти­лись взгля­да­ми и чутьём по­ня­ли друг друга: барин-де за­ва­лил­ся спать, можно и за­гля­нуть кое-куда. (12)Тот же час, от­нес­ши в ком­на­ту фрак и пан­та­ло­ны, Пет­руш­ка сошёл вниз, и оба пошли вме­сте, не го­во­ря друг другу ни­че­го о цели пу­те­ше­ствия и ба­ла­гу­ря до­ро­гою о чём-то по­сто­рон­нем. (13)Про­гул­ку сде­ла­ли они недалёкую: имен­но пе­ре­шли толь­ко на дру­гую сто­ро­ну улицы, к дому, быв­ше­му на­су­про­тив го­сти­ни­цы, и вошли в ни­зень­кую стек­лян­ную за­коп­тив­шу­ю­ся дверь, при­во­див­шую в под­вал, где уже си­де­ло за де­ре­вян­ны­ми сто­ла­ми много вся­ких: и брив­ших, и не брив­ших бо­ро­ды, и в на­голь­ных ту­лу­пах, и про­сто в ру­ба­хе, а кое-кто и во фри­зо­вой ши­не­ли. (14)Что де­ла­ли там Пет­руш­ка с Се­ли­фа­ном, бог их ве­да­ет, но вышли они от­ту­да через час, взяв­шись за руки, со­хра­няя со­вер­шен­ное мол­ча­ние, ока­зы­вая друг другу боль­шое вни­ма­ние и предо­сте­ре­гая вза­им­но от вся­ких углов. (15)Рука в руку, не вы­пус­кая друг друга, они целые чет­верть часа взби­ра­лись на лест­ни­цу, на­ко­нец одо­ле­ли её и взо­шли. (16)Пет­руш­ка оста­но­вил­ся с ми­ну­ту перед ни­зень­кою своею кро­ва­тью, при­ду­мы­вая, как бы лечь по­при­лич­нее, и лёг со­вер­шен­но поперёк, так что ноги его упи­ра­лись в пол. (17)Се­ли­фан лёг и сам на той же кро­ва­ти, по­ме­стив го­ло­ву у Пет­руш­ки на брюхе и по­за­быв о том, что ему сле­до­ва­ло спать вовсе не здесь, а, может быть, в люд­ской, если не в ко­нюш­не, близ ло­ша­дей. (18)Оба за­сну­ли в ту же ми­ну­ту, под­няв­ши храп не­слы­хан­ной гу­сто­ты, на ко­то­рый барин из дру­гой ком­на­ты от­ве­чал тон­ким, но­со­вым сви­стом. (19)Скоро вслед за ними всё уго­мо­ни­лось, и го­сти­ни­ца объ­ялась не­про­буд­ным сном. (20)Толь­ко в одном око­шеч­ке виден ещё был свет, где жил какой-то при­е­хав­ший из Ря­за­ни по­ру­чик, боль­шой, по-ви­ди­мо­му, охот­ник до сапог, по­то­му что за­ка­зал уже че­ты­ре пары и бес­пре­стан­но при­ме­ри­вал пятую. (21)Не­сколь­ко раз под­хо­дил он к по­сте­ли с тем, чтобы их ски­нуть и лечь, но никак не мог: са­по­ги, точно, были хо­ро­шо сшиты, и долго ещё под­ни­мал он ногу и об­смат­ри­вал бойко и на диво ста­чан­ный каб­лук.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)Чи­чи­ков ни­ко­гда не чув­ство­вал себя в таком весёлом рас­по­ло­же­нии духа, во­об­ра­жал себя уже на­сто­я­щим хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (2)Про­ку­рор­ский кучер, как ока­за­лось в до­ро­ге, был малый опыт­ный, по­то­му что пра­вил одной толь­ко рукой, а дру­гою, за­су­нув её назад, при­дер­жи­вал ба­ри­на. (3)Таким об­ра­зом уже на про­ку­рор­ских дрож­ках до­е­хал он к себе в го­сти­ни­цу, где долго ещё у него вер­тел­ся на языке вся­кий вздор: бе­ло­ку­рая не­ве­ста с ру­мян­цем и ямоч­кой на пра­вой щеке, хер­сон­ские де­рев­ни, ка­пи­та­лы. (4)Се­ли­фа­ну даже были даны кое-какие хо­зяй­ствен­ные при­ка­за­ния со­брать всех вновь пе­ре­се­лив­ших­ся му­жи­ков, чтобы сде­лать всем лично по­го­лов­ную пе­ре­клич­ку. (5)Се­ли­фан молча слу­шал очень долго и потом вышел из ком­на­ты, ска­зав­ши Пет­руш­ке: (6)«Сту­пай раз­де­вать ба­ри­на!» (7)Пет­руш­ка при­нял­ся сни­мать с него са­по­ги и чуть не ста­щил вме­сте с ними на пол и са­мо­го ба­ри­на. (8)Но на­ко­нец са­по­ги были сняты, барин раз­дел­ся как сле­ду­ет и, по­во­ро­чав­шись не­сколь­ко вре­ме­ни на по­сте­ли, ко­то­рая скри­пе­ла не­ми­ло­серд­но, за­снул ре­ши­тель­но хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (9)А Пет­руш­ка вынес на ко­ри­дор пан­та­ло­ны и фрак брус­нич­но­го цвета с ис­крой, ко­то­рый, рас­то­пы­рив­ши на де­ре­вян­ную ве­шал­ку, начал бить хлы­стом и щёткой, на­пу­стив­ши пыли на весь ко­ри­дор. (10)Го­то­вясь уже снять их, он взгля­нул с га­ле­реи вниз и уви­дел Се­ли­фа­на, воз­вра­щав­ше­го­ся с ко­нюш­ни. (11)Они встре­ти­лись взгля­да­ми и чутьём по­ня­ли друг друга: барин-де за­ва­лил­ся спать, можно и за­гля­нуть кое-куда. (12)Тот же час, от­нес­ши в ком­на­ту фрак и пан­та­ло­ны, Пет­руш­ка сошёл вниз, и оба пошли вме­сте, не го­во­ря друг другу ни­че­го о цели пу­те­ше­ствия и ба­ла­гу­ря до­ро­гою о чём-то по­сто­рон­нем. (13)Про­гул­ку сде­ла­ли они недалёкую: имен­но пе­ре­шли толь­ко на дру­гую сто­ро­ну улицы, к дому, быв­ше­му на­су­про­тив го­сти­ни­цы, и вошли в ни­зень­кую стек­лян­ную за­коп­тив­шу­ю­ся дверь, при­во­див­шую в под­вал, где уже си­де­ло за де­ре­вян­ны­ми сто­ла­ми много вся­ких: и брив­ших, и не брив­ших бо­ро­ды, и в на­голь­ных ту­лу­пах, и про­сто в ру­ба­хе, а кое-кто и во фри­зо­вой ши­не­ли. (14)Что де­ла­ли там Пет­руш­ка с Се­ли­фа­ном, бог их ве­да­ет, но вышли они от­ту­да через час, взяв­шись за руки, со­хра­няя со­вер­шен­ное мол­ча­ние, ока­зы­вая друг другу боль­шое вни­ма­ние и предо­сте­ре­гая вза­им­но от вся­ких углов. (15)Рука в руку, не вы­пус­кая друг друга, они целые чет­верть часа взби­ра­лись на лест­ни­цу, на­ко­нец одо­ле­ли её и взо­шли. (16)Пет­руш­ка оста­но­вил­ся с ми­ну­ту перед ни­зень­кою своею кро­ва­тью, при­ду­мы­вая, как бы лечь по­при­лич­нее, и лёг со­вер­шен­но поперёк, так что ноги его упи­ра­лись в пол. (17)Се­ли­фан лёг и сам на той же кро­ва­ти, по­ме­стив го­ло­ву у Пет­руш­ки на брюхе и по­за­быв о том, что ему сле­до­ва­ло спать вовсе не здесь, а, может быть, в люд­ской, если не в ко­нюш­не, близ ло­ша­дей. (18)Оба за­сну­ли в ту же ми­ну­ту, под­няв­ши храп не­слы­хан­ной гу­сто­ты, на ко­то­рый барин из дру­гой ком­на­ты от­ве­чал тон­ким, но­со­вым сви­стом. (19)Скоро вслед за ними всё уго­мо­ни­лось, и го­сти­ни­ца объ­ялась не­про­буд­ным сном. (20)Толь­ко в одном око­шеч­ке виден ещё был свет, где жил какой-то при­е­хав­ший из Ря­за­ни по­ру­чик, боль­шой, по-ви­ди­мо­му, охот­ник до сапог, по­то­му что за­ка­зал уже че­ты­ре пары и бес­пре­стан­но при­ме­ри­вал пятую. (21)Не­сколь­ко раз под­хо­дил он к по­сте­ли с тем, чтобы их ски­нуть и лечь, но никак не мог: са­по­ги, точно, были хо­ро­шо сшиты, и долго ещё под­ни­мал он ногу и об­смат­ри­вал бойко и на диво ста­чан­ный каб­лук.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)Чи­чи­ков ни­ко­гда не чув­ство­вал себя в таком весёлом рас­по­ло­же­нии духа, во­об­ра­жал себя уже на­сто­я­щим хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (2)Про­ку­рор­ский кучер, как ока­за­лось в до­ро­ге, был малый опыт­ный, по­то­му что пра­вил одной толь­ко рукой, а дру­гою, за­су­нув её назад, при­дер­жи­вал ба­ри­на. (3)Таким об­ра­зом уже на про­ку­рор­ских дрож­ках до­е­хал он к себе в го­сти­ни­цу, где долго ещё у него вер­тел­ся на языке вся­кий вздор: бе­ло­ку­рая не­ве­ста с ру­мян­цем и ямоч­кой на пра­вой щеке, хер­сон­ские де­рев­ни, ка­пи­та­лы. (4)Се­ли­фа­ну даже были даны кое-какие хо­зяй­ствен­ные при­ка­за­ния со­брать всех вновь пе­ре­се­лив­ших­ся му­жи­ков, чтобы сде­лать всем лично по­го­лов­ную пе­ре­клич­ку. (5)Се­ли­фан молча слу­шал очень долго и потом вышел из ком­на­ты, ска­зав­ши Пет­руш­ке: (6)«Сту­пай раз­де­вать ба­ри­на!» (7)Пет­руш­ка при­нял­ся сни­мать с него са­по­ги и чуть не ста­щил вме­сте с ними на пол и са­мо­го ба­ри­на. (8)Но на­ко­нец са­по­ги были сняты, барин раз­дел­ся как сле­ду­ет и, по­во­ро­чав­шись не­сколь­ко вре­ме­ни на по­сте­ли, ко­то­рая скри­пе­ла не­ми­ло­серд­но, за­снул ре­ши­тель­но хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (9)А Пет­руш­ка вынес на ко­ри­дор пан­та­ло­ны и фрак брус­нич­но­го цвета с ис­крой, ко­то­рый, рас­то­пы­рив­ши на де­ре­вян­ную ве­шал­ку, начал бить хлы­стом и щёткой, на­пу­стив­ши пыли на весь ко­ри­дор. (10)Го­то­вясь уже снять их, он взгля­нул с га­ле­реи вниз и уви­дел Се­ли­фа­на, воз­вра­щав­ше­го­ся с ко­нюш­ни. (11)Они встре­ти­лись взгля­да­ми и чутьём по­ня­ли друг друга: барин-де за­ва­лил­ся спать, можно и за­гля­нуть кое-куда. (12)Тот же час, от­нес­ши в ком­на­ту фрак и пан­та­ло­ны, Пет­руш­ка сошёл вниз, и оба пошли вме­сте, не го­во­ря друг другу ни­че­го о цели пу­те­ше­ствия и ба­ла­гу­ря до­ро­гою о чём-то по­сто­рон­нем. (13)Про­гул­ку сде­ла­ли они недалёкую: имен­но пе­ре­шли толь­ко на дру­гую сто­ро­ну улицы, к дому, быв­ше­му на­су­про­тив го­сти­ни­цы, и вошли в ни­зень­кую стек­лян­ную за­коп­тив­шу­ю­ся дверь, при­во­див­шую в под­вал, где уже си­де­ло за де­ре­вян­ны­ми сто­ла­ми много вся­ких: и брив­ших, и не брив­ших бо­ро­ды, и в на­голь­ных ту­лу­пах, и про­сто в ру­ба­хе, а кое-кто и во фри­зо­вой ши­не­ли. (14)Что де­ла­ли там Пет­руш­ка с Се­ли­фа­ном, бог их ве­да­ет, но вышли они от­ту­да через час, взяв­шись за руки, со­хра­няя со­вер­шен­ное мол­ча­ние, ока­зы­вая друг другу боль­шое вни­ма­ние и предо­сте­ре­гая вза­им­но от вся­ких углов. (15)Рука в руку, не вы­пус­кая друг друга, они целые чет­верть часа взби­ра­лись на лест­ни­цу, на­ко­нец одо­ле­ли её и взо­шли. (16)Пет­руш­ка оста­но­вил­ся с ми­ну­ту перед ни­зень­кою своею кро­ва­тью, при­ду­мы­вая, как бы лечь по­при­лич­нее, и лёг со­вер­шен­но поперёк, так что ноги его упи­ра­лись в пол. (17)Се­ли­фан лёг и сам на той же кро­ва­ти, по­ме­стив го­ло­ву у Пет­руш­ки на брюхе и по­за­быв о том, что ему сле­до­ва­ло спать вовсе не здесь, а, может быть, в люд­ской, если не в ко­нюш­не, близ ло­ша­дей. (18)Оба за­сну­ли в ту же ми­ну­ту, под­няв­ши храп не­слы­хан­ной гу­сто­ты, на ко­то­рый барин из дру­гой ком­на­ты от­ве­чал тон­ким, но­со­вым сви­стом. (19)Скоро вслед за ними всё уго­мо­ни­лось, и го­сти­ни­ца объ­ялась не­про­буд­ным сном. (20)Толь­ко в одном око­шеч­ке виден ещё был свет, где жил какой-то при­е­хав­ший из Ря­за­ни по­ру­чик, боль­шой, по-ви­ди­мо­му, охот­ник до сапог, по­то­му что за­ка­зал уже че­ты­ре пары и бес­пре­стан­но при­ме­ри­вал пятую. (21)Не­сколь­ко раз под­хо­дил он к по­сте­ли с тем, чтобы их ски­нуть и лечь, но никак не мог: са­по­ги, точно, были хо­ро­шо сшиты, и долго ещё под­ни­мал он ногу и об­смат­ри­вал бойко и на диво ста­чан­ный каб­лук.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)Чи­чи­ков ни­ко­гда не чув­ство­вал себя в таком весёлом рас­по­ло­же­нии духа, во­об­ра­жал себя уже на­сто­я­щим хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (2)Про­ку­рор­ский кучер, как ока­за­лось в до­ро­ге, был малый опыт­ный, по­то­му что пра­вил одной толь­ко рукой, а дру­гою, за­су­нув её назад, при­дер­жи­вал ба­ри­на. (3)Таким об­ра­зом уже на про­ку­рор­ских дрож­ках до­е­хал он к себе в го­сти­ни­цу, где долго ещё у него вер­тел­ся на языке вся­кий вздор: бе­ло­ку­рая не­ве­ста с ру­мян­цем и ямоч­кой на пра­вой щеке, хер­сон­ские де­рев­ни, ка­пи­та­лы. (4)Се­ли­фа­ну даже были даны кое-какие хо­зяй­ствен­ные при­ка­за­ния со­брать всех вновь пе­ре­се­лив­ших­ся му­жи­ков, чтобы сде­лать всем лично по­го­лов­ную пе­ре­клич­ку. (5)Се­ли­фан молча слу­шал очень долго и потом вышел из ком­на­ты, ска­зав­ши Пет­руш­ке: (6)«Сту­пай раз­де­вать ба­ри­на!» (7)Пет­руш­ка при­нял­ся сни­мать с него са­по­ги и чуть не ста­щил вме­сте с ними на пол и са­мо­го ба­ри­на. (8)Но на­ко­нец са­по­ги были сняты, барин раз­дел­ся как сле­ду­ет и, по­во­ро­чав­шись не­сколь­ко вре­ме­ни на по­сте­ли, ко­то­рая скри­пе­ла не­ми­ло­серд­но, за­снул ре­ши­тель­но хер­сон­ским по­ме­щи­ком. (9)А Пет­руш­ка вынес на ко­ри­дор пан­та­ло­ны и фрак брус­нич­но­го цвета с ис­крой, ко­то­рый, рас­то­пы­рив­ши на де­ре­вян­ную ве­шал­ку, начал бить хлы­стом и щёткой, на­пу­стив­ши пыли на весь ко­ри­дор. (10)Го­то­вясь уже снять их, он взгля­нул с га­ле­реи вниз и уви­дел Се­ли­фа­на, воз­вра­щав­ше­го­ся с ко­нюш­ни. (11)Они встре­ти­лись взгля­да­ми и чутьём по­ня­ли друг друга: барин-де за­ва­лил­ся спать, можно и за­гля­нуть кое-куда. (12)Тот же час, от­нес­ши в ком­на­ту фрак и пан­та­ло­ны, Пет­руш­ка сошёл вниз, и оба пошли вме­сте, не го­во­ря друг другу ни­че­го о цели пу­те­ше­ствия и ба­ла­гу­ря до­ро­гою о чём-то по­сто­рон­нем. (13)Про­гул­ку сде­ла­ли они недалёкую: имен­но пе­ре­шли толь­ко на дру­гую сто­ро­ну улицы, к дому, быв­ше­му на­су­про­тив го­сти­ни­цы, и вошли в ни­зень­кую стек­лян­ную за­коп­тив­шу­ю­ся дверь, при­во­див­шую в под­вал, где уже си­де­ло за де­ре­вян­ны­ми сто­ла­ми много вся­ких: и брив­ших, и не брив­ших бо­ро­ды, и в на­голь­ных ту­лу­пах, и про­сто в ру­ба­хе, а кое-кто и во фри­зо­вой ши­не­ли. (14)Что де­ла­ли там Пет­руш­ка с Се­ли­фа­ном, бог их ве­да­ет, но вышли они от­ту­да через час, взяв­шись за руки, со­хра­няя со­вер­шен­ное мол­ча­ние, ока­зы­вая друг другу боль­шое вни­ма­ние и предо­сте­ре­гая вза­им­но от вся­ких углов. (15)Рука в руку, не вы­пус­кая друг друга, они целые чет­верть часа взби­ра­лись на лест­ни­цу, на­ко­нец одо­ле­ли её и взо­шли. (16)Пет­руш­ка оста­но­вил­ся с ми­ну­ту перед ни­зень­кою своею кро­ва­тью, при­ду­мы­вая, как бы лечь по­при­лич­нее, и лёг со­вер­шен­но поперёк, так что ноги его упи­ра­лись в пол. (17)Се­ли­фан лёг и сам на той же кро­ва­ти, по­ме­стив го­ло­ву у Пет­руш­ки на брюхе и по­за­быв о том, что ему сле­до­ва­ло спать вовсе не здесь, а, может быть, в люд­ской, если не в ко­нюш­не, близ ло­ша­дей. (18)Оба за­сну­ли в ту же ми­ну­ту, под­няв­ши храп не­слы­хан­ной гу­сто­ты, на ко­то­рый барин из дру­гой ком­на­ты от­ве­чал тон­ким, но­со­вым сви­стом. (19)Скоро вслед за ними всё уго­мо­ни­лось, и го­сти­ни­ца объ­ялась не­про­буд­ным сном. (20)Толь­ко в одном око­шеч­ке виден ещё был свет, где жил какой-то при­е­хав­ший из Ря­за­ни по­ру­чик, боль­шой, по-ви­ди­мо­му, охот­ник до сапог, по­то­му что за­ка­зал уже че­ты­ре пары и бес­пре­стан­но при­ме­ри­вал пятую. (21)Не­сколь­ко раз под­хо­дил он к по­сте­ли с тем, чтобы их ски­нуть и лечь, но никак не мог: са­по­ги, точно, были хо­ро­шо сшиты, и долго ещё под­ни­мал он ногу и об­смат­ри­вал бойко и на диво ста­чан­ный каб­лук.

Н. Го­голь «Мёртвые души», 1842 г.

(1)Ве­че­ром мы с охот­ни­ком Ер­мо­ла­ем от­пра­ви­лись на «тягу»… (2)Но, может быть, не все мои чи­та­те­ли знают, что такое тяга. (3)Слу­шай­те же, гос­по­да.

(4)За чет­верть часа до за­хож­де­ния солн­ца, вес­ной, вы вхо­ди­те в рощу с ружьём, без со­ба­ки. (5)Вы отыс­ки­ва­е­те себе место где-ни­будь подле опуш­ки, огля­ды­ва­е­тесь, осмат­ри­ва­е­те пи­стон, пе­ре­ми­ги­ва­е­тесь с то­ва­ри­щем. (6)Чет­верть часа про­шло. (7)Солн­це село, но в лесу ещё свет­ло; воз­дух чист и про­зра­чен; птицы болт­ли­во ле­пе­чут; мо­ло­дая трава бле­стит весёлым блес­ком изу­мру­да… вы ждёте. (8)Внут­рен­ность леса по­сте­пен­но тем­не­ет; алый свет ве­чер­ней зари мед­лен­но сколь­зит по кор­ням и ство­лам де­ре­вьев, под­ни­ма­ет­ся всё выше и выше, пе­ре­хо­дит от ниж­них, почти ещё голых веток к не­по­движ­ным, за­сы­па­ю­щим вер­хуш­кам… (9)Вот и самые вер­хуш­ки по­туск­не­ли; ру­мя­ное небо си­не­ет. (10)Лес­ной запах уси­ли­ва­ет­ся, слег­ка по­ве­я­ло тёплой сы­ро­стью; вле­тев­ший ветер около вас за­ми­ра­ет. (11)Птицы за­сы­па­ют – не все вдруг – по по­ро­дам: вот за­тих­ли зяб­ли­ки, через не­сколь­ко мгно­ве­ний ма­ли­нов­ки, за ними ов­сян­ки. (12)В лесу всё тем­ней да тем­ней. (13)Де­ре­вья сли­ва­ют­ся в боль­шие чер­не­ю­щие массы; на синем небе робко вы­сту­па­ют пер­вые звёздоч­ки. (14)Все птицы спят. (15)Го­ри­хвост­ки, ма­лень­кие дятлы одни ещё сон­ли­во по­сви­сты­ва­ют… (16)Вот и они умолк­ли. (17)Вот ещё раз про­зве­нел над вами звон­кий голос пе­ноч­ки; где-то пе­чаль­но про­кри­ча­ла ивол­га, со­ло­вей щёлкнул в пер­вый раз. (18)Серд­це ваше то­мит­ся ожи­да­ньем, и вдруг – но одни охот­ни­ки пой­мут меня, – вдруг в глу­бо­кой ти­ши­не раздаётся осо­бо­го рода кар­ка­нье и ши­пе­нье, слы­шит­ся мер­ный взмах про­вор­ных крыл – и вальд­шнеп, кра­си­во на­кло­нив свой длин­ный клюв, плав­но вы­ле­та­ет из-за тёмной берёзы нав­стре­чу ва­ше­му вы­стре­лу. (19)Вот что зна­чит «сто­ять на тяге».

И. Тур­ге­нев. «Ер­мо­лай и мель­ни­чи­ха», 1847 г.

(1)Ве­че­ром мы с охот­ни­ком Ер­мо­ла­ем от­пра­ви­лись на «тягу»… (2)Но, может быть, не все мои чи­та­те­ли знают, что такое тяга. (3)Слу­шай­те же, гос­по­да.

(4)За чет­верть часа до за­хож­де­ния солн­ца, вес­ной, вы вхо­ди­те в рощу с ружьём, без со­ба­ки. (5)Вы отыс­ки­ва­е­те себе место где-ни­будь подле опуш­ки, огля­ды­ва­е­тесь, осмат­ри­ва­е­те пи­стон, пе­ре­ми­ги­ва­е­тесь с то­ва­ри­щем. (6)Чет­верть часа про­шло. (7)Солн­це село, но в лесу ещё свет­ло; воз­дух чист и про­зра­чен; птицы болт­ли­во ле­пе­чут; мо­ло­дая трава бле­стит весёлым блес­ком изу­мру­да… вы ждёте. (8)Внут­рен­ность леса по­сте­пен­но тем­не­ет; алый свет ве­чер­ней зари мед­лен­но сколь­зит по кор­ням и ство­лам де­ре­вьев, под­ни­ма­ет­ся всё выше и выше, пе­ре­хо­дит от ниж­них, почти ещё голых веток к не­по­движ­ным, за­сы­па­ю­щим вер­хуш­кам… (9)Вот и самые вер­хуш­ки по­туск­не­ли; ру­мя­ное небо си­не­ет. (10)Лес­ной запах уси­ли­ва­ет­ся, слег­ка по­ве­я­ло тёплой сы­ро­стью; вле­тев­ший ветер около вас за­ми­ра­ет. (11)Птицы за­сы­па­ют – не все вдруг – по по­ро­дам: вот за­тих­ли зяб­ли­ки, через не­сколь­ко мгно­ве­ний ма­ли­нов­ки, за ними ов­сян­ки. (12)В лесу всё тем­ней да тем­ней. (13)Де­ре­вья сли­ва­ют­ся в боль­шие чер­не­ю­щие массы; на синем небе робко вы­сту­па­ют пер­вые звёздоч­ки. (14)Все птицы спят. (15)Го­ри­хвост­ки, ма­лень­кие дятлы одни ещё сон­ли­во по­сви­сты­ва­ют… (16)Вот и они умолк­ли. (17)Вот ещё раз про­зве­нел над вами звон­кий голос пе­ноч­ки; где-то пе­чаль­но про­кри­ча­ла ивол­га, со­ло­вей щёлкнул в пер­вый раз. (18)Серд­це ваше то­мит­ся ожи­да­ньем, и вдруг – но одни охот­ни­ки пой­мут меня, – вдруг в глу­бо­кой ти­ши­не раздаётся осо­бо­го рода кар­ка­нье и ши­пе­нье, слы­шит­ся мер­ный взмах про­вор­ных крыл – и вальд­шнеп, кра­си­во на­кло­нив свой длин­ный клюв, плав­но вы­ле­та­ет из-за тёмной берёзы нав­стре­чу ва­ше­му вы­стре­лу. (19)Вот что зна­чит «сто­ять на тяге».

И. Тур­ге­нев. «Ер­мо­лай и мель­ни­чи­ха», 1847 г.

(1)Ве­че­ром мы с охот­ни­ком Ер­мо­ла­ем от­пра­ви­лись на «тягу»… (2)Но, может быть, не все мои чи­та­те­ли знают, что такое тяга. (3)Слу­шай­те же, гос­по­да.

(4)За чет­верть часа до за­хож­де­ния солн­ца, вес­ной, вы вхо­ди­те в рощу с ружьём, без со­ба­ки. (5)Вы отыс­ки­ва­е­те себе место где-ни­будь подле опуш­ки, огля­ды­ва­е­тесь, осмат­ри­ва­е­те пи­стон, пе­ре­ми­ги­ва­е­тесь с то­ва­ри­щем. (6)Чет­верть часа про­шло. (7)Солн­це село, но в лесу ещё свет­ло; воз­дух чист и про­зра­чен; птицы болт­ли­во ле­пе­чут; мо­ло­дая трава бле­стит весёлым блес­ком изу­мру­да… вы ждёте. (8)Внут­рен­ность леса по­сте­пен­но тем­не­ет; алый свет ве­чер­ней зари мед­лен­но сколь­зит по кор­ням и ство­лам де­ре­вьев, под­ни­ма­ет­ся всё выше и выше, пе­ре­хо­дит от ниж­них, почти ещё голых веток к не­по­движ­ным, за­сы­па­ю­щим вер­хуш­кам… (9)Вот и самые вер­хуш­ки по­туск­не­ли; ру­мя­ное небо си­не­ет. (10)Лес­ной запах уси­ли­ва­ет­ся, слег­ка по­ве­я­ло тёплой сы­ро­стью; вле­тев­ший ветер около вас за­ми­ра­ет. (11)Птицы за­сы­па­ют – не все вдруг – по по­ро­дам: вот за­тих­ли зяб­ли­ки, через не­сколь­ко мгно­ве­ний ма­ли­нов­ки, за ними ов­сян­ки. (12)В лесу всё тем­ней да тем­ней. (13)Де­ре­вья сли­ва­ют­ся в боль­шие чер­не­ю­щие массы; на синем небе робко вы­сту­па­ют пер­вые звёздоч­ки. (14)Все птицы спят. (15)Го­ри­хвост­ки, ма­лень­кие дятлы одни ещё сон­ли­во по­сви­сты­ва­ют… (16)Вот и они умолк­ли. (17)Вот ещё раз про­зве­нел над вами звон­кий голос пе­ноч­ки; где-то пе­чаль­но про­кри­ча­ла ивол­га, со­ло­вей щёлкнул в пер­вый раз. (18)Серд­це ваше то­мит­ся ожи­да­ньем, и вдруг – но одни охот­ни­ки пой­мут меня, – вдруг в глу­бо­кой ти­ши­не раздаётся осо­бо­го рода кар­ка­нье и ши­пе­нье, слы­шит­ся мер­ный взмах про­вор­ных крыл – и вальд­шнеп, кра­си­во на­кло­нив свой длин­ный клюв, плав­но вы­ле­та­ет из-за тёмной берёзы нав­стре­чу ва­ше­му вы­стре­лу. (19)Вот что зна­чит «сто­ять на тяге».

И. Тур­ге­нев. «Ер­мо­лай и мель­ни­чи­ха», 1847 г.

(1)Ве­че­ром мы с охот­ни­ком Ер­мо­ла­ем от­пра­ви­лись на «тягу»… (2)Но, может быть, не все мои чи­та­те­ли знают, что такое тяга. (3)Слу­шай­те же, гос­по­да.

(4)За чет­верть часа до за­хож­де­ния солн­ца, вес­ной, вы вхо­ди­те в рощу с ружьём, без со­ба­ки. (5)Вы отыс­ки­ва­е­те себе место где-ни­будь подле опуш­ки, огля­ды­ва­е­тесь, осмат­ри­ва­е­те пи­стон, пе­ре­ми­ги­ва­е­тесь с то­ва­ри­щем. (6)Чет­верть часа про­шло. (7)Солн­це село, но в лесу ещё свет­ло; воз­дух чист и про­зра­чен; птицы болт­ли­во ле­пе­чут; мо­ло­дая трава бле­стит весёлым блес­ком изу­мру­да… вы ждёте. (8)Внут­рен­ность леса по­сте­пен­но тем­не­ет; алый свет ве­чер­ней зари мед­лен­но сколь­зит по кор­ням и ство­лам де­ре­вьев, под­ни­ма­ет­ся всё выше и выше, пе­ре­хо­дит от ниж­них, почти ещё голых веток к не­по­движ­ным, за­сы­па­ю­щим вер­хуш­кам… (9)Вот и самые вер­хуш­ки по­туск­не­ли; ру­мя­ное небо си­не­ет. (10)Лес­ной запах уси­ли­ва­ет­ся, слег­ка по­ве­я­ло тёплой сы­ро­стью; вле­тев­ший ветер около вас за­ми­ра­ет. (11)Птицы за­сы­па­ют – не все вдруг – по по­ро­дам: вот за­тих­ли зяб­ли­ки, через не­сколь­ко мгно­ве­ний ма­ли­нов­ки, за ними ов­сян­ки. (12)В лесу всё тем­ней да тем­ней. (13)Де­ре­вья сли­ва­ют­ся в боль­шие чер­не­ю­щие массы; на синем небе робко вы­сту­па­ют пер­вые звёздоч­ки. (14)Все птицы спят. (15)Го­ри­хвост­ки, ма­лень­кие дятлы одни ещё сон­ли­во по­сви­сты­ва­ют… (16)Вот и они умолк­ли. (17)Вот ещё раз про­зве­нел над вами звон­кий голос пе­ноч­ки; где-то пе­чаль­но про­кри­ча­ла ивол­га, со­ло­вей щёлкнул в пер­вый раз. (18)Серд­це ваше то­мит­ся ожи­да­ньем, и вдруг – но одни охот­ни­ки пой­мут меня, – вдруг в глу­бо­кой ти­ши­не раздаётся осо­бо­го рода кар­ка­нье и ши­пе­нье, слы­шит­ся мер­ный взмах про­вор­ных крыл – и вальд­шнеп, кра­си­во на­кло­нив свой длин­ный клюв, плав­но вы­ле­та­ет из-за тёмной берёзы нав­стре­чу ва­ше­му вы­стре­лу. (19)Вот что зна­чит «сто­ять на тяге».

И. Тур­ге­нев. «Ер­мо­лай и мель­ни­чи­ха», 1847 г.

(1)Ве­че­ром мы с охот­ни­ком Ер­мо­ла­ем от­пра­ви­лись на «тягу»… (2)Но, может быть, не все мои чи­та­те­ли знают, что такое тяга. (3)Слу­шай­те же, гос­по­да.

(4)За чет­верть часа до за­хож­де­ния солн­ца, вес­ной, вы вхо­ди­те в рощу с ружьём, без со­ба­ки. (5)Вы отыс­ки­ва­е­те себе место где-ни­будь подле опуш­ки, огля­ды­ва­е­тесь, осмат­ри­ва­е­те пи­стон, пе­ре­ми­ги­ва­е­тесь с то­ва­ри­щем. (6)Чет­верть часа про­шло. (7)Солн­це село, но в лесу ещё свет­ло; воз­дух чист и про­зра­чен; птицы болт­ли­во ле­пе­чут; мо­ло­дая трава бле­стит весёлым блес­ком изу­мру­да… вы ждёте. (8)Внут­рен­ность леса по­сте­пен­но тем­не­ет; алый свет ве­чер­ней зари мед­лен­но сколь­зит по кор­ням и ство­лам де­ре­вьев, под­ни­ма­ет­ся всё выше и выше, пе­ре­хо­дит от ниж­них, почти ещё голых веток к не­по­движ­ным, за­сы­па­ю­щим вер­хуш­кам… (9)Вот и самые вер­хуш­ки по­туск­не­ли; ру­мя­ное небо си­не­ет. (10)Лес­ной запах уси­ли­ва­ет­ся, слег­ка по­ве­я­ло тёплой сы­ро­стью; вле­тев­ший ветер около вас за­ми­ра­ет. (11)Птицы за­сы­па­ют – не все вдруг – по по­ро­дам: вот за­тих­ли зяб­ли­ки, через не­сколь­ко мгно­ве­ний ма­ли­нов­ки, за ними ов­сян­ки. (12)В лесу всё тем­ней да тем­ней. (13)Де­ре­вья сли­ва­ют­ся в боль­шие чер­не­ю­щие массы; на синем небе робко вы­сту­па­ют пер­вые звёздоч­ки. (14)Все птицы спят. (15)Го­ри­хвост­ки, ма­лень­кие дятлы одни ещё сон­ли­во по­сви­сты­ва­ют… (16)Вот и они умолк­ли. (17)Вот ещё раз про­зве­нел над вами звон­кий голос пе­ноч­ки; где-то пе­чаль­но про­кри­ча­ла ивол­га, со­ло­вей щёлкнул в пер­вый раз. (18)Серд­це ваше то­мит­ся ожи­да­ньем, и вдруг – но одни охот­ни­ки пой­мут меня, – вдруг в глу­бо­кой ти­ши­не раздаётся осо­бо­го рода кар­ка­нье и ши­пе­нье, слы­шит­ся мер­ный взмах про­вор­ных крыл – и вальд­шнеп, кра­си­во на­кло­нив свой длин­ный клюв, плав­но вы­ле­та­ет из-за тёмной берёзы нав­стре­чу ва­ше­му вы­стре­лу. (19)Вот что зна­чит «сто­ять на тяге».

И. Тур­ге­нев. «Ер­мо­лай и мель­ни­чи­ха», 1847 г.

(1)Ве­че­ром мы с охот­ни­ком Ер­мо­ла­ем от­пра­ви­лись на «тягу»… (2)Но, может быть, не все мои чи­та­те­ли знают, что такое тяга. (3)Слу­шай­те же, гос­по­да.

(4)За чет­верть часа до за­хож­де­ния солн­ца, вес­ной, вы вхо­ди­те в рощу с ружьём, без со­ба­ки. (5)Вы отыс­ки­ва­е­те себе место где-ни­будь подле опуш­ки, огля­ды­ва­е­тесь, осмат­ри­ва­е­те пи­стон, пе­ре­ми­ги­ва­е­тесь с то­ва­ри­щем. (6)Чет­верть часа про­шло. (7)Солн­це село, но в лесу ещё свет­ло; воз­дух чист и про­зра­чен; птицы болт­ли­во ле­пе­чут; мо­ло­дая трава бле­стит весёлым блес­ком изу­мру­да… вы ждёте. (8)Внут­рен­ность леса по­сте­пен­но тем­не­ет; алый свет ве­чер­ней зари мед­лен­но сколь­зит по кор­ням и ство­лам де­ре­вьев, под­ни­ма­ет­ся всё выше и выше, пе­ре­хо­дит от ниж­них, почти ещё голых веток к не­по­движ­ным, за­сы­па­ю­щим вер­хуш­кам… (9)Вот и самые вер­хуш­ки по­туск­не­ли; ру­мя­ное небо си­не­ет. (10)Лес­ной запах уси­ли­ва­ет­ся, слег­ка по­ве­я­ло тёплой сы­ро­стью; вле­тев­ший ветер около вас за­ми­ра­ет. (11)Птицы за­сы­па­ют – не все вдруг – по по­ро­дам: вот за­тих­ли зяб­ли­ки, через не­сколь­ко мгно­ве­ний ма­ли­нов­ки, за ними ов­сян­ки. (12)В лесу всё тем­ней да тем­ней. (13)Де­ре­вья сли­ва­ют­ся в боль­шие чер­не­ю­щие массы; на синем небе робко вы­сту­па­ют пер­вые звёздоч­ки. (14)Все птицы спят. (15)Го­ри­хвост­ки, ма­лень­кие дятлы одни ещё сон­ли­во по­сви­сты­ва­ют… (16)Вот и они умолк­ли. (17)Вот ещё раз про­зве­нел над вами звон­кий голос пе­ноч­ки; где-то пе­чаль­но про­кри­ча­ла ивол­га, со­ло­вей щёлкнул в пер­вый раз. (18)Серд­це ваше то­мит­ся ожи­да­ньем, и вдруг – но одни охот­ни­ки пой­мут меня, – вдруг в глу­бо­кой ти­ши­не раздаётся осо­бо­го рода кар­ка­нье и ши­пе­нье, слы­шит­ся мер­ный взмах про­вор­ных крыл – и вальд­шнеп, кра­си­во на­кло­нив свой длин­ный клюв, плав­но вы­ле­та­ет из-за тёмной берёзы нав­стре­чу ва­ше­му вы­стре­лу. (19)Вот что зна­чит «сто­ять на тяге».

И. Тур­ге­нев. «Ер­мо­лай и мель­ни­чи­ха», 1847 г.

(1)Ве­че­ром мы с охот­ни­ком Ер­мо­ла­ем от­пра­ви­лись на «тягу»… (2)Но, может быть, не все мои чи­та­те­ли знают, что такое тяга. (3)Слу­шай­те же, гос­по­да.

(4)За чет­верть часа до за­хож­де­ния солн­ца, вес­ной, вы вхо­ди­те в рощу с ружьём, без со­ба­ки. (5)Вы отыс­ки­ва­е­те себе место где-ни­будь подле опуш­ки, огля­ды­ва­е­тесь, осмат­ри­ва­е­те пи­стон, пе­ре­ми­ги­ва­е­тесь с то­ва­ри­щем. (6)Чет­верть часа про­шло. (7)Солн­це село, но в лесу ещё свет­ло; воз­дух чист и про­зра­чен; птицы болт­ли­во ле­пе­чут; мо­ло­дая трава бле­стит весёлым блес­ком изу­мру­да… вы ждёте. (8)Внут­рен­ность леса по­сте­пен­но тем­не­ет; алый свет ве­чер­ней зари мед­лен­но сколь­зит по кор­ням и ство­лам де­ре­вьев, под­ни­ма­ет­ся всё выше и выше, пе­ре­хо­дит от ниж­них, почти ещё голых веток к не­по­движ­ным, за­сы­па­ю­щим вер­хуш­кам… (9)Вот и самые вер­хуш­ки по­туск­не­ли; ру­мя­ное небо си­не­ет. (10)Лес­ной запах уси­ли­ва­ет­ся, слег­ка по­ве­я­ло тёплой сы­ро­стью; вле­тев­ший ветер около вас за­ми­ра­ет. (11)Птицы за­сы­па­ют – не все вдруг – по по­ро­дам: вот за­тих­ли зяб­ли­ки, через не­сколь­ко мгно­ве­ний ма­ли­нов­ки, за ними ов­сян­ки. (12)В лесу всё тем­ней да тем­ней. (13)Де­ре­вья сли­ва­ют­ся в боль­шие чер­не­ю­щие массы; на синем небе робко вы­сту­па­ют пер­вые звёздоч­ки. (14)Все птицы спят. (15)Го­ри­хвост­ки, ма­лень­кие дятлы одни ещё сон­ли­во по­сви­сты­ва­ют… (16)Вот и они умолк­ли. (17)Вот ещё раз про­зве­нел над вами звон­кий голос пе­ноч­ки; где-то пе­чаль­но про­кри­ча­ла ивол­га, со­ло­вей щёлкнул в пер­вый раз. (18)Серд­це ваше то­мит­ся ожи­да­ньем, и вдруг – но одни охот­ни­ки пой­мут меня, – вдруг в глу­бо­кой ти­ши­не раздаётся осо­бо­го рода кар­ка­нье и ши­пе­нье, слы­шит­ся мер­ный взмах про­вор­ных крыл – и вальд­шнеп, кра­си­во на­кло­нив свой длин­ный клюв, плав­но вы­ле­та­ет из-за тёмной берёзы нав­стре­чу ва­ше­му вы­стре­лу. (19)Вот что зна­чит «сто­ять на тяге».

И. Тур­ге­нев. «Ер­мо­лай и мель­ни­чи­ха», 1847 г.

(1)Ве­че­ром мы с охот­ни­ком Ер­мо­ла­ем от­пра­ви­лись на «тягу»… (2)Но, может быть, не все мои чи­та­те­ли знают, что такое тяга. (3)Слу­шай­те же, гос­по­да.

(4)За чет­верть часа до за­хож­де­ния солн­ца, вес­ной, вы вхо­ди­те в рощу с ружьём, без со­ба­ки. (5)Вы отыс­ки­ва­е­те себе место где-ни­будь подле опуш­ки, огля­ды­ва­е­тесь, осмат­ри­ва­е­те пи­стон, пе­ре­ми­ги­ва­е­тесь с то­ва­ри­щем. (6)Чет­верть часа про­шло. (7)Солн­це село, но в лесу ещё свет­ло; воз­дух чист и про­зра­чен; птицы болт­ли­во ле­пе­чут; мо­ло­дая трава бле­стит весёлым блес­ком изу­мру­да… вы ждёте. (8)Внут­рен­ность леса по­сте­пен­но тем­не­ет; алый свет ве­чер­ней зари мед­лен­но сколь­зит по кор­ням и ство­лам де­ре­вьев, под­ни­ма­ет­ся всё выше и выше, пе­ре­хо­дит от ниж­них, почти ещё голых веток к не­по­движ­ным, за­сы­па­ю­щим вер­хуш­кам… (9)Вот и самые вер­хуш­ки по­туск­не­ли; ру­мя­ное небо си­не­ет. (10)Лес­ной запах уси­ли­ва­ет­ся, слег­ка по­ве­я­ло тёплой сы­ро­стью; вле­тев­ший ветер около вас за­ми­ра­ет. (11)Птицы за­сы­па­ют – не все вдруг – по по­ро­дам: вот за­тих­ли зяб­ли­ки, через не­сколь­ко мгно­ве­ний ма­ли­нов­ки, за ними ов­сян­ки. (12)В лесу всё тем­ней да тем­ней. (13)Де­ре­вья сли­ва­ют­ся в боль­шие чер­не­ю­щие массы; на синем небе робко вы­сту­па­ют пер­вые звёздоч­ки. (14)Все птицы спят. (15)Го­ри­хвост­ки, ма­лень­кие дятлы одни ещё сон­ли­во по­сви­сты­ва­ют… (16)Вот и они умолк­ли. (17)Вот ещё раз про­зве­нел над вами звон­кий голос пе­ноч­ки; где-то пе­чаль­но про­кри­ча­ла ивол­га, со­ло­вей щёлкнул в пер­вый раз. (18)Серд­це ваше то­мит­ся ожи­да­ньем, и вдруг – но одни охот­ни­ки пой­мут меня, – вдруг в глу­бо­кой ти­ши­не раздаётся осо­бо­го рода кар­ка­нье и ши­пе­нье, слы­шит­ся мер­ный взмах про­вор­ных крыл – и вальд­шнеп, кра­си­во на­кло­нив свой длин­ный клюв, плав­но вы­ле­та­ет из-за тёмной берёзы нав­стре­чу ва­ше­му вы­стре­лу. (19)Вот что зна­чит «сто­ять на тяге».

И. Тур­ге­нев. «Ер­мо­лай и мель­ни­чи­ха», 1847 г.

(1)Ве­че­ром мы с охот­ни­ком Ер­мо­ла­ем от­пра­ви­лись на «тягу»… (2)Но, может быть, не все мои чи­та­те­ли знают, что такое тяга. (3)Слу­шай­те же, гос­по­да.

(4)За чет­верть часа до за­хож­де­ния солн­ца, вес­ной, вы вхо­ди­те в рощу с ружьём, без со­ба­ки. (5)Вы отыс­ки­ва­е­те себе место где-ни­будь подле опуш­ки, огля­ды­ва­е­тесь, осмат­ри­ва­е­те пи­стон, пе­ре­ми­ги­ва­е­тесь с то­ва­ри­щем. (6)Чет­верть часа про­шло. (7)Солн­це село, но в лесу ещё свет­ло; воз­дух чист и про­зра­чен; птицы болт­ли­во ле­пе­чут; мо­ло­дая трава бле­стит весёлым блес­ком изу­мру­да… вы ждёте. (8)Внут­рен­ность леса по­сте­пен­но тем­не­ет; алый свет ве­чер­ней зари мед­лен­но сколь­зит по кор­ням и ство­лам де­ре­вьев, под­ни­ма­ет­ся всё выше и выше, пе­ре­хо­дит от ниж­них, почти ещё голых веток к не­по­движ­ным, за­сы­па­ю­щим вер­хуш­кам… (9)Вот и самые вер­хуш­ки по­туск­не­ли; ру­мя­ное небо си­не­ет. (10)Лес­ной запах уси­ли­ва­ет­ся, слег­ка по­ве­я­ло тёплой сы­ро­стью; вле­тев­ший ветер около вас за­ми­ра­ет. (11)Птицы за­сы­па­ют – не все вдруг – по по­ро­дам: вот за­тих­ли зяб­ли­ки, через не­сколь­ко мгно­ве­ний ма­ли­нов­ки, за ними ов­сян­ки. (12)В лесу всё тем­ней да тем­ней. (13)Де­ре­вья сли­ва­ют­ся в боль­шие чер­не­ю­щие массы; на синем небе робко вы­сту­па­ют пер­вые звёздоч­ки. (14)Все птицы спят. (15)Го­ри­хвост­ки, ма­лень­кие дятлы одни ещё сон­ли­во по­сви­сты­ва­ют… (16)Вот и они умолк­ли. (17)Вот ещё раз про­зве­нел над вами звон­кий голос пе­ноч­ки; где-то пе­чаль­но про­кри­ча­ла ивол­га, со­ло­вей щёлкнул в пер­вый раз. (18)Серд­це ваше то­мит­ся ожи­да­ньем, и вдруг – но одни охот­ни­ки пой­мут меня, – вдруг в глу­бо­кой ти­ши­не раздаётся осо­бо­го рода кар­ка­нье и ши­пе­нье, слы­шит­ся мер­ный взмах про­вор­ных крыл – и вальд­шнеп, кра­си­во на­кло­нив свой длин­ный клюв, плав­но вы­ле­та­ет из-за тёмной берёзы нав­стре­чу ва­ше­му вы­стре­лу. (19)Вот что зна­чит «сто­ять на тяге».

И. Тур­ге­нев. «Ер­мо­лай и мель­ни­чи­ха», 1847 г.

(1)Ве­че­ром мы с охот­ни­ком Ер­мо­ла­ем от­пра­ви­лись на «тягу»… (2)Но, может быть, не все мои чи­та­те­ли знают, что такое тяга. (3)Слу­шай­те же, гос­по­да.

(4)За чет­верть часа до за­хож­де­ния солн­ца, вес­ной, вы вхо­ди­те в рощу с ружьём, без со­ба­ки. (5)Вы отыс­ки­ва­е­те себе место где-ни­будь подле опуш­ки, огля­ды­ва­е­тесь, осмат­ри­ва­е­те пи­стон, пе­ре­ми­ги­ва­е­тесь с то­ва­ри­щем. (6)Чет­верть часа про­шло. (7)Солн­це село, но в лесу ещё свет­ло; воз­дух чист и про­зра­чен; птицы болт­ли­во ле­пе­чут; мо­ло­дая трава бле­стит весёлым блес­ком изу­мру­да… вы ждёте. (8)Внут­рен­ность леса по­сте­пен­но тем­не­ет; алый свет ве­чер­ней зари мед­лен­но сколь­зит по кор­ням и ство­лам де­ре­вьев, под­ни­ма­ет­ся всё выше и выше, пе­ре­хо­дит от ниж­них, почти ещё голых веток к не­по­движ­ным, за­сы­па­ю­щим вер­хуш­кам… (9)Вот и самые вер­хуш­ки по­туск­не­ли; ру­мя­ное небо си­не­ет. (10)Лес­ной запах уси­ли­ва­ет­ся, слег­ка по­ве­я­ло тёплой сы­ро­стью; вле­тев­ший ветер около вас за­ми­ра­ет. (11)Птицы за­сы­па­ют – не все вдруг – по по­ро­дам: вот за­тих­ли зяб­ли­ки, через не­сколь­ко мгно­ве­ний ма­ли­нов­ки, за ними ов­сян­ки. (12)В лесу всё тем­ней да тем­ней. (13)Де­ре­вья сли­ва­ют­ся в боль­шие чер­не­ю­щие массы; на синем небе робко вы­сту­па­ют пер­вые звёздоч­ки. (14)Все птицы спят. (15)Го­ри­хвост­ки, ма­лень­кие дятлы одни ещё сон­ли­во по­сви­сты­ва­ют… (16)Вот и они умолк­ли. (17)Вот ещё раз про­зве­нел над вами звон­кий голос пе­ноч­ки; где-то пе­чаль­но про­кри­ча­ла ивол­га, со­ло­вей щёлкнул в пер­вый раз. (18)Серд­це ваше то­мит­ся ожи­да­ньем, и вдруг – но одни охот­ни­ки пой­мут меня, – вдруг в глу­бо­кой ти­ши­не раздаётся осо­бо­го рода кар­ка­нье и ши­пе­нье, слы­шит­ся мер­ный взмах про­вор­ных крыл – и вальд­шнеп, кра­си­во на­кло­нив свой длин­ный клюв, плав­но вы­ле­та­ет из-за тёмной берёзы нав­стре­чу ва­ше­му вы­стре­лу. (19)Вот что зна­чит «сто­ять на тяге».

И. Тур­ге­нев. «Ер­мо­лай и мель­ни­чи­ха», 1847 г.

(1)В ка­че­стве охот­ни­ка по­се­щая Жизд­рин­ский уезд, сошёлся я в поле и по­зна­ко­мил­ся с одним ка­луж­ским мел­ким по­ме­щи­ком, По­лу­ты­ки­ным, страст­ным охот­ни­ком и, сле­до­ва­тель­но, от­лич­ным че­ло­ве­ком. (2)Во­ди­лись за ним, прав­да, не­ко­то­рые сла­бо­сти: он, на­при­мер, сва­тал­ся за всех бо­га­тых не­вест в гу­бер­нии и, по­лу­чив отказ от руки и от дому, с со­крушённым серд­цем до­ве­рял своё горе всем дру­зьям и зна­ко­мым, а ро­ди­те­лям не­вест про­дол­жал по­сы­лать в по­да­рок кис­лые пер­си­ки и дру­гие сырые про­из­ве­де­ния сво­е­го сада. (3)Любил по­вто­рять один и тот же анек­дот, ко­то­рый, не­смот­ря на ува­же­ние г-на По­лу­ты­ки­на к его до­сто­ин­ствам, ре­ши­тель­но ни­ко­гда ни­ко­го не сме­шил; за­и­кал­ся; на­зы­вал свою со­ба­ку Аст­ро­но­мом. (4)Вме­сто од­на­ко го­во­рил од­на­че и завёл у себя в доме фран­цуз­скую кухню, тайна ко­то­рой, по по­ня­ти­ям его по­ва­ра, со­сто­я­ла в пол­ном из­ме­не­нии есте­ствен­но­го вкуса каж­до­го ку­ша­нья: мясо у этого ис­кус­ни­ка от­да­ва­ло рыбой, рыба – гри­ба­ми, ма­ка­ро­ны – по­ро­хом. (5)За­од­но ни одна мор­ков­ка не по­па­да­ла в суп, не при­няв форму ромба или тра­пе­ции. (6)Но за ис­клю­че­ни­ем этих не­мно­гих и не­зна­чи­тель­ных не­до­стат­ков г-н По­лу­ты­кин был, как уже было ска­за­но, от­лич­ный че­ло­век.

(7)В пер­вый же день моего зна­ком­ства с г. По­лу­ты­ки­ным он при­гла­сил меня на ночь к себе. (8)– До меня верст пять будет, – при­ба­вил он, – пеш­ком идти да­ле­ко; зайдёмте сна­ча­ла к Хорю.

(9)– А кто такой Хорь?

(10)– А мой мужик… (11)Он от­сю­да близёхонь­ко.

(12)Мы от­пра­ви­лись к нему. (13)По­сре­ди леса, на рас­чи­щен­ной и раз­ра­бо­тан­ной по­ля­не, воз­вы­ша­лась оди­но­кая усадь­ба Хоря. (14)Она со­сто­я­ла из не­сколь­ких сос­но­вых сру­бов, со­единённых за­бо­ра­ми; перед глав­ной избой тя­нул­ся навес, подпёртый то­нень­ки­ми стол­би­ка­ми. (15)Мы вошли. (16)Нас встре­тил мо­ло­дой па­рень, лет два­дца­ти, вы­со­кий и кра­си­вый.

(17)– А, Федя! (18)Дома Хорь? – спро­сил его г-н По­лу­ты­кин. (19)– Нет, Хорь в город уехал, – от­ве­чал па­рень, улы­ба­ясь и по­ка­зы­вая ряд белых, как снег, зубов. – (20)Те­леж­ку за­ло­жить при­ка­же­те? (21)– Да, брат, те­леж­ку. (22)Да при­не­си нам квасу.

(23)Мы вошли в избу. (24)Ни одна суз­даль­ская кар­ти­на не за­леп­ля­ла чи­стых бре­вен­ча­тых стен; в углу перед тяжёлым об­ра­зом в се­реб­ря­ном окла­де теп­ли­лась лам­пад­ка; ли­по­вый стол не­дав­но был вы­скоб­лен и вымыт; между брёвнами и по ко­ся­кам окон не ски­та­лось рез­вых пру­са­ков, не скры­ва­лось за­дум­чи­вых та­ра­ка­нов. (25)Мо­ло­дой па­рень скоро по­явил­ся с боль­шой белой круж­кой, на­пол­нен­ной хо­ро­шим ква­сом, с огром­ным ломтём пше­нич­но­го хлеба и с дю­жи­ной солёных огур­цов в де­ре­вян­ной миске. (26)Он по­ста­вил все эти при­па­сы на стол, при­сло­нил­ся к двери и начал с улыб­кой на нас по­гля­ды­вать. (27)Не успе­ли мы до­есть нашей за­кус­ки, как уже те­ле­га за­сту­ча­ла перед нашим крыль­цом. (28)Мы вышли. (29)Маль­чик лет пят­на­дца­ти, куд­ря­вый и крас­нощёкий, сидел ку­че­ром и с тру­дом удер­жи­вал сы­то­го пе­го­го же­реб­ца. (30)«По­са­дить Аст­ро­но­ма!» –тор­же­ствен­но вос­клик­нул г-н По­лу­ты­кин. (31)Федя, не без удо­воль­ствия, под­нял на воз­дух при­нуждённо улы­бав­шу­ю­ся со­ба­ку и по­ло­жил её на дно те­ле­ги. (32)Мы по­ка­ти­ли.

И. Тур­ге­нев. «Хорь и Ка­ли­ныч», 1847 г.

(1)В ка­че­стве охот­ни­ка по­се­щая Жизд­рин­ский уезд, сошёлся я в поле и по­зна­ко­мил­ся с одним ка­луж­ским мел­ким по­ме­щи­ком, По­лу­ты­ки­ным, страст­ным охот­ни­ком и, сле­до­ва­тель­но, от­лич­ным че­ло­ве­ком. (2)Во­ди­лись за ним, прав­да, не­ко­то­рые сла­бо­сти: он, на­при­мер, сва­тал­ся за всех бо­га­тых не­вест в гу­бер­нии и, по­лу­чив отказ от руки и от дому, с со­крушённым серд­цем до­ве­рял своё горе всем дру­зьям и зна­ко­мым, а ро­ди­те­лям не­вест про­дол­жал по­сы­лать в по­да­рок кис­лые пер­си­ки и дру­гие сырые про­из­ве­де­ния сво­е­го сада. (3)Любил по­вто­рять один и тот же анек­дот, ко­то­рый, не­смот­ря на ува­же­ние г-на По­лу­ты­ки­на к его до­сто­ин­ствам, ре­ши­тель­но ни­ко­гда ни­ко­го не сме­шил; за­и­кал­ся; на­зы­вал свою со­ба­ку Аст­ро­но­мом. (4)Вме­сто од­на­ко го­во­рил од­на­че и завёл у себя в доме фран­цуз­скую кухню, тайна ко­то­рой, по по­ня­ти­ям его по­ва­ра, со­сто­я­ла в пол­ном из­ме­не­нии есте­ствен­но­го вкуса каж­до­го ку­ша­нья: мясо у этого ис­кус­ни­ка от­да­ва­ло рыбой, рыба – гри­ба­ми, ма­ка­ро­ны – по­ро­хом. (5)За­од­но ни одна мор­ков­ка не по­па­да­ла в суп, не при­няв форму ромба или тра­пе­ции. (6)Но за ис­клю­че­ни­ем этих не­мно­гих и не­зна­чи­тель­ных не­до­стат­ков г-н По­лу­ты­кин был, как уже было ска­за­но, от­лич­ный че­ло­век.

(7)В пер­вый же день моего зна­ком­ства с г. По­лу­ты­ки­ным он при­гла­сил меня на ночь к себе. (8)– До меня верст пять будет, – при­ба­вил он, – пеш­ком идти да­ле­ко; зайдёмте сна­ча­ла к Хорю.

(9)– А кто такой Хорь?

(10)– А мой мужик… (11)Он от­сю­да близёхонь­ко.

(12)Мы от­пра­ви­лись к нему. (13)По­сре­ди леса, на рас­чи­щен­ной и раз­ра­бо­тан­ной по­ля­не, воз­вы­ша­лась оди­но­кая усадь­ба Хоря. (14)Она со­сто­я­ла из не­сколь­ких сос­но­вых сру­бов, со­единённых за­бо­ра­ми; перед глав­ной избой тя­нул­ся навес, подпёртый то­нень­ки­ми стол­би­ка­ми. (15)Мы вошли. (16)Нас встре­тил мо­ло­дой па­рень, лет два­дца­ти, вы­со­кий и кра­си­вый.

(17)– А, Федя! (18)Дома Хорь? – спро­сил его г-н По­лу­ты­кин. (19)– Нет, Хорь в город уехал, – от­ве­чал па­рень, улы­ба­ясь и по­ка­зы­вая ряд белых, как снег, зубов. – (20)Те­леж­ку за­ло­жить при­ка­же­те? (21)– Да, брат, те­леж­ку. (22)Да при­не­си нам квасу.

(23)Мы вошли в избу. (24)Ни одна суз­даль­ская кар­ти­на не за­леп­ля­ла чи­стых бре­вен­ча­тых стен; в углу перед тяжёлым об­ра­зом в се­реб­ря­ном окла­де теп­ли­лась лам­пад­ка; ли­по­вый стол не­дав­но был вы­скоб­лен и вымыт; между брёвнами и по ко­ся­кам окон не ски­та­лось рез­вых пру­са­ков, не скры­ва­лось за­дум­чи­вых та­ра­ка­нов. (25)Мо­ло­дой па­рень скоро по­явил­ся с боль­шой белой круж­кой, на­пол­нен­ной хо­ро­шим ква­сом, с огром­ным ломтём пше­нич­но­го хлеба и с дю­жи­ной солёных огур­цов в де­ре­вян­ной миске. (26)Он по­ста­вил все эти при­па­сы на стол, при­сло­нил­ся к двери и начал с улыб­кой на нас по­гля­ды­вать. (27)Не успе­ли мы до­есть нашей за­кус­ки, как уже те­ле­га за­сту­ча­ла перед нашим крыль­цом. (28)Мы вышли. (29)Маль­чик лет пят­на­дца­ти, куд­ря­вый и крас­нощёкий, сидел ку­че­ром и с тру­дом удер­жи­вал сы­то­го пе­го­го же­реб­ца. (30)«По­са­дить Аст­ро­но­ма!» –тор­же­ствен­но вос­клик­нул г-н По­лу­ты­кин. (31)Федя, не без удо­воль­ствия, под­нял на воз­дух при­нуждённо улы­бав­шу­ю­ся со­ба­ку и по­ло­жил её на дно те­ле­ги. (32)Мы по­ка­ти­ли.

И. Тур­ге­нев. «Хорь и Ка­ли­ныч», 1847 г.

(1)В ка­че­стве охот­ни­ка по­се­щая Жизд­рин­ский уезд, сошёлся я в поле и по­зна­ко­мил­ся с одним ка­луж­ским мел­ким по­ме­щи­ком, По­лу­ты­ки­ным, страст­ным охот­ни­ком и, сле­до­ва­тель­но, от­лич­ным че­ло­ве­ком. (2)Во­ди­лись за ним, прав­да, не­ко­то­рые сла­бо­сти: он, на­при­мер, сва­тал­ся за всех бо­га­тых не­вест в гу­бер­нии и, по­лу­чив отказ от руки и от дому, с со­крушённым серд­цем до­ве­рял своё горе всем дру­зьям и зна­ко­мым, а ро­ди­те­лям не­вест про­дол­жал по­сы­лать в по­да­рок кис­лые пер­си­ки и дру­гие сырые про­из­ве­де­ния сво­е­го сада. (3)Любил по­вто­рять один и тот же анек­дот, ко­то­рый, не­смот­ря на ува­же­ние г-на По­лу­ты­ки­на к его до­сто­ин­ствам, ре­ши­тель­но ни­ко­гда ни­ко­го не сме­шил; за­и­кал­ся; на­зы­вал свою со­ба­ку Аст­ро­но­мом. (4)Вме­сто од­на­ко го­во­рил од­на­че и завёл у себя в доме фран­цуз­скую кухню, тайна ко­то­рой, по по­ня­ти­ям его по­ва­ра, со­сто­я­ла в пол­ном из­ме­не­нии есте­ствен­но­го вкуса каж­до­го ку­ша­нья: мясо у этого ис­кус­ни­ка от­да­ва­ло рыбой, рыба – гри­ба­ми, ма­ка­ро­ны – по­ро­хом. (5)За­од­но ни одна мор­ков­ка не по­па­да­ла в суп, не при­няв форму ромба или тра­пе­ции. (6)Но за ис­клю­че­ни­ем этих не­мно­гих и не­зна­чи­тель­ных не­до­стат­ков г-н По­лу­ты­кин был, как уже было ска­за­но, от­лич­ный че­ло­век.

(7)В пер­вый же день моего зна­ком­ства с г. По­лу­ты­ки­ным он при­гла­сил меня на ночь к себе. (8)– До меня верст пять будет, – при­ба­вил он, – пеш­ком идти да­ле­ко; зайдёмте сна­ча­ла к Хорю.

(9)– А кто такой Хорь?

(10)– А мой мужик… (11)Он от­сю­да близёхонь­ко.

(12)Мы от­пра­ви­лись к нему. (13)По­сре­ди леса, на рас­чи­щен­ной и раз­ра­бо­тан­ной по­ля­не, воз­вы­ша­лась оди­но­кая усадь­ба Хоря. (14)Она со­сто­я­ла из не­сколь­ких сос­но­вых сру­бов, со­единённых за­бо­ра­ми; перед глав­ной избой тя­нул­ся навес, подпёртый то­нень­ки­ми стол­би­ка­ми. (15)Мы вошли. (16)Нас встре­тил мо­ло­дой па­рень, лет два­дца­ти, вы­со­кий и кра­си­вый.

(17)– А, Федя! (18)Дома Хорь? – спро­сил его г-н По­лу­ты­кин. (19)– Нет, Хорь в город уехал, – от­ве­чал па­рень, улы­ба­ясь и по­ка­зы­вая ряд белых, как снег, зубов. – (20)Те­леж­ку за­ло­жить при­ка­же­те? (21)– Да, брат, те­леж­ку. (22)Да при­не­си нам квасу.

(23)Мы вошли в избу. (24)Ни одна суз­даль­ская кар­ти­на не за­леп­ля­ла чи­стых бре­вен­ча­тых стен; в углу перед тяжёлым об­ра­зом в се­реб­ря­ном окла­де теп­ли­лась лам­пад­ка; ли­по­вый стол не­дав­но был вы­скоб­лен и вымыт; между брёвнами и по ко­ся­кам окон не ски­та­лось рез­вых пру­са­ков, не скры­ва­лось за­дум­чи­вых та­ра­ка­нов. (25)Мо­ло­дой па­рень скоро по­явил­ся с боль­шой белой круж­кой, на­пол­нен­ной хо­ро­шим ква­сом, с огром­ным ломтём пше­нич­но­го хлеба и с дю­жи­ной солёных огур­цов в де­ре­вян­ной миске. (26)Он по­ста­вил все эти при­па­сы на стол, при­сло­нил­ся к двери и начал с улыб­кой на нас по­гля­ды­вать. (27)Не успе­ли мы до­есть нашей за­кус­ки, как уже те­ле­га за­сту­ча­ла перед нашим крыль­цом. (28)Мы вышли. (29)Маль­чик лет пят­на­дца­ти, куд­ря­вый и крас­нощёкий, сидел ку­че­ром и с тру­дом удер­жи­вал сы­то­го пе­го­го же­реб­ца. (30)«По­са­дить Аст­ро­но­ма!» –тор­же­ствен­но вос­клик­нул г-н По­лу­ты­кин. (31)Федя, не без удо­воль­ствия, под­нял на воз­дух при­нуждённо улы­бав­шу­ю­ся со­ба­ку и по­ло­жил её на дно те­ле­ги. (32)Мы по­ка­ти­ли.

И. Тур­ге­нев. «Хорь и Ка­ли­ныч», 1847 г.

(1)В ка­че­стве охот­ни­ка по­се­щая Жизд­рин­ский уезд, сошёлся я в поле и по­зна­ко­мил­ся с одним ка­луж­ским мел­ким по­ме­щи­ком, По­лу­ты­ки­ным, страст­ным охот­ни­ком и, сле­до­ва­тель­но, от­лич­ным че­ло­ве­ком. (2)Во­ди­лись за ним, прав­да, не­ко­то­рые сла­бо­сти: он, на­при­мер, сва­тал­ся за всех бо­га­тых не­вест в гу­бер­нии и, по­лу­чив отказ от руки и от дому, с со­крушённым серд­цем до­ве­рял своё горе всем дру­зьям и зна­ко­мым, а ро­ди­те­лям не­вест про­дол­жал по­сы­лать в по­да­рок кис­лые пер­си­ки и дру­гие сырые про­из­ве­де­ния сво­е­го сада. (3)Любил по­вто­рять один и тот же анек­дот, ко­то­рый, не­смот­ря на ува­же­ние г-на По­лу­ты­ки­на к его до­сто­ин­ствам, ре­ши­тель­но ни­ко­гда ни­ко­го не сме­шил; за­и­кал­ся; на­зы­вал свою со­ба­ку Аст­ро­но­мом. (4)Вме­сто од­на­ко го­во­рил од­на­че и завёл у себя в доме фран­цуз­скую кухню, тайна ко­то­рой, по по­ня­ти­ям его по­ва­ра, со­сто­я­ла в пол­ном из­ме­не­нии есте­ствен­но­го вкуса каж­до­го ку­ша­нья: мясо у этого ис­кус­ни­ка от­да­ва­ло рыбой, рыба – гри­ба­ми, ма­ка­ро­ны – по­ро­хом. (5)За­од­но ни одна мор­ков­ка не по­па­да­ла в суп, не при­няв форму ромба или тра­пе­ции. (6)Но за ис­клю­че­ни­ем этих не­мно­гих и не­зна­чи­тель­ных не­до­стат­ков г-н По­лу­ты­кин был, как уже было ска­за­но, от­лич­ный че­ло­век.

(7)В пер­вый же день моего зна­ком­ства с г. По­лу­ты­ки­ным он при­гла­сил меня на ночь к себе. (8)– До меня верст пять будет, – при­ба­вил он, – пеш­ком идти да­ле­ко; зайдёмте сна­ча­ла к Хорю.

(9)– А кто такой Хорь?

(10)– А мой мужик… (11)Он от­сю­да близёхонь­ко.

(12)Мы от­пра­ви­лись к нему. (13)По­сре­ди леса, на рас­чи­щен­ной и раз­ра­бо­тан­ной по­ля­не, воз­вы­ша­лась оди­но­кая усадь­ба Хоря. (14)Она со­сто­я­ла из не­сколь­ких сос­но­вых сру­бов, со­единённых за­бо­ра­ми; перед глав­ной избой тя­нул­ся навес, подпёртый то­нень­ки­ми стол­би­ка­ми. (15)Мы вошли. (16)Нас встре­тил мо­ло­дой па­рень, лет два­дца­ти, вы­со­кий и кра­си­вый.

(17)– А, Федя! (18)Дома Хорь? – спро­сил его г-н По­лу­ты­кин. (19)– Нет, Хорь в город уехал, – от­ве­чал па­рень, улы­ба­ясь и по­ка­зы­вая ряд белых, как снег, зубов. – (20)Те­леж­ку за­ло­жить при­ка­же­те? (21)– Да, брат, те­леж­ку. (22)Да при­не­си нам квасу.

(23)Мы вошли в избу. (24)Ни одна суз­даль­ская кар­ти­на не за­леп­ля­ла чи­стых бре­вен­ча­тых стен; в углу перед тяжёлым об­ра­зом в се­реб­ря­ном окла­де теп­ли­лась лам­пад­ка; ли­по­вый стол не­дав­но был вы­скоб­лен и вымыт; между брёвнами и по ко­ся­кам окон не ски­та­лось рез­вых пру­са­ков, не скры­ва­лось за­дум­чи­вых та­ра­ка­нов. (25)Мо­ло­дой па­рень скоро по­явил­ся с боль­шой белой круж­кой, на­пол­нен­ной хо­ро­шим ква­сом, с огром­ным ломтём пше­нич­но­го хлеба и с дю­жи­ной солёных огур­цов в де­ре­вян­ной миске. (26)Он по­ста­вил все эти при­па­сы на стол, при­сло­нил­ся к двери и начал с улыб­кой на нас по­гля­ды­вать. (27)Не успе­ли мы до­есть нашей за­кус­ки, как уже те­ле­га за­сту­ча­ла перед нашим крыль­цом. (28)Мы вышли. (29)Маль­чик лет пят­на­дца­ти, куд­ря­вый и крас­нощёкий, сидел ку­че­ром и с тру­дом удер­жи­вал сы­то­го пе­го­го же­реб­ца. (30)«По­са­дить Аст­ро­но­ма!» –тор­же­ствен­но вос­клик­нул г-н По­лу­ты­кин. (31)Федя, не без удо­воль­ствия, под­нял на воз­дух при­нуждённо улы­бав­шу­ю­ся со­ба­ку и по­ло­жил её на дно те­ле­ги. (32)Мы по­ка­ти­ли.

И. Тур­ге­нев. «Хорь и Ка­ли­ныч», 1847 г.

(1)В ка­че­стве охот­ни­ка по­се­щая Жизд­рин­ский уезд, сошёлся я в поле и по­зна­ко­мил­ся с одним ка­луж­ским мел­ким по­ме­щи­ком, По­лу­ты­ки­ным, страст­ным охот­ни­ком и, сле­до­ва­тель­но, от­лич­ным че­ло­ве­ком. (2)Во­ди­лись за ним, прав­да, не­ко­то­рые сла­бо­сти: он, на­при­мер, сва­тал­ся за всех бо­га­тых не­вест в гу­бер­нии и, по­лу­чив отказ от руки и от дому, с со­крушённым серд­цем до­ве­рял своё горе всем дру­зьям и зна­ко­мым, а ро­ди­те­лям не­вест про­дол­жал по­сы­лать в по­да­рок кис­лые пер­си­ки и дру­гие сырые про­из­ве­де­ния сво­е­го сада. (3)Любил по­вто­рять один и тот же анек­дот, ко­то­рый, не­смот­ря на ува­же­ние г-на По­лу­ты­ки­на к его до­сто­ин­ствам, ре­ши­тель­но ни­ко­гда ни­ко­го не сме­шил; за­и­кал­ся; на­зы­вал свою со­ба­ку Аст­ро­но­мом. (4)Вме­сто од­на­ко го­во­рил од­на­че и завёл у себя в доме фран­цуз­скую кухню, тайна ко­то­рой, по по­ня­ти­ям его по­ва­ра, со­сто­я­ла в пол­ном из­ме­не­нии есте­ствен­но­го вкуса каж­до­го ку­ша­нья: мясо у этого ис­кус­ни­ка от­да­ва­ло рыбой, рыба – гри­ба­ми, ма­ка­ро­ны – по­ро­хом. (5)За­од­но ни одна мор­ков­ка не по­па­да­ла в суп, не при­няв форму ромба или тра­пе­ции. (6)Но за ис­клю­че­ни­ем этих не­мно­гих и не­зна­чи­тель­ных не­до­стат­ков г-н По­лу­ты­кин был, как уже было ска­за­но, от­лич­ный че­ло­век.

(7)В пер­вый же день моего зна­ком­ства с г. По­лу­ты­ки­ным он при­гла­сил меня на ночь к себе. (8)– До меня верст пять будет, – при­ба­вил он, – пеш­ком идти да­ле­ко; зайдёмте сна­ча­ла к Хорю.

(9)– А кто такой Хорь?

(10)– А мой мужик… (11)Он от­сю­да близёхонь­ко.

(12)Мы от­пра­ви­лись к нему. (13)По­сре­ди леса, на рас­чи­щен­ной и раз­ра­бо­тан­ной по­ля­не, воз­вы­ша­лась оди­но­кая усадь­ба Хоря. (14)Она со­сто­я­ла из не­сколь­ких сос­но­вых сру­бов, со­единённых за­бо­ра­ми; перед глав­ной избой тя­нул­ся навес, подпёртый то­нень­ки­ми стол­би­ка­ми. (15)Мы вошли. (16)Нас встре­тил мо­ло­дой па­рень, лет два­дца­ти, вы­со­кий и кра­си­вый.

(17)– А, Федя! (18)Дома Хорь? – спро­сил его г-н По­лу­ты­кин. (19)– Нет, Хорь в город уехал, – от­ве­чал па­рень, улы­ба­ясь и по­ка­зы­вая ряд белых, как снег, зубов. – (20)Те­леж­ку за­ло­жить при­ка­же­те? (21)– Да, брат, те­леж­ку. (22)Да при­не­си нам квасу.

(23)Мы вошли в избу. (24)Ни одна суз­даль­ская кар­ти­на не за­леп­ля­ла чи­стых бре­вен­ча­тых стен; в углу перед тяжёлым об­ра­зом в се­реб­ря­ном окла­де теп­ли­лась лам­пад­ка; ли­по­вый стол не­дав­но был вы­скоб­лен и вымыт; между брёвнами и по ко­ся­кам окон не ски­та­лось рез­вых пру­са­ков, не скры­ва­лось за­дум­чи­вых та­ра­ка­нов. (25)Мо­ло­дой па­рень скоро по­явил­ся с боль­шой белой круж­кой, на­пол­нен­ной хо­ро­шим ква­сом, с огром­ным ломтём пше­нич­но­го хлеба и с дю­жи­ной солёных огур­цов в де­ре­вян­ной миске. (26)Он по­ста­вил все эти при­па­сы на стол, при­сло­нил­ся к двери и начал с улыб­кой на нас по­гля­ды­вать. (27)Не успе­ли мы до­есть нашей за­кус­ки, как уже те­ле­га за­сту­ча­ла перед нашим крыль­цом. (28)Мы вышли. (29)Маль­чик лет пят­на­дца­ти, куд­ря­вый и крас­нощёкий, сидел ку­че­ром и с тру­дом удер­жи­вал сы­то­го пе­го­го же­реб­ца. (30)«По­са­дить Аст­ро­но­ма!» –тор­же­ствен­но вос­клик­нул г-н По­лу­ты­кин. (31)Федя, не без удо­воль­ствия, под­нял на воз­дух при­нуждённо улы­бав­шу­ю­ся со­ба­ку и по­ло­жил её на дно те­ле­ги. (32)Мы по­ка­ти­ли.

И. Тур­ге­нев. «Хорь и Ка­ли­ныч», 1847 г.

(1)В ка­че­стве охот­ни­ка по­се­щая Жизд­рин­ский уезд, сошёлся я в поле и по­зна­ко­мил­ся с одним ка­луж­ским мел­ким по­ме­щи­ком, По­лу­ты­ки­ным, страст­ным охот­ни­ком и, сле­до­ва­тель­но, от­лич­ным че­ло­ве­ком. (2)Во­ди­лись за ним, прав­да, не­ко­то­рые сла­бо­сти: он, на­при­мер, сва­тал­ся за всех бо­га­тых не­вест в гу­бер­нии и, по­лу­чив отказ от руки и от дому, с со­крушённым серд­цем до­ве­рял своё горе всем дру­зьям и зна­ко­мым, а ро­ди­те­лям не­вест про­дол­жал по­сы­лать в по­да­рок кис­лые пер­си­ки и дру­гие сырые про­из­ве­де­ния сво­е­го сада. (3)Любил по­вто­рять один и тот же анек­дот, ко­то­рый, не­смот­ря на ува­же­ние г-на По­лу­ты­ки­на к его до­сто­ин­ствам, ре­ши­тель­но ни­ко­гда ни­ко­го не сме­шил; за­и­кал­ся; на­зы­вал свою со­ба­ку Аст­ро­но­мом. (4)Вме­сто од­на­ко го­во­рил од­на­че и завёл у себя в доме фран­цуз­скую кухню, тайна ко­то­рой, по по­ня­ти­ям его по­ва­ра, со­сто­я­ла в пол­ном из­ме­не­нии есте­ствен­но­го вкуса каж­до­го ку­ша­нья: мясо у этого ис­кус­ни­ка от­да­ва­ло рыбой, рыба – гри­ба­ми, ма­ка­ро­ны – по­ро­хом. (5)За­од­но ни одна мор­ков­ка не по­па­да­ла в суп, не при­няв форму ромба или тра­пе­ции. (6)Но за ис­клю­че­ни­ем этих не­мно­гих и не­зна­чи­тель­ных не­до­стат­ков г-н По­лу­ты­кин был, как уже было ска­за­но, от­лич­ный че­ло­век.

(7)В пер­вый же день моего зна­ком­ства с г. По­лу­ты­ки­ным он при­гла­сил меня на ночь к себе. (8)– До меня верст пять будет, – при­ба­вил он, – пеш­ком идти да­ле­ко; зайдёмте сна­ча­ла к Хорю.

(9)– А кто такой Хорь?

(10)– А мой мужик… (11)Он от­сю­да близёхонь­ко.

(12)Мы от­пра­ви­лись к нему. (13)По­сре­ди леса, на рас­чи­щен­ной и раз­ра­бо­тан­ной по­ля­не, воз­вы­ша­лась оди­но­кая усадь­ба Хоря. (14)Она со­сто­я­ла из не­сколь­ких сос­но­вых сру­бов, со­единённых за­бо­ра­ми; перед глав­ной избой тя­нул­ся навес, подпёртый то­нень­ки­ми стол­би­ка­ми. (15)Мы вошли. (16)Нас встре­тил мо­ло­дой па­рень, лет два­дца­ти, вы­со­кий и кра­си­вый.

(17)– А, Федя! (18)Дома Хорь? – спро­сил его г-н По­лу­ты­кин. (19)– Нет, Хорь в город уехал, – от­ве­чал па­рень, улы­ба­ясь и по­ка­зы­вая ряд белых, как снег, зубов. – (20)Те­леж­ку за­ло­жить при­ка­же­те? (21)– Да, брат, те­леж­ку. (22)Да при­не­си нам квасу.

(23)Мы вошли в избу. (24)Ни одна суз­даль­ская кар­ти­на не за­леп­ля­ла чи­стых бре­вен­ча­тых стен; в углу перед тяжёлым об­ра­зом в се­реб­ря­ном окла­де теп­ли­лась лам­пад­ка; ли­по­вый стол не­дав­но был вы­скоб­лен и вымыт; между брёвнами и по ко­ся­кам окон не ски­та­лось рез­вых пру­са­ков, не скры­ва­лось за­дум­чи­вых та­ра­ка­нов. (25)Мо­ло­дой па­рень скоро по­явил­ся с боль­шой белой круж­кой, на­пол­нен­ной хо­ро­шим ква­сом, с огром­ным ломтём пше­нич­но­го хлеба и с дю­жи­ной солёных огур­цов в де­ре­вян­ной миске. (26)Он по­ста­вил все эти при­па­сы на стол, при­сло­нил­ся к двери и начал с улыб­кой на нас по­гля­ды­вать. (27)Не успе­ли мы до­есть нашей за­кус­ки, как уже те­ле­га за­сту­ча­ла перед нашим крыль­цом. (28)Мы вышли. (29)Маль­чик лет пят­на­дца­ти, куд­ря­вый и крас­нощёкий, сидел ку­че­ром и с тру­дом удер­жи­вал сы­то­го пе­го­го же­реб­ца. (30)«По­са­дить Аст­ро­но­ма!» –тор­же­ствен­но вос­клик­нул г-н По­лу­ты­кин. (31)Федя, не без удо­воль­ствия, под­нял на воз­дух при­нуждённо улы­бав­шу­ю­ся со­ба­ку и по­ло­жил её на дно те­ле­ги. (32)Мы по­ка­ти­ли.

И. Тур­ге­нев. «Хорь и Ка­ли­ныч», 1847 г.

(1)В ка­че­стве охот­ни­ка по­се­щая Жизд­рин­ский уезд, сошёлся я в поле и по­зна­ко­мил­ся с одним ка­луж­ским мел­ким по­ме­щи­ком, По­лу­ты­ки­ным, страст­ным охот­ни­ком и, сле­до­ва­тель­но, от­лич­ным че­ло­ве­ком. (2)Во­ди­лись за ним, прав­да, не­ко­то­рые сла­бо­сти: он, на­при­мер, сва­тал­ся за всех бо­га­тых не­вест в гу­бер­нии и, по­лу­чив отказ от руки и от дому, с со­крушённым серд­цем до­ве­рял своё горе всем дру­зьям и зна­ко­мым, а ро­ди­те­лям не­вест про­дол­жал по­сы­лать в по­да­рок кис­лые пер­си­ки и дру­гие сырые про­из­ве­де­ния сво­е­го сада. (3)Любил по­вто­рять один и тот же анек­дот, ко­то­рый, не­смот­ря на ува­же­ние г-на По­лу­ты­ки­на к его до­сто­ин­ствам, ре­ши­тель­но ни­ко­гда ни­ко­го не сме­шил; за­и­кал­ся; на­зы­вал свою со­ба­ку Аст­ро­но­мом. (4)Вме­сто од­на­ко го­во­рил од­на­че и завёл у себя в доме фран­цуз­скую кухню, тайна ко­то­рой, по по­ня­ти­ям его по­ва­ра, со­сто­я­ла в пол­ном из­ме­не­нии есте­ствен­но­го вкуса каж­до­го ку­ша­нья: мясо у этого ис­кус­ни­ка от­да­ва­ло рыбой, рыба – гри­ба­ми, ма­ка­ро­ны – по­ро­хом. (5)За­од­но ни одна мор­ков­ка не по­па­да­ла в суп, не при­няв форму ромба или тра­пе­ции. (6)Но за ис­клю­че­ни­ем этих не­мно­гих и не­зна­чи­тель­ных не­до­стат­ков г-н По­лу­ты­кин был, как уже было ска­за­но, от­лич­ный че­ло­век.

(7)В пер­вый же день моего зна­ком­ства с г. По­лу­ты­ки­ным он при­гла­сил меня на ночь к себе. (8)– До меня верст пять будет, – при­ба­вил он, – пеш­ком идти да­ле­ко; зайдёмте сна­ча­ла к Хорю.

(9)– А кто такой Хорь?

(10)– А мой мужик… (11)Он от­сю­да близёхонь­ко.

(12)Мы от­пра­ви­лись к нему. (13)По­сре­ди леса, на рас­чи­щен­ной и раз­ра­бо­тан­ной по­ля­не, воз­вы­ша­лась оди­но­кая усадь­ба Хоря. (14)Она со­сто­я­ла из не­сколь­ких сос­но­вых сру­бов, со­единённых за­бо­ра­ми; перед глав­ной избой тя­нул­ся навес, подпёртый то­нень­ки­ми стол­би­ка­ми. (15)Мы вошли. (16)Нас встре­тил мо­ло­дой па­рень, лет два­дца­ти, вы­со­кий и кра­си­вый.

(17)– А, Федя! (18)Дома Хорь? – спро­сил его г-н По­лу­ты­кин. (19)– Нет, Хорь в город уехал, – от­ве­чал па­рень, улы­ба­ясь и по­ка­зы­вая ряд белых, как снег, зубов. – (20)Те­леж­ку за­ло­жить при­ка­же­те? (21)– Да, брат, те­леж­ку. (22)Да при­не­си нам квасу.

(23)Мы вошли в избу. (24)Ни одна суз­даль­ская кар­ти­на не за­леп­ля­ла чи­стых бре­вен­ча­тых стен; в углу перед тяжёлым об­ра­зом в се­реб­ря­ном окла­де теп­ли­лась лам­пад­ка; ли­по­вый стол не­дав­но был вы­скоб­лен и вымыт; между брёвнами и по ко­ся­кам окон не ски­та­лось рез­вых пру­са­ков, не скры­ва­лось за­дум­чи­вых та­ра­ка­нов. (25)Мо­ло­дой па­рень скоро по­явил­ся с боль­шой белой круж­кой, на­пол­нен­ной хо­ро­шим ква­сом, с огром­ным ломтём пше­нич­но­го хлеба и с дю­жи­ной солёных огур­цов в де­ре­вян­ной миске. (26)Он по­ста­вил все эти при­па­сы на стол, при­сло­нил­ся к двери и начал с улыб­кой на нас по­гля­ды­вать. (27)Не успе­ли мы до­есть нашей за­кус­ки, как уже те­ле­га за­сту­ча­ла перед нашим крыль­цом. (28)Мы вышли. (29)Маль­чик лет пят­на­дца­ти, куд­ря­вый и крас­нощёкий, сидел ку­че­ром и с тру­дом удер­жи­вал сы­то­го пе­го­го же­реб­ца. (30)«По­са­дить Аст­ро­но­ма!» –тор­же­ствен­но вос­клик­нул г-н По­лу­ты­кин. (31)Федя, не без удо­воль­ствия, под­нял на воз­дух при­нуждённо улы­бав­шу­ю­ся со­ба­ку и по­ло­жил её на дно те­ле­ги. (32)Мы по­ка­ти­ли.

И. Тур­ге­нев. «Хорь и Ка­ли­ныч», 1847 г.

(1)В ка­че­стве охот­ни­ка по­се­щая Жизд­рин­ский уезд, сошёлся я в поле и по­зна­ко­мил­ся с одним ка­луж­ским мел­ким по­ме­щи­ком, По­лу­ты­ки­ным, страст­ным охот­ни­ком и, сле­до­ва­тель­но, от­лич­ным че­ло­ве­ком. (2)Во­ди­лись за ним, прав­да, не­ко­то­рые сла­бо­сти: он, на­при­мер, сва­тал­ся за всех бо­га­тых не­вест в гу­бер­нии и, по­лу­чив отказ от руки и от дому, с со­крушённым серд­цем до­ве­рял своё горе всем дру­зьям и зна­ко­мым, а ро­ди­те­лям не­вест про­дол­жал по­сы­лать в по­да­рок кис­лые пер­си­ки и дру­гие сырые про­из­ве­де­ния сво­е­го сада. (3)Любил по­вто­рять один и тот же анек­дот, ко­то­рый, не­смот­ря на ува­же­ние г-на По­лу­ты­ки­на к его до­сто­ин­ствам, ре­ши­тель­но ни­ко­гда ни­ко­го не сме­шил; за­и­кал­ся; на­зы­вал свою со­ба­ку Аст­ро­но­мом. (4)Вме­сто од­на­ко го­во­рил од­на­че и завёл у себя в доме фран­цуз­скую кухню, тайна ко­то­рой, по по­ня­ти­ям его по­ва­ра, со­сто­я­ла в пол­ном из­ме­не­нии есте­ствен­но­го вкуса каж­до­го ку­ша­нья: мясо у этого ис­кус­ни­ка от­да­ва­ло рыбой, рыба – гри­ба­ми, ма­ка­ро­ны – по­ро­хом. (5)За­од­но ни одна мор­ков­ка не по­па­да­ла в суп, не при­няв форму ромба или тра­пе­ции. (6)Но за ис­клю­че­ни­ем этих не­мно­гих и не­зна­чи­тель­ных не­до­стат­ков г-н По­лу­ты­кин был, как уже было ска­за­но, от­лич­ный че­ло­век.

(7)В пер­вый же день моего зна­ком­ства с г. По­лу­ты­ки­ным он при­гла­сил меня на ночь к себе. (8)– До меня верст пять будет, – при­ба­вил он, – пеш­ком идти да­ле­ко; зайдёмте сна­ча­ла к Хорю.

(9)– А кто такой Хорь?

(10)– А мой мужик… (11)Он от­сю­да близёхонь­ко.

(12)Мы от­пра­ви­лись к нему. (13)По­сре­ди леса, на рас­чи­щен­ной и раз­ра­бо­тан­ной по­ля­не, воз­вы­ша­лась оди­но­кая усадь­ба Хоря. (14)Она со­сто­я­ла из не­сколь­ких сос­но­вых сру­бов, со­единённых за­бо­ра­ми; перед глав­ной избой тя­нул­ся навес, подпёртый то­нень­ки­ми стол­би­ка­ми. (15)Мы вошли. (16)Нас встре­тил мо­ло­дой па­рень, лет два­дца­ти, вы­со­кий и кра­си­вый.

(17)– А, Федя! (18)Дома Хорь? – спро­сил его г-н По­лу­ты­кин. (19)– Нет, Хорь в город уехал, – от­ве­чал па­рень, улы­ба­ясь и по­ка­зы­вая ряд белых, как снег, зубов. – (20)Те­леж­ку за­ло­жить при­ка­же­те? (21)– Да, брат, те­леж­ку. (22)Да при­не­си нам квасу.

(23)Мы вошли в избу. (24)Ни одна суз­даль­ская кар­ти­на не за­леп­ля­ла чи­стых бре­вен­ча­тых стен; в углу перед тяжёлым об­ра­зом в се­реб­ря­ном окла­де теп­ли­лась лам­пад­ка; ли­по­вый стол не­дав­но был вы­скоб­лен и вымыт; между брёвнами и по ко­ся­кам окон не ски­та­лось рез­вых пру­са­ков, не скры­ва­лось за­дум­чи­вых та­ра­ка­нов. (25)Мо­ло­дой па­рень скоро по­явил­ся с боль­шой белой круж­кой, на­пол­нен­ной хо­ро­шим ква­сом, с огром­ным ломтём пше­нич­но­го хлеба и с дю­жи­ной солёных огур­цов в де­ре­вян­ной миске. (26)Он по­ста­вил все эти при­па­сы на стол, при­сло­нил­ся к двери и начал с улыб­кой на нас по­гля­ды­вать. (27)Не успе­ли мы до­есть нашей за­кус­ки, как уже те­ле­га за­сту­ча­ла перед нашим крыль­цом. (28)Мы вышли. (29)Маль­чик лет пят­на­дца­ти, куд­ря­вый и крас­нощёкий, сидел ку­че­ром и с тру­дом удер­жи­вал сы­то­го пе­го­го же­реб­ца. (30)«По­са­дить Аст­ро­но­ма!» –тор­же­ствен­но вос­клик­нул г-н По­лу­ты­кин. (31)Федя, не без удо­воль­ствия, под­нял на воз­дух при­нуждённо улы­бав­шу­ю­ся со­ба­ку и по­ло­жил её на дно те­ле­ги. (32)Мы по­ка­ти­ли.

И. Тур­ге­нев. «Хорь и Ка­ли­ныч», 1847 г.

(1)В ка­че­стве охот­ни­ка по­се­щая Жизд­рин­ский уезд, сошёлся я в поле и по­зна­ко­мил­ся с одним ка­луж­ским мел­ким по­ме­щи­ком, По­лу­ты­ки­ным, страст­ным охот­ни­ком и, сле­до­ва­тель­но, от­лич­ным че­ло­ве­ком. (2)Во­ди­лись за ним, прав­да, не­ко­то­рые сла­бо­сти: он, на­при­мер, сва­тал­ся за всех бо­га­тых не­вест в гу­бер­нии и, по­лу­чив отказ от руки и от дому, с со­крушённым серд­цем до­ве­рял своё горе всем дру­зьям и зна­ко­мым, а ро­ди­те­лям не­вест про­дол­жал по­сы­лать в по­да­рок кис­лые пер­си­ки и дру­гие сырые про­из­ве­де­ния сво­е­го сада. (3)Любил по­вто­рять один и тот же анек­дот, ко­то­рый, не­смот­ря на ува­же­ние г-на По­лу­ты­ки­на к его до­сто­ин­ствам, ре­ши­тель­но ни­ко­гда ни­ко­го не сме­шил; за­и­кал­ся; на­зы­вал свою со­ба­ку Аст­ро­но­мом. (4)Вме­сто од­на­ко го­во­рил од­на­че и завёл у себя в доме фран­цуз­скую кухню, тайна ко­то­рой, по по­ня­ти­ям его по­ва­ра, со­сто­я­ла в пол­ном из­ме­не­нии есте­ствен­но­го вкуса каж­до­го ку­ша­нья: мясо у этого ис­кус­ни­ка от­да­ва­ло рыбой, рыба – гри­ба­ми, ма­ка­ро­ны – по­ро­хом. (5)За­од­но ни одна мор­ков­ка не по­па­да­ла в суп, не при­няв форму ромба или тра­пе­ции. (6)Но за ис­клю­че­ни­ем этих не­мно­гих и не­зна­чи­тель­ных не­до­стат­ков г-н По­лу­ты­кин был, как уже было ска­за­но, от­лич­ный че­ло­век.

(7)В пер­вый же день моего зна­ком­ства с г. По­лу­ты­ки­ным он при­гла­сил меня на ночь к себе. (8)– До меня верст пять будет, – при­ба­вил он, – пеш­ком идти да­ле­ко; зайдёмте сна­ча­ла к Хорю.

(9)– А кто такой Хорь?

(10)– А мой мужик… (11)Он от­сю­да близёхонь­ко.

(12)Мы от­пра­ви­лись к нему. (13)По­сре­ди леса, на рас­чи­щен­ной и раз­ра­бо­тан­ной по­ля­не, воз­вы­ша­лась оди­но­кая усадь­ба Хоря. (14)Она со­сто­я­ла из не­сколь­ких сос­но­вых сру­бов, со­единённых за­бо­ра­ми; перед глав­ной избой тя­нул­ся навес, подпёртый то­нень­ки­ми стол­би­ка­ми. (15)Мы вошли. (16)Нас встре­тил мо­ло­дой па­рень, лет два­дца­ти, вы­со­кий и кра­си­вый.

(17)– А, Федя! (18)Дома Хорь? – спро­сил его г-н По­лу­ты­кин. (19)– Нет, Хорь в город уехал, – от­ве­чал па­рень, улы­ба­ясь и по­ка­зы­вая ряд белых, как снег, зубов. – (20)Те­леж­ку за­ло­жить при­ка­же­те? (21)– Да, брат, те­леж­ку. (22)Да при­не­си нам квасу.

(23)Мы вошли в избу. (24)Ни одна суз­даль­ская кар­ти­на не за­леп­ля­ла чи­стых бре­вен­ча­тых стен; в углу перед тяжёлым об­ра­зом в се­реб­ря­ном окла­де теп­ли­лась лам­пад­ка; ли­по­вый стол не­дав­но был вы­скоб­лен и вымыт; между брёвнами и по ко­ся­кам окон не ски­та­лось рез­вых пру­са­ков, не скры­ва­лось за­дум­чи­вых та­ра­ка­нов. (25)Мо­ло­дой па­рень скоро по­явил­ся с боль­шой белой круж­кой, на­пол­нен­ной хо­ро­шим ква­сом, с огром­ным ломтём пше­нич­но­го хлеба и с дю­жи­ной солёных огур­цов в де­ре­вян­ной миске. (26)Он по­ста­вил все эти при­па­сы на стол, при­сло­нил­ся к двери и начал с улыб­кой на нас по­гля­ды­вать. (27)Не успе­ли мы до­есть нашей за­кус­ки, как уже те­ле­га за­сту­ча­ла перед нашим крыль­цом. (28)Мы вышли. (29)Маль­чик лет пят­на­дца­ти, куд­ря­вый и крас­нощёкий, сидел ку­че­ром и с тру­дом удер­жи­вал сы­то­го пе­го­го же­реб­ца. (30)«По­са­дить Аст­ро­но­ма!» –тор­же­ствен­но вос­клик­нул г-н По­лу­ты­кин. (31)Федя, не без удо­воль­ствия, под­нял на воз­дух при­нуждённо улы­бав­шу­ю­ся со­ба­ку и по­ло­жил её на дно те­ле­ги. (32)Мы по­ка­ти­ли.

И. Тур­ге­нев. «Хорь и Ка­ли­ныч», 1847 г.

(1)В ка­че­стве охот­ни­ка по­се­щая Жизд­рин­ский уезд, сошёлся я в поле и по­зна­ко­мил­ся с одним ка­луж­ским мел­ким по­ме­щи­ком, По­лу­ты­ки­ным, страст­ным охот­ни­ком и, сле­до­ва­тель­но, от­лич­ным че­ло­ве­ком. (2)Во­ди­лись за ним, прав­да, не­ко­то­рые сла­бо­сти: он, на­при­мер, сва­тал­ся за всех бо­га­тых не­вест в гу­бер­нии и, по­лу­чив отказ от руки и от дому, с со­крушённым серд­цем до­ве­рял своё горе всем дру­зьям и зна­ко­мым, а ро­ди­те­лям не­вест про­дол­жал по­сы­лать в по­да­рок кис­лые пер­си­ки и дру­гие сырые про­из­ве­де­ния сво­е­го сада. (3)Любил по­вто­рять один и тот же анек­дот, ко­то­рый, не­смот­ря на ува­же­ние г-на По­лу­ты­ки­на к его до­сто­ин­ствам, ре­ши­тель­но ни­ко­гда ни­ко­го не сме­шил; за­и­кал­ся; на­зы­вал свою со­ба­ку Аст­ро­но­мом. (4)Вме­сто од­на­ко го­во­рил од­на­че и завёл у себя в доме фран­цуз­скую кухню, тайна ко­то­рой, по по­ня­ти­ям его по­ва­ра, со­сто­я­ла в пол­ном из­ме­не­нии есте­ствен­но­го вкуса каж­до­го ку­ша­нья: мясо у этого ис­кус­ни­ка от­да­ва­ло рыбой, рыба – гри­ба­ми, ма­ка­ро­ны – по­ро­хом. (5)За­од­но ни одна мор­ков­ка не по­па­да­ла в суп, не при­няв форму ромба или тра­пе­ции. (6)Но за ис­клю­че­ни­ем этих не­мно­гих и не­зна­чи­тель­ных не­до­стат­ков г-н По­лу­ты­кин был, как уже было ска­за­но, от­лич­ный че­ло­век.

(7)В пер­вый же день моего зна­ком­ства с г. По­лу­ты­ки­ным он при­гла­сил меня на ночь к себе. (8)– До меня верст пять будет, – при­ба­вил он, – пеш­ком идти да­ле­ко; зайдёмте сна­ча­ла к Хорю.

(9)– А кто такой Хорь?

(10)– А мой мужик… (11)Он от­сю­да близёхонь­ко.

(12)Мы от­пра­ви­лись к нему. (13)По­сре­ди леса, на рас­чи­щен­ной и раз­ра­бо­тан­ной по­ля­не, воз­вы­ша­лась оди­но­кая усадь­ба Хоря. (14)Она со­сто­я­ла из не­сколь­ких сос­но­вых сру­бов, со­единённых за­бо­ра­ми; перед глав­ной избой тя­нул­ся навес, подпёртый то­нень­ки­ми стол­би­ка­ми. (15)Мы вошли. (16)Нас встре­тил мо­ло­дой па­рень, лет два­дца­ти, вы­со­кий и кра­си­вый.

(17)– А, Федя! (18)Дома Хорь? – спро­сил его г-н По­лу­ты­кин. (19)– Нет, Хорь в город уехал, – от­ве­чал па­рень, улы­ба­ясь и по­ка­зы­вая ряд белых, как снег, зубов. – (20)Те­леж­ку за­ло­жить при­ка­же­те? (21)– Да, брат, те­леж­ку. (22)Да при­не­си нам квасу.

(23)Мы вошли в избу. (24)Ни одна суз­даль­ская кар­ти­на не за­леп­ля­ла чи­стых бре­вен­ча­тых стен; в углу перед тяжёлым об­ра­зом в се­реб­ря­ном окла­де теп­ли­лась лам­пад­ка; ли­по­вый стол не­дав­но был вы­скоб­лен и вымыт; между брёвнами и по ко­ся­кам окон не ски­та­лось рез­вых пру­са­ков, не скры­ва­лось за­дум­чи­вых та­ра­ка­нов. (25)Мо­ло­дой па­рень скоро по­явил­ся с боль­шой белой круж­кой, на­пол­нен­ной хо­ро­шим ква­сом, с огром­ным ломтём пше­нич­но­го хлеба и с дю­жи­ной солёных огур­цов в де­ре­вян­ной миске. (26)Он по­ста­вил все эти при­па­сы на стол, при­сло­нил­ся к двери и начал с улыб­кой на нас по­гля­ды­вать. (27)Не успе­ли мы до­есть нашей за­кус­ки, как уже те­ле­га за­сту­ча­ла перед нашим крыль­цом. (28)Мы вышли. (29)Маль­чик лет пят­на­дца­ти, куд­ря­вый и крас­нощёкий, сидел ку­че­ром и с тру­дом удер­жи­вал сы­то­го пе­го­го же­реб­ца. (30)«По­са­дить Аст­ро­но­ма!» –тор­же­ствен­но вос­клик­нул г-н По­лу­ты­кин. (31)Федя, не без удо­воль­ствия, под­нял на воз­дух при­нуждённо улы­бав­шу­ю­ся со­ба­ку и по­ло­жил её на дно те­ле­ги. (32)Мы по­ка­ти­ли.

И. Тур­ге­нев. «Хорь и Ка­ли­ныч», 1847 г.

(1)В ка­че­стве охот­ни­ка по­се­щая Жизд­рин­ский уезд, сошёлся я в поле и по­зна­ко­мил­ся с одним ка­луж­ским мел­ким по­ме­щи­ком, По­лу­ты­ки­ным, страст­ным охот­ни­ком и, сле­до­ва­тель­но, от­лич­ным че­ло­ве­ком. (2)Во­ди­лись за ним, прав­да, не­ко­то­рые сла­бо­сти: он, на­при­мер, сва­тал­ся за всех бо­га­тых не­вест в гу­бер­нии и, по­лу­чив отказ от руки и от дому, с со­крушённым серд­цем до­ве­рял своё горе всем дру­зьям и зна­ко­мым, а ро­ди­те­лям не­вест про­дол­жал по­сы­лать в по­да­рок кис­лые пер­си­ки и дру­гие сырые про­из­ве­де­ния сво­е­го сада. (3)Любил по­вто­рять один и тот же анек­дот, ко­то­рый, не­смот­ря на ува­же­ние г-на По­лу­ты­ки­на к его до­сто­ин­ствам, ре­ши­тель­но ни­ко­гда ни­ко­го не сме­шил; за­и­кал­ся; на­зы­вал свою со­ба­ку Аст­ро­но­мом. (4)Вме­сто од­на­ко го­во­рил од­на­че и завёл у себя в доме фран­цуз­скую кухню, тайна ко­то­рой, по по­ня­ти­ям его по­ва­ра, со­сто­я­ла в пол­ном из­ме­не­нии есте­ствен­но­го вкуса каж­до­го ку­ша­нья: мясо у этого ис­кус­ни­ка от­да­ва­ло рыбой, рыба – гри­ба­ми, ма­ка­ро­ны – по­ро­хом. (5)За­од­но ни одна мор­ков­ка не по­па­да­ла в суп, не при­няв форму ромба или тра­пе­ции. (6)Но за ис­клю­че­ни­ем этих не­мно­гих и не­зна­чи­тель­ных не­до­стат­ков г-н По­лу­ты­кин был, как уже было ска­за­но, от­лич­ный че­ло­век.

(7)В пер­вый же день моего зна­ком­ства с г. По­лу­ты­ки­ным он при­гла­сил меня на ночь к себе. (8)– До меня верст пять будет, – при­ба­вил он, – пеш­ком идти да­ле­ко; зайдёмте сна­ча­ла к Хорю.

(9)– А кто такой Хорь?

(10)– А мой мужик… (11)Он от­сю­да близёхонь­ко.

(12)Мы от­пра­ви­лись к нему. (13)По­сре­ди леса, на рас­чи­щен­ной и раз­ра­бо­тан­ной по­ля­не, воз­вы­ша­лась оди­но­кая усадь­ба Хоря. (14)Она со­сто­я­ла из не­сколь­ких сос­но­вых сру­бов, со­единённых за­бо­ра­ми; перед глав­ной избой тя­нул­ся навес, подпёртый то­нень­ки­ми стол­би­ка­ми. (15)Мы вошли. (16)Нас встре­тил мо­ло­дой па­рень, лет два­дца­ти, вы­со­кий и кра­си­вый.

(17)– А, Федя! (18)Дома Хорь? – спро­сил его г-н По­лу­ты­кин. (19)– Нет, Хорь в город уехал, – от­ве­чал па­рень, улы­ба­ясь и по­ка­зы­вая ряд белых, как снег, зубов. – (20)Те­леж­ку за­ло­жить при­ка­же­те? (21)– Да, брат, те­леж­ку. (22)Да при­не­си нам квасу.

(23)Мы вошли в избу. (24)Ни одна суз­даль­ская кар­ти­на не за­леп­ля­ла чи­стых бре­вен­ча­тых стен; в углу перед тяжёлым об­ра­зом в се­реб­ря­ном окла­де теп­ли­лась лам­пад­ка; ли­по­вый стол не­дав­но был вы­скоб­лен и вымыт; между брёвнами и по ко­ся­кам окон не ски­та­лось рез­вых пру­са­ков, не скры­ва­лось за­дум­чи­вых та­ра­ка­нов. (25)Мо­ло­дой па­рень скоро по­явил­ся с боль­шой белой круж­кой, на­пол­нен­ной хо­ро­шим ква­сом, с огром­ным ломтём пше­нич­но­го хлеба и с дю­жи­ной солёных огур­цов в де­ре­вян­ной миске. (26)Он по­ста­вил все эти при­па­сы на стол, при­сло­нил­ся к двери и начал с улыб­кой на нас по­гля­ды­вать. (27)Не успе­ли мы до­есть нашей за­кус­ки, как уже те­ле­га за­сту­ча­ла перед нашим крыль­цом. (28)Мы вышли. (29)Маль­чик лет пят­на­дца­ти, куд­ря­вый и крас­нощёкий, сидел ку­че­ром и с тру­дом удер­жи­вал сы­то­го пе­го­го же­реб­ца. (30)«По­са­дить Аст­ро­но­ма!» –тор­же­ствен­но вос­клик­нул г-н По­лу­ты­кин. (31)Федя, не без удо­воль­ствия, под­нял на воз­дух при­нуждённо улы­бав­шу­ю­ся со­ба­ку и по­ло­жил её на дно те­ле­ги. (32)Мы по­ка­ти­ли.

И. Тур­ге­нев. «Хорь и Ка­ли­ныч», 1847 г.

(1)В ка­че­стве охот­ни­ка по­се­щая Жизд­рин­ский уезд, сошёлся я в поле и по­зна­ко­мил­ся с одним ка­луж­ским мел­ким по­ме­щи­ком, По­лу­ты­ки­ным, страст­ным охот­ни­ком и, сле­до­ва­тель­но, от­лич­ным че­ло­ве­ком. (2)Во­ди­лись за ним, прав­да, не­ко­то­рые сла­бо­сти: он, на­при­мер, сва­тал­ся за всех бо­га­тых не­вест в гу­бер­нии и, по­лу­чив отказ от руки и от дому, с со­крушённым серд­цем до­ве­рял своё горе всем дру­зьям и зна­ко­мым, а ро­ди­те­лям не­вест про­дол­жал по­сы­лать в по­да­рок кис­лые пер­си­ки и дру­гие сырые про­из­ве­де­ния сво­е­го сада. (3)Любил по­вто­рять один и тот же анек­дот, ко­то­рый, не­смот­ря на ува­же­ние г-на По­лу­ты­ки­на к его до­сто­ин­ствам, ре­ши­тель­но ни­ко­гда ни­ко­го не сме­шил; за­и­кал­ся; на­зы­вал свою со­ба­ку Аст­ро­но­мом. (4)Вме­сто од­на­ко го­во­рил од­на­че и завёл у себя в доме фран­цуз­скую кухню, тайна ко­то­рой, по по­ня­ти­ям его по­ва­ра, со­сто­я­ла в пол­ном из­ме­не­нии есте­ствен­но­го вкуса каж­до­го ку­ша­нья: мясо у этого ис­кус­ни­ка от­да­ва­ло рыбой, рыба – гри­ба­ми, ма­ка­ро­ны – по­ро­хом. (5)За­од­но ни одна мор­ков­ка не по­па­да­ла в суп, не при­няв форму ромба или тра­пе­ции. (6)Но за ис­клю­че­ни­ем этих не­мно­гих и не­зна­чи­тель­ных не­до­стат­ков г-н По­лу­ты­кин был, как уже было ска­за­но, от­лич­ный че­ло­век.

(7)В пер­вый же день моего зна­ком­ства с г. По­лу­ты­ки­ным он при­гла­сил меня на ночь к себе. (8)– До меня верст пять будет, – при­ба­вил он, – пеш­ком идти да­ле­ко; зайдёмте сна­ча­ла к Хорю.

(9)– А кто такой Хорь?

(10)– А мой мужик… (11)Он от­сю­да близёхонь­ко.

(12)Мы от­пра­ви­лись к нему. (13)По­сре­ди леса, на рас­чи­щен­ной и раз­ра­бо­тан­ной по­ля­не, воз­вы­ша­лась оди­но­кая усадь­ба Хоря. (14)Она со­сто­я­ла из не­сколь­ких сос­но­вых сру­бов, со­единённых за­бо­ра­ми; перед глав­ной избой тя­нул­ся навес, подпёртый то­нень­ки­ми стол­би­ка­ми. (15)Мы вошли. (16)Нас встре­тил мо­ло­дой па­рень, лет два­дца­ти, вы­со­кий и кра­си­вый.

(17)– А, Федя! (18)Дома Хорь? – спро­сил его г-н По­лу­ты­кин. (19)– Нет, Хорь в город уехал, – от­ве­чал па­рень, улы­ба­ясь и по­ка­зы­вая ряд белых, как снег, зубов. – (20)Те­леж­ку за­ло­жить при­ка­же­те? (21)– Да, брат, те­леж­ку. (22)Да при­не­си нам квасу.

(23)Мы вошли в избу. (24)Ни одна суз­даль­ская кар­ти­на не за­леп­ля­ла чи­стых бре­вен­ча­тых стен; в углу перед тяжёлым об­ра­зом в се­реб­ря­ном окла­де теп­ли­лась лам­пад­ка; ли­по­вый стол не­дав­но был вы­скоб­лен и вымыт; между брёвнами и по ко­ся­кам окон не ски­та­лось рез­вых пру­са­ков, не скры­ва­лось за­дум­чи­вых та­ра­ка­нов. (25)Мо­ло­дой па­рень скоро по­явил­ся с боль­шой белой круж­кой, на­пол­нен­ной хо­ро­шим ква­сом, с огром­ным ломтём пше­нич­но­го хлеба и с дю­жи­ной солёных огур­цов в де­ре­вян­ной миске. (26)Он по­ста­вил все эти при­па­сы на стол, при­сло­нил­ся к двери и начал с улыб­кой на нас по­гля­ды­вать. (27)Не успе­ли мы до­есть нашей за­кус­ки, как уже те­ле­га за­сту­ча­ла перед нашим крыль­цом. (28)Мы вышли. (29)Маль­чик лет пят­на­дца­ти, куд­ря­вый и крас­нощёкий, сидел ку­че­ром и с тру­дом удер­жи­вал сы­то­го пе­го­го же­реб­ца. (30)«По­са­дить Аст­ро­но­ма!» –тор­же­ствен­но вос­клик­нул г-н По­лу­ты­кин. (31)Федя, не без удо­воль­ствия, под­нял на воз­дух при­нуждённо улы­бав­шу­ю­ся со­ба­ку и по­ло­жил её на дно те­ле­ги. (32)Мы по­ка­ти­ли.

И. Тур­ге­нев. «Хорь и Ка­ли­ныч», 1847 г.

(1)В ка­че­стве охот­ни­ка по­се­щая Жизд­рин­ский уезд, сошёлся я в поле и по­зна­ко­мил­ся с одним ка­луж­ским мел­ким по­ме­щи­ком, По­лу­ты­ки­ным, страст­ным охот­ни­ком и, сле­до­ва­тель­но, от­лич­ным че­ло­ве­ком. (2)Во­ди­лись за ним, прав­да, не­ко­то­рые сла­бо­сти: он, на­при­мер, сва­тал­ся за всех бо­га­тых не­вест в гу­бер­нии и, по­лу­чив отказ от руки и от дому, с со­крушённым серд­цем до­ве­рял своё горе всем дру­зьям и зна­ко­мым, а ро­ди­те­лям не­вест про­дол­жал по­сы­лать в по­да­рок кис­лые пер­си­ки и дру­гие сырые про­из­ве­де­ния сво­е­го сада. (3)Любил по­вто­рять один и тот же анек­дот, ко­то­рый, не­смот­ря на ува­же­ние г-на По­лу­ты­ки­на к его до­сто­ин­ствам, ре­ши­тель­но ни­ко­гда ни­ко­го не сме­шил; за­и­кал­ся; на­зы­вал свою со­ба­ку Аст­ро­но­мом. (4)Вме­сто од­на­ко го­во­рил од­на­че и завёл у себя в доме фран­цуз­скую кухню, тайна ко­то­рой, по по­ня­ти­ям его по­ва­ра, со­сто­я­ла в пол­ном из­ме­не­нии есте­ствен­но­го вкуса каж­до­го ку­ша­нья: мясо у этого ис­кус­ни­ка от­да­ва­ло рыбой, рыба – гри­ба­ми, ма­ка­ро­ны – по­ро­хом. (5)За­од­но ни одна мор­ков­ка не по­па­да­ла в суп, не при­няв форму ромба или тра­пе­ции. (6)Но за ис­клю­че­ни­ем этих не­мно­гих и не­зна­чи­тель­ных не­до­стат­ков г-н По­лу­ты­кин был, как уже было ска­за­но, от­лич­ный че­ло­век.

(7)В пер­вый же день моего зна­ком­ства с г. По­лу­ты­ки­ным он при­гла­сил меня на ночь к себе. (8)– До меня верст пять будет, – при­ба­вил он, – пеш­ком идти да­ле­ко; зайдёмте сна­ча­ла к Хорю.

(9)– А кто такой Хорь?

(10)– А мой мужик… (11)Он от­сю­да близёхонь­ко.

(12)Мы от­пра­ви­лись к нему. (13)По­сре­ди леса, на рас­чи­щен­ной и раз­ра­бо­тан­ной по­ля­не, воз­вы­ша­лась оди­но­кая усадь­ба Хоря. (14)Она со­сто­я­ла из не­сколь­ких сос­но­вых сру­бов, со­единённых за­бо­ра­ми; перед глав­ной избой тя­нул­ся навес, подпёртый то­нень­ки­ми стол­би­ка­ми. (15)Мы вошли. (16)Нас встре­тил мо­ло­дой па­рень, лет два­дца­ти, вы­со­кий и кра­си­вый.

(17)– А, Федя! (18)Дома Хорь? – спро­сил его г-н По­лу­ты­кин. (19)– Нет, Хорь в город уехал, – от­ве­чал па­рень, улы­ба­ясь и по­ка­зы­вая ряд белых, как снег, зубов. – (20)Те­леж­ку за­ло­жить при­ка­же­те? (21)– Да, брат, те­леж­ку. (22)Да при­не­си нам квасу.

(23)Мы вошли в избу. (24)Ни одна суз­даль­ская кар­ти­на не за­леп­ля­ла чи­стых бре­вен­ча­тых стен; в углу перед тяжёлым об­ра­зом в се­реб­ря­ном окла­де теп­ли­лась лам­пад­ка; ли­по­вый стол не­дав­но был вы­скоб­лен и вымыт; между брёвнами и по ко­ся­кам окон не ски­та­лось рез­вых пру­са­ков, не скры­ва­лось за­дум­чи­вых та­ра­ка­нов. (25)Мо­ло­дой па­рень скоро по­явил­ся с боль­шой белой круж­кой, на­пол­нен­ной хо­ро­шим ква­сом, с огром­ным ломтём пше­нич­но­го хлеба и с дю­жи­ной солёных огур­цов в де­ре­вян­ной миске. (26)Он по­ста­вил все эти при­па­сы на стол, при­сло­нил­ся к двери и начал с улыб­кой на нас по­гля­ды­вать. (27)Не успе­ли мы до­есть нашей за­кус­ки, как уже те­ле­га за­сту­ча­ла перед нашим крыль­цом. (28)Мы вышли. (29)Маль­чик лет пят­на­дца­ти, куд­ря­вый и крас­нощёкий, сидел ку­че­ром и с тру­дом удер­жи­вал сы­то­го пе­го­го же­реб­ца. (30)«По­са­дить Аст­ро­но­ма!» –тор­же­ствен­но вос­клик­нул г-н По­лу­ты­кин. (31)Федя, не без удо­воль­ствия, под­нял на воз­дух при­нуждённо улы­бав­шу­ю­ся со­ба­ку и по­ло­жил её на дно те­ле­ги. (32)Мы по­ка­ти­ли.

И. Тур­ге­нев. «Хорь и Ка­ли­ныч», 1847 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

1)Я воз­вра­щал­ся домой по­ля­ми. (2)Была самая се­ре­ди­на лета. (3)Луга убра­ли и толь­ко что со­би­ра­лись ко­сить рожь. (4)Я на­брал боль­шой букет раз­ных цве­тов и шёл домой, когда за­ме­тил в ка­на­ве чуд­ный ма­ли­но­вый, в пол­ном цвету, репей того сорта, ко­то­рый у нас на­зы­ва­ет­ся «та­та­ри­ном» и ко­то­рый ста­ра­тель­но ока­ши­ва­ют, а когда он не­ча­ян­но ско­шен, вы­ки­ды­ва­ют из сена по­кос­ни­ки, чтобы не ко­лоть на него рук. (5)Мне взду­ма­лось со­рвать этот репей и по­ло­жить его в се­ре­ди­ну бу­ке­та. (6)Я слез в ка­на­ву и, со­гнав впив­ше­го­ся в се­ре­ди­ну цвет­ка и слад­ко и вяло за­снув­ше­го там мох­на­то­го шмеля, при­нял­ся сры­вать цве­ток. (7)Но это было очень труд­но: мало того что сте­бель ко­лол­ся со всех сто­рон, даже через пла­ток, ко­то­рым я за­вер­нул руку, – он был так страш­но кре­пок, что я бился с ним минут пять, по од­но­му раз­ры­вая во­лок­на. (8)Когда я, на­ко­нец, ото­рвал цве­ток, сте­бель уже был весь в лох­мо­тьях, да и цве­ток уже не ка­зал­ся так свеж и кра­сив. (9)Кроме того, он по своей гру­бо­сти и аля­по­ва­то­сти не под­хо­дил к неж­ным цве­там бу­ке­та. (10)Я по­жа­лел, что на­прас­но по­гу­бил цве­ток, ко­то­рый так хорош был в своём месте, и бро­сил его. (11)«Какая, од­на­ко, энер­гия и сила

жизни, – по­ду­мал я, вспо­ми­ная те уси­лия, с ко­то­ры­ми я от­ры­вал цве­ток. – (12)Как он уси­лен­но за­щи­щал и до­ро­го про­дал свою жизнь».

(13)До­ро­га к дому шла па­ро­вым, толь­ко что вспа­хан­ным чер­нозёмным полем. (14)Па­хо­та была хо­ро­шая, и нигде по полю не вид­не­лось ни од­но­го рас­те­ния, ни одной трав­ки, – всё было черно. (15)«Экое раз­ру­ши­тель­ное, же­сто­кое су­ще­ство че­ло­век, сколь­ко уни­что­жил раз­но­об­раз­ных живых су­ществ, рас­те­ний для под­дер­жа­ния своей жизни», – думал я, не­воль­но отыс­ки­вая чего-ни­будь жи­во­го среди этого мёрт­во­го чёрного поля. (16)Впе­ре­ди меня, впра­во от до­ро­ги, вид­нел­ся какой-то ку­стик. (17)Когда я подошёл ближе, я узнал в ку­сти­ке та­ко­го же «та­та­ри­на», ко­то­ро­го цве­ток я на­прас­но со­рвал и бро­сил.

(18)Куст «та­та­ри­на» со­сто­ял из трёх от­рост­ков. (19)Один был ото­рван, и, как от­руб­лен­ная рука, тор­чал оста­ток ветки. (20)На дру­гих двух было на каж­дом по цвет­ку. (21)Цвет­ки эти были когда-то крас­ные, те­перь же были чёрные. (22)Один сте­бель был сло­ман, и по­ло­ви­на его, с гряз­ным цвет­ком на конце, ви­се­ла книзу; дру­гой, хотя и вы­ма­зан­ный чер­нозёмной гря­зью, всё ещё тор­чал квер­ху. (23)Видно было, что весь ку­стик был пе­ре­ехан ко­ле­сом и уже после под­нял­ся и по­то­му стоял боком, но всё-таки стоял. (24)Точно вы­рва­ли у него кусок тела, вы­вер­ну­ли внут­рен­но­сти, ото­рва­ли руку, вы­ко­ло­ли глаз. (25)Но он всё стоит и не сдаётся че­ло­ве­ку, уни­что­жив­ше­му всех его бра­тий кру­гом его.

(26)«Экая энер­гия!» – по­ду­мал я. – (27)Всё по­бе­дил че­ло­век,

мил­ли­о­ны трав уни­что­жил, а этот всё не сдаётся».

(28)И мне вспом­ни­лась одна дав­ниш­няя кав­каз­ская ис­то­рия, часть ко­то­рой я видел, часть слы­шал от оче­вид­цев, а часть во­об­ра­зил себе. (29)Ис­то­рия эта, так, как она сло­жи­лась в моём вос­по­ми­на­нии и во­об­ра­же­нии, вот какая.

Л. Тол­стой. «Хаджи-Мурат», 1904 г.

(1)В на­ча­ле июля, в чрез­вы­чай­но жар­кое время, под вечер, один мо­ло­дой че­ло­век вышел из своей ка­мор­ки, ко­то­рую на­ни­мал от своих жиль­цов в С-м пе­ре­ул­ке, на улицу и мед­лен­но, как бы в не­ре­ши­мо­сти, от­пра­вил­ся к К-ну мосту.

(2)Он бла­го­по­луч­но из­бег­нул встре­чи со своею хо­зяй­кой на лест­ни­це. (3)Ка­мор­ка его при­хо­ди­лась под самою кров­лей вы­со­ко­го пя­ти­этаж­но­го дома и по­хо­ди­ла более на шкаф, чем на квар­ти­ру. (4)Квар­тир­ная же хо­зяй­ка его, у ко­то­рой он на­ни­мал эту ка­мор­ку с обе­дом и при­слу­гой, по­ме­ща­лась одною лест­ни­цею ниже, в от­дель­ной квар­ти­ре, и каж­дый раз, при вы­хо­де на улицу, ему не­пре­мен­но надо было про­хо­дить мимо хо­зяй­ки­ной кухни, почти все­гда на­стежь отворённой на лест­ни­цу. (5)И каж­дый раз мо­ло­дой че­ло­век, про­хо­дя мимо, чув­ство­вал какое-то бо­лез­нен­ное и трус­ли­вое ощу­ще­ние, ко­то­ро­го сты­дил­ся и от ко­то­ро­го мор­щил­ся. (6)Он был дол­жен кру­гом хо­зяй­ке и бо­ял­ся с нею встре­тить­ся.

(7)Не то чтоб он был так трус­лив и забит, со­всем даже на­про­тив; но с не­ко­то­ро­го вре­ме­ни он был в раз­дра­жи­тель­ном и на­пряжённом со­сто­я­нии, по­хо­жем на ипо­хон­дрию. (8)Он до того углу­бил­ся в себя и уеди­нил­ся от всех, что бо­ял­ся даже вся­кой встре­чи, не толь­ко встре­чи с хо­зяй­кой. (9)Он был за­дав­лен бед­но­стью; но даже стеснённое по­ло­же­ние пе­ре­ста­ло в по­след­нее время тя­го­тить его. (10)На­сущ­ны­ми де­ла­ми сво­и­ми он со­всем пе­ре­стал и не хотел за­ни­мать­ся. (11)Ни­ка­кой хо­зяй­ки, в сущ­но­сти, он не бо­ял­ся, что бы та ни за­мыш­ля­ла про­тив

него. (12)Но оста­нав­ли­вать­ся на лест­ни­це, слу­шать вся­кий вздор про всю эту обы­ден­ную дре­бе­день, до ко­то­рой ему нет ни­ка­ко­го дела, все эти при­ста­ва­ния о пла­те­же, угро­зы, жа­ло­бы, и при этом са­мо­му из­во­ра­чи­вать­ся, из­ви­нять­ся, лгать, – нет уж, лучше про­скольз­нуть как-ни­будь кош­кой по лест­ни­це и улиз­нуть, чтобы никто не видал.

(13)На улице жара сто­я­ла страш­ная, к тому же ду­хо­та, тол­кот­ня, всюду извёстка, леса, кир­пич, пыль и та осо­бен­ная лет­няя вонь, столь из­вест­ная каж­до­му пе­тер­бурж­цу, не име­ю­ще­му воз­мож­но­сти на­нять дачу, – всё это разом не­при­ят­но по­тряс­ло и без того уже рас­стро­ен­ные нервы юноши. (14)Не­стер­пи­мая же вонь из рас­пи­воч­ных, ко­то­рых в этой части го­ро­да осо­бен­ное мно­же­ство, и пья­ные, по­ми­нут­но по­па­дав­ши­е­ся, не­смот­ря на буд­нее время, до­вер­ши­ли от­вра­ти­тель­ный и груст­ный ко­ло­рит кар­ти­ны. (15)Чув­ство глу­бо­чай­ше­го омер­зе­ния мельк­ну­ло на

миг в тон­ких чер­тах мо­ло­до­го че­ло­ве­ка. (16)Кста­ти, он был за­ме­ча­тель­но хорош собою, с пре­крас­ны­ми тем­ны­ми гла­за­ми, тёмно-рус, ро­стом выше сред­не­го, тонок и стро­ен. (17)Но скоро он впал как бы в глу­бо­кую за­дум­чи­вость, даже, вер­нее ска­зать, как бы в какое-то за­бытьё, и пошёл, уже не за­ме­чая окру­жа­ю­ще­го, да и не желая его за­ме­чать. (18)Из­ред­ка толь­ко бор­мо­тал он что-то про себя, от своей при­выч­ки к мо­но­ло­гам, в ко­то­рой он сей­час сам себе при­знал­ся. (19)В эту же ми­ну­ту он и сам со­зна­вал, что мысли его порою ме­ша­ют­ся и что он очень слаб: вто­рой день как уж он почти со­всем ни­че­го не ел.

(20)Он был до того худо одет, что иной, даже и при­выч­ный че­ло­век, по­со­ве­стил­ся бы днём вы­хо­дить в таких лох­мо­тьях на улицу. (21)Впро­чем, квар­тал был таков, что ко­стю­мом здесь было труд­но кого-ни­будь уди­вить. (22)Бли­зость Сен­ной, оби­лие из­вест­ных за­ве­де­ний и, по пре­иму­ще­ству, це­хо­вое и ре­мес­лен­ное на­се­ле­ние, ску­чен­ное в этих се­ре­дин­ных пе­тер­бург­ских ули­цах и пе­ре­ул­ках, пест­ри­ли ино­гда общую па­но­ра­му та­ки­ми субъ­ек­та­ми, что стран­но было бы и удив­лять­ся при встре­че с иной фи­гу­рой. (23)А между тем, когда один пья­ный,

ко­то­ро­го не­из­вест­но по­че­му и куда про­во­зи­ли в это время по улице в огром­ной те­ле­ге, за­пряжённой огром­ною ло­мо­вою ло­ша­дью, крик­нул ему вдруг, про­ез­жая: (24)«Эй, ты, не­мец­кий шляп­ник!» – и за­орал во всё горло, ука­зы­вая на него рукой, – мо­ло­дой че­ло­век вдруг оста­но­вил­ся и су­до­рож­но схва­тил­ся за шляпу. (25)Шляпа эта была вы­со­кая, круг­лая, цим­мер­ма­нов­ская, но вся уже из­но­шен­ная, со­всем рыжая, вся в дырах и пят­нах, без полей и самым без­об­раз­ней­шим углом за­ло­мив­ша­я­ся на сто­ро­ну. (26)Но не стыд, а со­всем дру­гое чув­ство, по­хо­жее на испуг, охва­ти­ло его.

(27)– Я так и знал! – бор­мо­тал он в сму­ще­нии, – я так и думал! (28)Это уж всего сквер­нее! (29)Вот эда­кая какая-ни­будь глу­пость, какая-ни­будь пош­лей­шая ме­лочь, весь за­мы­сел может ис­пор­тить! (30)Да, слиш­ком при­мет­ная шляпа… (31)Смеш­ная, по­то­му и при­мет­ная… (32)К моим лох­мо­тьям не­пре­мен­но нужна фу­раж­ка, хотя бы ста­рый блин какой-ни­будь, а не этот урод. (33)Никто таких не носит, за вер­сту за­ме­тят, за­пом­нят… глав­ное – потом за­пом­нят, ан и улика. (34)Тут нужно быть как можно не­при­мет­нее… (35)Ме­ло­чи, ме­ло­чи глав­ное!.. (36)Вот

эти-то ме­ло­чи и губят все­гда и всё…

Ф. До­сто­ев­ский. «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние», 1866 г

(1)В на­ча­ле июля, в чрез­вы­чай­но жар­кое время, под вечер, один мо­ло­дой че­ло­век вышел из своей ка­мор­ки, ко­то­рую на­ни­мал от своих жиль­цов в С-м пе­ре­ул­ке, на улицу и мед­лен­но, как бы в не­ре­ши­мо­сти, от­пра­вил­ся к К-ну мосту.

(2)Он бла­го­по­луч­но из­бег­нул встре­чи со своею хо­зяй­кой на лест­ни­це. (3)Ка­мор­ка его при­хо­ди­лась под самою кров­лей вы­со­ко­го пя­ти­этаж­но­го дома и по­хо­ди­ла более на шкаф, чем на квар­ти­ру. (4)Квар­тир­ная же хо­зяй­ка его, у ко­то­рой он на­ни­мал эту ка­мор­ку с обе­дом и при­слу­гой, по­ме­ща­лась одною лест­ни­цею ниже, в от­дель­ной квар­ти­ре, и каж­дый раз, при вы­хо­де на улицу, ему не­пре­мен­но надо было про­хо­дить мимо хо­зяй­ки­ной кухни, почти все­гда на­стежь отворённой на лест­ни­цу. (5)И каж­дый раз мо­ло­дой че­ло­век, про­хо­дя мимо, чув­ство­вал какое-то бо­лез­нен­ное и трус­ли­вое ощу­ще­ние, ко­то­ро­го сты­дил­ся и от ко­то­ро­го мор­щил­ся. (6)Он был дол­жен кру­гом хо­зяй­ке и бо­ял­ся с нею встре­тить­ся.

(7)Не то чтоб он был так трус­лив и забит, со­всем даже на­про­тив; но с не­ко­то­ро­го вре­ме­ни он был в раз­дра­жи­тель­ном и на­пряжённом со­сто­я­нии, по­хо­жем на ипо­хон­дрию. (8)Он до того углу­бил­ся в себя и уеди­нил­ся от всех, что бо­ял­ся даже вся­кой встре­чи, не толь­ко встре­чи с хо­зяй­кой. (9)Он был за­дав­лен бед­но­стью; но даже стеснённое по­ло­же­ние пе­ре­ста­ло в по­след­нее время тя­го­тить его. (10)На­сущ­ны­ми де­ла­ми сво­и­ми он со­всем пе­ре­стал и не хотел за­ни­мать­ся. (11)Ни­ка­кой хо­зяй­ки, в сущ­но­сти, он не бо­ял­ся, что бы та ни за­мыш­ля­ла про­тив

него. (12)Но оста­нав­ли­вать­ся на лест­ни­це, слу­шать вся­кий вздор про всю эту обы­ден­ную дре­бе­день, до ко­то­рой ему нет ни­ка­ко­го дела, все эти при­ста­ва­ния о пла­те­же, угро­зы, жа­ло­бы, и при этом са­мо­му из­во­ра­чи­вать­ся, из­ви­нять­ся, лгать, – нет уж, лучше про­скольз­нуть как-ни­будь кош­кой по лест­ни­це и улиз­нуть, чтобы никто не видал.

(13)На улице жара сто­я­ла страш­ная, к тому же ду­хо­та, тол­кот­ня, всюду извёстка, леса, кир­пич, пыль и та осо­бен­ная лет­няя вонь, столь из­вест­ная каж­до­му пе­тер­бурж­цу, не име­ю­ще­му воз­мож­но­сти на­нять дачу, – всё это разом не­при­ят­но по­тряс­ло и без того уже рас­стро­ен­ные нервы юноши. (14)Не­стер­пи­мая же вонь из рас­пи­воч­ных, ко­то­рых в этой части го­ро­да осо­бен­ное мно­же­ство, и пья­ные, по­ми­нут­но по­па­дав­ши­е­ся, не­смот­ря на буд­нее время, до­вер­ши­ли от­вра­ти­тель­ный и груст­ный ко­ло­рит кар­ти­ны. (15)Чув­ство глу­бо­чай­ше­го омер­зе­ния мельк­ну­ло на

миг в тон­ких чер­тах мо­ло­до­го че­ло­ве­ка. (16)Кста­ти, он был за­ме­ча­тель­но хорош собою, с пре­крас­ны­ми тем­ны­ми гла­за­ми, тёмно-рус, ро­стом выше сред­не­го, тонок и стро­ен. (17)Но скоро он впал как бы в глу­бо­кую за­дум­чи­вость, даже, вер­нее ска­зать, как бы в какое-то за­бытьё, и пошёл, уже не за­ме­чая окру­жа­ю­ще­го, да и не желая его за­ме­чать. (18)Из­ред­ка толь­ко бор­мо­тал он что-то про себя, от своей при­выч­ки к мо­но­ло­гам, в ко­то­рой он сей­час сам себе при­знал­ся. (19)В эту же ми­ну­ту он и сам со­зна­вал, что мысли его порою ме­ша­ют­ся и что он очень слаб: вто­рой день как уж он почти со­всем ни­че­го не ел.

(20)Он был до того худо одет, что иной, даже и при­выч­ный че­ло­век, по­со­ве­стил­ся бы днём вы­хо­дить в таких лох­мо­тьях на улицу. (21)Впро­чем, квар­тал был таков, что ко­стю­мом здесь было труд­но кого-ни­будь уди­вить. (22)Бли­зость Сен­ной, оби­лие из­вест­ных за­ве­де­ний и, по пре­иму­ще­ству, це­хо­вое и ре­мес­лен­ное на­се­ле­ние, ску­чен­ное в этих се­ре­дин­ных пе­тер­бург­ских ули­цах и пе­ре­ул­ках, пест­ри­ли ино­гда общую па­но­ра­му та­ки­ми субъ­ек­та­ми, что стран­но было бы и удив­лять­ся при встре­че с иной фи­гу­рой. (23)А между тем, когда один пья­ный,

ко­то­ро­го не­из­вест­но по­че­му и куда про­во­зи­ли в это время по улице в огром­ной те­ле­ге, за­пряжённой огром­ною ло­мо­вою ло­ша­дью, крик­нул ему вдруг, про­ез­жая: (24)«Эй, ты, не­мец­кий шляп­ник!» – и за­орал во всё горло, ука­зы­вая на него рукой, – мо­ло­дой че­ло­век вдруг оста­но­вил­ся и су­до­рож­но схва­тил­ся за шляпу. (25)Шляпа эта была вы­со­кая, круг­лая, цим­мер­ма­нов­ская, но вся уже из­но­шен­ная, со­всем рыжая, вся в дырах и пят­нах, без полей и самым без­об­раз­ней­шим углом за­ло­мив­ша­я­ся на сто­ро­ну. (26)Но не стыд, а со­всем дру­гое чув­ство, по­хо­жее на испуг, охва­ти­ло его.

(27)– Я так и знал! – бор­мо­тал он в сму­ще­нии, – я так и думал! (28)Это уж всего сквер­нее! (29)Вот эда­кая какая-ни­будь глу­пость, какая-ни­будь пош­лей­шая ме­лочь, весь за­мы­сел может ис­пор­тить! (30)Да, слиш­ком при­мет­ная шляпа… (31)Смеш­ная, по­то­му и при­мет­ная… (32)К моим лох­мо­тьям не­пре­мен­но нужна фу­раж­ка, хотя бы ста­рый блин какой-ни­будь, а не этот урод. (33)Никто таких не носит, за вер­сту за­ме­тят, за­пом­нят… глав­ное – потом за­пом­нят, ан и улика. (34)Тут нужно быть как можно не­при­мет­нее… (35)Ме­ло­чи, ме­ло­чи глав­ное!.. (36)Вот

эти-то ме­ло­чи и губят все­гда и всё…

Ф. До­сто­ев­ский. «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние», 1866 г

(1)В на­ча­ле июля, в чрез­вы­чай­но жар­кое время, под вечер, один мо­ло­дой че­ло­век вышел из своей ка­мор­ки, ко­то­рую на­ни­мал от своих жиль­цов в С-м пе­ре­ул­ке, на улицу и мед­лен­но, как бы в не­ре­ши­мо­сти, от­пра­вил­ся к К-ну мосту.

(2)Он бла­го­по­луч­но из­бег­нул встре­чи со своею хо­зяй­кой на лест­ни­це. (3)Ка­мор­ка его при­хо­ди­лась под самою кров­лей вы­со­ко­го пя­ти­этаж­но­го дома и по­хо­ди­ла более на шкаф, чем на квар­ти­ру. (4)Квар­тир­ная же хо­зяй­ка его, у ко­то­рой он на­ни­мал эту ка­мор­ку с обе­дом и при­слу­гой, по­ме­ща­лась одною лест­ни­цею ниже, в от­дель­ной квар­ти­ре, и каж­дый раз, при вы­хо­де на улицу, ему не­пре­мен­но надо было про­хо­дить мимо хо­зяй­ки­ной кухни, почти все­гда на­стежь отворённой на лест­ни­цу. (5)И каж­дый раз мо­ло­дой че­ло­век, про­хо­дя мимо, чув­ство­вал какое-то бо­лез­нен­ное и трус­ли­вое ощу­ще­ние, ко­то­ро­го сты­дил­ся и от ко­то­ро­го мор­щил­ся. (6)Он был дол­жен кру­гом хо­зяй­ке и бо­ял­ся с нею встре­тить­ся.

(7)Не то чтоб он был так трус­лив и забит, со­всем даже на­про­тив; но с не­ко­то­ро­го вре­ме­ни он был в раз­дра­жи­тель­ном и на­пряжённом со­сто­я­нии, по­хо­жем на ипо­хон­дрию. (8)Он до того углу­бил­ся в себя и уеди­нил­ся от всех, что бо­ял­ся даже вся­кой встре­чи, не толь­ко встре­чи с хо­зяй­кой. (9)Он был за­дав­лен бед­но­стью; но даже стеснённое по­ло­же­ние пе­ре­ста­ло в по­след­нее время тя­го­тить его. (10)На­сущ­ны­ми де­ла­ми сво­и­ми он со­всем пе­ре­стал и не хотел за­ни­мать­ся. (11)Ни­ка­кой хо­зяй­ки, в сущ­но­сти, он не бо­ял­ся, что бы та ни за­мыш­ля­ла про­тив

него. (12)Но оста­нав­ли­вать­ся на лест­ни­це, слу­шать вся­кий вздор про всю эту обы­ден­ную дре­бе­день, до ко­то­рой ему нет ни­ка­ко­го дела, все эти при­ста­ва­ния о пла­те­же, угро­зы, жа­ло­бы, и при этом са­мо­му из­во­ра­чи­вать­ся, из­ви­нять­ся, лгать, – нет уж, лучше про­скольз­нуть как-ни­будь кош­кой по лест­ни­це и улиз­нуть, чтобы никто не видал.

(13)На улице жара сто­я­ла страш­ная, к тому же ду­хо­та, тол­кот­ня, всюду извёстка, леса, кир­пич, пыль и та осо­бен­ная лет­няя вонь, столь из­вест­ная каж­до­му пе­тер­бурж­цу, не име­ю­ще­му воз­мож­но­сти на­нять дачу, – всё это разом не­при­ят­но по­тряс­ло и без того уже рас­стро­ен­ные нервы юноши. (14)Не­стер­пи­мая же вонь из рас­пи­воч­ных, ко­то­рых в этой части го­ро­да осо­бен­ное мно­же­ство, и пья­ные, по­ми­нут­но по­па­дав­ши­е­ся, не­смот­ря на буд­нее время, до­вер­ши­ли от­вра­ти­тель­ный и груст­ный ко­ло­рит кар­ти­ны. (15)Чув­ство глу­бо­чай­ше­го омер­зе­ния мельк­ну­ло на

миг в тон­ких чер­тах мо­ло­до­го че­ло­ве­ка. (16)Кста­ти, он был за­ме­ча­тель­но хорош собою, с пре­крас­ны­ми тем­ны­ми гла­за­ми, тёмно-рус, ро­стом выше сред­не­го, тонок и стро­ен. (17)Но скоро он впал как бы в глу­бо­кую за­дум­чи­вость, даже, вер­нее ска­зать, как бы в какое-то за­бытьё, и пошёл, уже не за­ме­чая окру­жа­ю­ще­го, да и не желая его за­ме­чать. (18)Из­ред­ка толь­ко бор­мо­тал он что-то про себя, от своей при­выч­ки к мо­но­ло­гам, в ко­то­рой он сей­час сам себе при­знал­ся. (19)В эту же ми­ну­ту он и сам со­зна­вал, что мысли его порою ме­ша­ют­ся и что он очень слаб: вто­рой день как уж он почти со­всем ни­че­го не ел.

(20)Он был до того худо одет, что иной, даже и при­выч­ный че­ло­век, по­со­ве­стил­ся бы днём вы­хо­дить в таких лох­мо­тьях на улицу. (21)Впро­чем, квар­тал был таков, что ко­стю­мом здесь было труд­но кого-ни­будь уди­вить. (22)Бли­зость Сен­ной, оби­лие из­вест­ных за­ве­де­ний и, по пре­иму­ще­ству, це­хо­вое и ре­мес­лен­ное на­се­ле­ние, ску­чен­ное в этих се­ре­дин­ных пе­тер­бург­ских ули­цах и пе­ре­ул­ках, пест­ри­ли ино­гда общую па­но­ра­му та­ки­ми субъ­ек­та­ми, что стран­но было бы и удив­лять­ся при встре­че с иной фи­гу­рой. (23)А между тем, когда один пья­ный,

ко­то­ро­го не­из­вест­но по­че­му и куда про­во­зи­ли в это время по улице в огром­ной те­ле­ге, за­пряжённой огром­ною ло­мо­вою ло­ша­дью, крик­нул ему вдруг, про­ез­жая: (24)«Эй, ты, не­мец­кий шляп­ник!» – и за­орал во всё горло, ука­зы­вая на него рукой, – мо­ло­дой че­ло­век вдруг оста­но­вил­ся и су­до­рож­но схва­тил­ся за шляпу. (25)Шляпа эта была вы­со­кая, круг­лая, цим­мер­ма­нов­ская, но вся уже из­но­шен­ная, со­всем рыжая, вся в дырах и пят­нах, без полей и самым без­об­раз­ней­шим углом за­ло­мив­ша­я­ся на сто­ро­ну. (26)Но не стыд, а со­всем дру­гое чув­ство, по­хо­жее на испуг, охва­ти­ло его.

(27)– Я так и знал! – бор­мо­тал он в сму­ще­нии, – я так и думал! (28)Это уж всего сквер­нее! (29)Вот эда­кая какая-ни­будь глу­пость, какая-ни­будь пош­лей­шая ме­лочь, весь за­мы­сел может ис­пор­тить! (30)Да, слиш­ком при­мет­ная шляпа… (31)Смеш­ная, по­то­му и при­мет­ная… (32)К моим лох­мо­тьям не­пре­мен­но нужна фу­раж­ка, хотя бы ста­рый блин какой-ни­будь, а не этот урод. (33)Никто таких не носит, за вер­сту за­ме­тят, за­пом­нят… глав­ное – потом за­пом­нят, ан и улика. (34)Тут нужно быть как можно не­при­мет­нее… (35)Ме­ло­чи, ме­ло­чи глав­ное!.. (36)Вот

эти-то ме­ло­чи и губят все­гда и всё…

Ф. До­сто­ев­ский. «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние», 1866 г

(1)В на­ча­ле июля, в чрез­вы­чай­но жар­кое время, под вечер, один мо­ло­дой че­ло­век вышел из своей ка­мор­ки, ко­то­рую на­ни­мал от своих жиль­цов в С-м пе­ре­ул­ке, на улицу и мед­лен­но, как бы в не­ре­ши­мо­сти, от­пра­вил­ся к К-ну мосту.

(2)Он бла­го­по­луч­но из­бег­нул встре­чи со своею хо­зяй­кой на лест­ни­це. (3)Ка­мор­ка его при­хо­ди­лась под самою кров­лей вы­со­ко­го пя­ти­этаж­но­го дома и по­хо­ди­ла более на шкаф, чем на квар­ти­ру. (4)Квар­тир­ная же хо­зяй­ка его, у ко­то­рой он на­ни­мал эту ка­мор­ку с обе­дом и при­слу­гой, по­ме­ща­лась одною лест­ни­цею ниже, в от­дель­ной квар­ти­ре, и каж­дый раз, при вы­хо­де на улицу, ему не­пре­мен­но надо было про­хо­дить мимо хо­зяй­ки­ной кухни, почти все­гда на­стежь отворённой на лест­ни­цу. (5)И каж­дый раз мо­ло­дой че­ло­век, про­хо­дя мимо, чув­ство­вал какое-то бо­лез­нен­ное и трус­ли­вое ощу­ще­ние, ко­то­ро­го сты­дил­ся и от ко­то­ро­го мор­щил­ся. (6)Он был дол­жен кру­гом хо­зяй­ке и бо­ял­ся с нею встре­тить­ся.

(7)Не то чтоб он был так трус­лив и забит, со­всем даже на­про­тив; но с не­ко­то­ро­го вре­ме­ни он был в раз­дра­жи­тель­ном и на­пряжённом со­сто­я­нии, по­хо­жем на ипо­хон­дрию. (8)Он до того углу­бил­ся в себя и уеди­нил­ся от всех, что бо­ял­ся даже вся­кой встре­чи, не толь­ко встре­чи с хо­зяй­кой. (9)Он был за­дав­лен бед­но­стью; но даже стеснённое по­ло­же­ние пе­ре­ста­ло в по­след­нее время тя­го­тить его. (10)На­сущ­ны­ми де­ла­ми сво­и­ми он со­всем пе­ре­стал и не хотел за­ни­мать­ся. (11)Ни­ка­кой хо­зяй­ки, в сущ­но­сти, он не бо­ял­ся, что бы та ни за­мыш­ля­ла про­тив

него. (12)Но оста­нав­ли­вать­ся на лест­ни­це, слу­шать вся­кий вздор про всю эту обы­ден­ную дре­бе­день, до ко­то­рой ему нет ни­ка­ко­го дела, все эти при­ста­ва­ния о пла­те­же, угро­зы, жа­ло­бы, и при этом са­мо­му из­во­ра­чи­вать­ся, из­ви­нять­ся, лгать, – нет уж, лучше про­скольз­нуть как-ни­будь кош­кой по лест­ни­це и улиз­нуть, чтобы никто не видал.

(13)На улице жара сто­я­ла страш­ная, к тому же ду­хо­та, тол­кот­ня, всюду извёстка, леса, кир­пич, пыль и та осо­бен­ная лет­няя вонь, столь из­вест­ная каж­до­му пе­тер­бурж­цу, не име­ю­ще­му воз­мож­но­сти на­нять дачу, – всё это разом не­при­ят­но по­тряс­ло и без того уже рас­стро­ен­ные нервы юноши. (14)Не­стер­пи­мая же вонь из рас­пи­воч­ных, ко­то­рых в этой части го­ро­да осо­бен­ное мно­же­ство, и пья­ные, по­ми­нут­но по­па­дав­ши­е­ся, не­смот­ря на буд­нее время, до­вер­ши­ли от­вра­ти­тель­ный и груст­ный ко­ло­рит кар­ти­ны. (15)Чув­ство глу­бо­чай­ше­го омер­зе­ния мельк­ну­ло на

миг в тон­ких чер­тах мо­ло­до­го че­ло­ве­ка. (16)Кста­ти, он был за­ме­ча­тель­но хорош собою, с пре­крас­ны­ми тем­ны­ми гла­за­ми, тёмно-рус, ро­стом выше сред­не­го, тонок и стро­ен. (17)Но скоро он впал как бы в глу­бо­кую за­дум­чи­вость, даже, вер­нее ска­зать, как бы в какое-то за­бытьё, и пошёл, уже не за­ме­чая окру­жа­ю­ще­го, да и не желая его за­ме­чать. (18)Из­ред­ка толь­ко бор­мо­тал он что-то про себя, от своей при­выч­ки к мо­но­ло­гам, в ко­то­рой он сей­час сам себе при­знал­ся. (19)В эту же ми­ну­ту он и сам со­зна­вал, что мысли его порою ме­ша­ют­ся и что он очень слаб: вто­рой день как уж он почти со­всем ни­че­го не ел.

(20)Он был до того худо одет, что иной, даже и при­выч­ный че­ло­век, по­со­ве­стил­ся бы днём вы­хо­дить в таких лох­мо­тьях на улицу. (21)Впро­чем, квар­тал был таков, что ко­стю­мом здесь было труд­но кого-ни­будь уди­вить. (22)Бли­зость Сен­ной, оби­лие из­вест­ных за­ве­де­ний и, по пре­иму­ще­ству, це­хо­вое и ре­мес­лен­ное на­се­ле­ние, ску­чен­ное в этих се­ре­дин­ных пе­тер­бург­ских ули­цах и пе­ре­ул­ках, пест­ри­ли ино­гда общую па­но­ра­му та­ки­ми субъ­ек­та­ми, что стран­но было бы и удив­лять­ся при встре­че с иной фи­гу­рой. (23)А между тем, когда один пья­ный,

ко­то­ро­го не­из­вест­но по­че­му и куда про­во­зи­ли в это время по улице в огром­ной те­ле­ге, за­пряжённой огром­ною ло­мо­вою ло­ша­дью, крик­нул ему вдруг, про­ез­жая: (24)«Эй, ты, не­мец­кий шляп­ник!» – и за­орал во всё горло, ука­зы­вая на него рукой, – мо­ло­дой че­ло­век вдруг оста­но­вил­ся и су­до­рож­но схва­тил­ся за шляпу. (25)Шляпа эта была вы­со­кая, круг­лая, цим­мер­ма­нов­ская, но вся уже из­но­шен­ная, со­всем рыжая, вся в дырах и пят­нах, без полей и самым без­об­раз­ней­шим углом за­ло­мив­ша­я­ся на сто­ро­ну. (26)Но не стыд, а со­всем дру­гое чув­ство, по­хо­жее на испуг, охва­ти­ло его.

(27)– Я так и знал! – бор­мо­тал он в сму­ще­нии, – я так и думал! (28)Это уж всего сквер­нее! (29)Вот эда­кая какая-ни­будь глу­пость, какая-ни­будь пош­лей­шая ме­лочь, весь за­мы­сел может ис­пор­тить! (30)Да, слиш­ком при­мет­ная шляпа… (31)Смеш­ная, по­то­му и при­мет­ная… (32)К моим лох­мо­тьям не­пре­мен­но нужна фу­раж­ка, хотя бы ста­рый блин какой-ни­будь, а не этот урод. (33)Никто таких не носит, за вер­сту за­ме­тят, за­пом­нят… глав­ное – потом за­пом­нят, ан и улика. (34)Тут нужно быть как можно не­при­мет­нее… (35)Ме­ло­чи, ме­ло­чи глав­ное!.. (36)Вот

эти-то ме­ло­чи и губят все­гда и всё…

Ф. До­сто­ев­ский. «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние», 1866 г

(1)В на­ча­ле июля, в чрез­вы­чай­но жар­кое время, под вечер, один мо­ло­дой че­ло­век вышел из своей ка­мор­ки, ко­то­рую на­ни­мал от своих жиль­цов в С-м пе­ре­ул­ке, на улицу и мед­лен­но, как бы в не­ре­ши­мо­сти, от­пра­вил­ся к К-ну мосту.

(2)Он бла­го­по­луч­но из­бег­нул встре­чи со своею хо­зяй­кой на лест­ни­це. (3)Ка­мор­ка его при­хо­ди­лась под самою кров­лей вы­со­ко­го пя­ти­этаж­но­го дома и по­хо­ди­ла более на шкаф, чем на квар­ти­ру. (4)Квар­тир­ная же хо­зяй­ка его, у ко­то­рой он на­ни­мал эту ка­мор­ку с обе­дом и при­слу­гой, по­ме­ща­лась одною лест­ни­цею ниже, в от­дель­ной квар­ти­ре, и каж­дый раз, при вы­хо­де на улицу, ему не­пре­мен­но надо было про­хо­дить мимо хо­зяй­ки­ной кухни, почти все­гда на­стежь отворённой на лест­ни­цу. (5)И каж­дый раз мо­ло­дой че­ло­век, про­хо­дя мимо, чув­ство­вал какое-то бо­лез­нен­ное и трус­ли­вое ощу­ще­ние, ко­то­ро­го сты­дил­ся и от ко­то­ро­го мор­щил­ся. (6)Он был дол­жен кру­гом хо­зяй­ке и бо­ял­ся с нею встре­тить­ся.

(7)Не то чтоб он был так трус­лив и забит, со­всем даже на­про­тив; но с не­ко­то­ро­го вре­ме­ни он был в раз­дра­жи­тель­ном и на­пряжённом со­сто­я­нии, по­хо­жем на ипо­хон­дрию. (8)Он до того углу­бил­ся в себя и уеди­нил­ся от всех, что бо­ял­ся даже вся­кой встре­чи, не толь­ко встре­чи с хо­зяй­кой. (9)Он был за­дав­лен бед­но­стью; но даже стеснённое по­ло­же­ние пе­ре­ста­ло в по­след­нее время тя­го­тить его. (10)На­сущ­ны­ми де­ла­ми сво­и­ми он со­всем пе­ре­стал и не хотел за­ни­мать­ся. (11)Ни­ка­кой хо­зяй­ки, в сущ­но­сти, он не бо­ял­ся, что бы та ни за­мыш­ля­ла про­тив

него. (12)Но оста­нав­ли­вать­ся на лест­ни­це, слу­шать вся­кий вздор про всю эту обы­ден­ную дре­бе­день, до ко­то­рой ему нет ни­ка­ко­го дела, все эти при­ста­ва­ния о пла­те­же, угро­зы, жа­ло­бы, и при этом са­мо­му из­во­ра­чи­вать­ся, из­ви­нять­ся, лгать, – нет уж, лучше про­скольз­нуть как-ни­будь кош­кой по лест­ни­це и улиз­нуть, чтобы никто не видал.

(13)На улице жара сто­я­ла страш­ная, к тому же ду­хо­та, тол­кот­ня, всюду извёстка, леса, кир­пич, пыль и та осо­бен­ная лет­няя вонь, столь из­вест­ная каж­до­му пе­тер­бурж­цу, не име­ю­ще­му воз­мож­но­сти на­нять дачу, – всё это разом не­при­ят­но по­тряс­ло и без того уже рас­стро­ен­ные нервы юноши. (14)Не­стер­пи­мая же вонь из рас­пи­воч­ных, ко­то­рых в этой части го­ро­да осо­бен­ное мно­же­ство, и пья­ные, по­ми­нут­но по­па­дав­ши­е­ся, не­смот­ря на буд­нее время, до­вер­ши­ли от­вра­ти­тель­ный и груст­ный ко­ло­рит кар­ти­ны. (15)Чув­ство глу­бо­чай­ше­го омер­зе­ния мельк­ну­ло на

миг в тон­ких чер­тах мо­ло­до­го че­ло­ве­ка. (16)Кста­ти, он был за­ме­ча­тель­но хорош собою, с пре­крас­ны­ми тем­ны­ми гла­за­ми, тёмно-рус, ро­стом выше сред­не­го, тонок и стро­ен. (17)Но скоро он впал как бы в глу­бо­кую за­дум­чи­вость, даже, вер­нее ска­зать, как бы в какое-то за­бытьё, и пошёл, уже не за­ме­чая окру­жа­ю­ще­го, да и не желая его за­ме­чать. (18)Из­ред­ка толь­ко бор­мо­тал он что-то про себя, от своей при­выч­ки к мо­но­ло­гам, в ко­то­рой он сей­час сам себе при­знал­ся. (19)В эту же ми­ну­ту он и сам со­зна­вал, что мысли его порою ме­ша­ют­ся и что он очень слаб: вто­рой день как уж он почти со­всем ни­че­го не ел.

(20)Он был до того худо одет, что иной, даже и при­выч­ный че­ло­век, по­со­ве­стил­ся бы днём вы­хо­дить в таких лох­мо­тьях на улицу. (21)Впро­чем, квар­тал был таков, что ко­стю­мом здесь было труд­но кого-ни­будь уди­вить. (22)Бли­зость Сен­ной, оби­лие из­вест­ных за­ве­де­ний и, по пре­иму­ще­ству, це­хо­вое и ре­мес­лен­ное на­се­ле­ние, ску­чен­ное в этих се­ре­дин­ных пе­тер­бург­ских ули­цах и пе­ре­ул­ках, пест­ри­ли ино­гда общую па­но­ра­му та­ки­ми субъ­ек­та­ми, что стран­но было бы и удив­лять­ся при встре­че с иной фи­гу­рой. (23)А между тем, когда один пья­ный,

ко­то­ро­го не­из­вест­но по­че­му и куда про­во­зи­ли в это время по улице в огром­ной те­ле­ге, за­пряжённой огром­ною ло­мо­вою ло­ша­дью, крик­нул ему вдруг, про­ез­жая: (24)«Эй, ты, не­мец­кий шляп­ник!» – и за­орал во всё горло, ука­зы­вая на него рукой, – мо­ло­дой че­ло­век вдруг оста­но­вил­ся и су­до­рож­но схва­тил­ся за шляпу. (25)Шляпа эта была вы­со­кая, круг­лая, цим­мер­ма­нов­ская, но вся уже из­но­шен­ная, со­всем рыжая, вся в дырах и пят­нах, без полей и самым без­об­раз­ней­шим углом за­ло­мив­ша­я­ся на сто­ро­ну. (26)Но не стыд, а со­всем дру­гое чув­ство, по­хо­жее на испуг, охва­ти­ло его.

(27)– Я так и знал! – бор­мо­тал он в сму­ще­нии, – я так и думал! (28)Это уж всего сквер­нее! (29)Вот эда­кая какая-ни­будь глу­пость, какая-ни­будь пош­лей­шая ме­лочь, весь за­мы­сел может ис­пор­тить! (30)Да, слиш­ком при­мет­ная шляпа… (31)Смеш­ная, по­то­му и при­мет­ная… (32)К моим лох­мо­тьям не­пре­мен­но нужна фу­раж­ка, хотя бы ста­рый блин какой-ни­будь, а не этот урод. (33)Никто таких не носит, за вер­сту за­ме­тят, за­пом­нят… глав­ное – потом за­пом­нят, ан и улика. (34)Тут нужно быть как можно не­при­мет­нее… (35)Ме­ло­чи, ме­ло­чи глав­ное!.. (36)Вот

эти-то ме­ло­чи и губят все­гда и всё…

Ф. До­сто­ев­ский. «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние», 1866 г

(1)В на­ча­ле июля, в чрез­вы­чай­но жар­кое время, под вечер, один мо­ло­дой че­ло­век вышел из своей ка­мор­ки, ко­то­рую на­ни­мал от своих жиль­цов в С-м пе­ре­ул­ке, на улицу и мед­лен­но, как бы в не­ре­ши­мо­сти, от­пра­вил­ся к К-ну мосту.

(2)Он бла­го­по­луч­но из­бег­нул встре­чи со своею хо­зяй­кой на лест­ни­це. (3)Ка­мор­ка его при­хо­ди­лась под самою кров­лей вы­со­ко­го пя­ти­этаж­но­го дома и по­хо­ди­ла более на шкаф, чем на квар­ти­ру. (4)Квар­тир­ная же хо­зяй­ка его, у ко­то­рой он на­ни­мал эту ка­мор­ку с обе­дом и при­слу­гой, по­ме­ща­лась одною лест­ни­цею ниже, в от­дель­ной квар­ти­ре, и каж­дый раз, при вы­хо­де на улицу, ему не­пре­мен­но надо было про­хо­дить мимо хо­зяй­ки­ной кухни, почти все­гда на­стежь отворённой на лест­ни­цу. (5)И каж­дый раз мо­ло­дой че­ло­век, про­хо­дя мимо, чув­ство­вал какое-то бо­лез­нен­ное и трус­ли­вое ощу­ще­ние, ко­то­ро­го сты­дил­ся и от ко­то­ро­го мор­щил­ся. (6)Он был дол­жен кру­гом хо­зяй­ке и бо­ял­ся с нею встре­тить­ся.

(7)Не то чтоб он был так трус­лив и забит, со­всем даже на­про­тив; но с не­ко­то­ро­го вре­ме­ни он был в раз­дра­жи­тель­ном и на­пряжённом со­сто­я­нии, по­хо­жем на ипо­хон­дрию. (8)Он до того углу­бил­ся в себя и уеди­нил­ся от всех, что бо­ял­ся даже вся­кой встре­чи, не толь­ко встре­чи с хо­зяй­кой. (9)Он был за­дав­лен бед­но­стью; но даже стеснённое по­ло­же­ние пе­ре­ста­ло в по­след­нее время тя­го­тить его. (10)На­сущ­ны­ми де­ла­ми сво­и­ми он со­всем пе­ре­стал и не хотел за­ни­мать­ся. (11)Ни­ка­кой хо­зяй­ки, в сущ­но­сти, он не бо­ял­ся, что бы та ни за­мыш­ля­ла про­тив

него. (12)Но оста­нав­ли­вать­ся на лест­ни­це, слу­шать вся­кий вздор про всю эту обы­ден­ную дре­бе­день, до ко­то­рой ему нет ни­ка­ко­го дела, все эти при­ста­ва­ния о пла­те­же, угро­зы, жа­ло­бы, и при этом са­мо­му из­во­ра­чи­вать­ся, из­ви­нять­ся, лгать, – нет уж, лучше про­скольз­нуть как-ни­будь кош­кой по лест­ни­це и улиз­нуть, чтобы никто не видал.

(13)На улице жара сто­я­ла страш­ная, к тому же ду­хо­та, тол­кот­ня, всюду извёстка, леса, кир­пич, пыль и та осо­бен­ная лет­няя вонь, столь из­вест­ная каж­до­му пе­тер­бурж­цу, не име­ю­ще­му воз­мож­но­сти на­нять дачу, – всё это разом не­при­ят­но по­тряс­ло и без того уже рас­стро­ен­ные нервы юноши. (14)Не­стер­пи­мая же вонь из рас­пи­воч­ных, ко­то­рых в этой части го­ро­да осо­бен­ное мно­же­ство, и пья­ные, по­ми­нут­но по­па­дав­ши­е­ся, не­смот­ря на буд­нее время, до­вер­ши­ли от­вра­ти­тель­ный и груст­ный ко­ло­рит кар­ти­ны. (15)Чув­ство глу­бо­чай­ше­го омер­зе­ния мельк­ну­ло на

миг в тон­ких чер­тах мо­ло­до­го че­ло­ве­ка. (16)Кста­ти, он был за­ме­ча­тель­но хорош собою, с пре­крас­ны­ми тем­ны­ми гла­за­ми, тёмно-рус, ро­стом выше сред­не­го, тонок и стро­ен. (17)Но скоро он впал как бы в глу­бо­кую за­дум­чи­вость, даже, вер­нее ска­зать, как бы в какое-то за­бытьё, и пошёл, уже не за­ме­чая окру­жа­ю­ще­го, да и не желая его за­ме­чать. (18)Из­ред­ка толь­ко бор­мо­тал он что-то про себя, от своей при­выч­ки к мо­но­ло­гам, в ко­то­рой он сей­час сам себе при­знал­ся. (19)В эту же ми­ну­ту он и сам со­зна­вал, что мысли его порою ме­ша­ют­ся и что он очень слаб: вто­рой день как уж он почти со­всем ни­че­го не ел.

(20)Он был до того худо одет, что иной, даже и при­выч­ный че­ло­век, по­со­ве­стил­ся бы днём вы­хо­дить в таких лох­мо­тьях на улицу. (21)Впро­чем, квар­тал был таков, что ко­стю­мом здесь было труд­но кого-ни­будь уди­вить. (22)Бли­зость Сен­ной, оби­лие из­вест­ных за­ве­де­ний и, по пре­иму­ще­ству, це­хо­вое и ре­мес­лен­ное на­се­ле­ние, ску­чен­ное в этих се­ре­дин­ных пе­тер­бург­ских ули­цах и пе­ре­ул­ках, пест­ри­ли ино­гда общую па­но­ра­му та­ки­ми субъ­ек­та­ми, что стран­но было бы и удив­лять­ся при встре­че с иной фи­гу­рой. (23)А между тем, когда один пья­ный,

ко­то­ро­го не­из­вест­но по­че­му и куда про­во­зи­ли в это время по улице в огром­ной те­ле­ге, за­пряжённой огром­ною ло­мо­вою ло­ша­дью, крик­нул ему вдруг, про­ез­жая: (24)«Эй, ты, не­мец­кий шляп­ник!» – и за­орал во всё горло, ука­зы­вая на него рукой, – мо­ло­дой че­ло­век вдруг оста­но­вил­ся и су­до­рож­но схва­тил­ся за шляпу. (25)Шляпа эта была вы­со­кая, круг­лая, цим­мер­ма­нов­ская, но вся уже из­но­шен­ная, со­всем рыжая, вся в дырах и пят­нах, без полей и самым без­об­раз­ней­шим углом за­ло­мив­ша­я­ся на сто­ро­ну. (26)Но не стыд, а со­всем дру­гое чув­ство, по­хо­жее на испуг, охва­ти­ло его.

(27)– Я так и знал! – бор­мо­тал он в сму­ще­нии, – я так и думал! (28)Это уж всего сквер­нее! (29)Вот эда­кая какая-ни­будь глу­пость, какая-ни­будь пош­лей­шая ме­лочь, весь за­мы­сел может ис­пор­тить! (30)Да, слиш­ком при­мет­ная шляпа… (31)Смеш­ная, по­то­му и при­мет­ная… (32)К моим лох­мо­тьям не­пре­мен­но нужна фу­раж­ка, хотя бы ста­рый блин какой-ни­будь, а не этот урод. (33)Никто таких не носит, за вер­сту за­ме­тят, за­пом­нят… глав­ное – потом за­пом­нят, ан и улика. (34)Тут нужно быть как можно не­при­мет­нее… (35)Ме­ло­чи, ме­ло­чи глав­ное!.. (36)Вот

эти-то ме­ло­чи и губят все­гда и всё…

Ф. До­сто­ев­ский. «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние», 1866 г

(1)В на­ча­ле июля, в чрез­вы­чай­но жар­кое время, под вечер, один мо­ло­дой че­ло­век вышел из своей ка­мор­ки, ко­то­рую на­ни­мал от своих жиль­цов в С-м пе­ре­ул­ке, на улицу и мед­лен­но, как бы в не­ре­ши­мо­сти, от­пра­вил­ся к К-ну мосту.

(2)Он бла­го­по­луч­но из­бег­нул встре­чи со своею хо­зяй­кой на лест­ни­це. (3)Ка­мор­ка его при­хо­ди­лась под самою кров­лей вы­со­ко­го пя­ти­этаж­но­го дома и по­хо­ди­ла более на шкаф, чем на квар­ти­ру. (4)Квар­тир­ная же хо­зяй­ка его, у ко­то­рой он на­ни­мал эту ка­мор­ку с обе­дом и при­слу­гой, по­ме­ща­лась одною лест­ни­цею ниже, в от­дель­ной квар­ти­ре, и каж­дый раз, при вы­хо­де на улицу, ему не­пре­мен­но надо было про­хо­дить мимо хо­зяй­ки­ной кухни, почти все­гда на­стежь отворённой на лест­ни­цу. (5)И каж­дый раз мо­ло­дой че­ло­век, про­хо­дя мимо, чув­ство­вал какое-то бо­лез­нен­ное и трус­ли­вое ощу­ще­ние, ко­то­ро­го сты­дил­ся и от ко­то­ро­го мор­щил­ся. (6)Он был дол­жен кру­гом хо­зяй­ке и бо­ял­ся с нею встре­тить­ся.

(7)Не то чтоб он был так трус­лив и забит, со­всем даже на­про­тив; но с не­ко­то­ро­го вре­ме­ни он был в раз­дра­жи­тель­ном и на­пряжённом со­сто­я­нии, по­хо­жем на ипо­хон­дрию. (8)Он до того углу­бил­ся в себя и уеди­нил­ся от всех, что бо­ял­ся даже вся­кой встре­чи, не толь­ко встре­чи с хо­зяй­кой. (9)Он был за­дав­лен бед­но­стью; но даже стеснённое по­ло­же­ние пе­ре­ста­ло в по­след­нее время тя­го­тить его. (10)На­сущ­ны­ми де­ла­ми сво­и­ми он со­всем пе­ре­стал и не хотел за­ни­мать­ся. (11)Ни­ка­кой хо­зяй­ки, в сущ­но­сти, он не бо­ял­ся, что бы та ни за­мыш­ля­ла про­тив

него. (12)Но оста­нав­ли­вать­ся на лест­ни­це, слу­шать вся­кий вздор про всю эту обы­ден­ную дре­бе­день, до ко­то­рой ему нет ни­ка­ко­го дела, все эти при­ста­ва­ния о пла­те­же, угро­зы, жа­ло­бы, и при этом са­мо­му из­во­ра­чи­вать­ся, из­ви­нять­ся, лгать, – нет уж, лучше про­скольз­нуть как-ни­будь кош­кой по лест­ни­це и улиз­нуть, чтобы никто не видал.

(13)На улице жара сто­я­ла страш­ная, к тому же ду­хо­та, тол­кот­ня, всюду извёстка, леса, кир­пич, пыль и та осо­бен­ная лет­няя вонь, столь из­вест­ная каж­до­му пе­тер­бурж­цу, не име­ю­ще­му воз­мож­но­сти на­нять дачу, – всё это разом не­при­ят­но по­тряс­ло и без того уже рас­стро­ен­ные нервы юноши. (14)Не­стер­пи­мая же вонь из рас­пи­воч­ных, ко­то­рых в этой части го­ро­да осо­бен­ное мно­же­ство, и пья­ные, по­ми­нут­но по­па­дав­ши­е­ся, не­смот­ря на буд­нее время, до­вер­ши­ли от­вра­ти­тель­ный и груст­ный ко­ло­рит кар­ти­ны. (15)Чув­ство глу­бо­чай­ше­го омер­зе­ния мельк­ну­ло на

миг в тон­ких чер­тах мо­ло­до­го че­ло­ве­ка. (16)Кста­ти, он был за­ме­ча­тель­но хорош собою, с пре­крас­ны­ми тем­ны­ми гла­за­ми, тёмно-рус, ро­стом выше сред­не­го, тонок и стро­ен. (17)Но скоро он впал как бы в глу­бо­кую за­дум­чи­вость, даже, вер­нее ска­зать, как бы в какое-то за­бытьё, и пошёл, уже не за­ме­чая окру­жа­ю­ще­го, да и не желая его за­ме­чать. (18)Из­ред­ка толь­ко бор­мо­тал он что-то про себя, от своей при­выч­ки к мо­но­ло­гам, в ко­то­рой он сей­час сам себе при­знал­ся. (19)В эту же ми­ну­ту он и сам со­зна­вал, что мысли его порою ме­ша­ют­ся и что он очень слаб: вто­рой день как уж он почти со­всем ни­че­го не ел.

(20)Он был до того худо одет, что иной, даже и при­выч­ный че­ло­век, по­со­ве­стил­ся бы днём вы­хо­дить в таких лох­мо­тьях на улицу. (21)Впро­чем, квар­тал был таков, что ко­стю­мом здесь было труд­но кого-ни­будь уди­вить. (22)Бли­зость Сен­ной, оби­лие из­вест­ных за­ве­де­ний и, по пре­иму­ще­ству, це­хо­вое и ре­мес­лен­ное на­се­ле­ние, ску­чен­ное в этих се­ре­дин­ных пе­тер­бург­ских ули­цах и пе­ре­ул­ках, пест­ри­ли ино­гда общую па­но­ра­му та­ки­ми субъ­ек­та­ми, что стран­но было бы и удив­лять­ся при встре­че с иной фи­гу­рой. (23)А между тем, когда один пья­ный,

ко­то­ро­го не­из­вест­но по­че­му и куда про­во­зи­ли в это время по улице в огром­ной те­ле­ге, за­пряжённой огром­ною ло­мо­вою ло­ша­дью, крик­нул ему вдруг, про­ез­жая: (24)«Эй, ты, не­мец­кий шляп­ник!» – и за­орал во всё горло, ука­зы­вая на него рукой, – мо­ло­дой че­ло­век вдруг оста­но­вил­ся и су­до­рож­но схва­тил­ся за шляпу. (25)Шляпа эта была вы­со­кая, круг­лая, цим­мер­ма­нов­ская, но вся уже из­но­шен­ная, со­всем рыжая, вся в дырах и пят­нах, без полей и самым без­об­раз­ней­шим углом за­ло­мив­ша­я­ся на сто­ро­ну. (26)Но не стыд, а со­всем дру­гое чув­ство, по­хо­жее на испуг, охва­ти­ло его.

(27)– Я так и знал! – бор­мо­тал он в сму­ще­нии, – я так и думал! (28)Это уж всего сквер­нее! (29)Вот эда­кая какая-ни­будь глу­пость, какая-ни­будь пош­лей­шая ме­лочь, весь за­мы­сел может ис­пор­тить! (30)Да, слиш­ком при­мет­ная шляпа… (31)Смеш­ная, по­то­му и при­мет­ная… (32)К моим лох­мо­тьям не­пре­мен­но нужна фу­раж­ка, хотя бы ста­рый блин какой-ни­будь, а не этот урод. (33)Никто таких не носит, за вер­сту за­ме­тят, за­пом­нят… глав­ное – потом за­пом­нят, ан и улика. (34)Тут нужно быть как можно не­при­мет­нее… (35)Ме­ло­чи, ме­ло­чи глав­ное!.. (36)Вот

эти-то ме­ло­чи и губят все­гда и всё…

Ф. До­сто­ев­ский. «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние», 1866 г

(1)В на­ча­ле июля, в чрез­вы­чай­но жар­кое время, под вечер, один мо­ло­дой че­ло­век вышел из своей ка­мор­ки, ко­то­рую на­ни­мал от своих жиль­цов в С-м пе­ре­ул­ке, на улицу и мед­лен­но, как бы в не­ре­ши­мо­сти, от­пра­вил­ся к К-ну мосту.

(2)Он бла­го­по­луч­но из­бег­нул встре­чи со своею хо­зяй­кой на лест­ни­це. (3)Ка­мор­ка его при­хо­ди­лась под самою кров­лей вы­со­ко­го пя­ти­этаж­но­го дома и по­хо­ди­ла более на шкаф, чем на квар­ти­ру. (4)Квар­тир­ная же хо­зяй­ка его, у ко­то­рой он на­ни­мал эту ка­мор­ку с обе­дом и при­слу­гой, по­ме­ща­лась одною лест­ни­цею ниже, в от­дель­ной квар­ти­ре, и каж­дый раз, при вы­хо­де на улицу, ему не­пре­мен­но надо было про­хо­дить мимо хо­зяй­ки­ной кухни, почти все­гда на­стежь отворённой на лест­ни­цу. (5)И каж­дый раз мо­ло­дой че­ло­век, про­хо­дя мимо, чув­ство­вал какое-то бо­лез­нен­ное и трус­ли­вое ощу­ще­ние, ко­то­ро­го сты­дил­ся и от ко­то­ро­го мор­щил­ся. (6)Он был дол­жен кру­гом хо­зяй­ке и бо­ял­ся с нею встре­тить­ся.

(7)Не то чтоб он был так трус­лив и забит, со­всем даже на­про­тив; но с не­ко­то­ро­го вре­ме­ни он был в раз­дра­жи­тель­ном и на­пряжённом со­сто­я­нии, по­хо­жем на ипо­хон­дрию. (8)Он до того углу­бил­ся в себя и уеди­нил­ся от всех, что бо­ял­ся даже вся­кой встре­чи, не толь­ко встре­чи с хо­зяй­кой. (9)Он был за­дав­лен бед­но­стью; но даже стеснённое по­ло­же­ние пе­ре­ста­ло в по­след­нее время тя­го­тить его. (10)На­сущ­ны­ми де­ла­ми сво­и­ми он со­всем пе­ре­стал и не хотел за­ни­мать­ся. (11)Ни­ка­кой хо­зяй­ки, в сущ­но­сти, он не бо­ял­ся, что бы та ни за­мыш­ля­ла про­тив

него. (12)Но оста­нав­ли­вать­ся на лест­ни­це, слу­шать вся­кий вздор про всю эту обы­ден­ную дре­бе­день, до ко­то­рой ему нет ни­ка­ко­го дела, все эти при­ста­ва­ния о пла­те­же, угро­зы, жа­ло­бы, и при этом са­мо­му из­во­ра­чи­вать­ся, из­ви­нять­ся, лгать, – нет уж, лучше про­скольз­нуть как-ни­будь кош­кой по лест­ни­це и улиз­нуть, чтобы никто не видал.

(13)На улице жара сто­я­ла страш­ная, к тому же ду­хо­та, тол­кот­ня, всюду извёстка, леса, кир­пич, пыль и та осо­бен­ная лет­няя вонь, столь из­вест­ная каж­до­му пе­тер­бурж­цу, не име­ю­ще­му воз­мож­но­сти на­нять дачу, – всё это разом не­при­ят­но по­тряс­ло и без того уже рас­стро­ен­ные нервы юноши. (14)Не­стер­пи­мая же вонь из рас­пи­воч­ных, ко­то­рых в этой части го­ро­да осо­бен­ное мно­же­ство, и пья­ные, по­ми­нут­но по­па­дав­ши­е­ся, не­смот­ря на буд­нее время, до­вер­ши­ли от­вра­ти­тель­ный и груст­ный ко­ло­рит кар­ти­ны. (15)Чув­ство глу­бо­чай­ше­го омер­зе­ния мельк­ну­ло на

миг в тон­ких чер­тах мо­ло­до­го че­ло­ве­ка. (16)Кста­ти, он был за­ме­ча­тель­но хорош собою, с пре­крас­ны­ми тем­ны­ми гла­за­ми, тёмно-рус, ро­стом выше сред­не­го, тонок и стро­ен. (17)Но скоро он впал как бы в глу­бо­кую за­дум­чи­вость, даже, вер­нее ска­зать, как бы в какое-то за­бытьё, и пошёл, уже не за­ме­чая окру­жа­ю­ще­го, да и не желая его за­ме­чать. (18)Из­ред­ка толь­ко бор­мо­тал он что-то про себя, от своей при­выч­ки к мо­но­ло­гам, в ко­то­рой он сей­час сам себе при­знал­ся. (19)В эту же ми­ну­ту он и сам со­зна­вал, что мысли его порою ме­ша­ют­ся и что он очень слаб: вто­рой день как уж он почти со­всем ни­че­го не ел.

(20)Он был до того худо одет, что иной, даже и при­выч­ный че­ло­век, по­со­ве­стил­ся бы днём вы­хо­дить в таких лох­мо­тьях на улицу. (21)Впро­чем, квар­тал был таков, что ко­стю­мом здесь было труд­но кого-ни­будь уди­вить. (22)Бли­зость Сен­ной, оби­лие из­вест­ных за­ве­де­ний и, по пре­иму­ще­ству, це­хо­вое и ре­мес­лен­ное на­се­ле­ние, ску­чен­ное в этих се­ре­дин­ных пе­тер­бург­ских ули­цах и пе­ре­ул­ках, пест­ри­ли ино­гда общую па­но­ра­му та­ки­ми субъ­ек­та­ми, что стран­но было бы и удив­лять­ся при встре­че с иной фи­гу­рой. (23)А между тем, когда один пья­ный,

ко­то­ро­го не­из­вест­но по­че­му и куда про­во­зи­ли в это время по улице в огром­ной те­ле­ге, за­пряжённой огром­ною ло­мо­вою ло­ша­дью, крик­нул ему вдруг, про­ез­жая: (24)«Эй, ты, не­мец­кий шляп­ник!» – и за­орал во всё горло, ука­зы­вая на него рукой, – мо­ло­дой че­ло­век вдруг оста­но­вил­ся и су­до­рож­но схва­тил­ся за шляпу. (25)Шляпа эта была вы­со­кая, круг­лая, цим­мер­ма­нов­ская, но вся уже из­но­шен­ная, со­всем рыжая, вся в дырах и пят­нах, без полей и самым без­об­раз­ней­шим углом за­ло­мив­ша­я­ся на сто­ро­ну. (26)Но не стыд, а со­всем дру­гое чув­ство, по­хо­жее на испуг, охва­ти­ло его.

(27)– Я так и знал! – бор­мо­тал он в сму­ще­нии, – я так и думал! (28)Это уж всего сквер­нее! (29)Вот эда­кая какая-ни­будь глу­пость, какая-ни­будь пош­лей­шая ме­лочь, весь за­мы­сел может ис­пор­тить! (30)Да, слиш­ком при­мет­ная шляпа… (31)Смеш­ная, по­то­му и при­мет­ная… (32)К моим лох­мо­тьям не­пре­мен­но нужна фу­раж­ка, хотя бы ста­рый блин какой-ни­будь, а не этот урод. (33)Никто таких не носит, за вер­сту за­ме­тят, за­пом­нят… глав­ное – потом за­пом­нят, ан и улика. (34)Тут нужно быть как можно не­при­мет­нее… (35)Ме­ло­чи, ме­ло­чи глав­ное!.. (36)Вот

эти-то ме­ло­чи и губят все­гда и всё…

Ф. До­сто­ев­ский. «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние», 1866 г

(1)В на­ча­ле июля, в чрез­вы­чай­но жар­кое время, под вечер, один мо­ло­дой че­ло­век вышел из своей ка­мор­ки, ко­то­рую на­ни­мал от своих жиль­цов в С-м пе­ре­ул­ке, на улицу и мед­лен­но, как бы в не­ре­ши­мо­сти, от­пра­вил­ся к К-ну мосту.

(2)Он бла­го­по­луч­но из­бег­нул встре­чи со своею хо­зяй­кой на лест­ни­це. (3)Ка­мор­ка его при­хо­ди­лась под самою кров­лей вы­со­ко­го пя­ти­этаж­но­го дома и по­хо­ди­ла более на шкаф, чем на квар­ти­ру. (4)Квар­тир­ная же хо­зяй­ка его, у ко­то­рой он на­ни­мал эту ка­мор­ку с обе­дом и при­слу­гой, по­ме­ща­лась одною лест­ни­цею ниже, в от­дель­ной квар­ти­ре, и каж­дый раз, при вы­хо­де на улицу, ему не­пре­мен­но надо было про­хо­дить мимо хо­зяй­ки­ной кухни, почти все­гда на­стежь отворённой на лест­ни­цу. (5)И каж­дый раз мо­ло­дой че­ло­век, про­хо­дя мимо, чув­ство­вал какое-то бо­лез­нен­ное и трус­ли­вое ощу­ще­ние, ко­то­ро­го сты­дил­ся и от ко­то­ро­го мор­щил­ся. (6)Он был дол­жен кру­гом хо­зяй­ке и бо­ял­ся с нею встре­тить­ся.

(7)Не то чтоб он был так трус­лив и забит, со­всем даже на­про­тив; но с не­ко­то­ро­го вре­ме­ни он был в раз­дра­жи­тель­ном и на­пряжённом со­сто­я­нии, по­хо­жем на ипо­хон­дрию. (8)Он до того углу­бил­ся в себя и уеди­нил­ся от всех, что бо­ял­ся даже вся­кой встре­чи, не толь­ко встре­чи с хо­зяй­кой. (9)Он был за­дав­лен бед­но­стью; но даже стеснённое по­ло­же­ние пе­ре­ста­ло в по­след­нее время тя­го­тить его. (10)На­сущ­ны­ми де­ла­ми сво­и­ми он со­всем пе­ре­стал и не хотел за­ни­мать­ся. (11)Ни­ка­кой хо­зяй­ки, в сущ­но­сти, он не бо­ял­ся, что бы та ни за­мыш­ля­ла про­тив

него. (12)Но оста­нав­ли­вать­ся на лест­ни­це, слу­шать вся­кий вздор про всю эту обы­ден­ную дре­бе­день, до ко­то­рой ему нет ни­ка­ко­го дела, все эти при­ста­ва­ния о пла­те­же, угро­зы, жа­ло­бы, и при этом са­мо­му из­во­ра­чи­вать­ся, из­ви­нять­ся, лгать, – нет уж, лучше про­скольз­нуть как-ни­будь кош­кой по лест­ни­це и улиз­нуть, чтобы никто не видал.

(13)На улице жара сто­я­ла страш­ная, к тому же ду­хо­та, тол­кот­ня, всюду извёстка, леса, кир­пич, пыль и та осо­бен­ная лет­няя вонь, столь из­вест­ная каж­до­му пе­тер­бурж­цу, не име­ю­ще­му воз­мож­но­сти на­нять дачу, – всё это разом не­при­ят­но по­тряс­ло и без того уже рас­стро­ен­ные нервы юноши. (14)Не­стер­пи­мая же вонь из рас­пи­воч­ных, ко­то­рых в этой части го­ро­да осо­бен­ное мно­же­ство, и пья­ные, по­ми­нут­но по­па­дав­ши­е­ся, не­смот­ря на буд­нее время, до­вер­ши­ли от­вра­ти­тель­ный и груст­ный ко­ло­рит кар­ти­ны. (15)Чув­ство глу­бо­чай­ше­го омер­зе­ния мельк­ну­ло на

миг в тон­ких чер­тах мо­ло­до­го че­ло­ве­ка. (16)Кста­ти, он был за­ме­ча­тель­но хорош собою, с пре­крас­ны­ми тем­ны­ми гла­за­ми, тёмно-рус, ро­стом выше сред­не­го, тонок и стро­ен. (17)Но скоро он впал как бы в глу­бо­кую за­дум­чи­вость, даже, вер­нее ска­зать, как бы в какое-то за­бытьё, и пошёл, уже не за­ме­чая окру­жа­ю­ще­го, да и не желая его за­ме­чать. (18)Из­ред­ка толь­ко бор­мо­тал он что-то про себя, от своей при­выч­ки к мо­но­ло­гам, в ко­то­рой он сей­час сам себе при­знал­ся. (19)В эту же ми­ну­ту он и сам со­зна­вал, что мысли его порою ме­ша­ют­ся и что он очень слаб: вто­рой день как уж он почти со­всем ни­че­го не ел.

(20)Он был до того худо одет, что иной, даже и при­выч­ный че­ло­век, по­со­ве­стил­ся бы днём вы­хо­дить в таких лох­мо­тьях на улицу. (21)Впро­чем, квар­тал был таков, что ко­стю­мом здесь было труд­но кого-ни­будь уди­вить. (22)Бли­зость Сен­ной, оби­лие из­вест­ных за­ве­де­ний и, по пре­иму­ще­ству, це­хо­вое и ре­мес­лен­ное на­се­ле­ние, ску­чен­ное в этих се­ре­дин­ных пе­тер­бург­ских ули­цах и пе­ре­ул­ках, пест­ри­ли ино­гда общую па­но­ра­му та­ки­ми субъ­ек­та­ми, что стран­но было бы и удив­лять­ся при встре­че с иной фи­гу­рой. (23)А между тем, когда один пья­ный,

ко­то­ро­го не­из­вест­но по­че­му и куда про­во­зи­ли в это время по улице в огром­ной те­ле­ге, за­пряжённой огром­ною ло­мо­вою ло­ша­дью, крик­нул ему вдруг, про­ез­жая: (24)«Эй, ты, не­мец­кий шляп­ник!» – и за­орал во всё горло, ука­зы­вая на него рукой, – мо­ло­дой че­ло­век вдруг оста­но­вил­ся и су­до­рож­но схва­тил­ся за шляпу. (25)Шляпа эта была вы­со­кая, круг­лая, цим­мер­ма­нов­ская, но вся уже из­но­шен­ная, со­всем рыжая, вся в дырах и пят­нах, без полей и самым без­об­раз­ней­шим углом за­ло­мив­ша­я­ся на сто­ро­ну. (26)Но не стыд, а со­всем дру­гое чув­ство, по­хо­жее на испуг, охва­ти­ло его.

(27)– Я так и знал! – бор­мо­тал он в сму­ще­нии, – я так и думал! (28)Это уж всего сквер­нее! (29)Вот эда­кая какая-ни­будь глу­пость, какая-ни­будь пош­лей­шая ме­лочь, весь за­мы­сел может ис­пор­тить! (30)Да, слиш­ком при­мет­ная шляпа… (31)Смеш­ная, по­то­му и при­мет­ная… (32)К моим лох­мо­тьям не­пре­мен­но нужна фу­раж­ка, хотя бы ста­рый блин какой-ни­будь, а не этот урод. (33)Никто таких не носит, за вер­сту за­ме­тят, за­пом­нят… глав­ное – потом за­пом­нят, ан и улика. (34)Тут нужно быть как можно не­при­мет­нее… (35)Ме­ло­чи, ме­ло­чи глав­ное!.. (36)Вот

эти-то ме­ло­чи и губят все­гда и всё…

Ф. До­сто­ев­ский. «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние», 1866 г

(1)В на­ча­ле июля, в чрез­вы­чай­но жар­кое время, под вечер, один мо­ло­дой че­ло­век вышел из своей ка­мор­ки, ко­то­рую на­ни­мал от своих жиль­цов в С-м пе­ре­ул­ке, на улицу и мед­лен­но, как бы в не­ре­ши­мо­сти, от­пра­вил­ся к К-ну мосту.

(2)Он бла­го­по­луч­но из­бег­нул встре­чи со своею хо­зяй­кой на лест­ни­це. (3)Ка­мор­ка его при­хо­ди­лась под самою кров­лей вы­со­ко­го пя­ти­этаж­но­го дома и по­хо­ди­ла более на шкаф, чем на квар­ти­ру. (4)Квар­тир­ная же хо­зяй­ка его, у ко­то­рой он на­ни­мал эту ка­мор­ку с обе­дом и при­слу­гой, по­ме­ща­лась одною лест­ни­цею ниже, в от­дель­ной квар­ти­ре, и каж­дый раз, при вы­хо­де на улицу, ему не­пре­мен­но надо было про­хо­дить мимо хо­зяй­ки­ной кухни, почти все­гда на­стежь отворённой на лест­ни­цу. (5)И каж­дый раз мо­ло­дой че­ло­век, про­хо­дя мимо, чув­ство­вал какое-то бо­лез­нен­ное и трус­ли­вое ощу­ще­ние, ко­то­ро­го сты­дил­ся и от ко­то­ро­го мор­щил­ся. (6)Он был дол­жен кру­гом хо­зяй­ке и бо­ял­ся с нею встре­тить­ся.

(7)Не то чтоб он был так трус­лив и забит, со­всем даже на­про­тив; но с не­ко­то­ро­го вре­ме­ни он был в раз­дра­жи­тель­ном и на­пряжённом со­сто­я­нии, по­хо­жем на ипо­хон­дрию. (8)Он до того углу­бил­ся в себя и уеди­нил­ся от всех, что бо­ял­ся даже вся­кой встре­чи, не толь­ко встре­чи с хо­зяй­кой. (9)Он был за­дав­лен бед­но­стью; но даже стеснённое по­ло­же­ние пе­ре­ста­ло в по­след­нее время тя­го­тить его. (10)На­сущ­ны­ми де­ла­ми сво­и­ми он со­всем пе­ре­стал и не хотел за­ни­мать­ся. (11)Ни­ка­кой хо­зяй­ки, в сущ­но­сти, он не бо­ял­ся, что бы та ни за­мыш­ля­ла про­тив

него. (12)Но оста­нав­ли­вать­ся на лест­ни­це, слу­шать вся­кий вздор про всю эту обы­ден­ную дре­бе­день, до ко­то­рой ему нет ни­ка­ко­го дела, все эти при­ста­ва­ния о пла­те­же, угро­зы, жа­ло­бы, и при этом са­мо­му из­во­ра­чи­вать­ся, из­ви­нять­ся, лгать, – нет уж, лучше про­скольз­нуть как-ни­будь кош­кой по лест­ни­це и улиз­нуть, чтобы никто не видал.

(13)На улице жара сто­я­ла страш­ная, к тому же ду­хо­та, тол­кот­ня, всюду извёстка, леса, кир­пич, пыль и та осо­бен­ная лет­няя вонь, столь из­вест­ная каж­до­му пе­тер­бурж­цу, не име­ю­ще­му воз­мож­но­сти на­нять дачу, – всё это разом не­при­ят­но по­тряс­ло и без того уже рас­стро­ен­ные нервы юноши. (14)Не­стер­пи­мая же вонь из рас­пи­воч­ных, ко­то­рых в этой части го­ро­да осо­бен­ное мно­же­ство, и пья­ные, по­ми­нут­но по­па­дав­ши­е­ся, не­смот­ря на буд­нее время, до­вер­ши­ли от­вра­ти­тель­ный и груст­ный ко­ло­рит кар­ти­ны. (15)Чув­ство глу­бо­чай­ше­го омер­зе­ния мельк­ну­ло на

миг в тон­ких чер­тах мо­ло­до­го че­ло­ве­ка. (16)Кста­ти, он был за­ме­ча­тель­но хорош собою, с пре­крас­ны­ми тем­ны­ми гла­за­ми, тёмно-рус, ро­стом выше сред­не­го, тонок и стро­ен. (17)Но скоро он впал как бы в глу­бо­кую за­дум­чи­вость, даже, вер­нее ска­зать, как бы в какое-то за­бытьё, и пошёл, уже не за­ме­чая окру­жа­ю­ще­го, да и не желая его за­ме­чать. (18)Из­ред­ка толь­ко бор­мо­тал он что-то про себя, от своей при­выч­ки к мо­но­ло­гам, в ко­то­рой он сей­час сам себе при­знал­ся. (19)В эту же ми­ну­ту он и сам со­зна­вал, что мысли его порою ме­ша­ют­ся и что он очень слаб: вто­рой день как уж он почти со­всем ни­че­го не ел.

(20)Он был до того худо одет, что иной, даже и при­выч­ный че­ло­век, по­со­ве­стил­ся бы днём вы­хо­дить в таких лох­мо­тьях на улицу. (21)Впро­чем, квар­тал был таков, что ко­стю­мом здесь было труд­но кого-ни­будь уди­вить. (22)Бли­зость Сен­ной, оби­лие из­вест­ных за­ве­де­ний и, по пре­иму­ще­ству, це­хо­вое и ре­мес­лен­ное на­се­ле­ние, ску­чен­ное в этих се­ре­дин­ных пе­тер­бург­ских ули­цах и пе­ре­ул­ках, пест­ри­ли ино­гда общую па­но­ра­му та­ки­ми субъ­ек­та­ми, что стран­но было бы и удив­лять­ся при встре­че с иной фи­гу­рой. (23)А между тем, когда один пья­ный,

ко­то­ро­го не­из­вест­но по­че­му и куда про­во­зи­ли в это время по улице в огром­ной те­ле­ге, за­пряжённой огром­ною ло­мо­вою ло­ша­дью, крик­нул ему вдруг, про­ез­жая: (24)«Эй, ты, не­мец­кий шляп­ник!» – и за­орал во всё горло, ука­зы­вая на него рукой, – мо­ло­дой че­ло­век вдруг оста­но­вил­ся и су­до­рож­но схва­тил­ся за шляпу. (25)Шляпа эта была вы­со­кая, круг­лая, цим­мер­ма­нов­ская, но вся уже из­но­шен­ная, со­всем рыжая, вся в дырах и пят­нах, без полей и самым без­об­раз­ней­шим углом за­ло­мив­ша­я­ся на сто­ро­ну. (26)Но не стыд, а со­всем дру­гое чув­ство, по­хо­жее на испуг, охва­ти­ло его.

(27)– Я так и знал! – бор­мо­тал он в сму­ще­нии, – я так и думал! (28)Это уж всего сквер­нее! (29)Вот эда­кая какая-ни­будь глу­пость, какая-ни­будь пош­лей­шая ме­лочь, весь за­мы­сел может ис­пор­тить! (30)Да, слиш­ком при­мет­ная шляпа… (31)Смеш­ная, по­то­му и при­мет­ная… (32)К моим лох­мо­тьям не­пре­мен­но нужна фу­раж­ка, хотя бы ста­рый блин какой-ни­будь, а не этот урод. (33)Никто таких не носит, за вер­сту за­ме­тят, за­пом­нят… глав­ное – потом за­пом­нят, ан и улика. (34)Тут нужно быть как можно не­при­мет­нее… (35)Ме­ло­чи, ме­ло­чи глав­ное!.. (36)Вот

эти-то ме­ло­чи и губят все­гда и всё…

Ф. До­сто­ев­ский. «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние», 1866 г

(1)В на­ча­ле июля, в чрез­вы­чай­но жар­кое время, под вечер, один мо­ло­дой че­ло­век вышел из своей ка­мор­ки, ко­то­рую на­ни­мал от своих жиль­цов в С-м пе­ре­ул­ке, на улицу и мед­лен­но, как бы в не­ре­ши­мо­сти, от­пра­вил­ся к К-ну мосту.

(2)Он бла­го­по­луч­но из­бег­нул встре­чи со своею хо­зяй­кой на лест­ни­це. (3)Ка­мор­ка его при­хо­ди­лась под самою кров­лей вы­со­ко­го пя­ти­этаж­но­го дома и по­хо­ди­ла более на шкаф, чем на квар­ти­ру. (4)Квар­тир­ная же хо­зяй­ка его, у ко­то­рой он на­ни­мал эту ка­мор­ку с обе­дом и при­слу­гой, по­ме­ща­лась одною лест­ни­цею ниже, в от­дель­ной квар­ти­ре, и каж­дый раз, при вы­хо­де на улицу, ему не­пре­мен­но надо было про­хо­дить мимо хо­зяй­ки­ной кухни, почти все­гда на­стежь отворённой на лест­ни­цу. (5)И каж­дый раз мо­ло­дой че­ло­век, про­хо­дя мимо, чув­ство­вал какое-то бо­лез­нен­ное и трус­ли­вое ощу­ще­ние, ко­то­ро­го сты­дил­ся и от ко­то­ро­го мор­щил­ся. (6)Он был дол­жен кру­гом хо­зяй­ке и бо­ял­ся с нею встре­тить­ся.

(7)Не то чтоб он был так трус­лив и забит, со­всем даже на­про­тив; но с не­ко­то­ро­го вре­ме­ни он был в раз­дра­жи­тель­ном и на­пряжённом со­сто­я­нии, по­хо­жем на ипо­хон­дрию. (8)Он до того углу­бил­ся в себя и уеди­нил­ся от всех, что бо­ял­ся даже вся­кой встре­чи, не толь­ко встре­чи с хо­зяй­кой. (9)Он был за­дав­лен бед­но­стью; но даже стеснённое по­ло­же­ние пе­ре­ста­ло в по­след­нее время тя­го­тить его. (10)На­сущ­ны­ми де­ла­ми сво­и­ми он со­всем пе­ре­стал и не хотел за­ни­мать­ся. (11)Ни­ка­кой хо­зяй­ки, в сущ­но­сти, он не бо­ял­ся, что бы та ни за­мыш­ля­ла про­тив

него. (12)Но оста­нав­ли­вать­ся на лест­ни­це, слу­шать вся­кий вздор про всю эту обы­ден­ную дре­бе­день, до ко­то­рой ему нет ни­ка­ко­го дела, все эти при­ста­ва­ния о пла­те­же, угро­зы, жа­ло­бы, и при этом са­мо­му из­во­ра­чи­вать­ся, из­ви­нять­ся, лгать, – нет уж, лучше про­скольз­нуть как-ни­будь кош­кой по лест­ни­це и улиз­нуть, чтобы никто не видал.

(13)На улице жара сто­я­ла страш­ная, к тому же ду­хо­та, тол­кот­ня, всюду извёстка, леса, кир­пич, пыль и та осо­бен­ная лет­няя вонь, столь из­вест­ная каж­до­му пе­тер­бурж­цу, не име­ю­ще­му воз­мож­но­сти на­нять дачу, – всё это разом не­при­ят­но по­тряс­ло и без того уже рас­стро­ен­ные нервы юноши. (14)Не­стер­пи­мая же вонь из рас­пи­воч­ных, ко­то­рых в этой части го­ро­да осо­бен­ное мно­же­ство, и пья­ные, по­ми­нут­но по­па­дав­ши­е­ся, не­смот­ря на буд­нее время, до­вер­ши­ли от­вра­ти­тель­ный и груст­ный ко­ло­рит кар­ти­ны. (15)Чув­ство глу­бо­чай­ше­го омер­зе­ния мельк­ну­ло на

миг в тон­ких чер­тах мо­ло­до­го че­ло­ве­ка. (16)Кста­ти, он был за­ме­ча­тель­но хорош собою, с пре­крас­ны­ми тем­ны­ми гла­за­ми, тёмно-рус, ро­стом выше сред­не­го, тонок и стро­ен. (17)Но скоро он впал как бы в глу­бо­кую за­дум­чи­вость, даже, вер­нее ска­зать, как бы в какое-то за­бытьё, и пошёл, уже не за­ме­чая окру­жа­ю­ще­го, да и не желая его за­ме­чать. (18)Из­ред­ка толь­ко бор­мо­тал он что-то про себя, от своей при­выч­ки к мо­но­ло­гам, в ко­то­рой он сей­час сам себе при­знал­ся. (19)В эту же ми­ну­ту он и сам со­зна­вал, что мысли его порою ме­ша­ют­ся и что он очень слаб: вто­рой день как уж он почти со­всем ни­че­го не ел.

(20)Он был до того худо одет, что иной, даже и при­выч­ный че­ло­век, по­со­ве­стил­ся бы днём вы­хо­дить в таких лох­мо­тьях на улицу. (21)Впро­чем, квар­тал был таков, что ко­стю­мом здесь было труд­но кого-ни­будь уди­вить. (22)Бли­зость Сен­ной, оби­лие из­вест­ных за­ве­де­ний и, по пре­иму­ще­ству, це­хо­вое и ре­мес­лен­ное на­се­ле­ние, ску­чен­ное в этих се­ре­дин­ных пе­тер­бург­ских ули­цах и пе­ре­ул­ках, пест­ри­ли ино­гда общую па­но­ра­му та­ки­ми субъ­ек­та­ми, что стран­но было бы и удив­лять­ся при встре­че с иной фи­гу­рой. (23)А между тем, когда один пья­ный,

ко­то­ро­го не­из­вест­но по­че­му и куда про­во­зи­ли в это время по улице в огром­ной те­ле­ге, за­пряжённой огром­ною ло­мо­вою ло­ша­дью, крик­нул ему вдруг, про­ез­жая: (24)«Эй, ты, не­мец­кий шляп­ник!» – и за­орал во всё горло, ука­зы­вая на него рукой, – мо­ло­дой че­ло­век вдруг оста­но­вил­ся и су­до­рож­но схва­тил­ся за шляпу. (25)Шляпа эта была вы­со­кая, круг­лая, цим­мер­ма­нов­ская, но вся уже из­но­шен­ная, со­всем рыжая, вся в дырах и пят­нах, без полей и самым без­об­раз­ней­шим углом за­ло­мив­ша­я­ся на сто­ро­ну. (26)Но не стыд, а со­всем дру­гое чув­ство, по­хо­жее на испуг, охва­ти­ло его.

(27)– Я так и знал! – бор­мо­тал он в сму­ще­нии, – я так и думал! (28)Это уж всего сквер­нее! (29)Вот эда­кая какая-ни­будь глу­пость, какая-ни­будь пош­лей­шая ме­лочь, весь за­мы­сел может ис­пор­тить! (30)Да, слиш­ком при­мет­ная шляпа… (31)Смеш­ная, по­то­му и при­мет­ная… (32)К моим лох­мо­тьям не­пре­мен­но нужна фу­раж­ка, хотя бы ста­рый блин какой-ни­будь, а не этот урод. (33)Никто таких не носит, за вер­сту за­ме­тят, за­пом­нят… глав­ное – потом за­пом­нят, ан и улика. (34)Тут нужно быть как можно не­при­мет­нее… (35)Ме­ло­чи, ме­ло­чи глав­ное!.. (36)Вот

эти-то ме­ло­чи и губят все­гда и всё…

Ф. До­сто­ев­ский. «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние», 1866 г

(1)Вдруг рва­нул ветер, и с такой силой, что едва не вы­хва­тил у Егоруш­ки узе­лок и ро­го­жу; встре­пе­нув­шись, ро­го­жа рва­ну­лась во все сто­ро­ны и за­хло­па­ла по тюку и по лицу Егоруш­ки. (2)Ветер со сви­стом понёсся по степи, бес­по­ря­доч­но

за­кру­жил­ся и под­нял с тра­вою такой шум, что из-за него не было слыш­но ни грома, ни скри­па колёс. (3)Он дул с чёрной тучи, неся с собой об­ла­ка пыли и запах дождя и мок­рой земли. (4)Лун­ный свет за­ту­ма­нил­ся, стал как будто гряз­нее, звёзды ещё боль­ше на­хму­ри­лись, и видно было, как по краю до­ро­ги спе­ши­ли куда-то назад об­ла­ка пыли и их тени. (5)Те­перь, по всей ве­ро­ят­но­сти, вихри, кру­жась и увле­кая с земли пыль, сухую траву и перья, под­ни­ма­лись под самое небо; ве­ро­ят­но, около самой чёрной тучи ле­та­ли пе­ре­ка­ти-поле, и как, долж­но быть, им было страш­но! (6)Но сквозь пыль, за­леп­ляв­шую глаза, не было

видно ни­че­го, кроме блес­ка мол­ний.

(7)Егоруш­ка, думая, что сию ми­ну­ту польёт дождь, стал на ко­ле­ни и на­крыл­ся ро­го­жей.

(8)– Пан­тел­ле-ей! – крик­нул кто-то впе­ре­ди. – (9)А… а…ва!

(10)– Не слы­хать! – от­ве­тил гром­ко и на­рас­пев Пан­те­лей.

(11)– А…а…ва! Аря…а!

(12)За­гре­мел сер­ди­то гром, по­ка­тил­ся по небу спра­ва на­ле­во, потом назад и замер около пе­ред­них под­вод.

(13)– Свят, свят, свят, гос­подь Са­ва­оф, – про­шеп­тал Егоруш­ка, кре­стясь, – ис­полнь небо и земля славы твоея…

(14)Чер­но­та на небе рас­кры­ла рот и дых­ну­ла белым огнём; тот­час же опять за­гре­мел гром; едва он умолк, как мол­ния блес­ну­ла так ши­ро­ко, что Егоруш­ка сквозь щели ро­го­жи уви­дел вдруг всю боль­шую до­ро­гу до самой дали, всех под­вод­чи­ков и даже Ки­рю­хи­ну жи­лет­ку. (15)Чёрные лох­мо­тья слева уже под­ни­ма­лись квер­ху, и одно из них, гру­бое, не­ук­лю­жее, по­хо­жее на лапу с паль­ца­ми, тя­ну­лось к луне. (16)Егоруш­ка решил за­крыть креп­ко глаза, не об­ра­щать вни­ма­ния и ждать, когда всё кон­чит­ся.

(17)Дождь по­че­му-то долго не на­чи­нал­ся. (18)Егоруш­ка, на­де­ясь, что туча, быть может, ухо­дит мимо, вы­гля­нул из ро­го­жи. (19)Было страш­но темно. (20)Егоруш­ка не уви­дел ни Пан­те­лея, ни тюка, ни себя; по­ко­сил­ся он туда, где была не­дав­но луна, но там чер­не­ла такая же тьма, как и на возу. (21)А мол­нии в потёмках ка­за­лись белее и осле­пи­тель­нее, так что гла­зам было боль­но.

(22)– Пан­те­лей! – по­звал Егоруш­ка.

(23)От­ве­та не по­сле­до­ва­ло. (24)Но вот на­ко­нец ветер в по­след­ний раз рва­нул ро­го­жу и убе­жал куда-то. (25)По­слы­шал­ся ров­ный, спо­кой­ный шум. (26)Боль­шая хо­лод­ная капля упала на ко­ле­но Егоруш­ки, дру­гая по­полз­ла по руке. (27)Он за­ме­тил, что ко­ле­ни его не при­кры­ты, и хотел было по­пра­вить ро­го­жу, но в это время что-то по­сы­па­лось и за­сту­ча­ло по до­ро­ге, потом по ог­лоб­лям, по тюку. (28)Это был дождь. (29)Он и ро­го­жа как будто по­ня­ли друг друга, за­го­во­ри­ли о чём-то быст­ро, ве­се­ло и пре­про­тив­но, как две со­ро­ки.

А. Чехов. «Степь», 1888 г.

(1)Вдруг рва­нул ветер, и с такой силой, что едва не вы­хва­тил у Егоруш­ки узе­лок и ро­го­жу; встре­пе­нув­шись, ро­го­жа рва­ну­лась во все сто­ро­ны и за­хло­па­ла по тюку и по лицу Егоруш­ки. (2)Ветер со сви­стом понёсся по степи, бес­по­ря­доч­но

за­кру­жил­ся и под­нял с тра­вою такой шум, что из-за него не было слыш­но ни грома, ни скри­па колёс. (3)Он дул с чёрной тучи, неся с собой об­ла­ка пыли и запах дождя и мок­рой земли. (4)Лун­ный свет за­ту­ма­нил­ся, стал как будто гряз­нее, звёзды ещё боль­ше на­хму­ри­лись, и видно было, как по краю до­ро­ги спе­ши­ли куда-то назад об­ла­ка пыли и их тени. (5)Те­перь, по всей ве­ро­ят­но­сти, вихри, кру­жась и увле­кая с земли пыль, сухую траву и перья, под­ни­ма­лись под самое небо; ве­ро­ят­но, около самой чёрной тучи ле­та­ли пе­ре­ка­ти-поле, и как, долж­но быть, им было страш­но! (6)Но сквозь пыль, за­леп­ляв­шую глаза, не было

видно ни­че­го, кроме блес­ка мол­ний.

(7)Егоруш­ка, думая, что сию ми­ну­ту польёт дождь, стал на ко­ле­ни и на­крыл­ся ро­го­жей.

(8)– Пан­тел­ле-ей! – крик­нул кто-то впе­ре­ди. – (9)А… а…ва!

(10)– Не слы­хать! – от­ве­тил гром­ко и на­рас­пев Пан­те­лей.

(11)– А…а…ва! Аря…а!

(12)За­гре­мел сер­ди­то гром, по­ка­тил­ся по небу спра­ва на­ле­во, потом назад и замер около пе­ред­них под­вод.

(13)– Свят, свят, свят, гос­подь Са­ва­оф, – про­шеп­тал Егоруш­ка, кре­стясь, – ис­полнь небо и земля славы твоея…

(14)Чер­но­та на небе рас­кры­ла рот и дых­ну­ла белым огнём; тот­час же опять за­гре­мел гром; едва он умолк, как мол­ния блес­ну­ла так ши­ро­ко, что Егоруш­ка сквозь щели ро­го­жи уви­дел вдруг всю боль­шую до­ро­гу до самой дали, всех под­вод­чи­ков и даже Ки­рю­хи­ну жи­лет­ку. (15)Чёрные лох­мо­тья слева уже под­ни­ма­лись квер­ху, и одно из них, гру­бое, не­ук­лю­жее, по­хо­жее на лапу с паль­ца­ми, тя­ну­лось к луне. (16)Егоруш­ка решил за­крыть креп­ко глаза, не об­ра­щать вни­ма­ния и ждать, когда всё кон­чит­ся.

(17)Дождь по­че­му-то долго не на­чи­нал­ся. (18)Егоруш­ка, на­де­ясь, что туча, быть может, ухо­дит мимо, вы­гля­нул из ро­го­жи. (19)Было страш­но темно. (20)Егоруш­ка не уви­дел ни Пан­те­лея, ни тюка, ни себя; по­ко­сил­ся он туда, где была не­дав­но луна, но там чер­не­ла такая же тьма, как и на возу. (21)А мол­нии в потёмках ка­за­лись белее и осле­пи­тель­нее, так что гла­зам было боль­но.

(22)– Пан­те­лей! – по­звал Егоруш­ка.

(23)От­ве­та не по­сле­до­ва­ло. (24)Но вот на­ко­нец ветер в по­след­ний раз рва­нул ро­го­жу и убе­жал куда-то. (25)По­слы­шал­ся ров­ный, спо­кой­ный шум. (26)Боль­шая хо­лод­ная капля упала на ко­ле­но Егоруш­ки, дру­гая по­полз­ла по руке. (27)Он за­ме­тил, что ко­ле­ни его не при­кры­ты, и хотел было по­пра­вить ро­го­жу, но в это время что-то по­сы­па­лось и за­сту­ча­ло по до­ро­ге, потом по ог­лоб­лям, по тюку. (28)Это был дождь. (29)Он и ро­го­жа как будто по­ня­ли друг друга, за­го­во­ри­ли о чём-то быст­ро, ве­се­ло и пре­про­тив­но, как две со­ро­ки.

А. Чехов. «Степь», 1888 г.

(1)Вдруг рва­нул ветер, и с такой силой, что едва не вы­хва­тил у Егоруш­ки узе­лок и ро­го­жу; встре­пе­нув­шись, ро­го­жа рва­ну­лась во все сто­ро­ны и за­хло­па­ла по тюку и по лицу Егоруш­ки. (2)Ветер со сви­стом понёсся по степи, бес­по­ря­доч­но

за­кру­жил­ся и под­нял с тра­вою такой шум, что из-за него не было слыш­но ни грома, ни скри­па колёс. (3)Он дул с чёрной тучи, неся с собой об­ла­ка пыли и запах дождя и мок­рой земли. (4)Лун­ный свет за­ту­ма­нил­ся, стал как будто гряз­нее, звёзды ещё боль­ше на­хму­ри­лись, и видно было, как по краю до­ро­ги спе­ши­ли куда-то назад об­ла­ка пыли и их тени. (5)Те­перь, по всей ве­ро­ят­но­сти, вихри, кру­жась и увле­кая с земли пыль, сухую траву и перья, под­ни­ма­лись под самое небо; ве­ро­ят­но, около самой чёрной тучи ле­та­ли пе­ре­ка­ти-поле, и как, долж­но быть, им было страш­но! (6)Но сквозь пыль, за­леп­ляв­шую глаза, не было

видно ни­че­го, кроме блес­ка мол­ний.

(7)Егоруш­ка, думая, что сию ми­ну­ту польёт дождь, стал на ко­ле­ни и на­крыл­ся ро­го­жей.

(8)– Пан­тел­ле-ей! – крик­нул кто-то впе­ре­ди. – (9)А… а…ва!

(10)– Не слы­хать! – от­ве­тил гром­ко и на­рас­пев Пан­те­лей.

(11)– А…а…ва! Аря…а!

(12)За­гре­мел сер­ди­то гром, по­ка­тил­ся по небу спра­ва на­ле­во, потом назад и замер около пе­ред­них под­вод.

(13)– Свят, свят, свят, гос­подь Са­ва­оф, – про­шеп­тал Егоруш­ка, кре­стясь, – ис­полнь небо и земля славы твоея…

(14)Чер­но­та на небе рас­кры­ла рот и дых­ну­ла белым огнём; тот­час же опять за­гре­мел гром; едва он умолк, как мол­ния блес­ну­ла так ши­ро­ко, что Егоруш­ка сквозь щели ро­го­жи уви­дел вдруг всю боль­шую до­ро­гу до самой дали, всех под­вод­чи­ков и даже Ки­рю­хи­ну жи­лет­ку. (15)Чёрные лох­мо­тья слева уже под­ни­ма­лись квер­ху, и одно из них, гру­бое, не­ук­лю­жее, по­хо­жее на лапу с паль­ца­ми, тя­ну­лось к луне. (16)Егоруш­ка решил за­крыть креп­ко глаза, не об­ра­щать вни­ма­ния и ждать, когда всё кон­чит­ся.

(17)Дождь по­че­му-то долго не на­чи­нал­ся. (18)Егоруш­ка, на­де­ясь, что туча, быть может, ухо­дит мимо, вы­гля­нул из ро­го­жи. (19)Было страш­но темно. (20)Егоруш­ка не уви­дел ни Пан­те­лея, ни тюка, ни себя; по­ко­сил­ся он туда, где была не­дав­но луна, но там чер­не­ла такая же тьма, как и на возу. (21)А мол­нии в потёмках ка­за­лись белее и осле­пи­тель­нее, так что гла­зам было боль­но.

(22)– Пан­те­лей! – по­звал Егоруш­ка.

(23)От­ве­та не по­сле­до­ва­ло. (24)Но вот на­ко­нец ветер в по­след­ний раз рва­нул ро­го­жу и убе­жал куда-то. (25)По­слы­шал­ся ров­ный, спо­кой­ный шум. (26)Боль­шая хо­лод­ная капля упала на ко­ле­но Егоруш­ки, дру­гая по­полз­ла по руке. (27)Он за­ме­тил, что ко­ле­ни его не при­кры­ты, и хотел было по­пра­вить ро­го­жу, но в это время что-то по­сы­па­лось и за­сту­ча­ло по до­ро­ге, потом по ог­лоб­лям, по тюку. (28)Это был дождь. (29)Он и ро­го­жа как будто по­ня­ли друг друга, за­го­во­ри­ли о чём-то быст­ро, ве­се­ло и пре­про­тив­но, как две со­ро­ки.

А. Чехов. «Степь», 1888 г.

(1)Вдруг рва­нул ветер, и с такой силой, что едва не вы­хва­тил у Егоруш­ки узе­лок и ро­го­жу; встре­пе­нув­шись, ро­го­жа рва­ну­лась во все сто­ро­ны и за­хло­па­ла по тюку и по лицу Егоруш­ки. (2)Ветер со сви­стом понёсся по степи, бес­по­ря­доч­но

за­кру­жил­ся и под­нял с тра­вою такой шум, что из-за него не было слыш­но ни грома, ни скри­па колёс. (3)Он дул с чёрной тучи, неся с собой об­ла­ка пыли и запах дождя и мок­рой земли. (4)Лун­ный свет за­ту­ма­нил­ся, стал как будто гряз­нее, звёзды ещё боль­ше на­хму­ри­лись, и видно было, как по краю до­ро­ги спе­ши­ли куда-то назад об­ла­ка пыли и их тени. (5)Те­перь, по всей ве­ро­ят­но­сти, вихри, кру­жась и увле­кая с земли пыль, сухую траву и перья, под­ни­ма­лись под самое небо; ве­ро­ят­но, около самой чёрной тучи ле­та­ли пе­ре­ка­ти-поле, и как, долж­но быть, им было страш­но! (6)Но сквозь пыль, за­леп­ляв­шую глаза, не было

видно ни­че­го, кроме блес­ка мол­ний.

(7)Егоруш­ка, думая, что сию ми­ну­ту польёт дождь, стал на ко­ле­ни и на­крыл­ся ро­го­жей.

(8)– Пан­тел­ле-ей! – крик­нул кто-то впе­ре­ди. – (9)А… а…ва!

(10)– Не слы­хать! – от­ве­тил гром­ко и на­рас­пев Пан­те­лей.

(11)– А…а…ва! Аря…а!

(12)За­гре­мел сер­ди­то гром, по­ка­тил­ся по небу спра­ва на­ле­во, потом назад и замер около пе­ред­них под­вод.

(13)– Свят, свят, свят, гос­подь Са­ва­оф, – про­шеп­тал Егоруш­ка, кре­стясь, – ис­полнь небо и земля славы твоея…

(14)Чер­но­та на небе рас­кры­ла рот и дых­ну­ла белым огнём; тот­час же опять за­гре­мел гром; едва он умолк, как мол­ния блес­ну­ла так ши­ро­ко, что Егоруш­ка сквозь щели ро­го­жи уви­дел вдруг всю боль­шую до­ро­гу до самой дали, всех под­вод­чи­ков и даже Ки­рю­хи­ну жи­лет­ку. (15)Чёрные лох­мо­тья слева уже под­ни­ма­лись квер­ху, и одно из них, гру­бое, не­ук­лю­жее, по­хо­жее на лапу с паль­ца­ми, тя­ну­лось к луне. (16)Егоруш­ка решил за­крыть креп­ко глаза, не об­ра­щать вни­ма­ния и ждать, когда всё кон­чит­ся.

(17)Дождь по­че­му-то долго не на­чи­нал­ся. (18)Егоруш­ка, на­де­ясь, что туча, быть может, ухо­дит мимо, вы­гля­нул из ро­го­жи. (19)Было страш­но темно. (20)Егоруш­ка не уви­дел ни Пан­те­лея, ни тюка, ни себя; по­ко­сил­ся он туда, где была не­дав­но луна, но там чер­не­ла такая же тьма, как и на возу. (21)А мол­нии в потёмках ка­за­лись белее и осле­пи­тель­нее, так что гла­зам было боль­но.

(22)– Пан­те­лей! – по­звал Егоруш­ка.

(23)От­ве­та не по­сле­до­ва­ло. (24)Но вот на­ко­нец ветер в по­след­ний раз рва­нул ро­го­жу и убе­жал куда-то. (25)По­слы­шал­ся ров­ный, спо­кой­ный шум. (26)Боль­шая хо­лод­ная капля упала на ко­ле­но Егоруш­ки, дру­гая по­полз­ла по руке. (27)Он за­ме­тил, что ко­ле­ни его не при­кры­ты, и хотел было по­пра­вить ро­го­жу, но в это время что-то по­сы­па­лось и за­сту­ча­ло по до­ро­ге, потом по ог­лоб­лям, по тюку. (28)Это был дождь. (29)Он и ро­го­жа как будто по­ня­ли друг друга, за­го­во­ри­ли о чём-то быст­ро, ве­се­ло и пре­про­тив­но, как две со­ро­ки.

А. Чехов. «Степь», 1888 г.

(1)Вдруг рва­нул ветер, и с такой силой, что едва не вы­хва­тил у Егоруш­ки узе­лок и ро­го­жу; встре­пе­нув­шись, ро­го­жа рва­ну­лась во все сто­ро­ны и за­хло­па­ла по тюку и по лицу Егоруш­ки. (2)Ветер со сви­стом понёсся по степи, бес­по­ря­доч­но

за­кру­жил­ся и под­нял с тра­вою такой шум, что из-за него не было слыш­но ни грома, ни скри­па колёс. (3)Он дул с чёрной тучи, неся с собой об­ла­ка пыли и запах дождя и мок­рой земли. (4)Лун­ный свет за­ту­ма­нил­ся, стал как будто гряз­нее, звёзды ещё боль­ше на­хму­ри­лись, и видно было, как по краю до­ро­ги спе­ши­ли куда-то назад об­ла­ка пыли и их тени. (5)Те­перь, по всей ве­ро­ят­но­сти, вихри, кру­жась и увле­кая с земли пыль, сухую траву и перья, под­ни­ма­лись под самое небо; ве­ро­ят­но, около самой чёрной тучи ле­та­ли пе­ре­ка­ти-поле, и как, долж­но быть, им было страш­но! (6)Но сквозь пыль, за­леп­ляв­шую глаза, не было

видно ни­че­го, кроме блес­ка мол­ний.

(7)Егоруш­ка, думая, что сию ми­ну­ту польёт дождь, стал на ко­ле­ни и на­крыл­ся ро­го­жей.

(8)– Пан­тел­ле-ей! – крик­нул кто-то впе­ре­ди. – (9)А… а…ва!

(10)– Не слы­хать! – от­ве­тил гром­ко и на­рас­пев Пан­те­лей.

(11)– А…а…ва! Аря…а!

(12)За­гре­мел сер­ди­то гром, по­ка­тил­ся по небу спра­ва на­ле­во, потом назад и замер около пе­ред­них под­вод.

(13)– Свят, свят, свят, гос­подь Са­ва­оф, – про­шеп­тал Егоруш­ка, кре­стясь, – ис­полнь небо и земля славы твоея…

(14)Чер­но­та на небе рас­кры­ла рот и дых­ну­ла белым огнём; тот­час же опять за­гре­мел гром; едва он умолк, как мол­ния блес­ну­ла так ши­ро­ко, что Егоруш­ка сквозь щели ро­го­жи уви­дел вдруг всю боль­шую до­ро­гу до самой дали, всех под­вод­чи­ков и даже Ки­рю­хи­ну жи­лет­ку. (15)Чёрные лох­мо­тья слева уже под­ни­ма­лись квер­ху, и одно из них, гру­бое, не­ук­лю­жее, по­хо­жее на лапу с паль­ца­ми, тя­ну­лось к луне. (16)Егоруш­ка решил за­крыть креп­ко глаза, не об­ра­щать вни­ма­ния и ждать, когда всё кон­чит­ся.

(17)Дождь по­че­му-то долго не на­чи­нал­ся. (18)Егоруш­ка, на­де­ясь, что туча, быть может, ухо­дит мимо, вы­гля­нул из ро­го­жи. (19)Было страш­но темно. (20)Егоруш­ка не уви­дел ни Пан­те­лея, ни тюка, ни себя; по­ко­сил­ся он туда, где была не­дав­но луна, но там чер­не­ла такая же тьма, как и на возу. (21)А мол­нии в потёмках ка­за­лись белее и осле­пи­тель­нее, так что гла­зам было боль­но.

(22)– Пан­те­лей! – по­звал Егоруш­ка.

(23)От­ве­та не по­сле­до­ва­ло. (24)Но вот на­ко­нец ветер в по­след­ний раз рва­нул ро­го­жу и убе­жал куда-то. (25)По­слы­шал­ся ров­ный, спо­кой­ный шум. (26)Боль­шая хо­лод­ная капля упала на ко­ле­но Егоруш­ки, дру­гая по­полз­ла по руке. (27)Он за­ме­тил, что ко­ле­ни его не при­кры­ты, и хотел было по­пра­вить ро­го­жу, но в это время что-то по­сы­па­лось и за­сту­ча­ло по до­ро­ге, потом по ог­лоб­лям, по тюку. (28)Это был дождь. (29)Он и ро­го­жа как будто по­ня­ли друг друга, за­го­во­ри­ли о чём-то быст­ро, ве­се­ло и пре­про­тив­но, как две со­ро­ки.

А. Чехов. «Степь», 1888 г.

(1)Вдруг рва­нул ветер, и с такой силой, что едва не вы­хва­тил у Егоруш­ки узе­лок и ро­го­жу; встре­пе­нув­шись, ро­го­жа рва­ну­лась во все сто­ро­ны и за­хло­па­ла по тюку и по лицу Егоруш­ки. (2)Ветер со сви­стом понёсся по степи, бес­по­ря­доч­но

за­кру­жил­ся и под­нял с тра­вою такой шум, что из-за него не было слыш­но ни грома, ни скри­па колёс. (3)Он дул с чёрной тучи, неся с собой об­ла­ка пыли и запах дождя и мок­рой земли. (4)Лун­ный свет за­ту­ма­нил­ся, стал как будто гряз­нее, звёзды ещё боль­ше на­хму­ри­лись, и видно было, как по краю до­ро­ги спе­ши­ли куда-то назад об­ла­ка пыли и их тени. (5)Те­перь, по всей ве­ро­ят­но­сти, вихри, кру­жась и увле­кая с земли пыль, сухую траву и перья, под­ни­ма­лись под самое небо; ве­ро­ят­но, около самой чёрной тучи ле­та­ли пе­ре­ка­ти-поле, и как, долж­но быть, им было страш­но! (6)Но сквозь пыль, за­леп­ляв­шую глаза, не было

видно ни­че­го, кроме блес­ка мол­ний.

(7)Егоруш­ка, думая, что сию ми­ну­ту польёт дождь, стал на ко­ле­ни и на­крыл­ся ро­го­жей.

(8)– Пан­тел­ле-ей! – крик­нул кто-то впе­ре­ди. – (9)А… а…ва!

(10)– Не слы­хать! – от­ве­тил гром­ко и на­рас­пев Пан­те­лей.

(11)– А…а…ва! Аря…а!

(12)За­гре­мел сер­ди­то гром, по­ка­тил­ся по небу спра­ва на­ле­во, потом назад и замер около пе­ред­них под­вод.

(13)– Свят, свят, свят, гос­подь Са­ва­оф, – про­шеп­тал Егоруш­ка, кре­стясь, – ис­полнь небо и земля славы твоея…

(14)Чер­но­та на небе рас­кры­ла рот и дых­ну­ла белым огнём; тот­час же опять за­гре­мел гром; едва он умолк, как мол­ния блес­ну­ла так ши­ро­ко, что Егоруш­ка сквозь щели ро­го­жи уви­дел вдруг всю боль­шую до­ро­гу до самой дали, всех под­вод­чи­ков и даже Ки­рю­хи­ну жи­лет­ку. (15)Чёрные лох­мо­тья слева уже под­ни­ма­лись квер­ху, и одно из них, гру­бое, не­ук­лю­жее, по­хо­жее на лапу с паль­ца­ми, тя­ну­лось к луне. (16)Егоруш­ка решил за­крыть креп­ко глаза, не об­ра­щать вни­ма­ния и ждать, когда всё кон­чит­ся.

(17)Дождь по­че­му-то долго не на­чи­нал­ся. (18)Егоруш­ка, на­де­ясь, что туча, быть может, ухо­дит мимо, вы­гля­нул из ро­го­жи. (19)Было страш­но темно. (20)Егоруш­ка не уви­дел ни Пан­те­лея, ни тюка, ни себя; по­ко­сил­ся он туда, где была не­дав­но луна, но там чер­не­ла такая же тьма, как и на возу. (21)А мол­нии в потёмках ка­за­лись белее и осле­пи­тель­нее, так что гла­зам было боль­но.

(22)– Пан­те­лей! – по­звал Егоруш­ка.

(23)От­ве­та не по­сле­до­ва­ло. (24)Но вот на­ко­нец ветер в по­след­ний раз рва­нул ро­го­жу и убе­жал куда-то. (25)По­слы­шал­ся ров­ный, спо­кой­ный шум. (26)Боль­шая хо­лод­ная капля упала на ко­ле­но Егоруш­ки, дру­гая по­полз­ла по руке. (27)Он за­ме­тил, что ко­ле­ни его не при­кры­ты, и хотел было по­пра­вить ро­го­жу, но в это время что-то по­сы­па­лось и за­сту­ча­ло по до­ро­ге, потом по ог­лоб­лям, по тюку. (28)Это был дождь. (29)Он и ро­го­жа как будто по­ня­ли друг друга, за­го­во­ри­ли о чём-то быст­ро, ве­се­ло и пре­про­тив­но, как две со­ро­ки.

А. Чехов. «Степь», 1888 г.

(1)Вдруг рва­нул ветер, и с такой силой, что едва не вы­хва­тил у Егоруш­ки узе­лок и ро­го­жу; встре­пе­нув­шись, ро­го­жа рва­ну­лась во все сто­ро­ны и за­хло­па­ла по тюку и по лицу Егоруш­ки. (2)Ветер со сви­стом понёсся по степи, бес­по­ря­доч­но

за­кру­жил­ся и под­нял с тра­вою такой шум, что из-за него не было слыш­но ни грома, ни скри­па колёс. (3)Он дул с чёрной тучи, неся с собой об­ла­ка пыли и запах дождя и мок­рой земли. (4)Лун­ный свет за­ту­ма­нил­ся, стал как будто гряз­нее, звёзды ещё боль­ше на­хму­ри­лись, и видно было, как по краю до­ро­ги спе­ши­ли куда-то назад об­ла­ка пыли и их тени. (5)Те­перь, по всей ве­ро­ят­но­сти, вихри, кру­жась и увле­кая с земли пыль, сухую траву и перья, под­ни­ма­лись под самое небо; ве­ро­ят­но, около самой чёрной тучи ле­та­ли пе­ре­ка­ти-поле, и как, долж­но быть, им было страш­но! (6)Но сквозь пыль, за­леп­ляв­шую глаза, не было

видно ни­че­го, кроме блес­ка мол­ний.

(7)Егоруш­ка, думая, что сию ми­ну­ту польёт дождь, стал на ко­ле­ни и на­крыл­ся ро­го­жей.

(8)– Пан­тел­ле-ей! – крик­нул кто-то впе­ре­ди. – (9)А… а…ва!

(10)– Не слы­хать! – от­ве­тил гром­ко и на­рас­пев Пан­те­лей.

(11)– А…а…ва! Аря…а!

(12)За­гре­мел сер­ди­то гром, по­ка­тил­ся по небу спра­ва на­ле­во, потом назад и замер около пе­ред­них под­вод.

(13)– Свят, свят, свят, гос­подь Са­ва­оф, – про­шеп­тал Егоруш­ка, кре­стясь, – ис­полнь небо и земля славы твоея…

(14)Чер­но­та на небе рас­кры­ла рот и дых­ну­ла белым огнём; тот­час же опять за­гре­мел гром; едва он умолк, как мол­ния блес­ну­ла так ши­ро­ко, что Егоруш­ка сквозь щели ро­го­жи уви­дел вдруг всю боль­шую до­ро­гу до самой дали, всех под­вод­чи­ков и даже Ки­рю­хи­ну жи­лет­ку. (15)Чёрные лох­мо­тья слева уже под­ни­ма­лись квер­ху, и одно из них, гру­бое, не­ук­лю­жее, по­хо­жее на лапу с паль­ца­ми, тя­ну­лось к луне. (16)Егоруш­ка решил за­крыть креп­ко глаза, не об­ра­щать вни­ма­ния и ждать, когда всё кон­чит­ся.

(17)Дождь по­че­му-то долго не на­чи­нал­ся. (18)Егоруш­ка, на­де­ясь, что туча, быть может, ухо­дит мимо, вы­гля­нул из ро­го­жи. (19)Было страш­но темно. (20)Егоруш­ка не уви­дел ни Пан­те­лея, ни тюка, ни себя; по­ко­сил­ся он туда, где была не­дав­но луна, но там чер­не­ла такая же тьма, как и на возу. (21)А мол­нии в потёмках ка­за­лись белее и осле­пи­тель­нее, так что гла­зам было боль­но.

(22)– Пан­те­лей! – по­звал Егоруш­ка.

(23)От­ве­та не по­сле­до­ва­ло. (24)Но вот на­ко­нец ветер в по­след­ний раз рва­нул ро­го­жу и убе­жал куда-то. (25)По­слы­шал­ся ров­ный, спо­кой­ный шум. (26)Боль­шая хо­лод­ная капля упала на ко­ле­но Егоруш­ки, дру­гая по­полз­ла по руке. (27)Он за­ме­тил, что ко­ле­ни его не при­кры­ты, и хотел было по­пра­вить ро­го­жу, но в это время что-то по­сы­па­лось и за­сту­ча­ло по до­ро­ге, потом по ог­лоб­лям, по тюку. (28)Это был дождь. (29)Он и ро­го­жа как будто по­ня­ли друг друга, за­го­во­ри­ли о чём-то быст­ро, ве­се­ло и пре­про­тив­но, как две со­ро­ки.

А. Чехов. «Степь», 1888 г.

(1)Вдруг рва­нул ветер, и с такой силой, что едва не вы­хва­тил у Егоруш­ки узе­лок и ро­го­жу; встре­пе­нув­шись, ро­го­жа рва­ну­лась во все сто­ро­ны и за­хло­па­ла по тюку и по лицу Егоруш­ки. (2)Ветер со сви­стом понёсся по степи, бес­по­ря­доч­но

за­кру­жил­ся и под­нял с тра­вою такой шум, что из-за него не было слыш­но ни грома, ни скри­па колёс. (3)Он дул с чёрной тучи, неся с собой об­ла­ка пыли и запах дождя и мок­рой земли. (4)Лун­ный свет за­ту­ма­нил­ся, стал как будто гряз­нее, звёзды ещё боль­ше на­хму­ри­лись, и видно было, как по краю до­ро­ги спе­ши­ли куда-то назад об­ла­ка пыли и их тени. (5)Те­перь, по всей ве­ро­ят­но­сти, вихри, кру­жась и увле­кая с земли пыль, сухую траву и перья, под­ни­ма­лись под самое небо; ве­ро­ят­но, около самой чёрной тучи ле­та­ли пе­ре­ка­ти-поле, и как, долж­но быть, им было страш­но! (6)Но сквозь пыль, за­леп­ляв­шую глаза, не было

видно ни­че­го, кроме блес­ка мол­ний.

(7)Егоруш­ка, думая, что сию ми­ну­ту польёт дождь, стал на ко­ле­ни и на­крыл­ся ро­го­жей.

(8)– Пан­тел­ле-ей! – крик­нул кто-то впе­ре­ди. – (9)А… а…ва!

(10)– Не слы­хать! – от­ве­тил гром­ко и на­рас­пев Пан­те­лей.

(11)– А…а…ва! Аря…а!

(12)За­гре­мел сер­ди­то гром, по­ка­тил­ся по небу спра­ва на­ле­во, потом назад и замер около пе­ред­них под­вод.

(13)– Свят, свят, свят, гос­подь Са­ва­оф, – про­шеп­тал Егоруш­ка, кре­стясь, – ис­полнь небо и земля славы твоея…

(14)Чер­но­та на небе рас­кры­ла рот и дых­ну­ла белым огнём; тот­час же опять за­гре­мел гром; едва он умолк, как мол­ния блес­ну­ла так ши­ро­ко, что Егоруш­ка сквозь щели ро­го­жи уви­дел вдруг всю боль­шую до­ро­гу до самой дали, всех под­вод­чи­ков и даже Ки­рю­хи­ну жи­лет­ку. (15)Чёрные лох­мо­тья слева уже под­ни­ма­лись квер­ху, и одно из них, гру­бое, не­ук­лю­жее, по­хо­жее на лапу с паль­ца­ми, тя­ну­лось к луне. (16)Егоруш­ка решил за­крыть креп­ко глаза, не об­ра­щать вни­ма­ния и ждать, когда всё кон­чит­ся.

(17)Дождь по­че­му-то долго не на­чи­нал­ся. (18)Егоруш­ка, на­де­ясь, что туча, быть может, ухо­дит мимо, вы­гля­нул из ро­го­жи. (19)Было страш­но темно. (20)Егоруш­ка не уви­дел ни Пан­те­лея, ни тюка, ни себя; по­ко­сил­ся он туда, где была не­дав­но луна, но там чер­не­ла такая же тьма, как и на возу. (21)А мол­нии в потёмках ка­за­лись белее и осле­пи­тель­нее, так что гла­зам было боль­но.

(22)– Пан­те­лей! – по­звал Егоруш­ка.

(23)От­ве­та не по­сле­до­ва­ло. (24)Но вот на­ко­нец ветер в по­след­ний раз рва­нул ро­го­жу и убе­жал куда-то. (25)По­слы­шал­ся ров­ный, спо­кой­ный шум. (26)Боль­шая хо­лод­ная капля упала на ко­ле­но Егоруш­ки, дру­гая по­полз­ла по руке. (27)Он за­ме­тил, что ко­ле­ни его не при­кры­ты, и хотел было по­пра­вить ро­го­жу, но в это время что-то по­сы­па­лось и за­сту­ча­ло по до­ро­ге, потом по ог­лоб­лям, по тюку. (28)Это был дождь. (29)Он и ро­го­жа как будто по­ня­ли друг друга, за­го­во­ри­ли о чём-то быст­ро, ве­се­ло и пре­про­тив­но, как две со­ро­ки.

А. Чехов. «Степь», 1888 г.